Старая шкатулка

Глава 1

Всё, что может пойти не так, пойдет не так.

Закон Мёрфи

1.

«И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его…». Эти слова из Книги Бытия люди часто воспринимают буквально, полагая, что Господь Бог – это такой добрый старичок во власянице, подвязанной шнурком, в лаптях и онучах, с пышной копной белых волос и седой бородой до пояса, у которого две руки и две ноги: всё – как у нас, или, что точнее, у нас – всё как у него. И от такого дословного прочтения нетривиального текста человечество в дальнейшей своей истории получило массу проблем, тогда как посыл фразы был совсем об ином: Бог, создатель всего сущего, сотворил нас равными себе в нашей творческой природе. Однако ирония его была такова, что зарабатывать на хлеб насущный людям приходилось и приходится тяжёлым трудом – часто и густо весьма далёким от какого-либо творческого начала.

Максим Степанов терпеть не мог свою работу – работу мелкого банковского клерка, которая в его понимании сводилась к пустопорожнему переносу одних бумажек из пункта А в пункт Б, а других – обратно. Шеф никогда бы не согласился с ним, сказав по этому поводу что-нибудь о громадных результатах, к которым ведёт совместный труд всего коллектива банка, и обязательно упомянув новомодное словечко «синергия». Впрочем, начальник на то и нужен, чтобы, как комиссар, вбегать в строй залегших под огнём противника солдат и, размахивая «Маузером» и обкладывая подчинённых трёхэтажным матом, поднимать их в атаку, бессмысленную и беспощадную.

Единственное спасение от такой иссушающей душу работы Степанов видел в выходных, которых ждал с нетерпением. Но правда жизни такова, что всё в этом мире относительно, тем более течение времени: тогда как будни тянутся, словно медленно ползущая улитка, выходные – и так короткие – пролетают подобно метеору на ночном небосклоне. Хотя, если уж быть откровенным до конца, Максим терпеть не мог ни субботу, ни воскресенье. Он полагал, что воскресенье для отдыха категорически не подходит: уже ближе к полудню у тебя нарастает тревога, которая за разом ритмично капает тебе на мозги, предупреждая о том, что до начала рабочей недели осталось столько-то часов и столько-то минут. Тут не то, что отдохнуть не получится, – с ума сойти можно. Суббота в последнее время тоже не радовала Степанова. Не радовала уже одним тем фактом, что вслед за ней при любых обстоятельствах наступало воскресенье с его нервотрёпкой. Потому единственным днём и даже часом, когда человек может по-настоящему отдохнуть от трудов праведных, он считал вечер пятницы. Именно в это время, когда рабочая неделя уже закончилась, а выходные ещё не начались, можно было получить удовольствие от отдыха – отдыха накануне отдыха.

Со временем Максим научился получать удовольствие не только от вечера пятницы, но вообще от всего этого дня. Просыпаясь по будильнику в шесть утра, он теперь не испытывал того тяжёлого чувства, которое сопровождало его в остальные дни недели. Наоборот, его грело ожидание вечера, что само по себе уже было праздником.

Но нынешняя пятница обещала стать особой: его ждали не очередные мимолётные выходные – нет, Степанову предстоял отпуск. Отработав положенные одиннадцать месяцев, он, молодой специалист, удостоился невероятного подарка. Во-первых, шеф без каких-либо вопросов отпустил его в отпуск, хотя обычно, ближе к заветной дате, начинал давить на психику подчинённых, уговаривая тех сдвинуть запланированный отдых на одну-две недели. Во-вторых, Макс получил возможность единоразово отгулять все причитающиеся ему по закону дни, хотя и сам не понимал, за какие заслуги ему выпало такое счастье: четыре недели не видеть все эти лица, когда обычно больше двух недель в одни руки никому не давали. Наконец, ему выпал отпуск летом! Поэтому вчера, сдав дела Насте, которая, признаться, принимала их с таким видом, будто голову в петлю совала, Степанов на крыльях прилетел домой: быстро собрал чемодан, приготовил билет, деньги и документы и пораньше улёгся спать. Правда, ничего путного из этого не вышло: возбуждённый радостным событием, он проворочался полночи в постели и задремал лишь под самое утро.

Едва горизонт забрезжил рассветом – будильник ещё спал! – Максим вскочил с постели и, выпив на ходу кофе, отправился на городской автовокзал. Вообще-то, время у него было, но тут такое дело: или ты с первыми лучами солнца мчишься на юг, или тебя поймает звонок начальника, которому именно сегодня окажутся нужны какие-то очень важные данные, до этого годами пылившиеся в архиве, и по закону подлости это будут данные по вопросу, который курируешь ты. Степанов не собирался предоставлять шефу ни малейшего шанса, почему и оказался на автовокзале за час до отправления автобуса.

Решив перекусить, он заглянул в кафетерий, заказал кофе и пару бутербродов, после чего вышел на свежий воздух: внутри было душно, а снаружи гулял утренний ветерок. Несмотря на ранний час, все столики были заняты. Только за одним оставалось свободное место, и Максим ринулся к нему:

– Свободно? – лишь для проформы спросил он сидевшего за столом человека и, не дожидаясь ответа, плюхнулся на сидение пластикового кресла.

Только тогда, когда Степанов жадно откусил большой кусок бутерброда, он, тщательно пережёвывая пищу, принялся рассматривать соседа. Перед ним сидел спортивного вида мужчина лет тридцати пяти – сорока. Одетый в дорогой костюм, он, тем не менее, выглядел довольно неопрятно: взъерошенные волосы, красные от бессонницы глаза с синяками под веками и лёгкая небритость лица дополнялись измятым пиджаком и небрежно повязанным галстуком. Перед человеком стояла коньячная рюмка, заполненная на треть, а сам он имел какой-то потерянный вид. Максу даже показалось, что мужчина немного не в себе. Отпускник дожевал свой бутерброд, пристально глядя на соседа, затем резко, будто принял для самого себя решение, наклонился вперёд и спросил:

– Извините, с вами всё в порядке?

– Что, что? – мужчина не ожидал этого вопроса, будучи занят какими-то тяжкими думами.

