Старое сердце Хатхи

Глава 1

Гулко и мерно билось старое сердце Хатхи. Оно не измучено и не больно, оно хотело и плакать, и смеяться, словно молодое. Это и понятно... Вот уже десять дней как Хатхи упрямо шел к краю мира, и мир этот замирал от его шагов.

И все эти дни Роукка устало летела следом.

«Чертов обезьян! – думала она в минуты передышки. – Когда же ты сдохнешь наконец? Уже нет сил ждать!»

С каждым днем было все сложнее подниматься в небо, тяжелее покорять безоблачное небо пустыни, преследуя безумца Хатхи. С каждым днем Роукка медленно умирала, хоть она была и молода, и сильна.

Если бы Роукка могла... Если бы только пожелала... Она проткнула бы когтями дряхлое обезьянье тело и вытащила бы это старое, сумасшедшее сердце из груди! И наконец бы сожрала его. Все до крошки, до последней жилки!

Но это было бы неправильно, потому ей оставалось лишь лететь следом и покорно ждать. Давиться злобой, корчиться от голода, осыпать Хатхи проклятиями... И смиренно ждать его смерти. Смерти от старости.

В конце концов, как говорил отец, стервятники не убивают. Стервятники подбирают и съедают то, что умерло.

А обезьян Хатхи, как назло, умирать совсем не собирался.

Пустыня Ллио, обнажив свое раскаленное лицо от запада и до восхода, молча наблюдала за двумя путниками. Она хищно улыбалась корягами и скалами, змеиными следами и разбросанными белыми костями. Она была уверена, что эти двое от нее теперь никуда не денутся.

В первые дни Роукка ломала голову, зачем Хатхи так упрямо идет на восток Ллио. Там же ничего нет! По слухам, Ллио бесконечна, и горе тем, кто пожелает дойти до края мира... И в один день Роукка поняла: этот старик просто сошел с ума! Он безумен!

Его путь – это путь в пустоту.

Десять дней назад, паря над пустошью, Роукка заметила внизу, в сумерках, истлевающий костер, а рядом – тело. Тело старое, обезьянье, уже недвижное... Так подумала Роукка, спускаясь. Спустившись, она настороженно обошла костерок, не поверила своему счастью... И, конечно, цапнула труп за ногу.

А труп как подскочит и завопит!

В тот вечер старый Хатхи был как никогда близок к смерти. До самого рассвета он молился своему дурацкому обезьяньему богу тхатшепи, бурча что-то про долину белых цветов...

А Роукка, улетев в сумрак, решила, что ждать осталась недолго.

Только теперь, спустя десять дней пути, она поняла, как влипла. С каждым днем старый Хатхи уходил все глубже в пустыню, и ветер заметал песком его разлапистые следы.

– С одной стороны, продолжать путь за ним – чистое сумасшествие, – бурчала Роукка самой себе каждый вечер. – Лишь боги знают, сколько ему жить! Не могу же я следовать за ним вечность? Но с другой стороны... Поворачивать некуда. В конце концов... Может, он сдохнет завтра? Боги, пусть он сдохнет завтра!

Но назавтра Хатхи поднимался с рассветом, с хрустом потягивался, махал притаившейся Роукке и – да будь он сотню раз проклят! – продолжал свой путь на восток. Дальше, дальше в пустыню... И Роукка летела следом.

Иногда он оборачивался и кричал Роукке:

– Эй, госпожа падальщица! Если хотите, можем идти на восток вместе, раз нам по пути! Мы можем побеседовать о погоде, а можем поговорить о доме! Как давно я ни с кем не говорил...

...И будто бы совсем не понимал, что никакой восток Роукке не сдался, и ни с кем о своем доме она говорить не будет. Ведь дом Роукки сейчас от нее дальше, чем звезды, хотя все знают, как звезды бесконечно далеки...

И потому, не в силах терпеть голод и стариковское безумие, на одиннадцатый день Роукка наконец сдалась.

