Старый архитектор

Глава 1

-- 1 --

Игнат Ильич был человеком педантичным и практичным. Он всю свою жизнь добросовестно отработал обычным архитектором. С самого детства он мечтал возводить дома из бетона и стекла, в которых жили бы счастливые люди. Хотел построить идеальный город, в котором никто не ругается и не стоит в очередях за хлебом и финской стенкой. Но руководство ему выписало зарплату согласно должности и штатному расписанию, выделило двушку в панельной хрущёвке и рабочее место в тесном кабинете, где помимо него корпели над бумагами еще пятеро таких же бедолаг.

Тридцать лет он стоял у кульмана и чертил стандартные многоэтажки, пытаясь впихнуть мечту о светлом будущем в прокрустово ложе советских ГОСТов. Мечта тщательно вымерялась, высчитывалась и отстаивалась на бесконечных бюрократических и партийных совещаниях. Но неизменно и безжалостно резалась, отвергалась, сокращалась и постепенно меняла яркие и весёлые краски на унылый серый цвет бетона. В итоге она превратилась в типовой спальный микрорайон. А Игнат Ильич вышел на пенсию, заработав язву и хроническую мигрень.

Его кухня была, как и у всех остальных жителей района. Шесть квадратных метров типовой хрущевки. Выцветший зеленоватый линолеум, старый потертый стол, покрытый клеенкой в блеклую ромашку. На плите недовольно гудел алюминиевый чайник, подогреваемый короной синего газа. За окном шел ноябрь — такой же тёмно-серый, как и только что замешанный цемент. На подоконнике лежал уже покрывшийся пылью рулон ватмана — это был свёрнутый в трубку проект «Идеального Города», который Игнат Ильич чертил по ночам после работы, но так никогда и не претворил в жизнь.

Постепенно чайник нагрелся и засвистел, как делал уже тысячи раз до этого. Игнат Ильич протянул руку и выключил газ, но пламя вдруг не потухло, как должно было, а оторвалось от конфорки и, весело махая крылышками, как стайка синих мотыльков, облетело опешившего пенсионера и выпорхнуло в приоткрытую форточку.

Игнат Ильич, открыв рот от такого безобразия, уронил чайную ложку, которой накладывал песок в чашку. Она ожидаемо упала, только почему-то вверх. Не встречая сопротивления, ложка проникла сквозь потолок, и вскоре раздался крик – металлический предмет закономерно упал кому-то на голову. Обрадованный пенсионер довольно потёр руки: сверху жила препротивная девица, которая вечно бегала в короткой юбчонке. В его времена так не ходили! Кроме того, она уже дважды топила его квартиру, отчего на побелке остались жёлтые разводы.

Вспомнив об этой несправедливости, Игнат Ильич со всех ног понёсся в ванную и выкрутил обе ручки у крана. Вода мощной струёй устремилась вверх. Игнат задрал голову в восхищении. Раньше о такой сладкой мести он не мог и мечтать.

— Дядя, у тебя прикурить не найдётся?

От этого хамоватого голоса наш герой аж подпрыгнул и с небывалой резвостью взлетел на стиральную машину, где уселся на корточках, чтобы макушка не утопала в воде, растекавшейся по потолку. И уже оттуда он разглядел громадного кролика, стоящего в дверях. Он был одет в чёрный старомодный сюртук и шляпу-цилиндр, из которой фокусники обычно достают безобидных белых кроликов. У этого же “безобидного” и “кролика” (и то и другое в кавычках) из пасти торчали острые, как иглы, зубы, а с клыков капал зелёный яд, который дымился на кафеле.

Решив не связываться с таким гостем, пенсионер осторожно, опасаясь делать резкие движения, достал из кармана “Приму” и подал кролику.

— Курить вредно! — заявил заяц-переросток, и запустил пачку в форточку. Та вылетела на улицу вслед за огоньками-мотыльками.

После чего монстр вытащил из внутреннего кармана смартфон и сверился с часами.

— Мы уже опаздываем, Королева будет недовольна!

— Точно! Королева будет недовольна! — непонятно чему обрадовался пенсионер.

Он спрыгнул с насеста, сунул под мышку чертежи, открыл окно и уверенно вышел. К его крайнему удивлению он не упал и не разбился, а оказался на дороге из жёлтого кирпича.

Дорожка уходила вперед и вниз, блуждая между деревьев и иногда скрывалась за облаками. Каждый поворот менял ее цвет. Сначала она стала мокрой, потом стальной, затем горячей, а потом стала лёгкой пластиковой травой, растущей из жёлтых стальных кирпичей. Вокруг, между деревьями, то и дело мелькали квартиры. Они просто стояли посреди леса. Без стен. Но зато с дверьми и окнами.