– У вас потерянный вид, – пояснил Максим, – поэтому я спросил, всё ли у вас нормально.

Человек грустно улыбнулся, и улыбка сразу преобразила его: теперь напротив Степанова сидел смертельно усталый, но всё-таки психически здоровый человек.

– Да уж, нормально. Знаете, норма – понятие специфическое. Когда мы говорим о каком-то прохожем, что он – нормальный человек, это ещё не повод радоваться прохожему, равно как и, будучи названным ненормальным, у него нет никаких оснований оскорбляться. Норма – это усреднённая величина. То, что вы нормальны, означает всего лишь то, что вы – средний человек. А гении – они по природе своей выбиваются за границы нормы. Впрочем, как и сумасшедшие.

– Вы, наверное, психоаналитик? – усмехнулся Максим.

– А что, похож? – незнакомец моментально отреагировал на правила предложенной ему игры: от грусти на его лице не осталось и следа. – Увы, нет.

– Но почему же, увы? – Степанова захватил этот человек, да и лучше оставшееся до отправления автобуса время провести в милой беседе, чем сидеть сычом.

– Видите ли, молодой человек, будь я психоаналитиком, то не бежал бы из дому из-за своих проблем, а уверил себя в том, что всё в нашей жизни суета сует. Но я, к великому сожалению, не имею никакого отношения к этому ремеслу.

Максим, подумав, решил задать, быть может, не слишком корректный вопрос. Хотя, положа руку на сердце, где ещё можно разоткровенничаться с незнакомцем, как не на вокзале: всего несколько минут – и каждый из них поедет в своём направлении.

– Семейные дрязги?

– Нет, – расхохотался мужчина, и смех его был на удивление лёгок и искренен. – Из вас вышел бы никудышный психолог: люди не бегут от семейных проблем в другой город, они обычно топят их в стакане, – и он многозначительно кивнул на стоявший перед ним бокал.

Помолчали. Затем незнакомец неожиданно добавил:

– Мои проблемы, к сожалению, уже не решить.

– Даже так? – удивился Степанов.

– Представьте себе, – пробормотал человек и вдруг спросил. – А хотите, я расскажу вам свою историю?

Макс не ожидал такого поворота дела и слегка замешкался. Незнакомец перехватил его взгляд, брошенный на электронные часы вокзала:

– У вас в котором часу автобус?

– В девять ноль-ноль.

– Через пятьдесят минут? Успеете, – уверил его сосед и после минутного молчания – очевидно, собирался с мыслями, – произнёс. – Ну-с, начнём…

2.

Есть у меня одна знакомая. Я бы сказал, приятельница. Может быть, даже – друг: на самом деле, так глубоко я в своих чувствах не копался. Звать её – Екатерина Ведунеева. Женщина она симпатичная, весёлая и просто милая. Знакомы мы уже – дай Бог памяти – лет десять, не меньше, а то и все пятнадцать: сперва работали бок о бок в одном учреждении, затем она уволилась, после я ушёл – но, как бы ни складывались обстоятельства, друг дружку мы из вида никогда не теряли. Время от времени встречались в одной тесной компании: то день рождения чей-то отмечаем, то праздник какой из всесоюзного пантеона. В общем, столкнёмся нос к носу – поговорим, посмеёмся, былые времена повспоминаем. Лепота, одним словом.

И всякий раз, о чём бы ни заходил разговор, заканчивался он одной темой: жаловалась она на своего сынишку. Пацан он, надо сказать, хороший, самостоятельный. Таких нынче мало. Куда не кинь взор, того мать за руку в школу отводит, этого на спортивную секцию сопровождает, хотя и первому и второму уже как бы ни с барышнями пора начинать встречаться и любовь-морковь городить, а они всё за мамкину юбку цепляются, боясь её отпустить. Так вот, на их фоне Антон смотрелся очень даже выигрышно. Бывало сам к тебе подойдёт и руку тянет поздороваться, а потом ещё чего таким, знаете ли, серьёзным тоном как спросит, да и вопрос совсем не детский задаст. Ну, заправский мужик, несмотря на то, что пацан пацаном.

Но, как всегда это бывает в жизни, если ты умная, то непременно обезьяна, а ежели дура набитая, то ничего страшного: как говорится, зато красавица писаная. Вот и с Тошей так произошло: он, хоть и развит не по годам, но от книг его воротило, как чёрта от ладана. Уж мать с отцом какие только фокусы не испробовали: Витя, муж Катюхин, с ремнём над ним стоял, делая злобные рожи, а Катерина расписывала сынишке в мрачных тонах перспективы его никчёмной жизни, потом даже, махнув на всё рукой, предложили ему книжки слушать в аудиоформате – всё едино: не читает, хоть ты тресни! Беда, одним словом!

Оно ведь как получается: информация правит миром, а тот, кто владеет ею, стало быть, владеет и миром. Банальность, скажете? В общем-то, да. Но у нас в детстве всё было попроще. Придёшь, бывало, в книжный магазин, а там из книг – лишь отчётные доклады очередного съезда Священного Синедриона: под такое только заснуть можно. Вечным сном. Ты – на рынок – чёрный, естественно, – к барыге: у него завсегда сыщется такое-этакое. Но на то он и барыга, что за томик какого-нибудь Дюма сдерёт с тебя не меньше «червонца», а то и весь «четвертак»: добрая треть материной зарплаты! Остаётся одно спасение – библиотека, но и там на нормальные – о хороших приходится деликатно промолчать! – книги очередь на месяц вперёд расписана. О таких чудесах современности, как Глобалнет или дистанционный доступ к библиотекам и архивохранилищам всей планеты, во времена нашего детства даже мечтать было страшно. Вот и получалось, что не было ни доступа к информации, ни, соответственно, проблемы чтения.

