Старые Боги

Вторая Жизнь Ишхаси

Кахаш-Сурай взорвался радостными криками, аплодисментами и россыпью красок, когда Юсеф, наконец, вышел на расписанный золотом балкон и, улыбаясь, кивнул. Этот день был обязан войти в историю, как самый величественный. День, когда человек наконец победил природу. Превзошел богов!

Эль лился рекой, музыка звучала на каждой улице и не было ни единого уголка во всем тифийяте, где не восхваляли бы имя Юсефа, величайшего из всех алхимиков. Посвятив горожан в свой успех, Юсеф закрыл двери балкона, приглушая шум. Он медленно, благоговейно подошёл к своему творению — Золотому Яйцу Жизни, и, сев напротив стола, стал рассматривать. Испещренное сетью тонких вен, Яйцо слегка вздрагивало, в такт сердцебиению существа, растущего внутри. У основания оно было темнее, плотнее, а к верхушке — почти прозрачным. Когда солнце ласкало его лучистыми пальцами, на стенах в комнате весело плясали солнечные зайчики, предвещая рождение новой жизни.Его прервала распахивающаяся дверь. Порог перешагнула Аша — невеста Юсефа и будущая тифи Кахаш-Сурая.

— Ты все с этим яйцом возишься, — сказала она и настойчиво потянула его за плечо одной рукой, вторую прятала за спиной, — Пойдем! Отпразднуй со всеми!

— Это яйцо и есть повод для праздника! — возмутился Юсеф.

— Вот и воспользуйся поводом! Ничего не случится, если ты оставишь его на пару часов, — она лукаво улыбнулась и вытащила из-за спины два небольших кубка, полных вина.

— Пить будем после рождения Ишхаси, — Юсеф оставался непреклонен. Ага обиженно надула и без того пухлые губы, поставила кубки на стол и села Юсефу на колени, поглядывая на Яйцо. — Ты уверен, что стоит называть его в честь умершего бога?

— Ишхаси? Я думаю, ему подходит. Как ещё назвать венценосное дитя, если не в честь Бога золота и вечности?

— Как-то… — Аша задумалась, ища подходящее слово, — Неправильно? Жутко. Вдруг накличешь гнев высших?

— Все просчитано, моя тифи. Он искоренит все плохое, что есть в мире! Представь, — Юсеф провел рукой перед собой, словно расчищал полотно для воображения, — города из чистого золота, сияющие в вечном сиянии солнца! Ночи нет, как нет и лжи, и корысти, и злобы! Мы перейдем в новую эру. Эру вечности! А наш тифийят будет вечно жить и достигать новых высот, во главе с вечно молодой Тифи Ашей, правительницей Кахаш-Сурая и кочевых земель! Улыбка Аши чуть дрогнула. Картинка рассыпалась. — Дай роль и себе. Мне не нужна вечная молодость и вечный тифийят, если моего любимого гения не будет рядом. — А рядом с вечно молодой Тифи Ашей, правительницей Кахаш-Сурая и кочевых земель я, — согласился он, — простой Юсеф. Аша рассмеялась и прижалась к Юсефу крепче. Он вдохнул аромат ее волос, пропитанных самыми разными маслами, в после нашел ее губы своими. И не было в этом мире никого, счастливее Юсефа.

***

— Оно двигается. Оно появляется! — судорожно шептал Юсеф ночью, толкая Ашу чуть сильнее, чем следовало бы.

— Что такое, Юсеф? Кто?

— Ишхаси! В Золотом Яйце! Идём! — он поманил ее за собой и, не одеваясь, побежал в кабинет. Прикрыв наготу одной из лёгких простыней, сонная Аша последовала за женихом.

Тот уже сидел на стуле перед столом, немного диковатый на вид. Таким довольным Аша уже давно его не видела. Она невольно улыбнулась. За это будущая тифи и любила своего избранника: пусть нечасто, пусть по странным поводам, но когда это серьезное лицо озаряла такая мальчишеская улыбка, оставаться равнодушной было тяжело.

Яйцо тем временем заходило ходуном. Что-то острое и длинное натянуло тонкую золотую мембрану. Мембрана лопнула, а после коготь, показавшийся изнутри, вспорол сверху вниз хрупкую оболочку. Хлынула темная жидкость и из яйца на стол выползло безобразное нечто, напоминающее человека, но покрытое черной прочной чешуей, с перепончатыми длинными крыльями. На локтях крыльев виднелись острые когти. Аша отпрянула от стола.

— Так и должно быть? Юсеф ее не слышал, завороженно глядя на свое творение. В уголках его глаз блестели слезы. Он повернулся к Аше. — Он родился. Ишхаси! Новый бог.

Аша сделала слабую попытку улыбнуться. Получился оскал. Но, кажется, Юсеф принял ее притворство за чистую монету и, одобрительно кивнув, повернулся к существу. Чудище покрутило маленькой головкой, посмотрело маленькими черными глазами на Юсефа, а потом громко и истошно завопило, забилось в конвульсиях и обмякло. Юсеф непонимающе смотрел на Ишхаси. — Что?.. Но почему? Он умоляюще повернулся к Аше. Она не знала, что ответить. Одна ее часть была рада, что чудовище умерло, не успев окрепнуть, а другая жалела Юсефа, который похоронил труд своей жизни, едва вкусив плод успеха. Не успела она сказать и слова, как от маленького скрюченного тельца поползли в разные стороны разбежались тонкие золотые нити. Нити росли и росли, обвивая все: диваны, растения, двери, окна, саму Ашу. Как когда солнце играло солнечными зайчиками, отражая лучи от яйца, вот только солнца ночью быть не могло.

Нити продолжали опутывать все вокруг, но Юсефа не трогали. Он стоял, раскрыв рот. Учёный не знал, что происходит и опасался касаться золотых нитей. Аша тем временем, покрывалась золотом с ног до головы. Она в отчаянии молотила воздух, тщетно пытаясь сорвать с себя нити, но их только становилось больше и больше, пока они наконец не опутали ее почти всю. Тифи бросилась к Юсефу. — Помоги… — прозвучало приглушённо. Вскоре Аша замерла. Нити покрыли ее полностью, навеки запечатав будущую тифи Кахаш-Сурая в золоте, тянущую руки в мольбе к Юсефу. Юсеф словно очнулся от оцепенения. Он бросился к Аше и попытался вытащить ее из золотого кокона. Бесполезно. С таким же успехом можно было царапать скалу. Юсеф бросился к балкону, который тоже уже весь был покрыт золотом, и выглянул на улицу. Нити неслись дальше и дальше, по внутреннему двору, потом по внешнему. Чем дальше — тем быстрее они становились. Скоро весь обозримый тифийят стал покрыт золотом. Ночь внезапно затихла. Юсеф только теперь это осознал. Ни стрекота насекомых, ни редкого вскрика птиц. Абсолютная тишина. Учёный бросился к Ишхаси и застряс мертвое тельце: безжизненная головка на тонкой шее безвольно закачалась вперёд назад, изгибаясь под неестественными углами. — Зачем? — крикнул он. Ответом ему было эхо, отраженное от золотых стен. Ишхаси вдруг открыл глаза и поднял на него взгляд. В голове Юсефа прогремел гром. Учёный схватился за виски и зажмурился, пытаясь унять боль. Вскоре, среди боли ему удалось различить слова. — Потому что ты так захотел, достойнейший из людей. Ты желал золота и вечности тифийяту, ты получил, что хотел. Твоя тифи — вечно молода и велика в своем бессмертии. А с ней ты — просто Юсеф. — Верни все как было! Верни!.. — Я не джин, достойнейший из людей. Наслаждайтесь своей золотой вечностью! — голос отгремел и освободил череп Юсефа. — Верни все как было! Верни ее мне!.. Верни!.. — кричал в истерике Юсеф, некогда величайших из всех алхимиков. Но золото не отвечало.

Откуда берется пыль

Парис одним ловким движением свернул шею последнему стражнику. Увалень даже не заметил, что произошло: щелчок, и его жалкая жизнь оборвана. Парис оглянулся и с отвращением посмотрел на груду тел, лежащих у входа.

— Элитнейшая охрана в Эфесе, — произнес он пренебрежительно и сплюнул, — и получаса не продержались.

Парис распахнул дверь и парадным шагом вошёл в «самый защищённый дворец».

Дочь Ксера, одного из богатейших колдунов Эфеса, в страхе прижалась к стене. В ее трясущейся руке сверкал фамильный меч. Парис даже не удостоил оружие вниманием: они оба понимали, что ей это не поможет.

— Где мой отец? — прокричала она надрываясь.

— Где-то среди них? — убийца улыбнулся, сделал шаг в сторону, открывая девушке вид на разбросанные у входа тела.

Девушка зашлась в рыданиях и осела на пол. Меч выпал из ее руки. Звон стали о каменный пол стал символом слабости. Клан Ксера пал.

— Только сделай это быстро, — девушка, кажется, приняла неизбежное и покорно склонила голову, оставаясь на коленях.

Парис бегло осмотрел залу. Того, за чем он пришел нигде не было видно. Впрочем, он и не сомневался, что такую вещь хранили бы на виду.

— Сначала ты поможешь мне кое-что найти, — он оскалился.

Девушка подняла ненавидящий взгляд.

— Так это Кайсар тебя послал? Вот как он решает свои проблемы.

— Заткнись, девчонка, — устало протянул Парис и опустился на мягкую клинию, раскинув ноги.

Он посмотрел на столик рядом, заметил кубок недопитого вина, одним глотком его осушил и взял гроздь винограда.

— Он тебя использует, — ядовито прошептала она.

— Это явно не твоя забота. Давай, неси скорее, — он нетерпеливо помахал рукой, и закинул в рот несколько виноградин.

Девушка не сдвинулась с места.

— Не глупи, — добродушно улыбнулся он, — найдешь вещь раньше, чем гроздь опустеет — убью тебя быстро. А не успеешь… Этой свинье, — он кивнул на входную дверь, — повезло, что у него родилась такая прелестная дочурка. Мы с тобой как следует повеселимся.

Девушку его слова убедили. На трясущихся ногах она встала, дошла до расписанного золотом сундука, откинула крышку, затем достала тонкую апельсиновую палочку и ткнула куда-то. Сбоку отъехала металлическая пластина, и из выемки выпала грубо сделанная скрижаль.

Девушка подхватила каменную плитку и принесла Парису.

— Надеюсь на твое слово, господин, — со смирением сказала она, повернулась спиной и откинула волосы, обнажая белоснежную шею.

— О нет, голову я тебе не снесу, — весело ответил Парис, пряча скрижаль за пазуху.

Он резко дёрнул за лёгкое ситцевое платье. Лямки не выдержали и платье опало на пол, обнажая округлые ягодицы. Девушка в ужасе обернулась. Парис помахал перед ней гроздью, на которой не осталось виноградин.

— Не успела, — пропел он, скалясь.

***

Когда Парис вернулся, Кайсар все так же сидел за столом. Парис небрежно кинул ему скрижаль, пинком отодвинул стул и сел, закинув ноги на стол.

— Золото у входа, можешь быть свободен, — пробормотал Кайсар, не отрываясь от писанины.

— Да подожди ты, старик, — отмахнулся Парис, — Дай передохнуть.

— Я же говорил, что его охраняет сильнейшая стра…

— Да срать я хотел на стражу, — перебил его Парис и мечтательно улыбнулся, — А вот дочка его…

Кайсар впервые оторвался от записей и презрительно посмотрел на наемника:

— Животное.

— Придержи коней, старик, — развеселился Парис, — со мной в Эфесе так никто не смеет разговаривать.

— Ты не убьешь меня, я знаю, — спокойно парировал Кайсар.

— Это почему ещё?

— Потому что тебе интересно, для чего ты собирал для меня скрижали.

— Твоя правда, дряхлый, — Парис расслабился, закинул руки за голову и откинулся на стуле, — Твоя правда.

— А мне нужен свидетель. Всегда приятнее делить успех с кем-то, чем встречать его в одиночестве. Жаль только, мозг у тебя скуден и ты не поймёшь всю суть.

— Хватит уже обзываться, старик, — Парис прикрыл глаза.

— Тогда перестань называть меня стариком.

— Аха-ха, — хрипло рассмеялся Парис, — тогда мы с тобой не договоримся, дряхлый.

Кайсар больше не заговорил с ним и продолжил перерисовывать руны со скрижалей. Парис задремал.

***

— Ты никогда не задумывался, откуда взялась пыль?

— Не, меня такие вещи не интересуют.

— Меня это захватило ещё в детстве, лет с десяти я завороженно смотрел на эти маленькие сгустки чего-то… чего-то, что раньше было великим.

Парис присвистнул.

— Меня в десять лет больше интересовало, откуда берутся дети.

— Надеюсь, ты так и не узнал. Таким, как ты это знание нужно ограничить.

— Не знаю, как точно это работает, но кажется, я двигаюсь в правильном направлении, — Парис оскалился и подвигал в воздухе бедрами.

Кайсар возвел глаза к небу.

— Так вот. Пыль. Десятки лет исследований привели меня к выводу: пыль раньше была чем-то бо́льшим. Это как собирать мозаику. Я медленно, но верно, изо дня в день изучал пылинки под увеличительными стеклами, ставил опыты и выяснил удивительное: в каждой пылинке, помимо частички из нашего мира, есть частичка божественного.

— Чего-чего? Хочешь сказать, Ишхаси сидит в своей божественной обители и пыль создаёт? Что ему, заняться больше нечем?

— Уж не знаю, кто ее создаёт, но, думается мне, один из богов точно приложил к пыли руку. Может, это прах умерших Высших, а может, песок с их божественных пляжей. Для этого мне и нужны были скрижали. Чтобы узнать.

— Что узнать-то?

— Узнать наверняка, откуда взялась пыль и что за божество за этим стоит.

— Ага. Муть какая-то, короче.

Кайсар только вздохнул, покачал головой и принялся развешивать руны по краю хитро начерченного круга на стене.

— Какой-то ритуал? — заметил Парис с деланным пренебрежением.

— Эти руны — первородный язык. С его помощью можно подчинить магию. Бо́льшую часть жизни я потратил как раз на расшифровку. Составлял нужные формулы, чтобы открыть, наконец, тайну пыли.

— И что, решил?

— Сейчас мы это и узнаем, — ответил старец, приколов последнюю руну, и сделал пару аккуратных шагов назад.

— Ты уверен, что это безопасно, старик?

— Сейчас узнаем, — повторил Кайсар.

Одна за одной, руны загорались. Из каждой взвивались золотые нити и вонзались в центр круга. Когда все золотые нити соединили руны с центром, круг начал вращаться, искря, пока весь не покрылся золотом. Наконец, внутрення золотая часть будто провалилась куда-то внутрь. Парис вытащил кинжал и медленно подошёл к «окну». Кайсар остался на месте. Наемник просунул голову в отверстие и огляделся.

— Там что-то… Это как так?

На бо́льшее слов не хватило. Он завороженно сунулся внутрь, вот в темноте пропали его плечи, потом пояс, а потом весь Парис исчез в проёме. Кайсар пригляделся. Наемник стоял там, в другом мире и весело махал рукой учёному.

— Глянь-ка, старик! Я в мире богов. Я что, выходит, бог?

Парис сделал странные движения руками.

— Повелеваю этому старому хрычу показать свой дряхлый хер!

Кайсар поднял бровь.

— Значит, я не бог херов, — довольно произнес Парис, — Это радует! Ну, чего встал-то там? Это же тебе было нужно. Идём!

Кайсар не пошевелился. Он вглядывался в темноту позади Париса. Наконец, то, чего он ждал, явилось. Длинная щупальца вынырнула из глубины и потянулась к наемнику. Парис, наделённый от природы небывалыми рефлексами, отпрянул и полоснул щупальце клинком. Щупальца задрожала и с удвоенной скоростью ринулась к обидчику. Парис снова уклонился и снова полоснул клинком. Убийца кинулся к проёму. Но путь ему перегородил Кайсар.

— С дороги, старик! — крикнул Парис.

Кайсар молча смотрел на наемника.

— Уйди с дороги! — Парис замахнулся клинком и именно в этот момент щупальца наконец достала его и обхватила запястье. Парис развернулся, чтобы в очередной раз пырнуть щупальце кинжалом, но оно его уже отпустило. Он в исступлении посмотрел на свою руку. Запястье, за которое щупальце только что его держало, рассыпалась мелким прахом. Пылью. Парис запаниковал, выронил клинок и принялся стряхивать пыль с руки, источая ее все больше и больше.

— Что за херня!? — его голос сломался. Парис почти визжал от страха.

— Лучше участи для тебя и не придумаешь, животное, — сухо произнес Кайсар.

Парис остервенело поглядел на ученого.

— Я тебя и одной рукой прикончу!

Он бросился к Кайсару, но из темноты к нему уже тянулись ещё четыре щупальца. Они хватали Париса, обвивали и сжимали, пока его крик не утих под ними. Когда щупальца разжались, Парис рассыпался мириадами пылинок. Щупальца довольно завибрировали и, словно заметив наблюдателя, потянулись к Кайсару. Резким движением старик сорвал одну из рун. Проход тут же закрылся.

Кайсар устало опустил глаза и зашаркал к своему столу. Стул жалобно скрипнул, когда старик опустился на него и начал писать. Писал он много, явно довольный результатами своей работы. Наконец, довольный собой, он закончил, собрал пергамент в стопку и отложил на край стола.

Весело напевая себе под нос незамысловатую мелодию, Кайсар подступил к кругу и снова прикрепил недостающую руну. Проход открылся.

— Наконец-то, — выдохнул Кайсар, когда слепое щупальце его нашло.