В одной квартире сидел дед и ел лампочки, аппетитно похрустывая стекляшками, будто это были самые обычные груши. В соседней халупе какая-то женщина гладила утюгом воду в ванной. Вода послушно разглаживалась, но за утюгом волны расходились в стороны, отражались от бортов ванной и возвращались обратно на середину, отчего раздражённая женщина, произнося ругательства, начинала гладить заново.

Дорога вывела к озеру.

Вода красивым водопадом падала вверх. Рыбы летали под облаками. А ещё выше лениво парил голубой кит.

Рядом с берегом стоял фонарь с руками и раскачивался. А под ним сидела собака, которая клацала сразу тремя челюстями.

— Тебе что нужно? — спросил фонарь. — Мозги, сердце, или смелость?

Игнат Ильич задумался, и тут старый архитектор понял: всю жизнь он строил то, что не должно было быть построенным. Кухни в шесть квадратов, разве это нормальные условия жизни?! Разве его проекты — это не адские человейники?!

— Вы не смогли построить рай, а я смогу! — с вызовом заявил Игнат. Он сам не ожидал от себя такой наглости.

Фонарь засмеялся. Из него посыпались мотыльки.

— Вы не смогли построить рай, а я смогу! — громче и увереннее повторил он.

Лес затих.

А кролик улыбнулся так широко, что у него треснула морда.

И тут приехал лифт.

Старый, дребезжащий, с сожжённой кнопкой вызова.

Двери открылись.

Внутри было лето.

-- 2 --

Игнат Ильич шагнул в дребезжащую кабину лифта. Двери сомкнулись за его спиной, отрезая от перевёрнутого озера и леса, а кабина, скрипнув тросами, постепенно растворилась. Летний зной ударил в лицо, а зубастый кролик, зашедший следом, вдруг потерял свои жуткие очертания и превратился в нечто совершенно иное.

Лифт звякнул и исчез.

Белый кролик замер. Точнее, он застыл, как соляной столб, только усы шевелились, выстукивая азбуку Морзе. Наш герой подошёл ближе и понял: кролик сделан из утреннего тумана и старого радиоприёмника. Внутри него сквозь помехи кто-то играл на губной гармонике.

Поле, куда попал пенсионер, оказалось изнанкой ковра. Трава – это ворс. Небо – вышито ниткой. А если присесть, можно разглядеть грубую джутовую основу-сетку.

Кролик шевельнул ухом. Которое было антенной. И выдал статический шум, в котором, хоть и с трудом, можно было расслышать: «Дальше не беги. Дальше иди, но не туда».

Игнат Ильич поправил сползшие очки и крепче прижал к себе рулон ватмана со своим «Идеальным Городом». В этом ковровом мире всё казалось ему необычным. Сначала он почувствовал тупую боль в пальце ноги, и только через секунду ударился о торчащий медный напёрсток. Следы от его ботинок появлялись на полметра впереди, и ему приходилось наступать в уже готовую вмятину.

Впереди виднелась огромная проплешина в ковре — идеальный котлован для закладки фундамента его рая. Игнат Ильич сделал решительный шаг к цели.

Пространство чавкнуло, сверкнула ослепительная вспышка, и он обнаружил, что стоит на том же самом месте, где исчез лифт, рядом с радио-кроликом.

— Галлюцинация, — решил Игнат Ильич и пошёл снова, на этот раз быстрее.

Хлопок. Он опять на старте.

В третий раз он побежал со всей мочи, размахивая чертежами. Однако чем быстрее он двигался вперёд, тем стремительнее пейзаж натягивался, как резиновая лента, а потом со щелчком отбрасывал его обратно в исходную точку. Выходит, он заперт в пространственной петле, из которой невозможно вырваться. Мечта о светлом граде была так близко — рукой подать, но по-прежнему недоступна, как во времена госплана и партийных совещаний.

Пенсионер тяжело опустился на ковровый ворс. Ватман выкатился из рук. Всё пошло прахом, как, впрочем, и следовало ожидать. Тридцать лет он бился головой о стену советских ГОСТов, а теперь бьётся о невидимую стену этого непонятного мира.

Вдруг по его ноге скользнуло что-то прохладное. Игнат Ильич опустил взгляд. Это была тень. Густая, чёрная, от кривой узловатой яблони. Вот только самого дерева нигде не было... Призрачные листья тихо шелестели. Плоская ветка изогнулась, словно указательный палец, и потянулась не вперёд, куда тщетно рвался архитектор, а вбок, под немыслимым углом. От ветки оторвалось яблоко. Оно бесшумно упало на ковёр и покатилось в сторону.

«Иди — но не туда», — вспомнил Игнат Ильич слова кролика. Он понял: чтобы двигаться вперёд, нужно двигаться поперёк.