– Будь ты проклят, обезьян! – гаркнула она на закате, сплюнула – и понеслась прочь.

Прочь, прочь из пустыни, пока в облезлых крыльях осталась хоть капля былых сил... Пусть обезьян хоть трижды пересекает просторы Ллио, пусть ныряет в океаны и лезет на скалы... Роукке отныне наплевать!

Она найдет себе другое сердце, полное старости.

И на обратном пути, рассекая раскаленные сумерки, она заметила чью-то тень. Кто-то ломаным шагом крался за старым обезьяном, и Роукка решила, что теперь это ее не касается. Пусть его сожрут, пусть разорвут на части!

«Но с другой стороны, – подумалось ей вновь, – я же столько летела за ним... Кому, как не мне, должно достаться его сердце?!»

Если бы здесь был ее отец... Или один из двенадцати братьев... О, вот они бы точно знали, что делать! Они были истинными стервятниками. Настоящими падальщиками.

Роукка помотала головой, отгоняя воспоминания. «Эй, госпожа падальщица!» – откликнулся в сознании голос Хатхи, и она наконец повернула назад. Ну уж нет! Если кто и насладится смертью этого олуха, то только она, Роукка! И как только обезьян умрет от старости, она сожрет его сердце и вернется в стаю!

Тем, кто крался за Хатхи, оказался потрепанный койот. Он еще не добрался до обезьяна, лишь шел по следам на песке, но если дать ему час-другой... От Хатхи не останется и косточки.

С боевым кличем из пересохшего горла Роукка напала сзади, растопырив когти. Она не отдаст добычу!

– Черт!! – взвизгнул койот, и они кубарем покатились с дюны.

Когтистой лапой он успел полоснуть ее по груди, и Роукка зашипела от боли.

– Это моя добыча! – гаркнула Роукка, трясясь от страха и ненависти. – Я сожру его! Только я!

Шатаясь, койот поднялся на лапы и примирительно закивал. У него не было сил для нападения. И все знали: если койоты не нападали, они договаривались.

– Хорошо, хорошо, стервятник! Мы ведь дружны с твоим племенем, знаешь? Мы поделим старика! Я нападу в сумерках... И мы его поровну разо...

Из горла Роукки вырвался раздражительный клекот.

– Ты убьешь его только через мой труп! Если он и умрет, то лишь от старости, ясно?!

Койот изумленно открыл пасть – и захлопнул. Что за странный стервятник, – наверное, подумал он. Стервятники не нападают на койотов. И стервятники не оберегают старых обезьян.

– Я не понимаю, падальщица... Мы оба хотим его съесть! Мы оба на грани смерти! Дай мне убить его, и оба наедимся...

– Ни за что! – гаркнула Роукка и с новой силой ринулась на койота.

Тот с визгом оскалил зубы, и они вновь вцепились.

Кланц! – и челюсть койота сомкнулась на крыле Роукки. Та завопила от боли, давясь слюной. Куда она полезла... Зачем она напала на койота... Стервятники не такие! Стервятники не нападают, они ждут, наблюдают! Они не охотники, они падальщики!

Зачем она полезла... Почему...

Сейчас от нее не останется ни косточки, ни имени. Сейчас она поплатится и за спесь, и за гнев. Ей не видать драгоценного сердца, полного старости, как не видать ни рассвета следующего дня, ни отца, ни родного гнездовища...

И, уже не в себе от боли, Роукка извернулась... И – ррраз! Врезала клювом прямо в глаз койота.

– А-а-а!! – завопил он, и Роукка отлетела прочь, разбрызгивая темную кровь.

В диком танце боли койот заметался по песку, держась за глазницу, а потом надолго замер, свернувшись клубочком. Роукка тоже замерла. Исцарапанная и искусанная, она не могла теперь даже шелохнуться. И если он поднимется и нападет... Роукка не увидит рассвета.

Но вот койот поднялся, дрожа и шатаясь, и поковылял прочь, откуда пришел.