А что сегодня? Хочешь книгу? Вот тебе книга. Желаешь заглянуть в какой архив или библиотеку? Пожалуйста – к твоим услугам сеть Глобалнет! Ты, дорогой, только читай! А ещё ежедневно, ежечасно, ежеминутно на наши головы выливают с многочисленных экранов и мониторов текущую информацию! Реки информации! Моря информации!! Океаны!!! Да в таком количестве не то, что плавать сложно научиться, тут как бы не утонуть, нахлебавшись информации в два горла. И ведь не откажешься от неё, от информации этой! Нынче как – или ты пичкаешь себя ею, учишься сперва в школе, затем в университете и, как итог многолетним мучениям, получаешь свой счастливый билет в виде диплома о высшем образовании и малюсенький шанс конвертировать этот билет в успешную жизнь, или плюёшь на информационное море, обрекая себя на тяжёлый монотонный физический труд и прозябание в трущобах.

В общем, хотя своих детей у меня и нет, но я прекрасно понимал отчаяние Катерины: Тошка, конечно, ещё мал – только двенадцать лет недавно стукнуло, но время-то летит быстро, а никакого желания что-либо менять у него не было.

И вот две недели назад встречаемся мы с Катей на очередном празднике. Хорошо посидели, весело. А уже под занавес мероприятия, попивая чаёк из листьев белладонны, она вновь вернулась к тяготившему её вопросу. Изложила, значит, в который уже раз всю эту, до мельчайших подробностей известную мне ситуацию, а потом неожиданно и говорит:

– Саня, помоги! На тебя одна надежда!

Я едва не подавился своим чаем от этой просьбы:

– Катюша, да я-то тут каким боком? Ты же этот вопрос на раз-два можешь решить. С твоей-то квалификацией.

Надо сказать, что Катерина была ведьмой в тринадцатом колене. Только представьте себе, сколь долго у неё в роду передавалась эта способность: от бабки – к матери, от матери – к дочери. Да если бы у меня колдовством занялся не дед, а хотя бы прапрадед, я бы сегодня такую силищу в руках ощущал – ого-го! А тут – больше десяти поколений подряд ведовством занимались! И Катя – тринадцатая! Это вообще сила неимоверная!

Возьмём, к примеру, меня. Я ведь – колдун пятого разряда. Кто услышит – воскликнет: «Ого! Чего ж ты прибедняешься! Пятый разряд, когда основная масса выше третьего не поднимается! А у тебя, небось, и практиканты есть. Ещё одно небольшое усилие – и ты уже станешь избранным!». Так-то оно так. И практиканты собственные имелись, пока не ушёл из Учреждения на вольные хлеба, и забраться удалось, в самом деле, довольно высоко. Да и теперь перспективы подняться выше есть. Но я сейчас не о том речь веду. Мне, чтобы сделать такую карьеру, пришлось долго учиться, ограничивая себя во всём: школа, университет, многочисленные курсы повышения квалификации, второе высшее образование. А потом – работа, работа и ещё раз работа. Почти два десятка лет одной сплошной работы и никакой личной жизни. И ведь работа такая, что и вспоминать не хочется: у тебя душа требует наколдовать чего-нибудь такого – эх! А шеф изо дня в день заставляет махать волшебной палочкой, обеспечивая благоприятную конъюнктуру на рынках куриных комбикормов или поддерживая ставку рефинансирования Центрального банка на заданном уровне. Тьфу, одним словом! Потому и ушёл, что хотелось творчества, а не рутины.

Но не о том разговор. Оно ведь как получилось: я – колдун лишь в третьем поколении, потому только долгое учение и тяжёлый труд способны были хоть как-то развить мои способности. А Катерина, можно сказать, родилась уже ведьмой шестого разряда. Представляете, что ей дали годы обучения и тренировок? Вот! Теперь вы, наверное, тоже понимаете всю степень моего удивления, когда Катя именно меня попросила помочь ей решить проблему сына.

– Санечка, – каким-то ласковым голосом возразила она, – ты всегда забываешь, что я – всего лишь ведьма: нам недоступно изменение человеческой натуры. Это ваша парафия, колдунов. А мы… хм… ежели надо кого приворожить, или, наоборот, отвадить, это – всегда пожалуйста. Можем засуху наслать или, наоборот, ливень. Ну, ещё на метле полетать.

3.

«О, да! – подумалось мне тогда. – Что-что, а летать ты умеешь!». Виктор Кате на свадьбу подарил новейшую заокеанскую модель «Мустанга»: скоростная хромированная метла уступала по красоте разве что своей владелице, ну а по скорости… По скорости она вполне оправдывала своё название. Катерина любила летать на ней и, признаться, выглядела верхом на метле наиболее эффектно: подчёркивающий фигуру чёрный кожаный костюм, развевающиеся на ветру волосы цвета воронова крыла – ну, ведьма, самая настоящая ведьма!

Впрочем, её быстроногий «Мустанг», хотя и производил впечатление на окружающих, это всё же «скакун» современный, созданный для нынешнего гуттаперчевого поколения: многое в нём было для украшательства, дабы порадовать глаз владелицы и её поклонников. Это как кобыла с хорошей родословной: она, вроде бы, имеет красивые обводы тела, элегантна и грациозна, её приятно выгулять среди друзей и приятелей – смотрите, дескать, что у меня в конюшне имеется, – а в дорогой сбруе она так вообще прекрасна, но стоит вывести её в чисто поле, отпустить удила и – вдруг окажется, что она слаба, невынослива и, ко всему прочему, не так быстра, как можно было подумать. Результат игры в Бога: людям кажется, что селекция позволит им собрать всё лучшее, что есть в данном виде, и сотворить сверх-лошадь, а на выходе становится очевидным, что человеку не дано переплюнуть матушку Природу с созданным ею жеребцом, от которого так и веет силой.

Ещё в те времена, когда Катя только-только начала работать в Учреждении, в моём департаменте, как-то после одной вечеринки я провёл её домой и передал из рук на руки супругу. Тогда, кстати, мы с Витей и познакомились. Он, недавно вернувшийся из длительной командировки на Антильские острова колдун-международник, суетился на кухне, желая угостить и удивить шефа своей жены привезённым из-за моря напитком – ромом, настоянным на сушёных лапках карибской листовой лягушки. К слову, дрянь редкостная! И как её аборигены пьют, не понимаю: на вкус мерзость, да ещё при потреблении в голове мысль вертится: «Как бы самому в карибскую жабу не превратиться!».