Он осторожно шагнул в сторону, куда укатилось яблоко. Пространство не натянулось и не отбросило его назад. Ворс ковра в этом месте вдруг разошёлся, как застёжка-молния, обнажив зияющую серую пустоту. Из этой пустоты, скрежеща арматурой, вынырнул типовой бетонный лестничный пролёт — такой же, какие тысячами производились для хрущёвок. Сбоку была глухая стена, наполовину выкрашенная зелёной масляной краской, а слева торчали железные перила.

Игнат Ильич поднял свои чертежи и ступил на холодный бетон лестничной площадки, намертво вцепившись в перила.

Лестница дёрнулась. Раздался звук, с каким переключают слайд в старом диапроекторе — щёлк! — и пролёт исчез вместе с архитектором, мгновенно появившись в пяти метрах правее и чуть по диагонали.

Щёлк! — пролёт сдвинулся боком сквозь гигантский клубок красных ниток, даже не потревожив их.

Щёлк! — он прыгнул ещё на десять метров, как шахматный конь, игнорируя законы линейного движения.

Лестница перемещалась рывками, будто бы вырезая себя из пространства и вставляя в новую точку, двигаясь боком и наискосок по изнанке мира. Игнат Ильич стоял на ступеньках, судорожно сжимая перила, пока ветер от телепортаций трепал его седые волосы. Впереди, за горизонтом из выцветших ниток, его ждал пустой холст, на котором он наконец-то построит свой Город.

-- 3 --

Бетонный лестничный пролёт издал последний щелчок и замер. Радиокролик, всю дорогу сидевший на верхней ступеньке и тихо шуршавший помехами, просто растворился в воздухе, как облачко тумана под ярким солнцем. На холодном бетоне после него осталась лишь лужица абсолютной, звенящей тишины.

Игнат Ильич, заинтригованный этим физическим явлением, осторожно потрогал тишину указательным пальцем. Она недовольно на него поглядела, но всё-таки собралась в комок, затвердела и превратилась в тяжёлый латунный компас. Пенсионер поднял его: вместо севера или юга стрелка указывала на «вчера», как бы Игнат Ильич ни крутил прибор.

Бывший архитектор огляделся. Он стоял на краю коврового мира. Если заглянуть вниз, за край ковра, можно было увидеть трёх черепах: они медленно брели в разные стороны, из-за чего ни одна из них не сдвигалась ни на миллиметр.

Выбора у пенсионера оставалось не так уж много. С одной стороны пахло пирожками с корицей: там виднелась покосившаяся избушка с поленницей у стены, а у двери валялся брошенный трёхколёсный велосипед. Первым порывом Игната Ильича было направиться именно туда, но он всё-таки оглянулся. В другой стороне, насколько хватало глаз, громоздились окна хрущёвок, которые он когда-то строил. За каждым из них находился его двойник: вот он — знаменитый художник на выставке своих картин; вот — счастливый отец большого семейства; а вот — смеющийся юноша в модном пальто.

Больше путей не предвиделось. Идти прямо — значит свалиться с ковра к черепахам. Можно было, конечно, взлететь к рыбкам, резвящимся на фоне лоскутного неба, но Игнат Ильич летать не умел, так что этот вариант отпадал.

Где-то за спиной громко хлопнула тяжёлая металлическая дверь. Бывший архитектор резко обернулся, но никакой двери не обнаружил. Зато увидел обшарпанную будку из рифлёного железа с покосившейся табличкой «Конечная». Расписание поездов на её стене висело вверх ногами, а из ржавого рупора над крышей донёсся равнодушный женский голос:

— Внимание! Поезд «Никуда» прибывает ровно через пять минут после того, как вы его пропустите. Нумерация вагонов начинается с конца вашего терпения.

Игнат Ильич привычным жестом поправил очки, которые сегодня то и дело сползали на кончик носа и держались лишь чудом. Стрелка компаса в его руке всё так же указывала на «вчера» — в панельную двушку, к гудящему чайнику и склочной соседке. Перед ним встал выбор: вернуться туда, где всё сломано, или шагнуть туда, где вообще ничего не работает.

Для старого проектировщика разница была очевидной. В его прошлом мире сломано было всё: партийная система, погрязшая в бюрократии власть, отношения, построенные на эксплуатации человека человеком. Даже его собственные мечты об Идеальном Городе — и те оказались безжалостно растоптаны государственным аппаратом. А здесь, в этом абсурдном мире, не работало вообще ничего, потому что здесь ещё не существовало правил. Это была не ошибка логики, а чистая стройплощадка.

Опытный архитектор как никто другой знал: гораздо проще и дешевле возвести новое с нуля, чем пытаться восстановить полусгнившее здание.

Он потянулся за рулоном ватмана, чтобы освежить в памяти план Идеального Города, но бумага оказалась девственно-чистой. Чертёж исчез. В панике пенсионер взглянул на свою ладонь и замер. Линии на руке — жизни, ума, сердца — переплелись в сложнейшую топографическую карту. Вот проспекты, вот площади, вот парки.