– Сдохни здесь, проклятый стервятник... Из пустыни Ллио никто не возвращается, – прошипел он, а потом завизжал, трясясь от ненависти. – Пропади пропадом, ненормальная! Ты такая же сумасшедшая, как и эта обезьяна!

И, теряя его силуэт в ночном сумраке, Роукка из последней силы ухмыльнулась. Ненормальная. Как же часто она это слышала... И как же часто ее проклинали.

...Под тяжелыми грозовыми тучами, в долине серых скал и белых слоновьих костей, раскинулось гнездовище стервятников. Гнездовище пахло падалью и кровью, и иногда – жарким, обжигающим дождем.

Выбирая этот путь, путь через гнездовище, любой ускорял шаг, потому как не было для них здесь радости, как не было и жизни.

И так уж случилось, что уродливых падальщиков никто не любил, потому как где бы ни появился стервятник – там всегда поблизости бродила смерть.

Они ее чувствовали. Таков их был дар от богов.

Влекомые запахом смерти, они облетали мир в поисках кого-то слабого, кого-то умирающего, и ждали, ждали... Стервятники умели ждать. Они ждали, а потом набрасывались на труп, и от мертвеца не оставалось даже воспоминаний.

Но радость в этих краях все же водилась. Та радость, когда после сезона дождей в гнездах раздавался хруст скорлупок и писк страшных птенцов, клекот родителей и минуты долгожданного счастья.

И у трех супруг вождя в один из таких дней наступило счастье. Пополнилось семейство вождя двенадцатью сыновьями – и одной дочерью.

Рожденная тринадцатой, она вылупилась слабой и болезненной, и все наперебой говорили – она умрет, умрет! Такие не выживают! Но вождь-отец дал ей имя Роукка – «летящая высоко» – и она выжила.

Выжила, да только потом все об этом пожалели...

Что-то защипало в носу, и Роукка чихнула. А потом наконец открыла глаза.

Занимался рассвет, ночные звезды сменялись утренними. На востоке уже золотилось небо, и Роукка поморщилась, заметив рядом костер и сгорбленную фигуру.

Старый обезьян пах травами, лесом и фруктами. Только сейчас она заметила, что одет он был в выцветшие одежды, а на шее его висели деревянные бусы и тяжелые амулеты. Какой странный, глупый старик...

Тут обезьян заметил, что она проснулась, и улыбнулся своей самой раздражающей из улыбок.

– Мое имя Хатхи, что значит «всегда улыбается», – сказал он, чуть поклонившись, и глиняные медальоны ответили перезвоном. – И я иду через пустыню Ллио на восток.

– Это я уже поняла, – прокашлявшись, огрызнулась Роукка. – И мне совершенно плевать, как тебя зовут! Когда ты умрешь от старости, я сожру твое сердце! Всего тебя!

Обезьян Хатхи удивленно моргнул, а потом кивнул.

– Ладно, – легко согласился он. – Но от старости я умру не раньше, чем достигну края света. Вот как только дойду туда... Обязательно умру! Обещаю! И делай со мной, что хочешь.

Такой ответ Роукку только разозлил. Это что за условия такие?! И что этот глупец вообще знает о своей смерти?!

Она попыталась подняться и привычно улететь в сумерки, но тут же охнула от боли. Перевязанное какой-то тряпицей крыло ответило страшной резью.

– Лучше не двигайся, – предупредил Хатхи, и только сейчас она заметила в его лапах ступку с какой-то травяной жижей. – Если попробуешь взлететь, все мои труды напрасны. Загниет крыло – и все! Зря я лечил тебя всю ночь! Придется крыло рубить... Попрощаешься с полетами. Поняла?

И Роукку затрясло от злобы. Какие еще труды?! Какой еще «лечил»?! Роукка не просила!

– Ты просто идиот, – процедила она. – Я же сожру тебя! Сожру, ты слышишь?!