Последнее, что он успел — вытянуть ру

ку и снять одну из рун. Проход закрылся, запечатав старика внутри.

На пол осело несколько пылинок.

Царь и его бог

— Привести ко мне Кайсара! — требовал Эйфил Третий, правитель Эфеса.

Отряд элитной Эфесской стражи отправился к дому старого ученого, и шаги их разносились эхом по всему городу.

— Великий Этнан, вы ещё не оставили эту идею? — пискляво спросил Норлий.

— Не говори со мной об этом! Последний раз тебя предупреждаю, — пригрозил пальцем Эйфил.

— Но…

— Какая-то сучка из мусорной страны покрыла золотом всю столицу! Призвала бога, и он ответил ей! — в голосе Великого Этнана слышались истеричные нотки, — Почему же Первая Империя Мира отстаёт от этих аборигенов?

— Мой повелитель, — Норлий заговорил мягче, как обычно говорят с капризным ребенком, — это лишь слухи… Я бы даже сказал, самые оптимистичные домыслы. По моим сведениям, Кахаш-Сурай теперь — пустыня, где не осталось ни единого выжившего. Да, покрытая золотом, но все же пустыня.

— Отлично! — просиял Эйфил, — Значит, когда мы сохраним жизни и воссияем в золоте, ни у кого не останется сомнений, что Эфес — лучше.

Норлий вздохнул.

— Ты не веришь в наше превосходство, Норлий?

— Это может привести к гибели тысяч…

— Даже если так, — раздражённо признал правитель, — после — это принесет признание миллионов.

— Что за божество они призвали, кстати, а, Норлий?

— Ишхаси, Великий Этнан, божество золота и вечности в восточных землях, — сухо ответил помощник.

— А что за божество покровительствует нам, Норлий? — небрежно бросил Эйфил.

— Никто не знает. Это и пугает.

— Страх удел тех, кто не достоин будущего, — изрёк правитель.

Норлий сдался и согласно кивнул.

***

— Кайсара найти не удалось, — отрапортовал глава стражи и тихо добавил, — как сквозь землю провалился.

Великий Этнан покраснел от ярости.

— Безмозглые идиоты! Как старику удалось скрыться от лучших воинов Эфеса?

Стражник занялся и поступил взгляд.

— Почему вам нужен именно этот учёный? У нас во дворце полно учёных мужей, которые с радостью выполнят любую вашу волю! — попытался сгладить назревающий приступ гнева Норлий.

— Молва не врёт, Норлий. Старик искал бога, он что-то знает, — сказал Эйфил, а потом зло осмотрел на стражника, — И, кажется, он нужен мне сильнее, чем тебе — твоя голова!

— Может, удастся найти его наработки? Если Кайсар убегал в спешке, то вряд ли сумел позаботиться о том, чтобы спрятать заметки.

— Были, были заметки! — чуть ли не прокричал стражник, зацепившись за спасательную соломинку.

— Ну? — Великий Этнан поднял бровь.

— Мой повелитель?

— Заметки, идиот! — громыхнул в ответ Эйфил.

Капельки слюны повелителя медленно стекали по лицу стражника, но тот в страхе не смел пошевелиться.

— Мы принесли, Великий Этнан. Все тут, — он щёлкнул пальцами, и к нему подбежал один из солдатов с дорожной сумкой.

Эйфил грубо схватил сумку, достал несколько исписанных листов и бегло пробежал глазами. Потом кинул сумку и листы Норлию.

— На, разберись как можно скорее, — кисло сказал он и откинулся на троне.

Стражник продолжал стоять.

— Выйдите уже отсюда!

Отряд элитной Эфесской стражи, шелестя кожаными латами, вышел из залы.

***

— Забытый бог… Пыль… — шептал он, прыгая глазами со строчки на строчку и читая описания рун.

Когда все бумаги были изучены, он откинулся на стуле. «Спасибо тебе, Кайсар, за то, что пишешь ты понятно», — подумал Норлий, — «Хотя эта свинья на троне так не думает».

***

— Итак, что получается? У них — бог золота и всяких богатств, а у нас — бог пыли? — ноздри Эйфила опасно раздулись.

— Как не грустно это слышать, но все так, повелитель, — подтвердил Норлий.

— И что мне делать с богом пыли? — видно было, что Великий Этнан в отчаянии.

— Есть пара мыслей…

— О! — Эйфил, которого посетила гениальная идея, чуть не вскочил с трона, что случалось редко, — А если мы призовем этого Ханаси, или как его там?

— Ишхаси, мой повелитель. Не выйдет. К тому же — Кахаш-Сурай уже поплатился за то, что посмел потревожить бога.

— Ладно-ладно, — кисло ответил Эйфил и снова расплылся на троне. — И что предлагаешь?

— Сначала — испытать.

***

Когда призывной круг на стене был начерчен, а руны написаны по краям, проход в мир Высших открылся. Он напоминал большое окно, за которым была непроглядная тьма.

— Это точно… безопасно? — с сомнением спросил стражник, стоя прямо перед проходом. Его глаза лихорадочно бегали по зале, ища кого-то, кто проявит хоть толику сочувствия и избавит его от неизбежного.

— Конечно, нет, идиот, — сказал Великий Этнан с насмешкой, — иначе я пошел бы сам.

Колени у стражника подкосились.

— Зато представь, что будет, если ты выживешь! Первый человек, увидевший бога вживую! Ну, чего молчишь?

— Думаю, ему не понравилось слово «если», — вставил Норлий.

Он с тревогой наблюдал за происходящим.

— Да кого вообще волнует, что ему нравится, а что нет? Начинайте, — он хлопнул в ладони.

Воины встали полукругом, выставили копья, отрезая начальнику стражи любой путь, кроме как войти в проход, и медленно стали шагать вперёд.

Чуть ли не плача, мужчина шагнул в неизвестность.

Когда он встал с другой стороны, воины расступились, чтобы не загораживать вид Эйфилу Третьему и Норлию.

Сначала ничего не происходило. Стражник дрожал и осматривался, всхлипывая.

— Все? Можно выходить? — плаксивым голосом попросил он.

Из темноты к нему метнулось щупальце, обвило поперек туловища и потащило вглубь. Стражник истошно завопил и принялся вырываться, но силы были явно не равны. Ещё мгновение, и стражник рассыпался сотней мелких пылинок. Затем щупальца снова скрылись в темноте.

Присутствующие молчали. Увиденное повергало в шок.

Первым в себя пришел Эйфил.

— Знаешь, Норлий, — тихо сказал он, не сводя глаз с прохода, — у меня теперь тоже есть идея.

***

В провинции Джади на севере Эфеса часто вспыхивали кровавые восстания, которые Великий Этнан не менее кроваво гасил. Но, как считал Норлий, силу не сломить другой силой. Джадийцы не хотели сдаваться, а если и отступали, то только ради того, чтобы собраться, перегруппироваться и нанести новый удар. Король Дракур — опытный воин, заслуживший свое место и избранный народом, уверенно вел своих людей к независимости.

Сейчас же король Дракур стоял в тронном зале. Эйфил обещал оставить Джади, вывести войска и больше не посягать на их территории. Дракур не мог не прийти.

— Откупиться? То есть сдаться, как трус?

— Это не сдача, король Дракур. Это компромисс. Нам больше не нужно воевать. Пожалейте людей.

— Мы не будем платить вам за то, чтобы ваши слабаки, — Дракур обернулся и презрительно окинул взглядом отряд Эфесской стражи, — не пачкали наши славные клинки.

— Да послушайте же вы! — нетерпеливо проговорил Норлий, — Мы знаем, что потери огромны. И с нашей стороны, и с вашей. Да, джадийцы более яростные воины, это надо признать. Ваша армия не имеет себе равных. Но! Мы задавим вас числом. Вы же не глупый человек и должны это понимать.

Дракур задумался. Норлий надеялся, что благоразумия у короля Джади будет больше, чем у Великого Этнана. Говорить вслух он такое, конечно, не стал.

— Давайте половину суммы, — наконец сказал Дракур.

— Мы тут не торгуе…

— По рукам, — перебил Эйфил и спустился с трона (Норлий поперхнулся. Чтобы Эйфил перед кем-то спустился с трона!).

Дракур выглядел счастливым своей победе на поле переговоров. Норлий вздохнул. «Все таки он тоже напыщенный идиот», — подумал помощник.

Правители пожали руки.

— Позволь же поделиться с тобой одним из достижений моих учёных. Теперь когда ты полноправный король, думаю, ты имеешь право узреть это.

Дракур заозирался по сторонам.

— Мы смогли войти в контакт с самим богом! — Эйфил подвел Дракура к проходу, скрытому за ширмой и отодвинул ее.

— Мать честная! — послышалось из-за ширмы, — Что это?

— Для меня будет честью скрепить наш союз перед ликом самого бога! После тебя!

Дракур закряхтел, протискиваясь в проход.

«Идиот», — заключил Норлий.

Он даже не смотрел в их сторону, знал, что сейчас будет.

Сдавленный крик Дракура прорезал тишину тронного зала.

Когда из-за ширмы вышел довольный Эйфил — проход снова был пустым.

— Чего такой кислый? — весело подмигнул Великий Этнан помощнику, — Джади наш!

***

Эйфил, потягиваясь, шел в тронный зал в сопровождении двух стражников. Норлий, как обычно, уже стоял у трона и ждал Великого Этнана на своем привычном месте.

— Мой повелитель, — помощник склонил голову и поприветствовал вошедшего Эйфила.

Эйфил радушно ему улыбнулся и, проходя мимо ширмы, кинул на нее любовный взгляд.

— Представляешь, Норлий, как меня запомнят в истории? Эйфил Третий, Великий Этнан, покоривший бога!

Он весело хохотнул и уселся на трон.

Норлий хмыкнул и склонился к полу.

— Что ты там делаешь, Норлий?

— Творю историю.

Эйфил перегнулся через подлокотник и посмотрел на Норлия, но его взгляд быстро скользнул на белые линии, окружавшие трон. Норлий вырисовывал последнюю руну.

— Ах ты сукин сы…

Руна была готова, проход открылся и трон с Великим Этнаном провалился во тьму. Стражники даже не шелохнулись. Норлий позаботился, чтобы в их карманах осело несколько золотых.

Ширма упала. За ней было пусто.

***

Поздно ночью Норлий сидел перед камином. Он кидал в огонь лист за листом, и пергамент весело трещал, скукоживаясь.

— Забытое должно быть забыто, — пробормотал Норлий, сжигая последний лист.

Быстро, не оставив себе ни малейшего шанса передумать, Норлий занес кинжал и полоснул себя по шее. Кровь брызнула мелкими каплями и оросила каминную полку.

Когда бездыханное тело нашли, запекшиеся пятна уже прикрыла пыль.

Обитель на краю океана

— …боюсь остаться один, — пробормотал Тик, глядя в одну точку.

— Один? — Веймар хлопнул товарища по плечу, — Дружище, ты точно умрёшь раньше меня, а я уж буду у твоей постели, будь уверен.

— Это с чего я раньше умру-то?

— Ты меня на три месяца целых старше. И умрёшь, значит, на три месяца раньше, — с умным видом ответил Веймар, подняв палец вверх для верности.

Тик хмыкнул.

— Ну все, он отвернулся, бежим! Тик?

— Что-то предчувствие нехорошее. Может, не надо?

— А что будет-то? Ну, выпорют, если поймают. А если не поймают? В море то разворачивать из-за нас корабль, ясен-красен, никто не будет. Придется в команду принять.

— Ай, ладно, была не была. Бежим!

Веймар давно подбивал Тика пробраться на торговый корабль. Друзья решили, что жизнь слишком короткая, чтобы тратить ее на воровство и редкие подработки грузчиками на портовом рынке. А большее им и не светило. Оборванцы, выросшие на улице и не получившие никакого образования, для приезжих купцов и торговцев на суше были меньше, чем грязью из под ногтей.

Они с Тиком много лет мечтали о море. Только вот в команду их принимать никто не хотел. «Силы у нас у самих хватает. В море ум нужен!» — объясняли капитаны, набиравшие команду и постоянно отказывавшие Веймару и Тику. Никто не верил, что у них есть ум. Впрочем, они особо и не обижались: кто на правду-то обижается?

Поэтому сейчас, когда угрюмого вида огромный матрос, который, видимо, охранял борт от таких вот проныр как они, отвернулся, Веймар и Тик, наученные улицей, в один миг шмыгнули по трапу на борт, тихо прокрались по лестнице в темный трюм, забились в самый дальний уголок, обложившись мешками и бочками, и затихли.

Ждать было скучно, но оно того стоило. Когда корабль тронулся, Веймар и Тик, прижатые друг к другу, бесшумно застряслись от радости.

***

— Крысы на корабле! Крысы на корабле! — радостно кричали все вокруг.

Привыкшие к жизни в море, матросы сияли от предвкушения расправы над незваными гостями. Наконец-то хоть какое-то зрелище! Хоть какой-то день, не сливающийся с предыдущим в один соленый комок корабельной рутины.

— И что мне с вами делать? — капитан с орлиным носом грозно посмотрел сначала на довольного Веймара, потом на дрожащего Тика.

— Что угодно! Ничего! — одновременно, но невпопад ответили друзья.

Капитан оценивающе посмотрел на Веймара.

— Этот, вроде, крепкий, будет палубу драить. А вот ты…

Веймар посмотрел на друга. Тик съежился, как будто боялся, что его и правда скинут за борт.

— Капитан, пусть со мной будет, а? — Веймар приобнял друга за плечо.

— Я думал, акул им покормить…

— Тощий слишком, только разозлите рыбин! — крикнул кто-то из толпы, окружившей их. Матросы гулко загоготали.

— А ну выйди сюда, коли смелый такой! — Веймар нахмурился, — Мы может и неправдой пробрались на борт, да только в обиду друг друга все равно не дадим!

— Ладно, будете вместе полы драить, — капитан с кислым лицом отвернулся от них, посмотрел на остальную команду, выдержал небольшую паузу и прикрикнул, — остальным особое приглашение нужно? А ну за работу, дёрьма чаячьи!

***

Дни на корабле шли быстро.

Едва показывались из-за горизонта первые лучи солнца, Веймар вставал, будил Тика и они вместе шли на палубу — сидеть на бортиках и смотреть вдаль.

— Знаешь, Тик, я теперь не знаю, о чем мечтать.

Тик удивлённо поднял бровь.

— Я всегда мечтал в море попасть, и вот, попал, да ещё и с тобой.

— Да-а-а. Не жизнь, а сказка. Особенно если учесть, что нам каждый день теперь надо дерьмо птичье тереть и за свиньями этими прибираться, — Тик кивнул в сторону кают, откуда доносился храп матросов.

— Да брось ты. Зато приключение. — он довольно потянулся, а потом продолжил, — Придумал! Я теперь буду мечтать стать таким же, как наш капитан: важным, грозным.

— Хочешь, прямо сейчас тебя приближу к твоей мечте?

— Как это?

— Ка-а-ак дам по носу! Чтобы горбинка появилась.

Веймар и Тик рассмеялись.

Далеко впереди сгущались тучи.

***

— Разворот на пятке! Разворот на пятке! — орал вперёдсмотрящий что есть мочи.

Стихия застала их врасплох: никто не думал, что шторм настолько разыграется. С каждым разом волны были все выше и выше. Корабль швыряло то вверх, то резко вниз. Иногда казалось, что он вот-вот перевернется и воткнется мачтами прямо в мягкое брюхо океана, а всех, кто на корабле, смоет за борт и проглотит голодное море.

— Тик!

Веймар заметил, что друг, раскинув руки, скользит по палубе вниз — корабль сильно накренился влево — поэтому, схватившись за ликтрос, Веймар бросился к Тику, вытягивая руку. Ладонь Тика была мокрой и скользкой, пришлось схватить за рукав. Тик благодарно смотрел на друга, а потом вдруг его взгляд упал на что-то за спиной Веймара. Наступала новая — на этот раз по настоящему огромная — волна. Ноги Веймара оторвались от палубы, корабль жалобно заскрипел, словно крича от ужаса, Тик вдруг оказался висящим не сбоку, а прямо под Веймаром.

— Корабль переворачивается! Всем за борт! — кричал кто-то.

Вода неумолимо приближалась. Веймар приготовился к удару, а потом…

Потом наступила тьма.

***

Больно кололо в груди. Веймар попытался сделать вдох, но не смог. Он перевернулся и встал на четвереньки. Веймар закашлялся, его стошнило. Зато получилось вдохнуть. Он огляделся.

— Тик! — крикнул он изо всех сил, но получилось очень тихо.

— Тик! — снова позвал он.

Неподалеку тоже послышался кашель, потом полустон-полувопль:

— Тут!

Значит, Тик жив. Веймар лег на спину, облегчённо выдохнул и расслабился.

— Ты в порядке? — Тик подковылял к Веймару и посмотрел на друга сверху вниз.

Веймар по очереди пошевелил руками и ногами.

— Кажется, порядок.

— Отлично. Вставай. Надо осмотреться.

Веймар крякнул и поднялся на ноги.

Тик огляделся и присвистнул:

— Странное местечко.

— Да уж, — согласился Веймар.

Они стояли на скалистом острове. Скорее даже на выступе посреди воды. Как будто титан швырял камни в море, и этот огромный камень упал острым краем вверх. Но самое странное было как раз в море. Вся вода стягивалась к берегу из темного камня, море будто рассекали складки, как когда берешь одежду и оттягиваешь большим и указательным пальцем: ткань собирается в одном месте. Веймар посмотрел наверх и потянул Тика за рукав. Тот следом за другом поднял голову. Небо тоже стягивали морщины и вели к вершине скалы. Слева и справа, куда не доставала синева, стоял плотный молочный туман, не раскрывая путникам своих тайн.