Так вот, он колдовал на кухне, я же прошёл в гостиную и осматривал Катино жилище, когда мой взгляд, небрежно скользящий по диванам и креслам, внезапно остановился на висевшей на стене фотографии. С неё на меня взирала женщина с обожжённым лицом в мундире с капитанскими погонами. На вид ей было не больше двадцати – двадцати пяти лет, но вобравшие в себя всю вселенскую скорбь глаза выдавали в ней многое повидавшего на своём веку человека. На груди её мундира старого образца красовалась звезда Ордена Чёрного кота первой степени. Я ещё удивился тогда – это столь же редкая, сколь и высокая награда: даже сегодня отличившиеся в многочисленных локальных конфликтах военные удостаиваются этого ордена третьей, реже – второй степени, а все немногие награждения «Чёрным котом» первой степени – их всего-то было не больше трёх десятков! – пришлись на годы Великой Ведьминой войны.

– Это моя бабушка, – раздался у меня за спиной тихий Катин голос. – Розамунда Иоганна фон Хексе… Она была немкой, – чуть помолчав, добавила женщина, заметив моё удивление.

– Розамунда – это «роза мира»? – блеснул я эрудицией.

– Да, – кивнула вставшая рядом со мной Катерина. – Роза мира. Правда, дедушка не любил этого имени и называл бабушку Розой или Розочкой. Её многие так звали. А со времён бабулиной юности даже прозвище сохранилось – Чёрная Роза Балтики.

На моём лбу, наверное, был написан вопрос, который я хотел, но никак не мог заставить себя задать. Катя посмотрела на меня и, очевидно, разгадав эту борьбу чувств, сказала:

– Во время Ведьминой войны бабушка командовала Тринадцатой отдельной интернациональной эскадрильей Балтийского флота: оттуда и прозвище. Там, в основном, воевали ведьмы из Германии и Франции. Все, кому удалось уцелеть во время Последней охоты на них…

– Угу, – не желая показаться полным неучем, поддакнул я. – Нам историчка об этом рассказывала. И даже ежегодно, в канун Вешнего шабаша, приглашала в школу ветеранов той войны для нашего патриотического воспитания.

Немного помолчав, будто пытаясь воскресить в памяти какое-то неуловимое воспоминание, Катерина продолжила:

– Уже в самом конце войны они получили приказ прикрыть высадку нашего десанта в Померании. Тогда бабуля и была ранена, – лёгким кивком подбородка Катерина указала на обезображенное лицо женщины на портрете. – В том бою полегла вся её эскадрилья. Бабушкину метлу подожгли, и она упала на окраине Штеттина. Чудом осталась жива. Сильно обгорела. Очнулась в госпитале. Знаешь, её даже командующий фронтом товарищ Кхекхевский приехал проведать. Преподнёс ей огромный букет чёрных роз. И где только нашёл их?

Женщина повернулась, взяла меня за руку и, подмигнув заговорщически, потянула куда-то за собой:

– Пойдём, кое-что покажу.

Мы прошли по коридору и оказались перед дверью, ведущей, очевидно, в чулан, а Катерина продолжала свой рассказ:

– Тогда, в госпитале, комфронта выразил бабуле благодарность, вручил ей Орден Чёрного кота первой степени, а потом подарил, вместо сгоревшей в бою штатной метлы «Яга-23СМ», трофейную. Смотри, какая красавица!

И, распахнув дверь, она указала в тёмный угол тесной комнатушки. Присмотревшись, я увидел грубые очертания «BMW-800». Да, это была настоящая зверюга – быстрая, мощная, с хищным профилем, от неё веяло первобытной силищей. На ручке метлы багрянцем горела отполированная до блеска медная табличка с гравировкой:

– «Товарищу Розамунде фон Хексе – от командования Западного фронта. За доблесть и мужество, проявленные в бою»… – прочитал я надпись. – Да, Катюша, героическая у тебя бабуля была. А можно потрогать?

– Валяй, – рассмеялась женщина. – Все вы мальчишки одинаковые: хоть десять лет вам, хоть тридцать.

Я подошёл к метле и осторожно провёл ладонью по её рукояти, будто боясь спугнуть прекрасный сон. Массивная, вырезанная из цельного куска дерева, она была отполирована чьими-то заботливыми руками за годы использования.

– Ух! – восхищённо выдохнул я. – Вот это мощь! Сколько же в ней силищи-то? «Кощеев» пятьсот, не меньше!

– Эх, ты, технарь! – добродушно усмехнулась Катя. – Пятьсот! Бери выше: по паспорту – одна тысяча сто пятьдесят «кощеев»!

– Сколько? – не поверил я. – Да в нашем «Горыныче» тысяча двести пятьдесят «кощеев» было. Так ведь то «Горыныч» – тяжёлая многоцелевая трёхместная метла. Бронированный вариант!.. Нет, что, серьёзно?

Катерина молча кивнула.

– Зверь! – в восхищении резюмировал я. – Умела же немчура делать! Ой, извини, Катюша: ты же теперь сама, вроде бы как, немка.

– Ай, не бери в голову, – махнула женщина равнодушно рукой. – Я и немка-то лишь на четверть. Правда, немецкий – мой родной язык: меня бабушка воспитывала, потому я сперва выучилась на нём говорить, а уже после стала русский осваивать. А машина, кстати, не зверь, а зверушка.

– Не понял.

– Ну, не он, а она, – пояснила Катя. – Девочка!

– В каком смысле? – всё ещё не понимал я её объяснений.

– О, Господи! Саня, до чего же ты иногда тупой. Ну, метла – она, понимаешь?

– А! В этом смысле!

– Ну, наконец-то, дошло! – радостно всплеснула женщина руками. – А вообще у неё имя есть.

– Серьёзно? – решил я в ответ подколоть Катерину. – Интересно, и какое? Глаша?

– Валькирия, – ничуть не смущаясь, сообщила Катя.

– А чего так сразу?