Но, приглядевшись, Игнат Ильич с горечью понял: карта безбожно врёт. Она была вычерчена морщинами его прошлого. Нельзя построить светлое «завтра», руководствуясь мозолями, натёртыми «вчера».

— Ищешь СНиПы для строительства воздушных замков, Ильич? — раздался хриплый голос со стороны окон.

Из-за прозрачных створок, транслирующих неслучившееся, выпорхнула маленькая фея. Впрочем, на сказочное создание она походила мало. На ней был накинут выцветший оранжевый жилет рабочего стройплощадки, в руках она держала самый настоящий отбойный молоток, а за спиной со скрипом подёргивались крылья, криво сваренные из ржавой арматуры.

— Вы кто? — опешил пенсионер.

— Я — прораб Петрович. — Фея откашлялась и смачно сплюнула на ковёр. — И брось ты уже этот треклятый компас. Помнишь ведь свою жизнь до этого дня? Дом, работа, кульман, партсобрания. Всё по кругу, по кругу, снова и снова… Пока тебя не выжали досуха и не выбросили на пенсию за ненадобностью! — голос сказочного существа вибрировал густым басом.

От этих слов Игната Ильича будто окатило ледяной водой: возвращаться в серую, унылую хрущёвку?! Да ни за что! Он размахнулся и со всей силы швырнул компас в будку «Конечной». Стекло циферблата брызнуло во все стороны блестящим крошевом.

Он отвернулся от дороги, ведущей в детство — той самой, что спустя годы неминуемо вернула бы его на эту же развилку. Отказался от возможности стать художником, врачом или спортсменом. Вместо этого он выбрал путь вперёд.

Игнат Ильич закрыл глаза, крепко прижал к груди пустой ватман и занёс ногу над пропастью. Этот шаг бросал вызов всем законам физики и гравитации. Ботинок опустился в ничто. Пространство под подошвой оказалось мягким и податливым, как сама пустота. Сердце архитектора совершило кульбит, дыхание перехватило от ужаса падения.

Но он не упал.

В голове Игната Ильича выстроилась чёткая, непререкаемая логика, понятная лишь ему одному: если ступени нет в реальности, но она идеально спроектирована в уме инженера, мироздание просто обязано предоставить точку опоры. Бетон — прочный материал, но разрушить можно и его. Истинная же прочность, которую сломать невозможно, — это вера творца в свой проект.

Под подошвой его старого ботинка вдруг хрустнул невидимый сухой лист. Точка опоры была найдена. Игнат Ильич открыл глаза, улыбнулся и шагнул на следующую ступеньку, ведущую в небо.

-- 4 --

Белый кролик уже не казался милым. Он сидел на крыльце заброшенной телефонной станции, вытянувшей свои ржавые антенны к лоскутному небу, и деловито перематывал собственные длинные усы на аудиокассету. Из разбитых динамиков станции доносился безразличный женский голос. Он монотонно читал прогноз погоды на завтра, но поскольку завтра в этом месте ещё не наступило, голос уже успел смертельно охрипнуть от напряжения.

Игнат Ильич поднялся по невидимым ступеням и ступил на тропу, сплетённую из рваных телефонных проводов. Они искрили и щёлкали под ногами. Вместо земли здесь была сплошная, бесконечная кнопка «стоп». Каждый сделанный шаг немедленно отменял предыдущий, и пенсионер вновь и вновь оказывался на ступенях. Двигаться вперёд было физически невозможно, хотя назад, по законам этой искажённой физики, шагалось вполне логично.

Небо на поверку оказалось туго натянутой голубой парусиной. Кто-то огромный и невидимый скрипел по ней куском мела, пытаясь нарисовать кучевые облака, но постоянно сбивался и ошибался — из-за этого вместо дождя на землю с противным свистом сыпались тяжёлые восклицательные знаки. Один такой знак с грохотом вонзился совсем рядом с Игнатом Ильичом.

Поняв, что ногами этот путь не одолеть, старый архитектор закрыл глаза и перестал переставлять ступни. Вместо этого он мысленно ухватился за перспективу впереди и потянул её на себя, как чертёжную линейку. Кнопка «стоп» растерянно щёлкнула, и пространство послушно свернулось гармошкой, переместив его прямо к пункту назначения.

Впереди заскрипела калитка. Без петель. Без ручки. Без забора. Просто вертикальная линия, прочерченная прямо в воздухе, которая вдруг произнесла человеческим голосом с синдромом вахтёра:

— За этой чертой ты либо станешь собой, либо перестанешь притворяться, что ты — это ты.

Игнат Ильич хмыкнул, крепче сжал под мышкой пустой рулон ватмана и перешагнул черту.