— Да мы, никак, на краю света!

— Н-да. Как в той песне: «Обитель посреди океа-а-ана».

— Не продолжай, — Веймар ткнул Тика в плечо. — Пойдем лучше осмотримся.

Они разделились. Тик пошел вдоль берега, а Веймар — вглубь острова.

Так и не найдя ничего полезного среди голых камней, Тик вернулся. Веймара ещё не было. Спустя час Тик заволновался. Спустя два часа решил действовать.

Сверху раздался крик чайки. Тик поднял голову. Чайка летела прочь от острова, из клюва торчала рыба. Рыба ли? Не рыба!

Тик вздрогнул. Из клюва торчало окровавленное ухо.

— Веймар!

Ток побежал туда, где последний раз видел друга.

***

На склоне громадной скалы чернела пещера. Тик был уверен, Веймар ни за что бы не упустил возможности утолить интерес. Не сбавляя хода, Тик уверенно двинулся ко входу в пещеру, но как только переступил каменный свод — от уверенности не осталось и следа. Кровь в жилах, казалось, загустела и медленно, как мед, тянулась, заставляя сердце колотиться как бешеное.

На полу пещеры, вперемешку со скелетами, обломками костей и тряпья лежали, по меньшей мере, десять Веймаров и Тиков. Кто-то обглоданный, кто-то посвежее. Все были мертвы. Тик не мог поверить своим глазам. Что это? Как это? Какое-то видение? Ноги подкосились и Тик обессиленно осел на пол. Под ним хрустнула кость и обломок больно впился в икру, но Тик не замечал боли. Увиденное не укладывалось в голове.

В пещеру вбежал Веймар. Он очумело уставился на Тика.

— Ты!

Веймар выглядел дико. Глаза крутились в глазницах, казалось, он не может сфокусировать взгляд. На лице — недельная щетина.

— Где мой Тик? — сквозь стиснутые зубы зло завопил Веймар.

— Что? Я — Тик.

— Нет! Ты не настоящий Тик, я знаю. Я убил Тика. Ты новый Тик! Ты пришел с ним! — этот дикий Веймар указал куда-то в угол пещеры.

Там, с обломком кости в шее лежал окровавленный Веймар. Кажется, это был тот самый Веймар.

— Ты пришел запутать меня! Обмануть! Я тебя убью!

Дикий Веймар кинулся на Тика, размахивая обломком чьего-то ребра. Тик перевернулся, вжался в стену и ушел от выпада.

— Остановись!

— Заткнись!

Веймар резко крутанулся, наклонился и понёсся на Тика. На этот раз уклониться не получилось: Веймар сбил Тика с ног и уселся сверху, занеся над ним кость.

— Не приходи больше! Я вас всех убью!

Тик нащупал сборку камень и со всей силы наотмашь ударил Веймара. Тот на мгновение застыл, а потом обмяк и грудой мяса повалился на бок.

Тик ещё долго боялся пошевелиться.

***

Придя в себя, Тик решил оглядеться. Запах в пещере стоял жуткий, но других зацепок не было, поэтому, поборов тошноту, Тик переступил через тело друга и шагнул в темноту. Все стены были исписаны неровными словами. Какие-то буквы нацарапаны камнями, какие-то — выведены липкой темной кровью. Тик судорожно вздохнул и, стараясь не смотреть на горы других мертвых Тиков и Веймаров, принялся читать.

***

«Тик умер от голода к первой неделе. Ладно, не от голода. Но умер бы! Я не мог смотреть, как он страдает. Теперь ему спокойно. Кажется, я следующий, но черт! У меня не хватит духу».

«Кого-то выбросило на берег! Черт, это мы. Как такое возможно? Другие Тик и Веймар?»

«Веймар набросился на меня, как очумелый, а до этого убил другого Веймара. Моего Веймара. Не понимаю, что происходит. Если ты это читаешь, а меня нет рядом, значит, я умер. Тик».

«Тик умер от голода к первой неделе. Ладно, не от голода. Но умер бы! Я не мог смотреть, как он страдает. Теперь ему спокойно. Кажется, я следующий, но черт! У меня не хватит духу».

«Кого-то выбросило на берег…»

Дальше записи повторялись десятки раз. Как будто чья-то дурацкая шутка. Тик снова огляделся по сторонам. Он остался один. То, чего он всегда боялся. Осознание пришло внезапно, страх наполнил голову гулом, что-то треснуло и Тик осел на пол.

Когда он встал, на его лице застыла безумная улыбка.

***

Тик уже сбился со счета, сколько прошло времени, когда он почувствовал, что воздух сгущается. Первое время, когда жутко хотелось есть, он сдерживался. А потом… Потом на него что-то нашло. В животе стало тепло и приятно, а в пещере стало на несколько обглоданных костей больше. Он даже не представлял, сколько здесь пробыл другой Веймар, чтобы так одичать. Скольких Тиков и Веймаров он съел. Тик жадно облизнулся и свернулся клубком. Живот сильно болел. Кажется, время пришло. Он обмакнул палец в густую кровь и, не отдавая себе отчета, вывел на стене: «Веймар набросился на меня, как очумелый…». Стена пополнилась очередным кровавым трофеем.

Тик в последний раз бросил взгляд на Веймара. Своего. Настоящего. Друг лежал у дальней стенки пещеры, и стеклянными глазами смотрел вперёд. Тику стало не по себе.

— Знаешь, — сказал он, когда жизнь угасала в его глазах, — а ведь больше всего на свете я…

Последняя реликвия богини

«Любовью и тайною устлан твой путь —

Богиня стремится утрату вернуть.

Печален конец, неизбежен эффект:

Страдают иль все, иль один человек»

***

Девушка лежала на камнях у величественного грота на берегу Темного моря. Ее длинные каштановые волосы слиплись от крови, бледное личико будто светилось в лунном свете, из носа тонкой струйкой бежала кровь. Олли заметил ее ещё издалека, поэтому, когда подошёл ближе, не мешкался, а сразу опустился на колени и приложил два пальца к шее. «Жива».

Он с опаской огляделся по сторонам и закусил губу, размышляя. Сегодня был идеальный момент для кражи, но эта девушка… Оставлять ее так нельзя: первый же Темный Страж, проходящий мимо, не оставит от незнакомки и мокрого места. Но за это время в грот могут проникнуть другие искатели…

Он нахмурился, закрыл глаза и тихо выругался. После, лоб его разгладился и во вновь открытых глазах читалась решимость. Олли подхватил девушку на руки, перекинул через плечо, чуть пригнулся и поспешил прочь с каменистого пляжа в сторону леса.

***

Когда он смывал кровь с ее волос, она открыла глаза и порывисто встала. Олли так и остался сидеть у изголовья кровати с красной тряпкой в одной руке и расчёской в другой. Девушка испуганно обернулась и съежилась у противоположной стены.

— Я тебя не обижу, — Олли положил гребень и тряпку на табурет и примирительно поднял руки, — все в порядке.

Девушка оглядела его сверху вниз оценивающе, и недоверчиво уставилась на кинжал, прикрепленный к поясу. Олли проследил за ее взглядом и понимающе кивнул. Он медленно отстегнул ножны (девушка вздрогнула, когда щёлкнула застёжка) и протянул кинжал девушке рукоятью вперёд. Не сводя с него глаз, она приняла клинок и, вытащив из ножен, направила на Олли.

— Надеюсь, тебе так спокойнее, — Олли хмыкнул, взял тряпку, окунул в ведро с водой и принялся тереть пальцы от крови.

— Ты кто? — прошипела незнакомка.

— Олли, искатель реликвий, — он сделал лёгкий реверанс, не вставая с табурета.

— Первый раз слышу, — девушка впервые отвела от него глаза, оглядела небольшую комнатку и требовательно спросила, — где я?

— В моей землянке, — просто ответил Олли.

— В землянке? — казалось, она не понимает, о чем идёт речь.

— Так нас Стражи не найдут, — пояснил мужчина, — земля, вроде как, запахи маскирует. Столько крови впитала за все это время, что не учуять ничего кроме нее.

— Стражи… — задумчиво протянула девушка, — Как я оказалась здесь… Олли.

— Я притащил. Ты раненая была. Не помнишь ничего?

— Не помню… — ее взгляд слегка смягчился.

Она заметила наконец заметила тряпку в руках у Олли и ведро мутной воды. Ее руки стыдливо метнулись вверх, прикрывая грудь, хотя она и была одета.

— Мыл? — спросила она.

— Собирался, — пожал плечами Олли, — Раны-то надо промыть. Начал с головы.

Она слегка расслабилась и опустила руки.

— Выйди. Я сама помоюсь.

— Я и не настаивал, — Олли поднялся, — Я принесу чистой воды. Как, кстати, тебя зовут?

— Бенетнаш, — ответила она.

Олли замер и чуть не выронил ведро, но, заметив ее вопросительный взгляд, взял себя в руки и пошел дальше.

— Бенетнаш… — прошептал он задумчиво.

***

— И фьто ифют ифькатейи ииквий? — спросила Бенетнаш с набитым ртом.

Она оказалась ужасно голодной и с жадностью набросилась на хлеб и вяленое мясо, принесенные Олли.

— Реликвии, — просто ответил мужчина.

Девушка сделала могучий глоток — Олли увидел, как огромный ком скользнул по ее гортани — и сердито произнесла:

— Это и ишаку ясно. А что за реликвии?

— Это тайна, вообще-то.

— Чья?

— Искателей реликвий.

Бенетнаш хмыкнула и продолжила есть.

— А пофему фы веня фпаф?

— Ты напомнила мне кое-кого, — ответил Олли тише обычного.

— Она умевла? — беспардонно уточнила девушка, вгрызаясь зубами в очередной кусок.

— Да, — бесцветным голосом сказал мужчина.

— Ты любил ее и все такое что-ли?

— Любил ее и все такое.

— Только не влюбляйся в меня, потому что я похожа на твою бывшую, — она опасливо на него поглядела, и даже отложила хлеб.

— Я и не собирался, — холодно отозвался Олли, глядя на свои ладони.

— Офлифьно!

Она снова чавкала.

— Только из землянки без моего ведома не выходи, — строго сказал он.

— Почему?

— Женщин в мире не так много осталось. Остальные могут… Короче, не выходи.

— Изнасиловать захотят?

— Вроде того.

— А они симпатичные хоть?

— Чего? — Олли впервые поднял на нее очумелый взгляд.

— Ну, знаешь, — она повеселела и снова оглядела Олли, на этот раз оценивающе, — если выпить бутыль хорошего вина, я, может, и не против совсем буду.

— Чего?

— Ну, этого… — она кокетливо опустила глаза.

— Дурная.

— Да я шучу, — она улыбнулась и снова принялась за мясо, — захотелось тебя смутить, а то больно уж ты серьезный. Так что там говоришь, с женщинами случилось?

— Богиня умерла. Риона. Она, вроде как, женщинам покровительствовала.

Бенетнаш подняла бровь.

— Ты вообще ничего не знаешь?

Она пожала плечами.

— А что должна знать?

— Давай так. Что ты помнишь?

— Э… Странный вопрос.

— Самое последнее воспоминание.

— Ну… — она задумалась, — какая-то женщина меня целовала в лоб, укладывала спать. Кажется, мама, — она нахмурилась, — поля помню, зелёные такие, города…

— Странно.

— Чушь какая-то. Тебе вообще все, что я знаю перечислять?

— Я тебя удивлю, если скажу, что городов-то почти не осталось?

— Шутка?

— Была война. Лет десять назад. Тогда появились Темные Стражи. Не помню точно, но там что-то боги не поделили. Почти половину мира уничтожили. Риона в той войне погибла, а с ней и женщины умирать начали.

Бенетнаш присвистнула.

— Это чудо, что я тебя нашел.

— А как я тогда… Я и не женщина вовсе, выходит? — удивлённо спросила она и посмотрела на себя сверху вниз.

— Это нам и предстоит выяснить.

— Как будто это нужно выяснять, — обиженно протянула она.

— У меня уже есть догадка.

— Поделишься? Стой. Дай угадаю. Это тайна, — она сделала низкий голос, изобразив Олли.

Мужчина кивнул.

Бенетнаш вздохнула и снова принялась за еду.

***

Девушка мирно посапывала, когда Олли встал, тихо оделся и вышел из землянки. Ветер легко потрепал его волосы. Лес встретил его тишиной. Олли шумно втянул воздух и скрепил ладони вместе, потягиваясь. Его слегка потряхивало. Он был уверен в том, что не ошибается. Не оставив себе и шанса на сомнения, он вытащил клинок из ножен и быстро двинулся в сторону ближайшей землянки.

Тяжёлая дверь отворилась без скрипа, что было на руку Олли. Флинт сидел на табуретке за столом, склонив голову и тихо похрапывая. Как только Олли приблизился Флинт открыл глаза и вгляделся в темный силуэт.

— Олли? Какого чер…кха…

Олли одним резким выпадом вспорол его горло и накрыл ладонью рот. Лишний шум был ни к чему. Землянки хоть и было под землёй, все же находились достаточно близко. Рисковать не хотелось.

Когда Флинт перестал биться в агонии и обмяк, Олли медленно опустил его на стол. Казалось, что Флинт просто уснул, если не замечать черную лужу прямо под ним.

Олли осмотрелся. Посох лежал в углу землянки. Изящный, из черного дерева, а сверху блестит рукоять, отливающая серебром. Дубхе. Один из семи найденных реликвий богини Рионы.

Мужчина схватил посох, прикрыл его плащом и, выбравшись из землянки, последовал к себе.

Бенетнаш все ещё спала. Отлично. Сердце Олли забилось в предвкушении. Он аккуратно, чтобы не разбудить, подошёл к девушке, разжал ее тонкие пальчики, собравшиеся в кулак во сне, и вложил посох в правую руку. Результат не заставил себя долго ждать: рукоять начала медленно переливаться, все быстрее и ярче, и, наконец, землянку наполнил тусклый холодный свет. Олли быстро выбил из рук Бенетнаш посох. Свечение исчезло. Не веря своей удаче, он спрятал трофей.

Уснуть той ночью он так и не смог.

***

— Мне было видение ночью! — заявила с утра Бенетнаш.

— Да, такое бывает, когда спишь. Это сны называется.

— Заткнись, что ли! — прикрикнула девушка и воодушевленно поведала, — Я, как будто, стояла на небе и смотрела вниз!

— Все?

— Все, — довольно промурчала девушка.

— Негусто, — заметил Олли.

Бенетнаш пожала плечами.

— Мне понравилось. Я чувствовала себя сильной. Завтрак когда?

***

Теперь Олли посвящал каждую ночь добыче реликвий. Каждый искатель, нашедший хотя бы одну, не мог удержать радость в себе, — такая уж хвастливая природа у людей — поэтому найти обладателей драгоценностей не составило труда. Олли благодарил оставшихся богов за то, что искатели никогда не общались между собой тесно, поэтому и смерть соседей обнаружена до сих пор не была. Тем не менее, никто не ожидал друг от друга предательства. Между ними был негласный уговор: работать вместе, пока все реликвии не соберутся. Тогда уже и можно было начинать вражду. Так что Олли действовал в рамках местных правил.

За оставшиеся пять ночей он забрал пять жизней и присвоил себе оставшиеся пять реликвий: расшитый серебром пояс Мерак, ножны Фекда и разящий меч Алиот, боевую тунику Мегрец и набедренную повязку — Мицар. Теперь все это сокровище хранилось у него в землянке и ждало своего часа.

И этот час настал.

***

— Бенетнаш, вставай! Идём! — Олли требовательно потряс ее за плечо.

— Если это не ранний завтрак или очень поздний ужин, тогда отстань… — сонно пробормотала девушка отмахиваясь.

— Если пойдешь со мной, обещаю, накормлю самыми отборными деликатесами, какие только есть на земле.

— Ты знаешь, чем сразить женщину, сукин сын, — Бенетнаш потянулась и, с довольным видом, свесила ноги с кровати, — Куда идём?

— В грот.

— Зачем? — она напряглась.

— Узнаешь. Времени мало, давай!

— Что-то не хочется, — она боязливо забралась обратно на кровать, — Ты меня там нашел с проломленной черепушкой, а теперь хочешь, чтобы я туда вернулась?

Олли вздохнул.

— Почему ты ещё здесь? Почему осталась у меня?

— Ну, ты сказал, что какие-то мужчины дикие снаружи.

— Вдруг соврал?

— Ты кормил меня, не приставал вроде. Показалось, ты хороший, — она почуяла неладное, ее голосок стал тоньше, а привычный презрительный тон пропал.

— То есть, я не давал поводов мне не доверять?

— Нет…

— Так что изменилось?

Она молчала. Олли опустился перед ней на корточки, взял ее ладонь и крепко сжал. Ее глаза были так близко, они отливали серебром, в них читался страх вперемешку с отчаянием.

— Все будет в порядке. Я обещаю.

— Ладно, — выдохнула она, — Веди.

***

Как Олли и предполагал, ни одного Темного Стража не было. В это время месяца они всегда куда-то отлучались и грот на несколько часов оставался беззащитным. Они быстро скользнули под каменные своды и направились вглубь пещеры. Чем дальше заходили, тем ниже становились потолки, пока грот не стал походить на обычную комнату.

Все время, что они шли, Олли держал Бенетнаш за руку и чувствовал, как она дрожит. Он сплел свои пальцы с ее и приободряюще кивнул ей, когда она вопросительно на него поглядела.