– Древние скандинавы верили, что валькирии – это девы-воительницы, которые препровождают погибших воинов в Вальхаллу, и Один, верховный бог, даже дарует им право решать исход сражений.

– Да уж, серьёзные тётки, – согласился я. – Но чего ты на этой метле не летаешь?

Катерина подошла к ней и с нежностью провела по хищным обводам «Валькирии»:

– Знаешь, Санечка, это особая метла. У моей девочки лишь одна миссия, и не дай Господь, чтобы дошло до её выполнения.

Сказано это было как-то отстранённо и жёстко, я бы даже сказал, исступлённо. Мне, аж, не по себе сделалось:

– Ты это сейчас о чём, Катюша?

– Понимаешь, в определённом смысле, валькирии – это орудие Рока, Судьбы. Возмездия, если хочешь. И моя девочка – это защитница моего очага. Если кто удумает причинить вред моей семье, тогда пробьёт час «Валькирии»…

4.

И вот теперь, спустя годы, эта женщина с такой наследственностью просила о помощи именно меня. О помощи для своего сына. То есть члена семьи, которую поклялась мне защищать, как самое дорогое, что может быть у человека на свете. Ритуал, конечно, плёвый. Ну а как что-то пойдёт не так? Вы же понимаете, что после такого вот представления бабушкиной метлы, произошедшем в чулане Катюхиного дома несколько лет назад, мне не слишком улыбалась роль семейного то ли спасителя, то ли губителя. В общем, с оглядкой на тот, старый уже разговор я сопротивлялся Катиной просьбе, как мог:

– Ну, допустим, ты не можешь поработать с Тошей, но есть же Виктор. Он-то как раз колдун… Какой, кстати, у него разряд?

– Шестой, Санечка, – спокойно ответила Катя. – Витя – колдун шестого разряда.

– Тем более! – вырвался из моей груди радостный вопль. – Да я против него, что школьник, против уличной шпаны.

Катерина поставила чашку с чаем из листьев белладонны на блюдце и, накрыв своей тёплой ладошкой мою руку, посмотрела мне прямо в глаза:

– Саня, я понимаю, почему ты не горишь желанием заняться Антоном. Но ни я, ни Витя не можем выполнить эту… – она замолчала, с видимым усилием подыскивая нужное слово, – … эту работу. Я – потому что ведьма, а Виктор… он, хотя и колдун, и ты знаешь, он – хороший колдун…

Я молчаливым кивком подтвердил высокую квалификацию Катиного супруга.

– … но в соответствие с седьмым пунктом двадцать третьего параграфа шестого раздела Всесоюзного кодекса колдовства он не может использовать свои способности в отношении кровных родственников: это чревато необратимыми последствиями. Прежде всего, для нашего мальчика.

– Но почему вы остановились именно на моей кандидатуре? – потеряв какую-либо надежду выйти сухим из воды, я ещё продолжал слабо барахтаться.

– Всё просто, – по моему тону Катя уловила, что дело – в шляпе, и бросила на чашу весов последний аргумент. – Ты – наш друг и ты – единственный человек, в ком мы по-настоящему уверены. Плюс – ты любишь Тошу.

Откровенно говоря, услышать последние слова было чертовски приятно. Одно дело, когда ты считаешь другого человека своим другом, даже если это соответствует действительности. Но совсем иное, когда тебе вот так вот в лицо говорят: «Ты – мой друг». И при этом доверяют самое дорогое, что имеют, – жизнь своего ребёнка. Ну, как тут откажешь?

– Только из уважения к вам с Витей, – начал, было, я, но Катерина не дала мне закончить фразу, бросившись обнимать меня. Моментально куда-то делись её самообладание и кажущаяся чопорность: глаза женщины блестели от слёз, а голос дрожал. – Ну, будет тебе, Катюша, будет!

Я успокаивал её, как мог, но мои слова лишь усугубляли дело. Пришлось, порывшись в кармане пиджака, предложить Кате платок и, пока женщина, благодарно улыбаясь и что-то бормоча сквозь затихающие рыдания, приводила себя в порядок, попросить хозяйку дома заварить новую порцию чая из листьев белладонны. Наконец, дождавшись, когда засвистит чайник, и Катерина успокоится – что произошло почти одновременно, – я разлил по чашкам ароматный чай и продолжил:

– Так вот, Катюша, деваться мне некуда, поэтому сделаю всё в лучшем виде.

– Когда ты сможешь прийти?

– Нет, – покачал я головой, – ты и без меня знаешь, что ритуал в твоём доме проводить нельзя…

– Да, конечно.

– ... а коль скоро так, – закончил я свою мысль, – приводите Тошу ко мне в офис.

– Он у тебя на старом месте? – Катерина на удивление быстро взяла себя в руки: вошедший сейчас в комнату человек ни за что не догадался бы, что ещё минуту назад эта хрупкая женщина висела у меня на шее, заливаясь слезами. – Проспект имени Героев Ведьминой войны, дом десять?

Я сделал большой глоток чая, запивая шоколадную конфету, и отчаянно замахал руками:

– Нет, что ты! Совсем память потерял! У меня же новость: пару недель назад моё агентство переехало по новому адресу: площадь имени Вешнего шабаша, дом тринадцать, тринадцатый этаж, офис тринадцать-тринадцать.

– О! – выдохнула Катя. – Удивил, так удивил. Бизнес, как я погляжу, идёт в гору?

– Есть немного, – согласился я. – Но это дело житейское. Вот ещё что, Катюха. Завтра я подниму материалы по нашему вопросу: всё-таки случай с Тошей необычный. А, вот, послезавтра жду вас троих у себя в офисе. Как раз будет пятница, тринадцатое – самое время для такого рода ритуалов.

– Спасибо, Санечка, – с благодарностью отозвалась Катя, поднимаясь из кресла. – Значит, договорились: послезавтра у тебя в офисе.

5.