– Да! Но только после того, как я доберусь до края мира, – спокойно ответил Хатхи. – Погляди, вот и тхатшепи! Пора в путь!

Тхатшепи – так обезьяны называют своего бога – солнце. Стервятники в тхатшепи не верят. Они верят в бога бурь и гроз.

Но вот Хатхи затушил костер, отряхнулся от песка и пыли и побрел на восток – туда, где теперь сиял солнечный диск. И, ругая всех обезьян мира, Роукка поковыляла следом, не в силах ни отступить, ни взлететь.

Если бы Хатхи был чем-то, кроме обезьяны, он был бы тхатшепи. Солнцем. Он бы сиял ослепительно ярко, словно старости не существует.

А еще он был бы древним деревом. Громко шелестящим о жизни, обрастающим гнездами мелких беспечных птиц.

И, возможно, легким кучевым облаком. Плывущим куда-то туда, в неизвестность, готовое в любой момент растаять...

Но Хатхи в этой жизни был обезьяной. У него были странные длиннопалые лапы, мохнатое, все в колтунах тело, и рот, вечно вывернутый в улыбке... Ведь был он Хатхи – тот, кто «всегда улыбается» – и кто угодно мог бы к этому привыкнуть.

Кто угодно, но не Роукка.

Бредя за Хатхи по раскалённом у песку, она прожигала взглядом его спину, осыпала проклятиями... Но все же шла следом. Потому как больше сворачивать было некуда.

– Наверное, это непросто – ходить по земле, когда у тебя есть крылья, – рассуждал Хатхи, то и дело оборачиваясь к Роукке. – Я бы многое отдал, чтобы узнать, каково это – летать. Иногда я закрываю глаза и представляю, что я лишь пушинка... И только появится ветер, как я взлечу! Тогда я смогу увидеть весь мир сразу, и тогда даже эта пустыня казалась бы мне просто смешной. Я бы пересёк ее в два счета, и тогда...

Кем бы ни был Хатхи – обезьяной, деревом или облаком – во всех жизнях он был бы чокнутым стариком, так решила Роукка.

Когда ее лапы, не привыкшие к долгому пути, начинали спотыкаться от усталости, Хатхи останавливался. Он ждал, когда Роукка передохнет, и уже потом продолжал путь. И если встречались им редкие родники или полупустые колодцы, Хатхи отдавал первую плошку воды Роукке, а после пил сам.

– Ты же понимаешь, что должен меня бояться? – не выдержала Роукка, когда на вечернем привале он отдал ей последний финик.

Но Хатхи лишь пожал плечами.

– Я лишь глупая старая обезьяна, чей век уже давно кончился, – ответил он, улыбаясь. – Мне уже нечего бояться. Хотя и к тому койоту попасть под зуб не хотелось бы... Мне лишь одно для счастья и нужно – дойти до края света и спокойно умереть.

И, не в силах больше гадать о главном, Роукка наконец спросила:

– Зачем ты идёшь на восток? Разве ты не знаешь, что у Ллио нет края? Или на старости лет ты действительно обезумел?

– Как же нет края, если в тех краях я и родился? – удивился Хатхи. – Матушка моя рассказывала, что появился я с первыми лучами солнца...

Когда отгремел сезон бурь, когда ушли снега и тучи на север, мать моя разрешилась от бремени – и появился я. Я не очень хорошо помню свой дом или лицо матери... Помню лишь то, что долина наша сияла белыми цветами, а руки матери пахли медом и фиалками.

И не было места прекраснее, чем дом тех, кто не ведал ни болезней, ни голода, ни боли. Я бы, наверное, всю жизнь и прожил бы там, среди белых цветов, но однажды ворвался в долину ураган. Он уничтожил все, что я любил, он погубил мою мать и унес меня далеко-далеко...

С тех пор я иду и иду, и мозолям на ногах моих нет числа. Сколько всего я встретил, сколько повидал – но ни разу не возникало у меня мысли остановиться. И ни разу не решался я умереть.