— Богиня Риона была сильнейшей воительницей из всех известных древних богов, — начал он тихо, пока они шли, — Она была честна и справедлива, чем заслужила любовь миллионов людей по всему миру. В каждом городе, на каждом материке ее почитали. Другие боги завидовали ей, ведь сила бога — это вера его последователей. Втайне от Рионы они сговорились и решили свергнуть ее.

Бенетнаш судорожно сглотнула. Олли продолжил:

— Пока она спала, они пробрались в ее покои и порубили ее на семь частей. А части те раскидали по всему свету. Дубхе, Мерак, Фекда, Мегрец, Алиот, Мицар и…

— Бенетнаш… — догадалась девушка.

— И Бенетнаш, — подтвердил Олли.

— А искатели реликвий, получается, ищут…

— Искали, — поправил ее Олли.

Она испуганно на него посмотрела.

— Хотят вернуть богиню?

— Попытаться. Когда погибла Риона — миру явились Темные Стражи. Оказалось, что она сдерживала этих чудовищ, защищала мир от зла. Одна. Знала, что сильнейшая из всех богов и не хотела подвергать других опасности. Боги вынужденно вступили в бойню со Стражами, а полем боя стала земля. В ходе сражений города и страны были стёрты, много людей погибло. А после смерти Рионы стало ясно, что женщины начали чахнуть, увядать. Люди могли вымереть. Поэтому искатели начали свои миссию — поиск реликвий Рионы, чтобы, объединив все воедино, вернуть богиню.

Бенетнаш тяжело дышала и Олли ее понимал. Тяжело было переварить всю эту информацию, особенно когда помнишь мир только до катастрофы.

— Не верю, — прошептала она.

— Что?

— Вот так просто, бескорыстно? Люди и в лучшие времена не были ангелами. А сейчас, надо понимать, в них проснулось все самое ужасное. Ты недоговариваешь.

— Да, — признал Олли, — недоговариваю. Извини.

Неуловимым движением он зашёл ей за спину, и нанес быстрый удар по виску. Бенетнаш обмякла у него на руках. Олли подхватил ее и понес вперёд.

— Не хотел до этого доводить.

***

Бенетнаш проснулась на каменном пьедестале. Руки и ноги Олли крепко связал.

— Знакомая картина, — она слабо улыбнулась, — я лежу, а ты где-то надо мной сопишь.

— Я не хотел, чтобы все вышло так.

— Теперь расскажешь полностью?

Он посмотрел на нее недоверчиво.

— Что? Я уже никуда не денусь, — девушка демонстративно задергалась, но руки были крепко прижаты к каменной плите.

— Тот, кто воскресит Риону вправе просить ее об одном желании.

— А-а-а, твоя умершая подружка, — протянула Бенетнаш, — Повезло ей.

— Она умерла.

— Повезло ей с тобой, дурак.

Олли промолчал. Пальцы заплетались и никак не хотели слушаться, когда он натягивал на ее ногу Мицар, набедренную повязку.

Бенетнаш нервно рассмеялась.

— Щекотно.

— Не шевелись.

— Знаешь, грустно, что я буду уже не собой. Мне понравилось жить с тобой, пусть и недолго. Повезло ей, — повторила она.

Когда Олли закрепил ножны и меч Алиот у нее на поясе, она вздрогнула.

— Светятся. Красиво.

Олли бросил взгляд на реликвии. Они и правда начинали сверкать, как посох тогда, пока не засияли лунным светом.

— Держи, — он сунул ей в ладонь посох.

— Знаешь, я знала, почему-то, что все так сложится. Почему-то было ясно с самого начала, что нас с тобой не ждёт хороший финал.

— Потому что я живу в землянке?

— Да нет. Просто… не знаю. Предчувствие.

Она помолчала.

— Скажу по секрету, когда той ночью ты вложил мне в руку тот посох, мне уже даже бутылка вина была не нужна, чтобы… ну… — она снова кокетливо спрятала глаза.

— Дурная, — пробормотал Олли.

— Я волнуюсь, придурок! Поэтому и разговариваю. Мне так проще справляться со страхом.

— Погоди, так ты не спала тогда?

— Я чутко сплю. Я уже тогда примерно все поняла.

— Почему тогда не сбежала? Не попыталась добиться ответов?

— Не знаю, — она пожала плечами настолько, насколько позволяли связанные руки, — Тебе хочется верить.

Она закрыла глаза.

Когда сияние стало ярче и осветило почти всю каменную комнату, вдалеке послышался рев. Олли засуетился.

— Стражи?

— Да.

— «Любовью и тайною устлан твой путь

Богиня стремится утрату вернуть.

Печален конец, неизбежен эффект:

Страдают иль все, иль один человек», — прошептала Бенетнаш.

— Что?

— Мне кажется, это что-то важное. Только что вспомнила.

— Иль один человек… — тихо повторил Олли.

Он снова окинул взглядом Бенетнаш. Она лежала молча, челюсть крепко сжата. Было видно, что ей страшно, но она пытается не заплакать. Каштановые волосы грустно свисали с каменной плиты, на которой она лежала. Олли вдруг подумал об Элу. Она выглядела похоже перед тем, как навсегда его покинуть. Тоже старалась до последнего не показывать слабость, чтобы он не переживал. Что-то в нем дрогнуло.

Свечение постепенно охватывало всю девушку. Волосы, противясь силе тяжести, медленно поднимались вверх. Чудесная сила поднимала ее, принимая дар: древняя магия создавала новую богиню из останков старой. Теперь Бенетнаш удерживали только веревки, которыми Олли привязал ее к плите.

Он вздохнул.

— Прости, Элу.

Одним быстрым движением Олли выхватил из ножен меч Алиот и перерезал веревки. Как только меч оказался в его руках, свечение пропало, Бенетнаш рухнула обратно на плиту.

— Ты чего? — она удивлённо уставилась на него.

— Вставай, — требовательно процедил он.

— Но… что?

— Останешься в мире живых.

— А богиня? А твоя подружка? А… они? — она дрожащим пальцем указала на появляющихся в проходе Стражей.

— Не хочу отпускать тебя, — просто ответил Олли, перехватил меч поудобнее руками и

вложил в руку Бенетнаш клинок, — на всякий случай. А с ними я справлюсь.

Девушка нервно улыбнулась и встала ему за спину.

— Ты с ума сошел. Если выберемся живыми — с тебя обещанные деликатесы.

Олли усмехнулся и ринулся в бой.

Бог, влюбившийся в перевозчика душ

Я встретил ее, как только солнце зашло за горизонт.

— Поговорим?

— Я вас знаю? — спросила девушка.

В ее широко раскрытых глазах читалось неподдельное любопытство и… страх?

— Нет, не знаете, — просто ответил я.

— Познакомиться хотите?

— Что-то вроде того.

— А вы куда идете?

— Да, собственно, никуда, — пожал я плечами, и, заметив ее недоверчивый взгляд, добавил, — извините. Просто вас увидел и все вылетело из головы.

Она улыбнулась. Красиво.

— Ладно, давайте, пожалуй, пройдемся.

Несколько минут мы шли молча, не зная, как подобраться друг к другу, с какой темы начать разговор. Я ей понравился. Я точно знал. А она, уверен, точно знала, что понравилась мне.

— А хотите легенду?

— А давайте.

***

Илэйя, богиня солнца, ступала изящной походкой по своему небесному замку из голубого кирпича. Приветствовала она своих подданных теплом губ своих и светом ярко горящих глаз. В ответ люди тоже приветственно улыбались и махали, и не было для нее дара слаще, чем искренняя любовь ее земных детей.

Но была у богини и тайна. Тайна, что сковывала сердце оковами тяжёлыми, что резала слух и застилала глаза. С завистью наблюдала богиня за теми, кто благами любви пользовался. Печально смотрела она за поцелуями и объятиями и вздыхала — тогда ветер проносился над землёй; грустила она, когда слышала тихие признания в любви и стук влюбленных сердец, и плакала — тогда дождь омывал землю.

Была Илэйя так красива, что обжигала глаза тех, кто осмеливался смотреть на нее дольше мгновения. Разве ж можно за один миг полюбить?

Красота Илэйи и стала ее проклятием…

***

— Бедная Илэйя… — вырвалось у девушки.

— Ага. Любящая, но не любимая. Вернее, любимая, но не так, как… Э…

— Продолжайте легенду, — улыбнулась она.

— Слушаюсь!

***

Однажды, прислушиваясь к шепоткам, Илэйя услышала свое имя. Все отчётливее и отчётливее оно звучало. Все громче и громче. Она направила свой пылающий взор на зовущего. То был молодой лодочник из царства Ламаоса, бога мертвых.

Всех забирал в свой Сад Теней Ламаос. Всех, до кого мог дотянуться. Хотел он забрать к себе и Илэйю, вот только слишком высоко был ее небесный дворец. Знала о нем Илэйя. Боялась она смерти. Боялась не увидеть больше своих подданных на земле, не услышать их смеха, не увидеть улыбки, а потому редко обращала она свой лик к подземному царству.

Однако же, ее звали, и звали настойчиво, потому она поднялась со своего трона на Востоке и лёгкой походкой прошла до Запада, где открывались врата в Сад Теней.

«Зачем зовёшь ты меня, лодочник?» — спросила она, глядя на него с любопытством.

«Хотел поглядеть на тебя, прекрасная Илэйя, в последний раз», — ответил лодочник, не сводя с нее заворожённых глаз. — «Погиб я, а потому решил, что не спалит твоя красота глаза мертвеца».

Он по-прежнему не отрывал от нее взгляда.

«Правду говорят, богиня. Воистину прекраснее тебя нет на свете никого», — вздохнул лодочник, а после взял весла и поплыл прочь по мертвой реке в Сад Теней.

«Постой!» — окликнула его Илэйя.

Сердце богини забилось быстрее, все ярче разгоралось ее пламя. Неведомое чувство. Она толкнула врата, отделяющие ее дворец от Сада Теней.

Тут же прогремели слова Праотца:

«Не ходи, Илэйя. Останься со своим народом. Тот, кто вхож в Сад Теней, выбраться не сумеет из него!»

Призадумалась богиня. Не одну тысячу лет гуляла она по пустому Небесному Дворцу, не одну тысячу лет дарила она тепло и улыбку людям. И не одну тысячу лет мечтала она о том, кто подарит тепло ей, о том, кто заставит ее улыбнуться.

Фигура лодочника отдалялась, унося с собой и все ее надежды. Богиня с болью смотрела на него и…

Мир поглотила ночь.

***

— И все? Умерла?

— Да, — подтвердил я, — Умерла.

— Из-за какого-то мужчины…

— Единственного, кто смотрел на нее не как на богиню, а как на любимую женщину.

Девушка хмыкнула. С разочарованием вздохнула.

— Но какое-то продолжение ведь есть у этой истории?

— Рад, что смог заинтересовать.

***

Ноги богини тонули в густом и вязком иле, вода тушила пламя, которым она горела тысячи лет. Столп пара поднялся над двумя мирами, став туманом.

«Постой!» — кричала богиня, — «Подожди меня!»

Но ответом ей была тишина. Лодочник все так же уплывал от нее, медленно загребая мертвую воду веслами.

Наконец, он остановился и хмуро на нее поглядел. Скорбью полнились его глаза.

«Я люблю тебя, богиня, но все это обман. Ламаос заставил заманить тебя в Сад Теней, но не могу я молчать больше. Ступишь дальше — тенью его верной станешь. Повернешь назад — останешься в междумирье навсегда. Нет тебе пути в Небесный Дворец, но и в Сад Теней пустить я тебя не могу», — сказал лодочник.

«Что мне, милый, Небесный Дворец, если в нем не будет тебя», — ответила ему богиня, — «Как прекрасно будет междумирье, если будем вдвоем мы с тобой».

Но не суждено было сбыться ее мечтам.

Грянул гром и услышали они сверху голос Праотца: «Вернется Илэйя в Небесный Дворец. Так сказала я, Бог Жизни».

Ответил ему вкрадчивое, тихое змеиное шипение Ламаоса снизу: «Останется Илэйя в междумирье. Так сказал я, Бог Смерти».

«Богиня сама вольна решать, где быть и как ей поступить», — крикнул лодочник.

«Предатель наземного и подземного мира смеет говорить с Богами?» — обрушились на него голоса, — «Отныне обречён ты будешь вечно переправлять души в Сад Теней через мертвую реку, дабы избежать примера Илэйи. А ты», — они обратились к богине, — «Рождаться и умирать будешь каждый день, проводя время в двух мирах».

Так и стало. Восход предвещает рождение Илэйи, ее подъем из Сада Теней, а закат — смерть Солнечной Девы, спуск к перевозчику. Луна — отражение пути ее по мертвой реке.

Обречена Илэйя забывать лицо милого перевозчика каждое утро, а каждый вечер обречена, влюбляясь, следовать за ним в междумирье.

Обречён перевозчик помнить каждую ночь, проведенную с богиней и обречён каждый день быть забытым ею.

***

— Вау, какая грустная история…

— Ага, — сказал я, — Очень грустная. А ещё наполненная кучей метафор, или просто перевранная.

— В смысле, перевранная?

— Ну, например, лодочник. Это метафора. Не было никакой мертвой реки. «Переправить», значит, заставить богиню вспомнить ее прежнюю жизнь. Спасти от забвения.

— Ого. Прикольное сравнение. Типа по реке памяти переправляет?

— Типа того. Суть в том, что ему очень нравится быть с ней, но все, что он может сделать — это дать ей вспомнить.

Я поглядел на часы на руке. 4:37. Пора. Я остановился.

Из под кожи девушки пробивался тусклый свет, становясь все ярче и ярче. Она непонимающе смотрела на меня, а когда заметила сияние, непонимающе уставилась на свои руки, медленно помахивая ими. Я видел, как искра осознания зажигается в ее глазах, как она в слезах бросается ко мне.

Я обнял ее. Запах ее волос. Тепло ее тела. Нежность ее губ.

Поцелуй вышел смазанным.

Илэйя посмотрела наверх и рассыпалась миллионами жёлтых всполохов.

Солнце взошло.

***

Я встретил ее, как только солнце зашло за горизонт.

— Поговорим?

— Я вас знаю? — спросила девушка.

Как же я ее люблю.

Ритуалистика для чайников

— То есть, я просто черчу круг и… все?

— Чертовски верно, дружище, — подбодрил меня демон.

— Это разве по-настоящему? Там же всякие закорючки и все такое…

— Дружище, «закорючки» — это второй уровень. Мы же с тобой ещё даже не на первом. Рисуй круг, — требовательно отчеканил он.

Я взял мел и начертил фигуру. Демон посмотрел на меня с презрением.

— Я просил круг, а это что?

— Круг.

— Черта с два это круг. Это что угодно, только не круг! — начал закипать демон, — Смотри!

Он подошёл к началу круга и пошел по линии. Закончил он не там, где начал. Мне стало стыдно.

— Шел бы я по кругу, пришел бы обратно. А я через пару шагов в Канзасе окажусь!

— Ну, извини. Нас не учили кругам. Закорючкам только.

— Дышать тебя тоже вряд ли кто-то учил. Но ты же дышишь! — возмутился он, и тихо добавил, — К сожалению.

— Эй, я все слышал!

— Так и задумывалось, олух.

Я замолчал. Его отношение меня раздражало. Ну правда! Вызвал в кои-то веки своего демона, а он такой. Вредный.

— Ну так и катись отсюда, раз тебе тут не нравится.

— Да не могу я, дружище, не могу! Отправить меня обратно может только тот, кто призвал. А ты даже круг нарисовать не можешь.

— Тебя же призвал как-то…

— Да, кстати. А как ты меня призвал?

— Вон там круг призыва, — я указал пальцем в угол комнаты.

Пентаграмма все ещё тлела, слабо освещая темную комнату. Демон подошёл, внимательно все осмотрел и глубоко вздохнул. На его глаза навернулись слезы, нижняя губа задрожала.

— Ты, кажется, говорил «круг призыва», а не квадрат…

— Ну да, круг призыва.

— А кого ты вызывал вообще, можно узнать?

— Асмодея.

— Ага, демон похоти. Мелкий ты извращенец. Тебе же и семнадцати нет!

— А тебя волновать не должно, зачем я его призывал.

— Да, мне, собственно, плевать. Только призвал ты не Асмодея, а Вельзевула.

— Демон обжорства?

— Он самый.

— Думал, ты толстый.

— Сожру, ей-черту.

— А домой как попадешь? — я угрожающе потряс мелом.

— Да я и так не попаду. Не начертить тебе круга.

— Тебя же призвал! Может, и квадратом можно?

— Ты хотел призвать Асмодея. Твои квадраты это странная хрень какая-то. Я не рискну туда ступить. Будем учиться рисовать круг.

— А может…

— Рисуй!

Я повиновался. Тяжело сопротивляться, когда тобой Вельзевул командует.

***

Кажется, я исписал уже весь пол в комнате, пока, наконец, у меня не вышел сносный круг. По крайней мере, Вельзевул был доволен.

— Наконец-то. Теперь давай свои «закорючки».

— По правде говоря…

— Понимаю, дружище, тяжело прощаться, но придется. Давай уже!

— Я, вроде как, не изучал ещё руны возврата.

— В смысле?

— Ну, только руны призыва.

— Я тебя поберу, — выругался он, — Давай тогда изучать «закорючки» возврата.

— Надо тогда круги все стереть, что ли? А то места нет.

— Стой, только не стирай… — он поспешил отодвинуть мою ногу, когда я начал стирать идеальный круг, но не успел, — этот круг…

Вельзевул вздохнул.

— Ладно, вроде, у тебя уже лучше получается. Давай изучать руны.

***

Оказалось, демон обжорства был чертовски хорошим учителем. Нужные руны мы изучили за полдня.