Воздух мгновенно стал спёртым, запахло сургучом, застоявшейся пылью и чернилами. Перед архитектором возвышалась Красная Королева. Её платье было сшито из картонных папок с пометкой «Дело №», а сзади струилась мантия из бесконечной красной ковровой дорожки, упиравшейся в дверь с надписью «Председатель Совета Министров». А на голове вместо короны громоздилась гигантская печать с гербом.

В руках Королева сжимала тяжёлый топор, выкованный из железной логики. Его лезвие мерцало абсолютной, не терпящей возражений дихотомией: одна сторона сияла ослепительным «ОДОБРЕНО», другая — непроницаемым «ОТКЛОНЕНО», а на самом острие была выгравирована надпись «Госплан».

— Твой проект не утверждён! — взвизгнула Королева голосом парторга. Она взмахнула топором, целясь Игнату Ильичу прямо в мечту. Удар рассёк воздух, и пространство перед пенсионером треснуло, обнажив серый, унылый бетонный блок.

— Кухня шесть метров — это ГОСТ! Совместные туалет с ванной одобрены! — Королева нанесла новый удар железной логикой, пытаясь загнать Игната в прокрустово ложе предписаний.

Бой в этом месте не требовал физической силы. Это был поединок концепций. Игнат Ильич уворачивался от острых углов бюджетных ограничений и приводил железобетонные аргументы, пытаясь отстоять Идеальный Город. Но Госплан не знал компромиссов.

Внезапно ему на плечо опустилась птица, сложенная из миллиметровой чертёжной бумаги.

— В чём её слабость?! — крикнул Игнат Ильич пернатому, едва увернувшись от очередного взмаха топора, отсекшего одним ударом целый парк со сквером, футбольным полем и беговой дорожкой.

Птица защёлкала клювом и выдала треск радиопомех лампового радиоприёмника:

— Нефтяники… Пшш-ш… Заполярья… Шш-щщ… Повысили удои…

— Что ты несёшь? Как мне её одолеть?! — взмолился архитектор.

— Нефтяники… — радостно прошипела птица, явно не собираясь менять передачу.

Королева расхохоталась. Звук напоминал овации, сквозь которые пробивалось «даёшь пятилетку за три дня».

— Иди черти типовые панельки, ничтожество! Ты всего лишь архитектор, и не тебе принимать решения! — Она занесла топор для финального удара и вынесла свой окончательный приговор: — Я желаю вам всего, что с вами уже случилось!

Это было самое страшное проклятие. Ульта. Фаталити. Она желала ему вечного повторения: снова и снова стоять в очередях, бесконечно чертить серые коробки, вечно терпеть унижения от начальства.

Топор полетел вниз. Но Игнат Ильич больше не стал уворачиваться. Услышав проклятие Королевы, он вдруг понял парадоксальную вещь: всё, что с ним уже случилось — язва, мигрени, отклонённые проекты, гнев на глупость системы, нищенская пенсия — всё это выковало стальную волю человека, которому нечего терять. Его прошлое стало прочным фундаментом, о который разобьётся железная логика системы.

Он вскинул правую руку и поймал лезвие топора голой ладонью.

Острая дихотомия «ОДОБРЕНО/ОТКЛОНЕНО» врезалась в кожу, но крови не было. Вместо этого плоть Игната Ильича на правой руке начала отслаиваться, как старая калька. Под ней не оказалось ни костей, ни мышц. Его кисть обнажилась, превратившись в изящное сплетение графита и сияющего света.

Игнат Ильич с изумлением пошевелил новыми графитовыми пальцами. Но изменилась не столько рука, сколько исчез страх перед требованиями системы. Память о пережитом осталась, превратившись в идеальный инструмент творца.

Он понял: чтобы победить, нужно не добраться до двери «Председатель Совета Министров», а нужно игнорировать их обоих. И Красную Королеву, и Председателя.

Игнат Ильич отпустил топор опешившей Королевы. Он повернулся к ней спиной и подошёл к панельной бетонной стене.

Подняв свой сияющий графитовый палец, старый архитектор одним плавным, безупречным движением начертил на бетоне идеальную арку. Там, где ложился след его нового пальца, бетон рассыпался в невесомую пыль, открывая проход в залитое золотым светом пространство.

Королева истошно завизжала, размахивая топором, пытаясь доказать, что этого прохода нет в чертежах и планах. Но Игнату Ильичу было уже всё равно. Засунув руки в карманы плаща, он спокойно шагнул в арку, оставив позади блестяще провалившуюся логику старого мира. Впереди лежал его город.

-- 5 --

Золотой свет, струившийся из начертанной им арки, померк, стоило Игнату Ильичу сделать шаг. Идеальный Город не спешил распахивать перед ним свои врата. Вместо этого старый архитектор оказался на продуваемом всеми ветрами гребне высокого холма. Ветер здесь пах ржавым железом и забытыми обещаниями — тем самым запахом, который стоял на заброшенных советских долгостроях.