Ведь где-то там, на востоке, по ту сторону пустыни... Меня ждёт дом. Меня ждёт долина белых цветов, куда падают звёзды и где рождается солнечный свет. Где умерла моя мать и куда я мечтаю вернуться больше всего на свете...

В глазах Хатхи блеснули слезы. Он смотрел на восток, и Роукке показалось, что ещё чуть-чуть, и он наконец умрет – то ли от любви к своему дому, то ли от горя. Но вот Хатхи сморгнул слезу, грустно улыбнулся и спросил:

– А у тебя есть место в мире, куда хочется вернуться?

И Роукка зажмурилась. Перед глазами возникли серые скалы, гнезда, темное и тяжёлое небо, куда она столько раз взмывала, надеясь спрятаться от всей своей жизни...

– Куда хочется? Нет, – а потом, помедлив, все же ответила. – Только туда, куда должна.

А потом, словно испугавшись своей же внезапной честности, Роукка ощерилась.

– То, чего я действительно хочу – сожрать твое сердце! – напомнила она ему, надеясь припугнуть.

– Так почему же ты не нападаешь на меня? – мягко спросил Хатхи, и Роукка гордо вздернула голову.

– Стервятники не нападают, они ждут и дожидаются смерти. Как и я совсем скоро дождусь твоей смерти, старик.

– Но ты же напала на койота, – напомнил Хатхи, и всю гордость как ветром сдуло.

– Просто я неправильный стервятник, – тихо сказала Роукка. – По мне наш род не суди...

...Дни сменялись годами, дети вождя росли. Давно ничего не осталось от тех жалких птенцов – превратились птенцы в большекрылых стервятников.

Росла и хилая Роукка. Насмехались братья над ней, над ее тонкими крыльями и робким нравом, и больно было отцу-вождю от того. Любил он свою дочь, да только разве поможет родительская любовь стать стервятнику сильнее...

– Знаешь ли ты, чье сердце самое сладкое в своей горечи? Сердце умершего от старости зверя, – говорил отец-вождь Роукке. – Вот чья жизнь была долгой, вот чье сердце полно жизни. Съешь такое – и станешь истинным падальщиком. И все узрят, что ты дочь своего отца.

И сколько бы ни думала об этом Роукка, никак не могла она понять, что значили эти слова. Отчего именно старое сердце способно сделать из тебя падальщика? Разве все сердца не похожи друг на друга по вкусу? Когда Роукка спрашивала это у старших стервятников, они лишь загадочно качали головами.

И, не выдержав своей же слабости, желая во что бы то ни стало стать сильнее и лучше, Роукка совершила страшный грех. Она стала убийцей.

Она убила старого зверя, надеясь вкусить его сердце, и разгневался грозовой бог. Стервятники не убивают! Не нападают! Они ждут. Наслал бог на гнездовище страшную бурю, перебившую многих...

И за то дочь вождя была изгнана из стаи.

Этой ночью Роукке снился дом.

Ей снилось, как Хатхи наконец умирает, так и не покорив Ллио, как она вырывает его сердце из груди и глотает целиком...

Ей снилось, как она возвращается домой.

Вот летит навстречу отец, вот злобно и пугливо выглядывают двенадцать голов...

– Дочь моя, мы ждали тебя! Ты наконец стала истинным стервятником? – спрашивает отец, и Роукка гордо кивает. – Значит, ты загладила свою вину и теперь станешь одной из нас!

И вот ее принимают в стаю, и вот она возвращается в гнездовище, вот все прощают ошибку ее прошлого... И она наконец становится стервятником, но счастья... Счастья отчего-то нет.

Есть лишь незнакомый аромат фиалок.

Ещё до рассвета Роукка проснулась от хрипа. Так хрипят только те, кому осталось уже совсем немного, чьи лёгкие сжала морозная длань смерти, и Роукка знала, чей это был хрип.