— Так, руны нарисовали. Отличная работа, олух, — он с нетерпением потер руки и чуть приплясывая продолжил, — теперь давай, обведи рисунок кругом. Ты же умеешь.

— Сэр, есть, сэр! — отрапортовал я и заскрипел мелом по каменному полу.

Вскоре руны были заключены в фигуру. Рисунок загорелся и засиял золотым свечением.

— Придурок, это какой-то овал! — завопил Вельзевул, — Быстро, разомкни! Сотри линию!

Я пытался. Верите? Верьте. Я правда пытался. Я что, дурак, что ли, чтобы вредить Высшему демону? Не успел только. Как то быстро он переместился. Я даже моргнуть не успел, а круг возврата уже дымился и тлел.

— Попробуем так, — пробормотал я и стер «закорючки», заменив их рунами призыва.

— …аааАааАаАаААА!!! — сначала послышался вопль боли, а затем обгоревшая фигура Вельзевула.

Он очумело уставился на меня. Его крылья дымились и лишились изрядной доли перьев. Тело было в ожогах. Шевелюра тоже дымилась, кое-где виднелись обожжённые проплешины.

— Вельзевул, — со злостью представился он, — единственный, мать твою, демон, ДВАЖДЫ изгнанный с небес. Угробить меня решил?

— Извини, я не хотел…

— Сожру, — пообещал демон обжорства.

Он сделал шаг ко мне, но остановился и присел.

— Ну почему… почему эти правила такие дебильные? — хныкал он.

— Эй, ну ты чего… Сейчас все будет, чуть-чуть подучусь…

— Подучишься. Придурок! — Он рывком встал и скрестил обожжённые руки на груди, —

черти круги. Живо.

— Может, перерыв?

— Черти. Круги. — отчеканил он.

Я вздохнул и продолжил.

Три монеты для перевозчика

Монеты издевательски поблескивали на ее бледной коже. С серебряным отливом, с изображениями старинных рун по краям и квадратными отверстиями посередине. Морти помнил, что это ужасно древние монеты. Реликвия. Две на глазах, одна на губах. Говорят, это нужно, чтобы покойник не открывал глаза, иначе будет соблазн вернуться в мир живых, и чтобы не открывал рот и не мог поведать тайны загробной жизни. Глупая традиция. Морти смахнул монеты с лица Энн и спрятал в карман. Он знал, что монеты нужны перевозчику, и что без них она не попадет в мир мертвых и будет вечно скитаться в междумирье. Так ей и надо.

Морти помнил, как они с Энн в детстве забегали в дом на отшибе. Там жила старая Сиф, мрачная бабка, которую сторонились все в деревне. Кто-то говорил — больная она, кто-то, — что колдунья, которая ничего не умеет, кроме как зло творить. На деле же, Сиф была просто ворчуньей, и Морти не понимал, за что ее не любят. Они с Энн провели кучу времени, ютясь в тоненьком пледе по вечерам у камина в доме старой Сиф, а она угощала их чаем с пончиками и учила разным чудесам, например, складывать разные фигурки из тонкой верёвочки, или заставлять монетки исчезать в одной руке и появляться в другой. Детям очень нравились эти забавы. А ещё Сиф рассказывала истории. Морти плохо помнил, о чем они были. Какие-то о королях, потерявших все из-за жадности, какие-то о желаниях, которым не суждено было сбыться так, как задумывалось, какие-то о вечной и чистой дружбе, как у них с Энн… Морти отмахнулся от назойливых мыслей. Теперь это уже не важно.

Но одну легенду он, почему-то, запомнил наизусть. Это была легенда о перевозчике. Бабка говорила, что три монеты покойника — это билет для мрачного лодочника. Сигнал, по которому он перевезет душу в мир мертвых, где она обретёт покой. А если монет не будет — обречена душа вечно скитаться бесплотным призраком по миру живых. Бесполезно умолять перевозчика, не знает он жалости.

Поэтому Морти и забрал монеты. Энн должна была помучиться хотя бы после смерти, он был в этом убежден. Морти снова посмотрел на Энн и грустно ухмыльнулся:

— И все это ради трёх монет. Ты не получишь их даже после смерти, дура.

Он понял все, когда увидел старую Сиф лежащую без сознания на полу дома на отшибе. Из темной дыры в черепе старушеи сочилась густая бордовая кровь, глаза закатилось, обнажая белок, на губах засохла пена. Энн стояла рядом с безумным видом и сжимала в руке топор. Ее руки были по локоть в крови, кровь запеклась на платье и на босых ногах. Она резко обернулась, когда Морти открыл дверь и в ужасе уставился на бабку.

— Энн? Что происходит? — дрожащим голосом спросил мальчик.

— Монеты! Они у тебя? МОРТИ, ОНИ У ТЕБЯ? — завопила Энн и нетрезвым шагом направилась к нему, волоча за собой топор.

— Энн, что случилось? Это ты ее?

— Морти, отдай монеты. ОТДАЙ МОНЕТЫ! — кричала она, протягивая к нему худенькую ручку.

Сиф и правда накануне отдала ему три старинные монеты. «Кто знает, вдруг они тебе скоро пригодятся?» — улыбнулась она тогда беззубым ртом и сунула их ему в ладонь.

— ОТДАЙ МОНЕТЫ, МОРТИ! — кричала Энн в истерике, — ОНА НЕ ДОЛЖНА БЫЛА ОТДАВАТЬ ИХ ТЕБЕ!

Топор царапал дощатый пол. Этот звук Морти хорошо запомнил. Может быть, он и проявил бы характер, будь у него чем ответить Энн, вот только больно уж жутко она выглядела. Ещё и эта мертвая бабка. Монеты рассыпались по полу, а Морти убежал.

***

Энн нашли на следующее утро. Она висела на дереве, ее ноги не касались земли, а тонкая веревочка оказалась прочнее, чем они думали.

И вот теперь она лежит тут, бледная и холодная. Пусть её и обмыли, Морти до сих пор казалось, что он видит кровь на ее худеньких руках. Смотреть на нее больше было невыносимо. Он отвернулся, звякнул монетами в кармане и пошел прочь.

***

Морти проснулся от того, что кто-то грубо его куда-то тащит. Он потянул головой и пригляделся. Сиф. Она улыбалась своей беззубой улыбкой и почти любовно смотрела на Морти.

— Сиф?

— Это я, Морти.

— Но ты же умерла! Я видел! Энн… она…

— Да, мальчик, — грустно сказала Сиф.

На глаза навернулись слезы. Морти побежал и обнял старуху. Ее костлявая рука прижала его к себе.

— Мне так жаль, Сиф!

— Ты бы ничего не смог сделать, мальчик.

— Эта дура Энн. Неужели ей так нужны были эти монеты?

— Ей нужен был ты, Морти.

— Я? — Морти непонимающе уставился на бабку.

— Да, ей нужен был ты, живой и здоровый.

— Ничего не понимаю, — Морти сделал шаг назад.

— Монеты — это билет на перевозку, — спокойно объяснила Сиф, и указала узловатым пальцем себе на грудь, — Я — перевозчик.

— Что? Ты же… Ты же Сиф…

— И я приплыла за тобой, мальчик. Дала тебе монеты, и все прошло бы как по маслу, если бы эта девчонка не вмешалась, — продолжила Сиф, а голос ее менялся: она хрипела, из ее груди вырывался неприятный свист.

— Но…

— Дуреха думала, что убив меня и забрав монеты, она сохранит тебе жизнь. Что ж, она явно продлила ее, — усмехнулась старуха, — мне пришлось сначала прийти за ней. А потом ты так удачно подобрал билет, — она указала длинным пальцем на его карман, в котором вдруг зазвенели монеты, — и вот теперь я тут.

Морти стоял пораженный. Его сковал страх, как тогда, в доме на отшибе. Он повернулся к Сиф спиной и собрался было выбежать из комнаты, но на его шее вдруг оказалась та самая тонкая веревочка.

***

Десятилетнего Морти нашли на дереве во дворе. Тонкая веревочка,

на удивление, оказалась достаточно прочной.

Как оно в посмертии?

Мне было восемьдесят четыре, когда я увидел Мэй в последний раз.

Годы только подчеркнули ее красоту россыпью морщин в уголках глаз и рта: Мэй много улыбалась. Я очень этим гордился.

Она лежала, подключенная к компьютеру паутиной проводов и трубочек, и ее грудь тяжело вздымалась. Мне делалось плохо каждый раз, когда я видел её такой. Она такого не заслужила.

Будить не не хотелось, поэтому я тихо наблюдал за ней, когда ее ресницы слабо дрогнули.

— Чего ты стоишь в углу. Подойди, я не кусаюсь, — она раскрыла беззубый рот в доказательство и хрипло рассмеялась.

— Думал, ты спишь, — отозвался я, подошёл к ней и взял за руку.

Ладонь была холодной.

— Не хочется, — она посмотрела на меня с улыбкой, — у меня скоро будет вечность, чтобы выспаться.

— Не шути так.

— Это правда, никуда не денешься.

— Грустно, что ты уйдешь первая.

Мы замолчали. Я видел, что она ищет слова, чтобы подбодрить меня. Абсурдная ситуация — лежит при смерти и утешает меня.

— Зато, когда ты придешь ко мне, я смогу рассказать тебе как оно там.

— Где — там?

— В посмертии.

— Глупая.

— Мне восемьдесят семь. Я не могу быть глупой.

— Не можешь, — согласился я.

Мы снова замолчали.

Мерный писк аппаратов вызывал необъяснимую тревогу.

— Как в тебя найду?

— В посмертии?

Я кивнул.

— Когда попадешь туда — пой нашу любимую песню, — она улыбнулась, начала качать мою ладонь в ритм и затянула: — Sunny, yesterday my life was filled with rain.

— Sunny, you smiled at me and really eased the pain, — продолжил я.

— Вот видишь — найдемся.

— Ты думаешь, только мы в посмертии будем знать о Boney M?

— Это наша песня. Мы друг друга по ней узнаем. Я уверена.

***

На следующее утро я проснулся, а Мэй — нет.

***

Я чувствовал, что конец близок, но, как назло, смерть не торопилась. Или я ее не торопил? Не знаю. Честно сказать, я правда ее боялся, не то, что Мэй. Она была смелой, гораздо смелее меня.

Был ли каждый день без нее пыткой? Стыдно признаться, но нет. Кажется, чем старше, тем легче смириться со смертью близких. К тому же, меня не покидали слова Мэй о посмертии. Я не верил во всю эту чушь, но ее слова посеяли в моей душе что-то светлое, и оно прорастало. Я не верил во всю эту чушь, но мне хотелось верить. Я не верил во всю эту чушь, но, как бы глупо это ни звучало, я верил в Sunny от Boney M.

Я умер спустя три года после ухода Мэй.

***

Вокруг что-то шумит. Гул, стук, дождь? Я захлебываюсь, тону, не могу сделать вдох. Мои руки и ноги тяжёлые, у меня не получается ими пошевелить. Я сдаюсь, вдыхаю, и вода заливается в меня, как в пустую бутылку, заменяет внутренности, заполняет каждую клеточку. Мне нестерпимо больно.

Я пою: «Sunny, yesterday my life was filled with rain».

Выглядывает солнце. У солнца лицо Мэй, оно улыбается. Я моргаю и Мэй пропадает. Пропадает и боль. Из груди вырывается судорожный вздох. Я продолжаю петь: «Sunny, you smiled at me and really eased the pain».

Солнце все ещё светит.

Я решаю идти прямо. Вокруг ничего, только я и солнце. Да, думаю, мне нужно идти.

Кажется, я прошел уже миллионы километров, но толку от этого мало. Ничего остаётся ничем, солнце светит, я — иду.

Я насвистываю: «The dark days are gone and the bright days are here».

Смотрю на солнце. Солнце смотрит на меня и нежными тёплыми ладонями гладит мое лицо. Без него было бы холодно в этом пустом мире, я уверен. Я вдруг понимаю, что мне нужно сделать.

«My sunny one shines so sincere».

Солнце одобрительно улыбается и поет: «Sunny (снова появляется радостное лицо Мэй) one so true (Темный силуэт на фоне солнца медленно приближается, пока не становится Мэй. Моей Мэй), I love you».

Мэй целует меня в губы. Проходит год, и я рад, что у нас есть неограниченное количество лет, чтобы целоваться.

— Как оно в посмертии? — шепчу ей я.

Нам нужно доиграть эту игру.

— Теперь — замечательно, — улыбается она.

Олух царей небесных

Рукоплескали моей игре, смехом разил я многих: шут балансирует на горе, держат дыханье Боги.

Сотни ярчайших небесных тел стали тусклей паяца. Я на невиданной высоте — очень боюсь сорваться!

Тихо по краю иду… Спасен! Кланяюсь на помосте. Корчится в гневе безумный Он, и недовольны Гости:

Все предрекали паденье мне, ждали предсмертной муки. Что, подскажите, богам дурней, чем помирать от скуки?

Куцею белой своей рукой скинул меня с обрыва. Ах, как Везёт мне с моей судьбой! К смерти она строптива.

Как оказалось, общенье с Ним стало моим проклятьем: не постарел я за сотни зим в этом фиглярском платье.

Тех, кто паяца с позором гнал, скоро пора ответить. Умер от смеха мой первый зал, я теперь — бог комедий.

План примитивен — лишить Их тех, кто в Самодуров верит. Сладко желанье простых потех — не уличат в афере.

Так, за десятком десяток лет, планы идут чудесно.

Жив мой кровавый смешной фуршет.

Олух Царей Небесных.

Подземный мир

Желтые и красные всполохи играли на теле Томеша. Пламя лизало бездыханное тело. Сначала медленно, будто пробуя на вкус, стесняясь. Потом — вспыхнуло, на мгновение осветив лица мамы, папы и Лейши. Они жадно жались к оконцу, за которым горело тело Томеша, и грелись. Впитывали каждую частицу тепла, каждую искорку жизни, которой делился с ними покойник.

Когда, наконец, последний уголёк дотлел, семья Томеша позволила себе заплакать. От пепелища вверх медленно уходило едва заметное полотно дыма. Это душа Томеша. Она поднималась на поверхность. Лейша, задержав дыхание, смотрела, как дымок струился, завиваясь в колечки, и скорбь почему-то отступала. Томеш никогда не давал ей грустить, и даже после смерти отвлекал ее от реальных мыслей.

Мама обняла ее, содрогаясь всем телом. Папа навалился сверху. Ноги подогнулись. Лейша знала, что им тяжело, поэтому терпеливо ждала, когда родители всхлипнут последний раз и не твердой походкой отправятся домой по темным коридорам.

***

— … и теперь он, наверное, ходит один по поверхности, пока не замёрзнет, — закончил Слоун, полненький мальчишка, с которым Лейша частенько гуляла.

— Тебе-то откуда знать? — Лейша не хотела верить в это: чем Томеш заслужил такую жуткую участь?

— Ну… Так все говорят. Почему тогда, когда их сжигают, их души наверх улетают? — с умным видом заметил Слоун.

— Может, там и не холод вовсе, а что-то приятное…

— Ага, держи карман шире. Было бы там что-то приятное — мы бы и живые наверх поднялись давно и жили бы там.

Спорить со Слоуном было тяжело. Лейшу раздражало, что у него вечно находились аргументы.

— А я все равно думаю, что там не так уж и плохо. Души ведь тоже не дураки, идти туда где плохо.

— А кто их спрашивает, души-то? Одно ясно — делать им среди живых нечего, вот они и улетают туда, где места побольше, — он ткнул пальцем вверх, — на поверхность.

— Вредный дурак, — вырвалось у Лейши.

Захотелось сделать Слоуну неприятно. Чтобы он тоже почувствовал обиду. Чтобы не одной ей было тошно от этого разговора.

— Сама дура! — сказал Слоун, развернулся и пошел прочь, пнув попавший под ноги кусочек угля.

Его силуэт быстро растворился в узком коридоре.

Лейша корила себя. Детей ее возраста в ближайших тоннелях было не много, глупо было ссориться со Слоуном. Пусть он и бывает иногда страшно занудным, общаться ей больше было не с кем.

«Сам виноват, придурок!» — она тут же одернула себя, не позволяя обиде раствориться. Хотелось позлиться на мальчишку подольше.

***

— Ну прости! Слышишь? Прости! — канючил Слоун.

Лейша ликовала. Она несколько раз проходила мимо норы Слоуна, как бы не нарочно: делала жутко сосредоточенное лицо и старалась не смотреть в его сторону. На четвертый раз, он, наконец, сам заметил ее и заговорил. Победа!

— Нечего говорить гадости всякие о Томеше, ясно? — назидательно спросила Лейша.

— Не буду, — согласился Слоун, но чуть слышно добавил, — хоть это и правда.

— Договаривать было необязательно!

Слоун стоял надувшись и потупив голову. Лейше стало смешно. Она давно его простила, но не хотелось первой начинать разговор. Девочка крепко обняла друга. Слоун облегчённо выдохнул.

— Раз уж мы теперь снова дружим! — затараторил Слоун, — Я тут на днях поднимался на пятьдесят третий этаж…

Лейша пригнулась от изумления и испуганно зашептала:

— Пятьдесят третий? Как тебя туда вообще занесло? Это же почти двадцатью этажами выше!

— Слушай дальше! — отмахнулся Слоун, но на лице его заиграл румянец: он был явно доволен тем, какое впечатление произвел на подругу, — Там, в общем, приборы какие-то странные. Да и сам этаж — заброшенный будто. Пыльное все, застывшее, как будто давно никто не был там. Вот, глянь, чего стащил!