Кто-то невидимый с упоением играл на гигантском органе, но вместо нот из труб вылетали дни недели. Понедельник гудел тревожным, тяжелым басом, отдаваясь вибрацией в подошвах ботинок, а суббота заливалась беззаботным, легким фальцетом.

Сбоку послышалось кряхтение. Белый кролик снова появился. Теперь он ехал верхом на огромной морщинистой черепахе. Рептилия упрямо перебирала лапами, двигаясь задом наперёд, но при этом непостижимым образом прибывала на места раньше, чем с них уезжала. Кролик, заметив Игната Ильича, фамильярно махнул ему лапой. От резкого движения белая пушистая лапа оторвалась от туловища, зависла в воздухе и с тихим звоном превратилась в стеклянные песочные часы. Песок в них тек снизу вверх, отмеряя время, которое еще не наступило.

Игнат Ильич поправил очки своей новой, мерцающей графитовой рукой. После поединка с Красной Королевой его уже было трудно чем-то удивить. Он сделал шаг вперед. Под ногами хрустнуло. Это были не сухие ветки, а несказанные слова — круглые, как капсулы. Они лопались, как пупырчатая пленка, и из каждого с тихим вздохом вылетало маленькое, обиженное «ау», тут же растворяясь в воздухе.

Архитектор прищурился. Внизу, в глубокой низине, блестели граненые зеленые шпили. Город Оз. Тот самый, куда должна была вести дорога из желтого кирпича. Однако кирпичи здесь были фиолетовыми. Они не лежали на земле, а покачивались в воздухе на разной высоте, словно поплавки на невидимых волнах.

Герой остановился. Сомнение холодным сквозняком скользнуло под воротник плаща. Не заблудился ли он? Вся его жизнь была движением по прямой — от рождения до пенсии. А здесь прямых не существовало. Он внимательно посмотрел на хаотично висящие фиолетовые кирпичи, затем поднял свою сияющую кисть и прикрыл один глаз, выстраивая перспективу.

И тут он улыбнулся. То, что казалось хаосом, на самом деле имело безупречную структуру. Фиолетовые кирпичи выстраивались в идеальную изометрическую сетку с тремя точками схода, уходящими за горизонт. Это был чертеж самого пространства, ожидающий творца. Он не заблудился. Он стоял на строительных лесах самой Вселенной. Это был правильный путь.

Ободренный, он перевел взгляд на сам Изумрудный город, чтобы оценить масштаб работы, и ахнул. Этот город плевал на физику. Зеленые шпили, которые он заметил изначально, оказались не крышами. Город рос сверху вниз. Его массивные, сверкающие изумрудом фундаменты крепились прямо к кучевым облакам, а башни, проспекты и дворцы свисали вниз, подобно гигантским граненым сталактитам, не доставая до земли пару сотен метров. Машины и пешеходы ходили по потолкам, наслаждаясь бездной под головой.

Вдруг его ботинок наступил на что-то твердое, не издавшее звука «ау». Пенсионер наклонился и поднял предмет. Это был старенький, потертый латунный циркуль — точь-в-точь такой, каким он пользовался ещё в школе. Но вместо иглы и грифеля на концах его ножек крепились крошечные зеркальца. Игнат Ильич машинально раздвинул ножки циркуля. В одном зеркальце отразилась его тесная кухня со старым чайником, а в другом — тот самый Идеальный Город, который он так и не построил. Когда он сводил ножки вместе, картинки сливались воедино, и сожаление исчезало. Это был циркуль, измеряющий дистанцию между мечтой и реальностью. Он бережно опустил его в нагрудный карман.

— Осторожнее! Ты меня сейчас поцарапаешь! — раздался писклявый голос из его кармана.

Игнат Ильич удивился и вытащил на свет свою старую строительную рулетку. У рулетки появились крошечные паучьи лапки и глазки-бусинки. Как только архитектор положил ее на ладонь, рулетка в панике втянула измерительную ленту с громким щелчком.

— Ты кто такая? — нахмурился пенсионер.

— Я твой персональный измеритель расстояний! — гордо, но пискляво заявила рулетка. — И я категорически боюсь длинных дистанций! Метр — это еще куда ни шло, но если вытянуть меня на три метра, у меня начинается агорафобия!

Игнат Ильич попытался выбросить старый и болтливый инструмент в траву, но рулетка ловко выпустила кусок ленты и обвилась вокруг его графитового запястья и повисла, как браслет.

— Снимать бесполезно, я ещё прочная! — ехидно сообщила рулетка. — И вообще, куда мы идем? К этим перевернутым домам?

— Мы идем строить новый мир, — спокойно ответил Игнат Ильич, перешагивая через очередной фиолетовый кирпич. — Мой мир.