Весь следующий день я провёл в своей лаборатории: готовил зелье для предстоящего действа. Вообще-то, конечно, Тошина проблема – это не Бог весть какая задачка. Да, до сего дня никто её не пытался решать с помощью колдовства: всё больше надеялись на старый добрый дедовский способ и с чувством и расстановкой полосовали детские задницы отцовским армейским ремнём. Правда, делу такие меры не особо помогали. Это с одной стороны. С другой же, хотя проблема для колдуна пятого разряда и не велика, но она всё же требует некоторого творческого подхода: коль скоро никто не пытался решать её с помощью снадобий и волшебной палочки, стало быть, нет и отработанного алгоритма решения.

Короче говоря, весь день простоял за колбами и ретортами и к вечеру, наконец, синтезировал лекарство. «Ха! – подумалось. – Синтезировал он! Вот дед твой никогда бы так не сказал. Дед чтил традиции. Он был настоящим колдуном: образования всего три класса – дальше война помешала, да и здоровье было не такое, чтобы остатки его на книжки растрачивать! – но зато силища была – ого-го! Дедуля, иначе как, “сварить зелье” и не выражался. Это мы, олухи современные, вечно гонимся за модой, за иностранщиной. Хотя, спрашивается, чего за ней бежать-то? Ну, ладно Глобалнет – тут, как ни крути, а всё ж таки их детище, заморское. Но ведовство – это же наше, посконное! Своих-то колдунов и ведьм они благополучно повывели. Не начнись почти век назад война, глядишь, и не осталось бы никого».

Знаете ли, профессия у меня такая – располагает к философствованию. Пока у тебя в реторте какое снадобье доходит до кондиции, делать чего руками – делаешь, а голова-то свободна: вот и размышляешь, так сказать, о судьбах мира. И работа, опять же, у меня с людьми. Тут хочешь – не хочешь, много интересного заприметишь, и ведь всё надо переварить, через себя пропустить. Да и, признаться, люблю я это дело – философствование. Оно ведь как: новое знание к тебе приходит не тогда, когда ты книжку откроешь или на лекцию сходишь. Это всё, на самом деле, мёртвым грузом ложится. Новым знанием ты обогащаешься, когда в кабинетной тиши, наедине с самим собой, эту книгу или лекцию обмозговывать начинаешь, по полочкам раскладываешь.

В общем, всё приготовил и домой ушёл. А на утро, ни свет, ни заря, в офис заявился. Эльза Дормидонтовна, секретарь мой, к тому времени уже весь реквизит подготовила и ассистентов собрала: шторы на окнах были плотно задёрнуты, свечи, нещадно чадя, горели, а в комнате отдыха на диване был разложен отутюженный чёрный плащ и накрахмаленный чёрного же цвета колпак. В кабинете под потолком висела клетка с моим совёнком Филей, а посреди громадного письменного стола дрых, скрутившись в клубок, чёрный кот Васька. Всё было готово к работе.

Нет, не поймите меня неправильно: все эти чёрные коты, горящие свечи и ухающие филины – всё это, конечно, для доверчивой публики. Так-то все вопросы мы, колдуны, решаем исключительно с помощью нормального научно-обоснованного колдовства, а не этих цирковых фокусов. Всё-таки начало двадцать первого века на дворе, а не глухое средневековье. Но есть тут один нюанс. Знаю, многие коллеги меня не поддержат, даже, пожалуй, осудят, посчитают это шарлатанством, однако я полагаю, что человек – это то, во что он сам верит. Вера и суеверия играют в нашей жизни громадную роль уже по той простой причине, что мы склонны уделять им массу времени из того немногого, что отпущено нам свыше. А если вспомнить, что всякий раз, когда чёрный кот перебегает нам дорогу, мы не только трижды плюём через левое плечо, но ещё и истово верим в мощь этого амулета, то можно, наверное, предположить, что наша вера – это большая сила. Хотя порой её и используют нам же во вред всякие шарлатаны.

Короче говоря, лично я в своей практике никогда не отказываюсь от помощи своих клиентов, которая заключается в их вере в мои способности. Вот и сегодня для меня важно было не только использовать загодя заготовленное зелье, не только прочитать нужное заклятье с шестьсот шестьдесят шестой страницы тринадцатого тома Большой колдовской энциклопедии, выпущенной в Киеве в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году издательским домом «Лысая гора», но и добиться того, чтобы сам клиент поверил в то, что его проблема будет решена. Решена нашими общими усилиями.

В девять ноль-ноль дверь в офис со скрипом отворилась – ну, если уж погружать клиента в соответствующую среду, так делать это надо по полной! – и в помещение вошла семья Ведунеевых. Коротко поздоровавшись с ними, я передал Виктора и Катерину на попечение Эльзы Дормидонтовны, а сам, взяв Антона, удалился с ним в свой кабинет.

Ритуал не занял много времени: на всё про всё ушло не более четверти часа. Тоша одним махом осушил пузырёк – пришлось примешать к снадобью глюкозу, дабы отбить всю горечь полыни, на экстракте которой было сварено зелье, – я прочитал на латыни заклинание, трижды махнул волшебной палочкой. Мелькнула молния, ухнул Филя, ну и для полного антуража пришлось дёрнуть за хвост мирно посапывавшего на столе Василия: тот истошно заорал – ритуал был завершён.

Вышли в приёмную. Завидев плетущегося впереди меня Антона, Катя, до этого нетерпеливо ёрзавшая на кожаном диванчике, вскочила на ноги. Всплеснув руками, она схватила мальчика за плечи и принялась осматривать его так, будто опасалась найти на нём число зверя. Наконец, женщина убедилась, что её единственное чадо в процессе сеанса не пострадало. Она отпустила его и, повернувшись ко мне, произнесла с благодарностью в голосе:

– Спасибо!

Тут же подошедший Виктор с чувством тряс мне руку – здоровый, чёрт, чуть кости не переломал! – и исступлённо талдычил:

– Я – твой должник, Саня! Запомни: за Ведунеевым не заржавеет!