Мальчик порылся в набедренной сумочке, вытащил руку и раскрыл кулак. В его ладони лежал странный предмет. Белый стержень сужался к концам, а по бокам торчали, плотно-плотно прилешая друг к другу, разноцветные усики. Каждый усик был аккуратно окрашен, так что вместе они сливались в красивый градиент: от нежно-бежевого к темно-коричневому. Лейша завороженно провела по усикам. Мягко. Палец будто утопал, а усики послушно сгибались под подушечкой пальца, а потом снова выпрямлялись.

— Смотри, чего ещё покажу, — улыбнулся он, взял штуку за стержень снизу и пушистой стороной провел по носу Лейши.

Девочка чихнула.

— Щекотно, — засмеялась она.

Слоун, довольный собой, снова зарделся.

— Что это?

— Пе-ро, — по слогам ответил Слоун, — Так было написано на коробочке, в которой оно лежало.

— И для чего оно нужно?

— Не знаю… — задумался Слоун, потом пощекотал пером у себя под носом и тоже громко чихнул.

— Щекотаться и чихать? — предположила Лейша.

— Не может такая красивая штука была сделана для таких глупостей, — отрезал Слоун.

— А из чего она? Никогда не видела ничего подобного.

— Знать бы… Сегодня и узнаю, — тихо сказал Слоун.

— Ты собрался…

— Да. На пятьдесят третий.

— А если поймают?

— В прошлый раз он показался мне заброшенным. А там столько всего интересного!

Лейша задумчиво посмотрела на перо в руках у Слоуна. Томеш бы одобрил. Он любил такие рискованные штуки.

— Я пойду с тобой.

— Отлично! — просиял мальчишка, — Тогда встретимся тут, когда после отбоя.

***

К удивлению Лейши, добраться до пятьдесят третьего этажа труда не составило. Тоннели пустовали, а о приближении старых зевающих охранников их оповещало гулкое эхо. Оно и не мудрено: почти все жители империи спали. Она задалась вопросом: почему сюда никто не заходит? Охраны особо нет, да и сигнализация давно вышла из строя. Видимо, люди больше боятся налета таинственности, чем реального наказания.

Коридор пятьдесят третьего этажа освещали редкие лампы, которые больно резали глаз. Слишком яркие, непривычно резкие для детей, привыкших к тусклому мягкому свету на нижних этажах. Стены коридора было покрыты россыпью разных дверей. Часть была открыта, часть — заперта намертво. Некоторые двери открывались бесшумно, некоторые — зловеще скрипели, и тогда дети испуганно взимали головы в плечи и оглядывались по сторонам: вдруг на шум прибежит сторожевой?

Полупустые комнаты, тем не менее, все больше и больше удивляли их странными штуками. Первой они посетили комнату, в которой Слоун нашел перо.

— Ор-ни-то-ло-ги-я, — прочёл по слогам длинное слово мальчик, листая старую книгу.

Некоторые страницы слиплись, поэтому он их пропускал, а некоторые и вовсе рассыпались в пыль прямо у него в пальцах. Лейша вдруг увидела картинку на странице и ткнула в нее:

— Гляди! Что это?

— Ка-на-рей-ка, — опять прочёл Слоун.

— Гляди, сколько у нее перь-ев! — выпвлила Лейша.

— Ага. Кажется, они растут на этих странных штуках, — задумчиво протянул мальчик.

— Никогда их не видела. Для чего они?

— Ну что ты заладила? Я-то почём знаю?

Лейша насупилась, скрестила руки на груди и демонстративно отвернулась. Не стоит Слоуну так с ней разговаривать!

Ее обида, впрочем, продлилась недолго. Она подбежала к стеллажу напротив стола с перьями, что-то схватила и подбежала к Слоуну.

— А вот на это глянь!

В ее руках лежал прозрачный шарик, на каменной подставке. Внутри шарика была странная коробочка, с треугольным верхом. В коробочке была прямоугольная дырка. Кто-то закрасил ее жёлтым.

— Ого! — протянул Слоун, завороженно глядя на находку, — Дай гляну!

— Ну уж нет! Найди себе свою! — девочка попятилась, пытаясь спрятать шарик за спину, но Слоун ее догнал и потянул за руку.

Шарик вздрогнул.

— Ва-а-ау! — протянули дети в унисон.

Каким-то чудом, вокруг коробочки теперь плясали крохотные белые искры, переливаясь разными цветами. Кружась в своем замысловатом танце, они медленно оседали вниз, покрывая коробочку и землю перед ней.

Лейша быстро убрала шарик в сумку.

— Дома рассмотрим! Давай дальше искать что-нибудь клевое, — ответила она на жадный взгляд Слоуна.

Он кивнул.

Они двинулись дальше по коридору.

Следующей была комната, полная книг и пергамента.

— У-у-у! Это для такого заучки как ты, как раз, — протянула Лейша, — А я пошла дальше.

— Ну останься! — жалобно заканючил Слоун.

Его разрывало от желания прочесть как можно больше (столько всего интересного!), и от предчувствия, что если он отпустит Лейшу одну, то она снова найдет что-то крутое, и ему ничего не останется.

Лейша вздохнула и плюхнулась в огромное кресло. В воздух взметнулось облако пыли. Дети закашлялись.

— Ладно, подожду. Только побыстрее давай!

— Спасибо! — просиял мальчик и распахнул ближайшую книгу.

Он перерыл уже с десяток книг, когда наконец заговорил. Лейша вздрогнула и проснулась: скука была такая, что она задремала под мерное бормотания Слоуна.

— Представляешь! Тут написано, что мы все жили на поверхности!

— Бред.

— Но тут так написано!

— Я тоже всякое написать могу. Так что же? Это правда сразу будет?

— Чего-о-о? Может она. Да ты и писать-то не умеешь!

— А разница какая. Все равно правдой не станет.

Слоун замолчал. Лейша, довольная собой, закинула ногу на ногу. Выиграла в споре! Наконец-то ей это удалось. Радость, тем не менее, длилась недолго Слоун опять обложился книгами и забормотал. Мука.

— Ну и чего там. Про поверхность?

— Думал уж и не спросишь. Говорят, города там были. Не в тоннелях, представляешь? А… Ну, места полно было. Куда ни глянь — влево, вправо или вверх.

— Что-то не верится.

— Ага! А ещё написано, что холод потом пришел. И слева, и справа, и сверху холодно было. Умирали все. А потому люди начали вниз строить города. Вот мы и живём теперь — под землёй.

— Какая-то религиозная хрень. На поверхности же души и все такое. И мертвецы замёрзшие… — она вдруг подумала о Томеше.

— Да это же я так сказал… Я не уверен был… — кажется, Слоун почувствовал себя виноватым.

— Ага, а раз не написано, значит неправда, да? — решила подразнить его Лейша.

— Но вообще, все сходится. Говорят там холод жуткий, на поверхности, вот души и мерзнут. И в книге написано, — он потряс страницей, — что холода пришли. Может, и правда.

— Все равно бред какой-то.

— Ну звучит странно, да, — согласился Слоун, — Ладно, пойдё…

Их внимание привлекли шаги, доносившиеся из коридора. Дети встали и замерли. Шаги приближались. Слоун медленно закрыл книгу и прижал палец к губам. Его грудь тяжело вздымались. Лейша старалась не дышать, но живот предательски заурчал. Казалось, его было слышно на пятнадцать этажей вверх и вниз.

К счастью, звук шагов их миновал. Слоун медленно на цыпочках двинулся к двери, выглянул зах нее и помахал Лейше. Она подкралась к выходу.

Они аккуратно шли по коридору, переваливаясь с пятки на носок. Иногда туфельки Лейши издавали тихий скрип, и тогда она замирала и извиняющееся смотрела на Слоуна. Тот качал головой, мол, ничего страшного.

И вот, когда они уже почти добрались до выхода с этажа..:

— Эй вы! А ну стоять!

— Бежим! — истошно завопил Слоун, схватил за руку Лейшу и бросился наутёк.

Сердце билось так сильно, что, казалось, вытащи его из груди — и оно поскачет вперёд быстрее Слоуна. Когда они пробежали мимо выхода из этажа, Лейша затормозила и обернулась. Можно было успеть вернуться, нырнуть в спасительный коридор, но к ним стремительно приближалась фигура пожилого сторожевого.

— Нет времени, бежим! — Слоун дёрнул ее за руку и они помчались дальше.

Спустя несколько минут (а может и часов!) бега коридор закончился. Впереди была дверь с раздвижными створками. Слоун бросился к ней и попытался открыть, но дверь не поддалась.

— Черт! — выругался он.

Лейша огляделась. Из пола торчал стальной прут.

— Отойди!

Лейша схватила прут, воткнула его между створками и навалилась всем телом. Двери поддались. Слоун толкнул Лейшу внутрь и прошмыгнул сам. Двери за ними с мягким стуком захлопнулись. Лейша огляделась.

Комната оказалась маленькой. Тут едва поместилось бы четверо взрослых. На одной из стен были пронумерованные кнопки. От первой до пятидесяти третьей.

— Что же делать! — причитал Слоун.

— Ждать, — ответила Лейша.

Грудь жгло. Она никак не могла отдышаться. В висках пульсировало.

— Он нас найдет. Он нас точно найдет! — продолжал Слоун.

— Если не заткнешься, то почти гарантированно! — зло выпалила Лейша и уставилась на кнопки.

Сама не зная, зачем, она ткнула на первую. Сначала ничего не произошло, а потом… комната заходила ходуном.

Коленки подкосились, когда ее резко прижало к полу. Она едва устояла на ногах, схватившись за руку Слоуна. Он стоял как вкопанный, потерянно глядя на нее.

— Мы… едем?

— Что ты натворила?

— Какое странное чувство…

— Куда ты нажала, Лейша?

— Сюда… — девочка показала пальцем на кнопку с цифрой один.

— О, нет…

— Мы едем, Слоун? Куда?

— Об этом писали в тех книгах. Кажется, мы едем наверх.

Слова мальчика оглушили ее. Как это, наверх? К духам? На поверхность? Где даже мертвые замерзают намертво?

— Я не хочу наверх, Слоун. Сделай что-нибудь. Останови! — закричала Лейша.

— Я не знаю… Не знаю, как… — сказал он шепотом, обречённо глядя наверх.

Что за ужасное изобретение! Кто вообще придумал штуку, поднимающую живых людей на поверхность?

У Лейши вдруг заболели уши. Она закрыла ихиз ладонями. И посмотрела на Слоуна. Из его рта тянулась дымка, как полотно извиваясь в воздухе и уходя вверх. Такая же, какая покидала обугленные останки Томеша.

— Твоя душа… — выдохнула Лейша испуганно.

Она заметила, как из ее рта, в такт словам, тоже вылетел прозрачный сгусток. Она испуганно закрыла рот, чтобы душа не покидала ее тела. Слоун последовал ее примеру. Лейша заплакала. Она вовсе не хотела умирать.

***

Комната снова вздрогнула и замерла. Послышался лязг. Створки открылись.

Лейша испуганно выглянула и тут же зажмурилась. В мире мертвых было очень ярко. В нос ей ударил странный запах. Дышать было… вкусно? Она шумно вдохнула. Приятная прохлада пробежала по ее горлу, отдаваясь мурашками по спине. Воздух двигался ей навстречу, играя с ее волосами, посвистывая в ушах. Она неосознанно улыбнулась и открыла глаза. Ослепительно белый. Везде. Слоун был прав: тоннелей не было. Только они и куча свободного места справа, слева и сверху.

Лейша сделала шаг из комнаты наружу. Под ее ногами скрипнула странная белая земля. Она наклонилась и зачерпнула горсть. Холодно. Земля почти сразу превратилась в воду у нее в руке. Странно. Она знала, как глина спадает вниз комьями, видела, как песок сыпется, видела, как уголь падает твёрдыми осколками. Но чтобы земля проливалась вниз водой… Странное место.

— Все как и в книге… — прошептал Слоун.

— Все таки правда написана, — согласилась Лейша.

Она подняла голову.

Высоко-высоко над ней, на фоне синего потолка пролетали белые пушистые штуки. «Души», — догадалась девочка.

— Наверное, им одиноко одним, вот они и сбиваются в такие летающие города, — подтвердил ее теорию Слоун.

— Значит, не замерзают, — обрадовалась Лейша.

— Значит, не замерзают, — кивнул Слоун.

Громкий лязг. Дети обернулись.

Створчатые двери комнаты закрывались. Они быстро шагнули обратно. Слоун нажал кнопку пятьдесят три. Комната дернулась и поползла вниз.

Слоун снова что-то бормотал, записывая что-то в блокнот, а Лейша стояла и думала.

«Рада, что Томеш в таком замечательном месте».

Таверна «Ничего»

— И что, я правда могу загадать желание?

— Что значит «желаниЕ»? Бери выше! «ЖеланиЯ»! Все, что не успел при жизни, — весело сказал рогатый бармен, натирая жутко грязный бокал.

— Важное уточнение! Загадать, получается, могу не все? Только то, что хотел при жизни? — Нейт внимательно следил за барменом: это же черт — должен быть какой-то подвох.

— Ещё один умный… — рогатый показушно вздохнул, отложил бокал, закинул тряпку на плечо и опёрся на барную стойку, — Твоим грехом была либо жадность, либо занудство.

— А есть такой грех?

— Вот опять! Нет, но ты на пути к тому чтобы создать его и стать первым адептом!

— Я думал, грехи это первородные…

— Нет, их смертные создали своей чрезмерностью. И вообще мы не об этом! — он с жаром перебил парня и поспешил вернуть разговор в нужное русло, — желания… да! Только те, что хотел и не смог осуществить при жизни. Поверь, — добавил он, когда Нейт поднял бровь, — у тебя столько неисполненных желаний, что разгуляться будет где!

Нейт задумался. Бармен почему-то звучал убедительно, но, как назло, ни одно желание умерший вспомнить не мог.

— Мы с тобой тут уже не постареем, — рогатый ехидно улыбнулся и снова взялся за свой бокал, — в аду, понимаешь ли, время не такая важная штука, как у вас — там.

Он ткнул пальцем вверх.

— И что же это за ад такой, где желания исполняются? А в раю тогда что?

— Наивный. Я знаю, что вы думаете о нас. Краснокожие хвостатые черти варят отпетых преступников в котлах. Ну что за бред? — он подышал на стекло, пригляделся и снова ревностно начал тереть.

— А где все? — Нейт огляделся.

Таверна была пустой: только он и этот самодовольный бармен.

— В других тавернах. Вернее, в этой, но ты их не видишь как и они тебя. Не забивай голову! — он отмахнулся. — Тебе-то не все равно?

— Да как-то… Атмосфера не та, что ли…

— Голову включи, дружище! Ты молодой парень, жизни не нюхал. Среди желаний точно будет что-то похотливое, — он подмигнул, — а если оно при всех, то что-то может и не сработать.

Он выразительно указал куда-то вниз. Нейт проследил за его взглядом, и ему резко стало не по себе.

— Все там сработает, — пробурчал парень.

— А-а-а, — протянул черт, — Ты из этих?

— Из каких — из этих?

— Ну, которым нравится, когда наблюдают за процессом, — он поднял глаза вверх и понимающе покачал головой.

— Нет! И вообще, нет у меня ничего похабного в голове.

— Это мы ещё посмотрим! — весело сказал рогатый и тут же поправил себя, — Не в этом смысле. Я уже понял, что ты не любишь когда смотрят.

Нейт многозначительно промолчал.

— Подростки… — цокнул бармен. — Ну что, начнем?

— Что, прям так, сразу?

— Приятель, если тебе неловко, я выйду. Просто скажи чего хочешь, я сделаю напиток и уйду. Закончишь — позови, приду, смешаю что-то ещё.

— Да нет, оставайся, — Нейт увидел хитрый огонек в его глазах и добавил, — да отвали ты уже с этой шуткой!

— Ладно-ладно. Так чего желаешь?

— Давай… Выигрыш в лотерею? — Нейт почувствовал себя глупо.

— Легко!

Бармен причмокнул, его руки заплясали, и вскоре перед Нейтом стоял коктейль в том самом грязном бокале: бармен не успел его оттереть. Сверху в соблазнительном изгибе торчала соломинка. Нейт вопросительно поднял глаза на рогатого.

— Что? Не могу оттереть! — тот с ненавистью посмотрел на бокал, — Он у нас тут, типа, один. Не спрашивай.

— Да плевать.

Нейт уверенно взял напиток и, игнорируя трубочку, выпил залпом.

— Начало многообещающее, — бармен тут же подхватил бокал и снова принялся натирать.

***

Нейт стоит у себя в комнате перед телевизором. Диктор задорно перечисляет:

— Двадцать семь, тринадцать, шестьдесят шесть, девять и-и-и…

Мир вокруг замирает. Сердце бешено бухает в груди с такой силой, что все тело пульсирует, а вместе с ним и пол, и стены, и дом, и, кажется, весь мир. Все цифры сошлись. Осталась последняя.

«Ну пожалуйста-а-а!» — Нейт крепче сжимает лотерейный билет и зажмуривается.

— ВОСЕМЬДЕСЯТ ДВА!

Звон в ушах. Выиграл? Сколько там? Он приоткрывает глаз и смотрит на билет. Три миллиона долларов. Глубокий выдох. Ноги предательски подгибаются и он оседает на пол. Выиграл!

***

Нейт пришел в себя на барном стуле за стойкой. Ему потребовалась по меньшей мере минута, чтобы осознать, что только что произошло.

— Ого! — вырвалось у парня.

— Ага! — демон улыбнулся и подмигнул ему, — Следующий заказ?