Рулетка тяжело вздохнула, лязгнув пружиной внутри корпуса:

— Ох уж эти архитекторы… Знаешь, мой тебе совет: «Целься в Луну. Промахнешься — попадешь в звезду».

— Хороший совет, — кивнул Игнат Ильич.

— Конечно хороший! — пискнула рулетка. — Только осторожнее, если ты промахнешься мимо Луны и попадёшь в звезду, тебе на голову упадет чугунная ванна!

Игнат Ильич не стал спорить с престарелым болтливым инструментом. Он смотрел на висящий в облаках город. В животе, там, где раньше ныла от нервов язва, теперь разгорался жар настоящего азарта. Он сжал в кармане циркуль, поправил сползающие очки и зашагал вниз по холму, лопая ботинками чужие несказанные слова. Ему предстояло многое сказать самому. И еще больше — построить.

-- 6 --

Белый кролик в последний раз моргнул. Его моргание длилось три минуты, за которые герой успел состариться на год и помолодеть обратно. Кролик открыл пасть и вместо зубов показал клавиши пианино. Сыграл гамму. Из его ушей вылетели две белые бабочки и унесли с собой последний кусочек нормальности.

Герой стоял перед воротами. Не изумрудными, нет. Из прозрачного бетона. Сквозь ворота было видно, что за ними ничего нет — бесконечная пустота, в которой плавали отдельные предметы: чья-то шляпа, огрызок карандаша, забытое имя. Чтобы войти, нужно было не открыть, а забыть, что дверь существует. Герой на секунду закрыл глаза и забыл. Ворота исчезли.

Внутри ждали. Не Гудвин. Не волшебник. А Бесконечность, которая приняла форму человека в сером костюме. У неё было лицо героя, но на двадцать лет старше. И она сказала:

— Тебе предлагали на выбор мозги, сердце или смелость. А ты решил искать того, кто придумал эту дорогу. Так вот знай: это был я. То есть ты. То есть мы.

Игнат Ильич поправил сползшие очки. Бесконечность с его постаревшим лицом выглядела пугающе уставшей. В её глазах не отражался Изумрудный город, но не было в них и агрессии Красной Королевы.

— Нельзя построить Идеальный Город, Игнат, — произнесла она, приблизившись. — Потому что ты сам — не идеален. Посмотри, ты весь состоишь из неровных линий, в тебе нет ни одного прямого угла! И чтобы город стал идеальным, из него нужно стереть лишнее. Тебя!

Бесконечность достала из кармана обычный канцелярский ластик и начала методично стирать пенсионера из реальности.

Сначала Игнат Ильич почувствовал холодок в ногах — он посмотрел вниз и увидел, что его ботинки потеряли цвет и объём, превратившись в плоский рисунок. Затем он неожиданно понял, что теряет собственные воспоминания.

Вот он — первоклашка, плачущий над криво нарисованным домиком. Взмах ластика — и он студент-практикант, которого отчитывает толстый начальник треста. Ещё один взмах — и его сияющая графитовая рука тускнеет, крошится и снова становится старой кистью, скрюченной артритом. Бесконечность отнимала у него возможность быть творцом, возвращая в состояние никому не нужного пенсионера.

— Сдавайся, Ильич, — гудело со всех сторон. — Я — бесконечна. Меня нельзя обойти.

Игнат Ильич пытался сопротивляться, пытался нарисовать хоть какую-то опору, но как победить саму Бесконечность, если ты уже наполовину стёрт? Он закрыл глаза, принимая поражение.

Действительно. Он всего лишь уставший пенсионер.

— Эй! Вы там совсем сдурели со своей бесконечностью?! — раздался возмущённый писк с его запястья.

Старая измерительная рулетка, та самая, что боялась больших расстояний, высунула свои глазки-бусинки.

Бесконечность презрительно усмехнулась:

— Рулетка? Против бесконечности? Смешно.

— Смешно тебе будет, когда я тебя измерю! — пискнула рулетка.

Она отцепилась от руки Игната Ильича и, перебирая паучьими лапками, прыгнула прямо в центр Бесконечности. В полёте она с металлическим лязгом выпустила своё жёлтое жало — измерительную ленту. Лента зацепилась за пуговицу на рубашке Бесконечности.

— Что ты делаешь, дура?! Она же бесконечна! — крикнул Игнат Ильич, чувствуя, как его плечи становятся плоским рисунком.

— А мы никого не хотим победить, и поэтому всегда побеждаем, — философски заявила рулетка, намертво вцепившись в пуговицу. — Я же не буду с ней драться. Я её просто измерю. А всё, что измерено — перестаёт быть бесконечным!

С оглушительным визгом заработал сматывающий механизм, и жёлтая лента рванула назад, в корпус.

Бесконечность широко открыла рот в немом крике. Рулетка сматывала бесконечный мир в трёхсантиметровый барабан. Небо, фиолетовые кирпичи, висящий город, прозрачные бетонные ворота — всё это закручивалось в тугую спираль и втягивалось в крошечный корпус старого инструмента.