Договорились, что через несколько дней Катя позвонит мне и сообщит, как успехи у Антона. Это была не только и не столько дружеская забота о мальчике, сколько профессиональный жест: как хирург, проведший операцию и заштопавший пациента, я считал своим долгом наблюдать за делами клиентов в течение нескольких недель после проведения ритуала. Таким образом, я держал ситуацию под контролем и, в случае если что-то в ходе процедуры пошло бы не так, всегда мог своевременно внести коррективы. Правда, за несколько лет частной практики никаких эксцессов у меня не случалось, и двухнедельное послеритуальное наблюдение за клиентами постепенно переросло в своего рода суеверие. Да, представьте себе: у колдунов тоже случаются суеверия!

6.

В субботу и воскресенье я был вне зоны действия сети: укатил на выходные на рыбалку на озеро и телефон, естественно, не стал брать с собой. А утром в понедельник, едва я уселся с чашечкой кофе в кресло в своём кабинете, Эльза Дормидонтовна перевела на мой телефон звонок Катерины. Как оказалось, Катя названивала мне все выходные, желая поделиться своей радостью: в последние два дня она просто не узнавала сына – едва в пятницу они вернулись домой, как Тоша набросился на книги с жадностью оголодавшего бродяги, перед которым хлебосольные хозяева поставили ароматный мясной пирог.

– Саня, ты не представляешь, – радостно щебетала в трубку телефона женщина, – он за два дня прочитал целую кипу книг: едва ли не половину всего того списка, который им задали на лето! Мы так счастливы! Спасибо тебе, Санечка!

«Ну, ещё бы! – подумал я про себя, но, естественно, не стал говорить этого вслух. – Фирма веников не вяжет. Я, хоть и не могу проследить колдунов в череде своих пращуров до седьмого колена, да и колдун всего лишь пятого разряда, но дело своё знаю. Оттого и переехал недавно на площадь имени Вешнего шабаша – кстати, мне тут аренда одного “квадрата” офисной площади обходится в десять тысяч в месяц, мироеды! – что клиенты ценят мои умения и знания!».

Подумал, но червячок сомнений стал грызть моё нутро. Понимаете, какая штука: проведённый три дня назад ритуал гарантированно должен был решить проблему Антона, однако всё дело в том, что, как при любом лечении, выздоровление пациента происходит медленно, но верно. Так и с колдовством. Быстрая положительная реакция организма на колдовство – это сигнал о патологии. Почти всегда. Но верить в это не очень хотелось. Тем более, когда в перспективе маячила тень «Валькирии». Поэтому я отогнал столь неприятную мысль, а на радостный щебет матери мальчугана произнёс:

– Отлично, Катюша. Держи меня в курсе дела.

И на этом история Тоши закончилась. Во всяком случае, мне тогда так казалось. Вся следующая неделя прошла как по маслу. Клиентов было немного, но каждое дело – как на подбор: сложная головоломка, требующая индивидуального подхода и нестандартного мышления. Пришлось и в древние манускрипты зарыться, освежив в памяти университетские познания в средневековой латыни и иврите, и в лаборатории посидеть. К вечеру пятницы я совершенно вымотался физически, но душу грело удовлетворение от того, что к каждой задачке удалось подобрать свой ключик.

В общем, я сидел в кабинете с выключенным светом и, потягивая из большой коньячной рюмки этот солнечный напиток, созерцал в огромное, во всю стену, окно раскинувшийся передо мной ночной город. Коньяк растекался по жилам горячими волнами, натруженное за неделю тело ощущалось весьма смутно, будто оно жило отдельной от моего сознания жизнью, работа ушла куда-то на второй план. Было тихо и покойно. Наверное, это состояние восточные мудрецы и называли медитацией. Но ощущение благости было прервано самым беспардонным образом: вдруг и совсем некстати за стеной зазвонил телефон. Послышался звук поднимаемой трубки, который сменился голосом моей верной Эльзы Дормидонтовны:

– Агентство «Колдуй баба, колдуй дед». Секретарь Эльза Проклинайло. Здравствуйте!.. Да, да, Екатерина Павловна, он на месте. Соединяю…

Теперь телефонный аппарат затренькал уже в моём кабинете. Я со вздохом отставил недопитый бокал, развернул кресло и взял трубку:

– Колдун Бесноватый у аппарата, – хотя и ежу было ясно, что звонит Катя, я предпочитал сохранять офисный регламент.

Мембрана телефона ответила глухими рыданиями, в которых с трудом угадывался голос Катерины.

– Катюша, это ты? Погоди. Успокойся и давай с самого начала.

За то время, что потребовалось мне для произнесения этой фразы, Катя взяла себя в руки и ответила мне уже привычным, хотя и несколько возбуждённым голосом:

– Санечка, беда! С Тошей что-то не так. Представляешь, он всю неделю только и делает, что читает книги. Компьютерные игры забросил, с друзьями никуда не ходит, только читает, читает и читает – прямо монах какой-то!

– Катя, а ты не преувеличиваешь? – попытался я успокоить женщину. – Может, так и должно быть? Подумай: Тошка ведь отродясь книги не читал, а тут у него появился к ним какой ни какой интерес. Книг-то море – вот он и старается восполнить бесцельно прожитые годы.

– Саня! – Катерина перешла на назидательный тон: верный признак того, что злить её не стоит. – Ты мне тут Островского не «толкай», а лучше пораскинь мозгами, что могло пойти не так и как нам это «не так» устранить.

– Ладно, – шутки шутками, но если Катюха так распереживалась за отпрыска, а она, вообще-то, не из паникёров, парня действительно надо спасать. – Бери Антона и – айда ко мне в офис. Жду вас!

Положив трубку телефона на рычаг и включив настольную лампу, я погрузился в размышления. Из симптомов, описанных Катериной, можно было сделать лишь один верный вывод: по всему выходило, что Антон находится под действием заклятия. Чьего-то заклятия. Не моего заклятия!

Тут, наверное, я должен пояснить вам специфику своей работы. Колдун – это ведь не человек, который сперва представляет в уме конечную цель своего ритуала, затем выдирает из бороды (которой у меня, кстати, нет) волосок, шепчет над ним заветное «Трах-тибидох-тибидох!», потом машет палочкой и – вуаля! – всё готово. Нет, что вы. Колдовство – это целая наука, которая собственным, выработанным за многие столетия инструментарием познаёт мироздание. Она имеет свои законы, преступление через которые чревато серьёзными последствиями. Вот и сейчас, мы, по-видимому, столкнулись с такого рода нарушением естественного хода событий. Причём в роли нарушителя оказался я. Впрочем, меня извиняло то обстоятельство, что, проводя над мальчиком ритуал, я понятия не имел о наложенном на него заклятии. Но, согласитесь, всё равно неприятно.