***

После седьмой порции в груди Нейта что-то переменилось. Казалось, его лишили чего-то важного. Чего-то сокровенного. Вытягивали душу?

«Я же уже душа. Разве у души может быть что-то… духовное?» — пронеслось в голове парня. Бармен уже протягивал очередной напиток, поэтому Нейт поспешил отмахнуться от мыслей и проглотить янтарную жидкость. Бокал, к приятному удивлению Нейта стал чище. И да, на этот раз это была красотка в бикини.

***

— Почему бар так называется? — протянул Нейт.

— Что?

— Ну, «Ничего». Странное название для бара.

— Потому что я обрубаю все, что связывает тебя с тем миром, — сказал бармен, любовно глядя на почти чистый наконец-то бокал. — Что остаётся, если тебе не о чем мечтать?

— Ничего?

— Вот именно, — подмигнул черт и придвинул парню очередной коктейль.

На самом деле, Нейту не хотелось больше пить, но остановиться он не мог. Слишком приятно.

— Ещё одна из причин, почему ты оказался здесь, приятель. — пробормотал рогатый не слышащему уже ничего Нейту.

Он снова взял опустевший бокал, провел тряпкой и радостно заулыбался. Стекло образцово блестело в тусклом свете лампочек. Он с уважением посмотрел на Нейта. Тот уже вернулся из своего последнего видения и сидел молча, неподвижно глядя перед собой.

— Невероятно долго держался, я даже вспотеть успел, — бармен театрально смахнул пот со лба, обошел стойку и встал позади Нейта. — Теперь пойдем-ка.

Он приподнял парня за плечи, развернул и пошел вперёд, толкая Нейта перед собой. Тот послушно плелся, с тем же безэмоциональным лицом. Они вошли в комнату в дальнем конце таверны.

— У вас пополнение, ребятки! — бармен толкнул безвольного парня в толпу таких же безразличных силуэтов.

Ответом ему была тишина.

«И все же, как спокойно, когда не слышишь крики и никого не надо варить в этих ужасно неудобных котлах!» — подумал рогатый, — «Все таки хорошо босс придумал с этим баром!»

Сжигай или гори

Кажется, она бы так и не очнулась, если бы мяч не прилетел ей в затылок. Голова слегка подалась вперед, грязные волосы, примятые влажным тряпичным мячом, шевельнулись, а после она обернулась, непонимающе глядя на мальчика.— Извини! — улыбнулся мальчишка и наклонился за мячом.— Зачем кидаешься? — Да я разве ж нарочно? — пожал плечами мальчишка, поднял мяч и снова кинул в нее.Мяч ударился о лоб, оставив бурое пятно. — Вот теперь нарочно, — он улыбнулся и потянулся за игрушкой.— А вот и не отдам, — она схватила грязный мяч и спрятала за спиной, — где твои родители?— В деревеньке за холмом, — мальчик махнул рукой, указывая направление, — отдай!— Ты опять кидаться начнешь.— Не буду, — насупился он.— Не верю.— Мне дед велел так, ежели красавицу встречу. Говорил, внимание привлечь надо, — объяснил мальчишка.— А я, значит, красавица?— Иначе б не бросался. Видишь? Мы говорим. А иначе поглядела бы на меня разве?— Может и поглядела бы… — задумчиво произнесла она, — а вдруг я мавка иль кикимора какая? Мы ж в чащобе.На лбу мальчика проступила морщинка, но тут же снова разгладилась.— А я нежитей не боюсь! — он выпятил грудь, но все же сделал шажок назад для верности, — У меня оберег вот, дедовский!Он достал из-за пазухи маленькую подковку, подвешенную на ниточке. — Ладно, убедил.— А если это я — полевик или вовкулак? А? — малец явно хотел продолжить эту игру.— Маловат ты для вовкулака, — заметила девушка.— А ты много вовкулаков встречала? — Нет, не встречала совсем.— Почем тебе знать тогда?— Хорошо. Чур меня!— Ха-ха! Будь ты мавкой, ты бы так не сказала. Значит, ты просто странная лесная красавица.— В краску меня не вгоняй тут. Топай к родителям. Смеркается уж.Она кинула ему мяч.

Мальчишка уже собирался уйти, но тут вдруг обернулся.— А как тебя зовут-то?— А тебе зачем?— Скажу деду, чтобы нарек меня тебе… Или наоборот… Женюсь на тебе, когда вырасту! Меня вот Беляном звать.— Забавный ты, Белян. Магура я.Мальчишка, довольный собой, кивнул и унесся, хлюпая босыми ногами по сырой земле.

***

— А фево ты не ф вееефне выфёф?Перед вопросом Белян откусил изрядный кусок заячьей лапки. Слюна вперемешку с кусочками мяса летела во все стороны с каждым слогом.— Ты дожуй сначала, дурашка, — Магура растрепала ему волосы.Сделав могучий глоток (девушке показалось, что глотка Беляна в моменте как минимум раздулась вдвое), мальчишка повторил:— А чего ты не в деревне живешь?— А чего мне там делать? Старых слушать и мужу угождать?— Ну-у-у… — протянул мальчишка с умным видом, пытаясь найти аргументы, — А как же защищаться от разного всего там? Или покупать вещи всякие, овощи…— Я и так могу прийти и купить, — Магура указала на три свежие шкурки зайца, а затем достала нож и метнула его в стоящий неподалеку тополь.Нож с глухим звуком вонзился в ствол почти по рукоять.— И с волками до этого справлялась.Белян удивленно открыл рот.— А научишь?— А ты про меня кому-нибудь расскажешь?— Никому!— А деду как же?— Дед сказал, что я дурак, раз на девице из чащобы жениться хочу. Не поверил, в общем… — обиженно сказал Белян.— И ладно, — сказала Магура и протянула Беляну еще одну жареную заячью лапку.— Не буду.— Чего это? Невкусно разве?— Ты за меня не выйдешь потому что. Дурачишь только.— А я разве обещала?Белян задумался, припоминая их недавний разговор, и, сделав вывод, еще больше надулся.— Не обещала.— Ну и что? Дурачу разве?— Не хочу с тобой говорить.Мальчик демонстративно отвернулся от нее и скрестил руки на груди. Магура вздохнула, взяла ножку и, чавкая, принялась обгладывать.

Дрова весело трещали в костре, искорки кружились друг с другом в теплом танце, а после гасли, уступая место новым искрам, желающим потанцевать. Запах жареного зайца так и тянул слюну изо рта. Наконец, не выдержав очередного причмоквания Магуры, Белян сдался.— Давай сюда зайца!— Ого, как грубо!— Мне первому было обидно! Мне можно погрубить!— Ты правда так думаешь? — Магура сняла с вертела последний — самый жирный — кусочек.— Это честно!— Что честного? Я не выхожу за тебя, а ты мне грубишь?— Да.— Жаль… — Магура сделала грустное лицо и открыла рот, собираясь откусить…— Стой! Магурочка, добренькая, не гневайся. Дай вкусить зверя жареного, да прости меня, потешного. Вовек честь тебе будет! — быстро проговорил Белян, сложив ладони вместе. В подтверждение искренности слов, его живот издал громкий рык.— Вот так-то! — улыбнулась девушка и кинула кусок Беляну.Мальчишка ловко поймал его и тут же жадно вгрызся.— В деревне мяса мало?— Такого вкусного — точно.— А мужчины ваши что же? Дичь не ловят?— Да давно уж ушли. Воевода позвал какой-то, а обратно они не воротились уже.— И папка твой?— Папка мой лиходеем был. Пусть его Мара забрала, вот здорово было б!— А остальные?— Да говорю ж, не вернулся никто. Женщины одни остались, да старики. Дети еще.— За детей-то знаю.Белян снова торопливо проглотил очередной кусок и ответил:— Ты так не говори! Я-то не ребенок. Один из самых старших! А скоро и вовсе мужчиной стану, тогда точно женюсь! Пусть дед что хочет говорит, а я женюсь!— Тише, тише, маленький муженек, — Магура усмехнулась.— А что ж едите вы? Если мясо некому добывать.— Ну как что… Козы у нас есть, куры… Каравай мамка пекла! — глаза мальчика загорелись, — Большой такой! Там я б уместился! А запах был… — Медовый и сладкий, — неожиданно для себя произнесла Магура почти шепотом.— Точно! Ты даже тут его чуяла? Не мудрено! Жалко только, не дали нам его попробовать.— Это еще почему?— Ладе его приготовили. Говорили, чтобы деревня жила и цвела, дар, мол, богине. Нас, тех, кто помладше, дома оставили, а сами пошли и в лес отнесли его.— А запирать вас зачем?— Так я ж первым бы побежал в лес и и съел бы его.Магура рассмеялась. На языке все еще играл тот насыщенный привкус мягкого свежего хлеба.— И как? Вняла богиня вашим мольбам?— Ну как сказать… Волки на овец и коз перестали бросаться.Магура согласно кивнула.— Только все равно тяжело теткам приходится. Вот они и сожгли Марфу… — он вдруг погрустнел.— Кого-кого?— Марфу. Козочку нашу. Она хорошая была. Самая красивая! Потому, говорят, и сожгли. Сначала зарезали в лесу, чтобы, мол, кровью земля напиталась, а потом в деревню приволокли и сожгли.Металлический привкус на губах. Магура облизнула губы. В ушах стояло жалобное блеяние. Необязательная жертва.— А как им Лада жизнь должна облегчить?— А я почем знаю? Зачем вообще Ладе мертвая коза? Лучше б живую отдали.— И то верно, — задумчиво согласилась Магура.— А завтра, говорят, последняя жертва. Сказали, последний дар Ладе, а после деревня сможет и без мужей жить, своих, мол, вырастит. — И что на этот раз? — усмехнулась Магура.— Знать бы… После Марфы уже все равно. Только бы поскорее закончили с этим ритуалом.— Правду говоришь. — Ладно, пойду я! — Белян встал и отряхнулся, — Благодарю за ужин вкусный, Магура. А обещание я свое помню: никому про тебя не скажу.— А ты и правда хорош, Белян. Ступай, — девушка кивнула.Белян, гордый собой, на этот раз не побежал, а медленно и статно зашагал, как это и делают настоящие мужчины. Впрочем, как только ветвистые ели спрятали Магуру, понесся домой что есть мочи. Слишком велик был восторг от очередной встречи с лесной красавицей.

Магура улыбнулась, услышав быстрый топот Беляна. Она прислушалась. Волков слышно не было. Деревне ничто не угрожало.

***

На следующий день Белян не явился. За холмом были слышны крики, визги и песни. Костер был так велик, что даже в чащобе рыжие всполохи играли на листьях деревьев. Магура все так же лежала под деревом и блики отражались от ее стеклянных глаз, но не замечала она ничего.

***

Белян пришел только на седьмой день. Мяч снова разбудил Магуру.— Долго тебя не было.— Занят был, — важно сказал мальчик.— Чем это?— Ритуал проводили, — он принялся загибать пальцы, — урожай собирали, птиц рубили, пир готовили…— Ого, сколько дел! Как же ты выкроил для меня времечко?— Тяжело стало без Магуры моей любименькой, вот и вернулся.— Опять ты за свое? — Никогда ни при жизни, ни после смерти не отступлюсь, Магура!— Настырен же ты!Магура подняла мяч с земли и метнула что есть мочи. Мяч подлетел высоко вверх и скрылся за холмом.— Вот это силушка! — обомлел Белян.— Ветер подсобил, — Магура встала и пошла вперед, туда, где, как она думала, упал мяч.Белян остался на месте.— Может, ну его, а? Мяч этот.— Почему? Я закинула, я и принесу, — просто ответила девушка и продолжила идти.— Там дерево страшное. Не нравится оно мне. Лысое все, омертвевшее, навье.— А ты чуркнись, навь тебе и не страшна будет.— Не хочу чуркаться, — чуть не хныча сказал Белян, — Ну правда, не ходи!— Да чего ты боишься, не пойму.— Навь, говорю же… — его слова становились все менее убедительными.— Так день же.Белян не ответил. Опустив голову, он медленно поплелся следом.

Мяч лежал у погоревшего дуба. Его могучие ветви были черными от копоти, корни бесстыдно оголены, змеями бугрясь на черной земле. Дуб стоял один на несколько метров, словно другие деревья боялись расти рядом с прокаженным. У ствола лежала скрюченная фигурка. Черная голова настолько обуглилась, что лица было не разглядеть. Остатки одежды лохмотьями свисали с небольшого тельца, поджатые ноги — босы, а на груди…Магура, тяжело дыша, опустилась и подняла маленькую подковку. Белян подошел к ней. Только сейчас она заметила, что лучи солнца прошивали мальчика насквозь. Магура непонимающе поглядела на Беляна.— Велеселина, наша старуха-ведунья, сказала, что самое ценное, что у них есть — это я, племянник старейшины. Он тоже не вернулся. Я должен был занять его место, когда стану мужчиной. Велеселина сказала, что если я хочу помочь деревне и выполнить долг старейшины, как мужчина, я должен встретиться с Ладой. Они провели ритуал. Сначала окропили моей кровью тополь в чащобе…

В голове Магуры вспыхнуло видение. Ее губы орошает кровь, сладкая, живая и теплая. Кровь питает ее тело, румянит щеки, щекочет уши. Из стеклянных глаз текут слезы, которых она не запомнит. Плач ребенка заполняет тишину вокруг. Она довольно. Ее Мать довольна. Лада. Плач перерастает в жуткий вопль. Улыбка. Тепло.

— … а после привязали к дубу и сожгли, — закончил Белян.— Не прощу, — прошептала Магура.— Они просто хотели защиты. Они хотели, чтобы Лада их полюбила.— Не прощу.— Магура…

Девушка лишь отмахнулась и зашагала в сторону деревни. Каждый шаг, каждый вздох давался свободнее предыдущего. Ей казалось, что раньше ее сдерживали узы, а сейчас они почему-то лопнули. Магуре было так легко. Она наконец была вольна делать все, что захочет, и прямо сейчас она жаждала мести.

***

— Кто ты, девица? — спросила бабка Велеселина, переступив порог. Она была коренастой, сгорбленной. Пятнистая кожа некрасиво обвисала. Дверь в избу затворилась и Магура вышла из тени.

— Я пришла за тобой. Вы звали ладу, но сеяли смерть. Вы просили жизни, но гасили ее искры. Я была вашей зарей, вашим оберегом, но теперь… — Магура бросила под ноги старухе подковку, — теперь я обернусь вашим пожаром. И Лада вас не спасет.

— За… что?.. — прохрипела старуха, когда холодная сталь прошлась по ее горлу, а кровь начала заливать пятнистую морщинистую кожу.— Богиня зовет на встречу, — ухмыльнулась Магура. Огонь быстро занялся, с удовольствием обгладывая избу бабки. В нос ударило запахом жареного мяса. Магура облизала клинок. Кровь наполнила ее теплом.

Это было только начало.

***

— Они просто хотели защиты, — сказал Белян, глядя, как догорает деревня.— Они зашли слишком далеко.— Ты — Лада?— Теперь больше нет. — Ты — Берегиня, — сказал Белян.— Может, все таки мавка? Гляди сколько лиха учинила.— Тебя ведь Лада прислала?— Наверное. Не знаю.— Тебя точно прислала она. Нам следовало остановиться на каравае, да?Магура вспомнила привкус металла и жадность Матери, когда кровь касалась ее губ.— Лада точно была вами довольна. Я — нет.— Знаешь, я все еще хочу выйти за тебя. Я теперь нежить? — Если похороню — просто уйдешь к предкам.— Не вздумай, — Белян посерьезнел. — Как пожелаешь, навий мальчик.— Нежить и Ваджа. Неплохая пара, а?— Дурачок.

Магура потрепала Беляна по голове и бросила ему мяч.

Не оборачивайся

— Сколько превращений ещё осталось?

— Одно, — сухо сказал Лиам, хватаясь за бок.

У Линды поползли мурашки по коже, когда она заметила черную кровь, которая просачивалась сквозь его пальцы.

— Твоя рана…

— Ерунда. Заживёт, — Лиам чуть крепче сдавил порез и скривился от боли, — На мне все как на собаке заживает.

— Тебе нельзя обращаться, — отрезала Линда.

— Что-нибудь придумаем.

Лиам поднялся на ноги и прислушался. Шагов охотников не было слышно. Стараясь не шуметь, беглецы вышли из-за огромного трухлявого пня и побежали дальше — к кромке леса. Оттуда было рукой подать до деревни, а в ней охотники их уже не тронут — не посмеют.

Линда на ходу закинула руку брата на плечо. Лиам хотел возмутиться, но сил не осталось. Линда одобрительно кивнула и парень позволил себе расслабиться.

— Жаль, что я так и не увидела ни разу, как ты обращаешься, — посетовала Линда, пытаясь разрядить обстановку.

— Ничего не жаль, — пробурчал Лиам, — зрелище ужасное.

— Сомневаюсь, что меня таким напугаешь. Это же все ещё будешь ты, — сказала она мечтательно, словно представляла его в облике вервольфа.

— Не хочу, чтобы ты видела меня таким, — Лиам вздохнул.

Линда хмыкнула.

Когда сквозь кроны деревьев уже виднелись огни деревни, сзади послышался шум. Кто-то бежал за ними, ломая ветки, совершенно не заботясь о скрытности. Сердце, успевшее успокоиться, снова заколотилось. Линда ускорилась, но куда ей было утащить за собой брата. Лиам пытался не стать обузой, но бок жгло огнем, ноги отнимались, и он то и дело оседал вниз, наваливаясь на девушку всем телом. Наконец, он ее оттолкнул и опёрся на ближайшую ель. Линда посмотрела на него с тревогой.