— Агорафобия это сила! — торжествующе пропищала рулетка. Пружина внутри неё жалобно застонала и с громким, финальным «ЩЁЛК» лопнула.

Её механизм намертво заклинило, заперев весь этот сюрреалистичный мир внутри себя. Противник был не уничтожен, а просто упакован в рамки трёх сантиметров в диаметре.

Тишина.

Игнат Ильич вздрогнул и резко открыл глаза.

Мягко гудел холодильник «ЗИЛ». На газовой плите горела корона синего пламени. Чайник не свистел, а только-только начинал закипать. За окном стоял всё тот же серый ноябрь, только теперь он показался пенсионеру не унылым, а по-домашнему уютным.

Игнат сидел за старым столом, покрытым клеёнкой в ромашку. Он пошевелил пальцами правой руки — обычные пальцы, никакой сияющей графитовой пыли. Но и артритная боль куда-то ушла. На душе было необычайно легко и просторно, словно он только что сдал самый важный экзамен в своей жизни.

Перед ним на столе стояли чашка и сахарница, а рядом на блюдце лежало свежее овсяное печенье.

Игнат Ильич заварил чай и перевёл взгляд на подоконник. Там лежал старый потертый циркуль, а рядом — сломанная строительная рулетка. Под ними покоился свёрнутый лист ватмана. На нём идеальными, безупречно прямыми линиями был начерчен Город. И не парящий в облаках, а самый настоящий. Город для счастливых людей.

Игнат Ильич улыбнулся и откусил печенье.

А белый кролик… кролик где-то там, перематывает усы на новую кассету.

Эпилог

Игнат Ильич доел овсяное печенье и смахнул крошки с клеёнки. Ему казалось, что абсурдное путешествие уже закончилось. Здесь, на шести квадратных метрах его родной кухни. Но когда он шагнул в прихожую, обнаружилось, что на пороге сидел белый кролик. Он деловито чистил часы, но не наручные, и даже не настенные, а дверные — врезанные прямо в дверной косяк вместо замка. Монстр-переросток аккуратно вынул из них время, подышал на него и протёр клетчатой тряпкой. Время заскрипело и стало абсолютно прозрачным, как слеза.

Кролик тяжело вздохнул, не отрываясь от работы, и произнёс сквозь радиопомехи:

— Ну вот и всё. Или только начало. Ты как решишь?

Пенсионер оглянулся. Он снова стоял на перекрёстке двух миров. За его спиной простиралось ковровое поле, которое сворачивалось в рулетку.

Где-то вдалеке, над этим полем, медленно опускался вверх старый, дребезжащий лифт с сожжённой кнопкой. А на горизонте, вонзившись лезвием в бесконечность, ржавел тяжёлый топор Красной Королевы. Его стороны, «ОДОБРЕНО» и «ОТКЛОНЕНО», покрылись бурой ржавчиной, а на его обухе свили гнездо синие мотыльки. Госплан скрывался где-то под нарисованной травой.

Ну а впереди, прямо из воздуха, вырастала одинокая белая дверь с латунной табличкой: «Вход. Выход. Вход для выхода».

Игнат Ильич потянулся к ручке, но тут же отдёрнул пальцы. Металл был обжигающе горячим — кто-то буквально секунду назад вышел изнутри. Или вошёл.

В этот самый момент карман его плаща, где раньше лежала старая рулетка, внезапно стал тяжёлым. Игнат Ильич сунул руку и вытащил инструмент из кармана.

Только это была не рулетка. На морщинистой ладони архитектора лежал плотный клубок жёлтых шерстяных ниток. Одна тонкая нить спускалась на пол и вела под белую дверь. А другая тянулась в противоположную сторону, в изнанку ковра. Клубок связывал воедино то, что нельзя было измерить.

Старый архитектор снял очки, протёр их краем плаща и вернул на переносицу. В его груди разливалось долгожданное умиротворение — он больше не боялся ошибиться.

Сквозь ткань рукава он уверенно нажал на горячую ручку и толкнул дверь.

Переход не сопровождался ни вспышками, ни грохотом. Он просто шагнул вперёд и вновь оказался у себя дома. Холодильник «ЗИЛ» всё так же мерно урчал в углу. За окном всё так же серел ноябрь. Но мир уже не был прежним, потому что прежним не был сам Игнат Ильич.

Он подошёл к раковине и открутил вентиль, чтобы сполоснуть чашку. Вода потекла чистая и прозрачная. Не родниковая, конечно, но и без ржавчины и глины.

Игнат Ильич улыбнулся, зачерпнул воды и умылся.

Он аккуратно задвинул табуретку и пошёл в комнату, вздремнуть. Из вентиляционной решётки доносился тихий перестук вагонных колёс.