Это хрипел Хатхи, задыхаясь во сне. Тело его била судорога, со рта капала пена, и Роукка завороженно наблюдала, как старик наконец умирал...

Ещё чуть-чуть... Совсем немного... И она проглотит его сердце, познает великую тайну падальщиков.

Она наконец вернётся домой, под грозовое небо, в гнездилище...

Вот только кто, если не он, старый Хатхи, наконец пересечёт пустыню Ллио? Кто, если не он, наконец вернётся домой? Кто, как не он, залечил ее крыло? Поил последними каплями?

И, не ожидая сама от себя подобного, Роукка с осторожной силой нажала ему на грудь, и Хатхи наконец сделал шумный вдох.

– Ты меня спасла, – прохрипел он, отдышавшись. – Ты не дала мне... Умереть...

– Ничего подобного, – ворчливо отозвалась Роукка, сунув голову под крыло. – Как я могла спасти тебя, если я стервятник...

И больше они об этом не вспоминали. Ни на утро, ни к вечеру, ни на следующий день, словно бы ничего и не произошло.

С каждым шагом в неизвестность Роукке казалось, что отрывает она от себя что-то тяжёлое, закостенелое, и будто с каждым шагом становилось и легче идти, и легче дышать, и будто ещё немного, и сама она станет обезьяньим богом тхатшепи.

Будто ещё чуть-чуть – и она взмоет в небо, как легкая-легкая пушинка...

И когда вдруг пески начали темнеть, когда сухой воздух пропитался свежестью, а из земли начала пробиваться трава... Бесконечная пустыня Ллио наконец отступила.

Она открыла перед своими жертвами то сокровище дивной красоты, о котором бредил сумасшедший старик – и Роукка затаила дух.

Ничего прекраснее не видела она в своей жизни. Долина дышала тысячами бутонов, и весь мир дышал с ней в унисон облаками, ветрами и закатными звёздами.

– Я всегда... Всегда мечтал узнать, что находится там... По ту сторону рассвета... За долиной, – шепотом сказал Хатхи. – Но, наверное, это и так многовато для одной жизни. Узнаю это в следующий раз...

И замолчал. Они долго любовались белым цветочным морем, трепещущим и живым, и Роукка замерла, казалось, на вечность.

Когда она наконец встрепенулась, потревоженная вечерним ветром, Хатхи был уже мертв. Глаза его прикрылись, из рук выкатился посох. Он был почти как живой, только словно спящий, и Роукка тронула его ладонь. Холодная.

Так вот что значит – ждать смерти старого сердца. Идти с ним долгий путь, видеть его последние попытки жить. Стать его последним собеседником.

Из воспоминаний улыбнулся отец, и Роукка, больше не стыдясь, уронила слезу прямо в ладонь Хатхи. Вот, отец, что значит быть истинным стервятником...

И, не в силах вырвать сердце, которое так хотело и смеяться, и плакать, и жить, Роукка начала копать.

Рассвет нового дня осветил долину золотом, а вместе с ней – Роукку и свежую могилу, в которой спал Хатхи. Прощаясь с ним, Роукка долго всматривалась в лицо старика. Она пыталась запомнить его улыбку.

– Я не буду грустить, нет, – сказала она ему на прощание. – В конце концов, ты лишь глупая обезьяна, а я – недостервятник. Ты бы тоже по мне не грустил. Но я буду вспоминать о тебе, старик. Иногда. И, кто знает, может, мы с тобой ещё увидимся.

Больше в этой долине ее ничто не держало, и Роукка размяла зажившее крыло. Она не решилась съесть старое сердце Хатхи, а значит, пора найти новое. Или...

Или?

Роукка взмыла в небо и зажмурилась под потоком прохладного утреннего ветра.

Или настало самое время узнать, что же раскинуто дальше – там, за долиной белых цветов. Там, где мечтал побывать Хатхи, и где ей больше не нужно искать сердца, чтобы наконец принять неизбежное.

Чтобы наконец стать собой.