— Не оборачивайся, — взмолилась она.

— Это ты не оборачивайся, — сказал он ей, — и беги.

Линда бросилась было к брату, но тут же застыла в ужасе. Кожа с его лица слезала, свисала клочьями, волосы выпадали, а глаза ввалились в череп. Руки и ноги резко искривились и начали удлиняться. Он закричал:

— Беги!

Его голос звучал не как обычно. Он рычал, выл и стонал, смотря на нее с жалостью и… жаждой?

Линда не успела ничего понять. Страх заставил ее двигаться, ноги понесли вперёд, к спасительным огням деревни.

Позади, в лесу, послышались сдавленные крики охотников и волчий скулеж.

На следующее утро, когда жители деревни, пошли добить оставшихся охотников и похоронить тело волчьего бога, Линды среди них не было. Брат не хотел, чтобы она видела его таким. С первыми лучами солнца она ушла прочь.

Не оборачиваясь.

На чьей могиле расцвели лилии?

— Богиня Луны Элия оплакивает души погибших альвов. Каждая слеза, упавшая на могилу, расцветает белой лилией. Пусть же твоя последняя колыбель будет мягкой и тихой, как объятия матери. — тихо закончил речь Олеас, склонив голову.

Все присутствующие едва сдерживали слезы и держались за руки, исполняя ритуальную песнь. Звонкий голосок маленькой Миарис дрожал, выбиваясь из общего хора.

Когда ритуал закончился, альвы медленно разбрелись в разные стороны. Миарис подошла к Олеасу.

— Папа, ей будет хорошо там?

— Не сомневаюсь, милая.

Девочка хотела спросить что-то ещё, но ком в горле мешал. Рыдать не хотелось. Мама этого не любила. Олеас понимающе посмотрел на нее, покачал головой и поднял на руки.

— Скажешь потом.

Девочка кивнула. Пытаясь отвлечься, она смотрела по сторонам. Ее внимание привлек небольшой бугорок на отшибе. В отличие от остальных могил, он не был усыпан лилиями и грустно горбился за ограждением.

— А кто лежит там, пап?

Олеас бросил недовольный взгляд на свежую горку чернозёма.

— Тот, по кому Элия не грустила.

— Но почему его положили там? За забором?

— Видишь, нет лилий?

— Ну и что?

— Думаю, души наших предков не обрадуются такому соседству, — по тону отца было ясно: разговор ему не по душе.

Миарис решила не наседать. Она знала, почему папа такой расстроенный. Двенадцать лет назад люди вторглись в их страну и принесли с собой боль и смерти. Пусть война и закончилась, ее отголоски ещё долго будут звучать в Альвии россыпью белых лепестков. Мама Миарис вот тоже погибла. Это сильно подкосило Олеаса.

***

— Ыыы-ммм-муу, — промычала старуха Лоэли и суетливо зашевелила пальцами.

Арли внимательно смотрел на ее пальцы. «Арли, живо в дом!» — говорила матушка. Он бросил виноватый взгляд на незнакомого мальчугана за забором и, понурив голову, побежал домой.

«Кто ты такой?» — захрустела пальцами старуха, указывая на мальчика.

Он стоял неподвижно, не улыбаясь. Уши обычные, маленькие. «Человек», — подумала Лоэли.

«Что тебе нужно?» — снова показала она.

Мальчик молчал. В его глазах читалось удивительное безразличие. На смуглом серьезном не по годам лице не дрогнуло и мускула, когда Лоэли, шаркая, подошла к нему. Он был худощав, одежда превратилась в рваные лоскуты, а босые ноги стёрты в кровь. Сердце альвы дрогнуло. Она огляделась по сторонам. Никого.

— Аа-ыыыууу, — замычала она, привлекая его внимание и указала пальцем на дверь, как бы приглашая его войти.

К ее облегчению, мальчик понял и медленно поплелся к дому. Лоэли ещё раз огляделась на всякий случай и зашаркала следом.

В конце концов, дети не виноваты в войне, верно?

***

Ходить по полю белых лилий было жутко. Казалось, они шепчут, зовут к себе, гладят по щиколоткам влажными лепестками. Миарис старалась этого не замечать. Элия смотрела на нее своим белым глазом, и Миарис казалось, что богиня ее осуждает, но девочка не могла ничего с собой поделать. Безымянная могилка не шла у нее из головы.

Вот, наконец, она на месте. Земля сильно пахла, и была слегка влажной. Миарис задумчиво походила туда-сюда. Ее следы глубоко отпечатывались на сырой земле. Девочке вдруг стало грустно, что тут только ее следы. Умерший ведь тоже кого-то любил, с кем-то дружил, о ком-то заботился. А теперь… Теперь о нем все забыли.

***

— Ар-ли, — по словам произнес сын Лоэли, тыча себе в грудь.

— Ар-ли, — так же по слогам повторил человеческий мальчик, указывая на Арли.

— Супер! — обрадовался альв, а потом ткнул в грудь мальчика и пожал плечами.

— Ке-вин, — сказал мальчик.

— Кевин!

— Ар-ли, — сказал мальчик, показывая на Арли, — Кевин, — сказал он, показывая на себя, а потом указал на Лоэли и пожал плечами.

— Ма-ма, — сказал Арли.

— Мама? — недоверчиво спросил Кевин, — Мама Арли?

— Мама Арли, да, — согласился альв.

— Мама Арли… — задумчиво произнес Кевин.

— Мама Кевина? — спросил Арли.

— Мама… — на глазах у Кевина засеребрились слезы.

— Кевин? — Арли забеспокоился.

— Ыы-уу-аммм, — промычала Лоэли, привлекая внимание мальчиков.

Арли вопросительно на нее посмотрел.

«Скажи ему, что он может считать меня мамой», — показала старуха Лоэли.

Глупо. Опрометчиво. Человеческому ребенку не место в деревне альвов. Но разве могла она его бросить? Он ребенок войны. Старушечье сердце пропустило удар, когда она заметила, как задрожала нижняя губа Кевина. Не должен ребенок расти без мамы. Ни альв, ни человек.

— Мама Кевина, — Арли указал на Лоэли.

— Мама Кевина… — мальчик задумчиво повторил за альвом, словно пробуя слова на вкус.

— Какой у нас глупый диалог получился, — хмыкнул Арли, — Мне нравится.

«Мне тоже», — прошелестела пальцами Лоэли.

Кевин с интересом смотрел за ними, гадая, о чем они говорят.

***

— А вдруг там все таки альв? — Миарис вновь подняла тему спустя неделю, за завтраком.

— Почему тогда лилий нет? — отец был в духе, поэтому поддержал разговор.

Миарис знала, что он бы не стал спорить, будь у него плохое настроение.

— Потому что могила за оградой?

— А почему она за оградой?

— Может, у него близких не осталось? Вот и похоронил кто-то, где пришлось.

— Лилии бы все равно были. Элия наблюдает за всеми альвами.

— Думаешь, это человек? А откуда человеку тогда взяться тут?

— Мало ли, кого войной принесло. Не наше дело.

— А может он хороший человек?

— Ты слышала о хорошем человеке, живущим среди альвов? Я лично нет, — отрезал отец.

— А вдруг там вырастут лилии?

— Думаешь, Элия могла кого-то пропустить? Она же богиня.

— А вдруг могла.

— Если вырастут, может, его и примут, — сказал отец, — Но я бы не принял.

Миарис вздохнула. После смерти мамы папа стал раздражительным. А девочка не хотела его злить. Тогда он уйдет в себя и будет долго ходить угрюмый.

Продолжать разговор не стоило.

***

Кевин вбежал в дом, тяжело дыша и опёрся на дверной косяк. Лоэли вопросительно глянула на мальчика.

— Ар-ли! — воскликнул Кевин и начал судорожно тыкать пальцами в сторону леса.

— М-м? — промычала Лоэли.

Кевин подбежал к старухе и потянул ее за собой. Его поведение встревожило Лоэли. Что-то произошло? Но мальчики выходили гулять только ночью, когда остальные альвы не могли их видеть. К тому же в лес сейчас мало кто ходил, в деревне почти не осталось охотников: все мужчины, причастные к оружию, ушли на войну и многие ещё не вернулись.

Ломая голову, она быстро шаркала за Кевином, стараясь не отставать.

Они шли долго. Деревья вокруг плотно сомкнулись. Темнота давила со всех сторон, и лишь Элия своим осуждающим взглядом смотрела сверху. На удивление, Кевин неплохо ориентировался. Он ни разу не замешкался и уверенно вел старуху вперёд, пока они не вышли на небольшую опушку.

Арли стоял в кусте дикой смородины и испуганно смотрел на мать.

— Тут, видимо, люди были. Оставили мину, — сказал он дрожащим голосом.

— Ыы-уууммаааа, — замычала Лоэли и затрясла руками.

«Только не двигайся! Мы что-нибудь придумаем!»

Она забегала вокруг неподвижного сына, ища что-то достаточно тяжёлое, чтобы подложить вместо Арли. Как назло, ничего подходящего не было. Оставалось только одно.

Лоэли подошла к сыну и взяла его за руку, рисуя буквы второй рукой: «Ничего не бойся. Сейчас очень быстро уберешь ногу, а потом хватаешь Кевина и бежишь. Ясно?»

— Мама? Нет… Нет! — запротестовал Арли, вырывая свою руку из ее ладони.

Лоэли оставалась непреклонна.

«Не глупи, сынок. Все будет хорошо. Я умею… Я знаю как!»

— Я тебе не верю! Ничего ты не знаешь! — голос Арли сорвался на визг.

Кевин понимающе смотрел за их перепалкой. То, что альвы не обращали на него внимания, было ему на руку. Долго думать не пришлось. Он подкрался к Арли сзади и резко толкнул. Альв пошатнулся, шагнул и в ужасе обернулся. На мине уже стояла нога Кевина.

— Кевин?

— Аумммыыы.

Кевин, присел и замахал руками, отгоняя альвов прочь.

— Нет, мы не уйдем! — Арли снова визжал, — Мама, сделай что-нибудь!

Лоэли смотрела на Кевина. В его глазах читалась боль и решимость. Она не могла бросить его. Своего сына.

— Ар-ли, — сказал Кевин, обращаясь к Лоэли и кивнув в сторону мальчика.

Лоэли все так же завороженно на него смотрела.

— Ар-ли, — умоляюще повторил Кевин.

Старуха Лоэли кивнула. Она развернула Арли к себе и зашевелила пальцами: «Скажи ему, чтобы стоял тут. Я отведу тебя и вернусь за ним».

— Ты обещаешь его спасти? — Арли вытер слезы и внимательно посмотрел матери в глаза.

Лоэли возвела глаза к Элии и зашевелила пальцами левой руки, приложив правую ладонь к сердцу: «Пусть Богиня отвернется от меня, если я лгу». Она знала, что иначе сына не убедить.

— Хорошо, — ответил Арли.

Он повернулся к Кевину и указал пальцем:

— Кевин — тут. Арли и Мама Арли — идти, — он показал указательным и безымянным пальцем идущего человечка.

Кевин энергично закивал.

— Идем скорее! — Арли потянул Лоэли за рукав.

Старуха бросила на Кевина последний взгляд.

— Мама Кевина, — прошептал мальчик, впервые улыбаясь.

Когда они отошли достаточно далеко, а Кевин, сидящий на мине, скрылся среди деревьев, лес сотряс громкий взрыв.

— Не-е-ет! — завопил Арли.

Старуха Лоэли заплакала.

Элия скрылась за облаками. Больше Лоэли ее не видела.

***

Миарис снова была на кладбище. Ей повезло, что ее отец всегда спал очень крепко: выйти из дома не составило труда.

Ее план был прост. Она аккуратно окопала несколько лилий с края кладбища, присыпала лунки землёй и притоптала, чтобы было незаметно. Отнесла цветы на безымянную могилку и посадила.

— Вот так, — сказала она, любуясь проделанной работой.

Лилии смотрелись органично. Теперь эта могила походила на могилу альва. Если повезёт, ограду продлят и погибший больше не будет один.

Довольная собой, Миарис бодро зашагала домой. Ее внимание вдруг привлекла ещё одна могилка. Лилии на ней совсем зачахли, выбиваясь из белого поля серым пятном. Миарис остановилась. Раз она уже тут, надо что-то сделать.

Девочка посадила лилии и на эту могилку.

«Лишь бы папа ничего не заметил».

***

Втайне от всех, Лоэли пробралась на кладбище. Среди поляны лилий, была проплешина. Могила, на которой цветы не росли. Старуха гневно подняла глаза к небу. Элия все так же пряталась за облаками.

«Бессердечная».

Лоэли принесла с собой несколько свежевыкопанных лилий. Она с трудом опустилась на колени и посадила цветы на пустующую могилу. Наконец, когда могила Кевина не отличалась от других, она, кряхтя, поднялась и грустно вздохнула. Человеческому мальчику точно не место тут, среди альвов, но оставлять его одного после смерти было бы ужасно.

Слезы снова потекли из ее глаз. Позволив себе несколько минут слабости, она постояла так ещё немного и, сгорбившись, зашаркала прочь.

***

Никто не обратил внимания, что одна из могилок посреди кладбища, перестала цвести, когда не стало Лоэли.

Саму же старуху тихо похоронили за оградой. Та, от которой отвернулась Элия была недостойна лежать вместе с альвами. Арли пытался добиться справедливости, но разве мог мальчишка справиться с Советом Старейшин?

Только когда могила Лоэли вдруг зацвела, Старейшины позволили удивлённому Арли окружить ее оградой.

***

— Странно. Сколько бы ни проходил мимо этой расцветшей могилы, Элия всегда за облаками, — удивился отец, глядя на нового жителя безмолвного города.

— Но лилии же цветут, — улыбнулась Миарис.

Как Грейс со смертью в карты играл

До того, как стать королем Грейсом, он был полководцем. Его армия насчитывала несколько тысяч воинов: одна из величайших армий в мире. Сила делает людей королями. Сила сделала королем и Грейса.

Он был счастлив. Красавица жена и маленькая принцесса радовали его каждый день, напоминая, ради чего он прошел десятки войн и выиграл сотни сражений.

Он был счастлив, пока не заболел.

***

— Значит, каждая карта — это…

— Человек, — подтвердил голос из под капюшона.

— Выходит… — выдохнул Грейс, не веря в происходящее.

— Бьешь мою карту — человек остается жив. Я бью твою — человек умирает. Если победишь, можешь жить дальше. Если я… думаю, объяснять не надо.

— А не дороговато ли обходится партия? — задумчиво протянул Грейс.

— А что не так? У тебя шансы пятьдесят на пятьдесят. Ты ведь хочешь жить, да? Не каждому представляется такая возможность.

— А в чем твоя выгода?

— Мой дорогой Грейс, ты не сможешь отбить все мои атаки, — Грейс не видел лицо под капюшоном, но был уверен, что костлявая улыбается.

— Меня совесть замучит, — мужчина неуверенно смотрел за тем, как смерть тасует колоду.

— Давай не будем. Все мы знаем, что у тебя нет совести. Ты потерял ее в одной из своих легендарных биты, да так и не хватился пропажи.

— Ладно, допустим, — сказал Грейс (спорить со Смертью ему совсем не хотелось), — Есть ли в колоде моя карта? Или карты членов моей семьи?

— Все может быть, Грейс, все может быть.

Грейс сглотнул и промолчал.

— Думаю, ты согласен, — заключила Смерть.

Грейс кивнул. В сущности, Смерть была права. Грейс не представлял, что может быть хуже, чем умереть. Особенно сейчас, когда он наконец обрёл все, о чем только можно мечтать.

Тогда начнем, — жнец перестал тасовать и поделил карты на две равные стопки, — выбирай.

Грейс медленно придвинул стопку карт к себе и бегло их проглядел. Несколько королей, три туза, валеты и дамы, много цифр и всего одна шестерка. Шансы, кажется, было неплохими.

— Ходи первым, — предложил Грейс.

Смерть молча вытащила из колоды шестерку и положила в центр стола. Грейс накрыл карту семёркой.

— Спасены, — Смерть сдвинула пару влево, — Ходи, Грейс.

Грейс неуверенно положил на стол короля. Смерть накрыла его шестеркой.

— Спасены, — снова пара влево, — Теперь мой черед.

Семёрка. Грейс накрыл восьмёркой.

— Спасены.

***

Когда партия подходила к концу, все разыгранные карты лежали слева. На руках у Грейса осталась шестерка. Смерть предложила:

— Ходи, Грейс.

Он положил шестерку. Смерть накрыла карту королем. В груди вдруг неприятно закололо. Грейс поднял руку к сердцу и с отчаянием поглядел на костлявую. Казалось, прошла почти вечность, прежде чем голос из под капюшона зазвучал снова:

— Эту заберу, — Смерть смахнул а шестерку вправо, а короля откинула в левую сторону.

Боль в груди моментально угасла. Грейс недоуменно посмотрел на жнеца.

— Почему?

— Забрать короля, Грейс?

— Я н-не… я н-не з-знаю, — еле выговорил он.

Только сейчас он почувствовал, как близка Смерть, как страшна, и как он ее боится.

— Не заберу. Сегодня только одна карта, Грейс. Я выбираю эту, — Смерть подняла шестерку повыше, и так растворилась у нее в пальцах.

Вслед за картой исчезла и Смерть.

Король Грейс проснулся с утра, мокрый от пота, но отчего-то довольный. Солнце рисовало картины на каменном полу его покоев витражами, птицы пели свои торжественные песни чуть громче обычного. Король глубоко вздохнул. Жизнь была чудесна.

А потом… Потом он узнал, что есть кое-что похуже смерти: его шестилетняя дочь не проснулась.