Ладно, дело сделано. И хотя вина моя тут косвенная, исправлять допущенную ошибку придётся именно мне. Вообще, надо сказать, что сам по себе ритуал, проведённый мной неделю назад, в техническом плане ничего сложного не представлял и гарантированно должен был завершиться успехом: снадобье было составлено из разрешённых Союзколдуннадзором снадобий, их дозировку я скорректировал с оглядкой на юный возраст Тоши, а заклинание специально было подобрано в самых мягких выражениях, дабы не травмировать неокрепшую детскую психику. Для меня главным была не скорость решения проблемы – тут ведь как на дороге: тише едешь, дальше будешь, – а её именно что решение. Поэтому если бы я не оказался самодовольным ослом, то отреагировал бы ещё на первый Катин звонок, когда она не могла нарадоваться на успехи сына: заклятье, как правило, на первой стадии своего действия создаёт иллюзию улучшения жизни и вычислить – только вычислить, других способов определить его, пока оно не вступит в заключительную, невозвратную фазу своего развития, просто нет! – его можно по неестественно быстрому течению процесса. Но, как уже было сказано, я оказался этим самым самодовольным ослом.

7.

Пока я предавался мрачным раздумьям, дверь в кабинет распахнулась и в комнату ворвалась Катя – бледная, с растрёпанными волосами, но всё такая же прекрасная. За руку она тащила Антона, который – и он это показывал всем своим недовольным видом – с большим удовольствием сейчас валялся бы дома на тахте и читал очередной бестселлер.

– Вот, Саня, – запыхавшись, выговорила она. – Посмотри на него: мать вся извелась, места себе не находит, а у него на уме одни лишь книги!

– Катюша, – попытался я успокоить женщину, – я думаю, пока ещё рано паниковать. Давай-ка, я осмотрю ребёнка, а ты пойди, пообщайся с Эльзой Дормидонтовной: полагаю, вам, двум женщинам, есть кому кости перемыть.

Дождавшись, когда она вышла из кабинета, я повернулся к Антону:

– Ну, привет, герой!

– Здравствуйте, дядя Саша, – с обычной своей серьёзностью мальчик протянул мне руку.

– Мама говорит, – ответив на рукопожатие, которое, к слову, оказалось не вялым, как того можно было бы ожидать от пятиклассника, но по-мужски крепким, я стал осматривать Тошу, одновременно не забывая, заговаривать ему зубы, – ты увлёкся чтением?

– Угу, – кивнул тот.

– А что так? Помнится, ты предпочитал играть в футбол с друзьями, да в танки резаться по Сети.

– Ай, – махнул рукой Антон, – всё это для детей.

– Так ты, значит, уже взрослый?

– Дядя Саша, – обидчиво изрёк мальчик, – мне же не десять лет. Вы бы ещё про деда Мороза меня спросили.

– Ну, извини, приятель, – примирительно улыбнулся я и взъерошил ладонью его волосы. – А что читаешь-то?

– Да вот нашёл у мамы томик Гегеля...

– Кого? – если бы я в этот момент пил чай, то почти наверняка поперхнулся бы им.

– Гегеля, – спокойно ответил мальчуган.

– Это того, который немецкий философ и отец диалектики? – надеяться особо не приходилось, но вдруг был ещё один Гегель – какой-нибудь новомодный автор шпионских романов?

– Ага, – судя по всему, Тоша не ожидал от меня таких энциклопедических познаний, и мой вопрос ещё больше поднял авторитет дяди Саши Бесноватого в глазах мальчишки. – Я как раз его “Phänomenologie des Geistes” начал читать.

– Погоди, – что-то внезапно кольнуло в груди. – Так ты эту книгу, что, по-немецки читаешь?

– Ну да, – удивлённо кивнул малыш. – А разве она уже переведена на русский язык?

– Знаешь, Тошенька, – я решительно наступил на горло своему растущему, как на дрожжах, авторитету, – пойди-ка ты лучше к Эльзе Дормидонтовне: она тебя чаем напоит, да и в Гегеле больше моего смыслит: вот и обсудите особенности его творчества.

Мальчик вышел в приёмную, а в кабинет проскользнула изнывавшая от нестерпимого ожидания Катя. Она села на диванчик и вопросительно уставилась на меня. Ничто в облике и движениях женщины не выдавало её внутреннего состояния, разве что излишняя бледность, да покусывание губ. Но зная Катерину, я хорошо представлял, каких усилий стоило ей держать себя в руках. Лишь одно моё слово – и она разрыдается. Поэтому я, молча, открыл тумбочку и поставил рядом со своей вторую коньячную рюмку и блюдечко с нарезанным дольками лимоном. Плеснув себе коньяку на два пальца, Кате налил доверху. Затем подошёл к ней и протянул рюмку:

– Выпей залпом. А уж потом поговорим.

Она, не сопротивляясь, приняла от меня бокал и рывком опрокинула его содержимое в себя. Поморщившись – увы, не любит она коньяк, предпочитая ему красное вино, – Катерина быстро закусила выпитое лимоном и с надеждой в глазах посмотрела на меня. Я вернулся в своё кресло и, сделав небольшой глоток из своей рюмки, решительно начал:

– Вот что, мать! Мы давно друг друга знаем, потому ходить вокруг да около, я не стану. Давай – на чистоту. Ты, как я понимаю, уже догадалась, что на Тошу наложили заклятье?

Катя, молча, кивнула, видимо держась из последних сил, но коньяк сыграл свою роль – и женщина разрыдалась. Всё так же медленно я поднялся и пошёл в её сторону – торопиться всё равно не было никакого смысла: на своём опыте убедился, чем лезть с ненужным сюсюканьем, лучше позволить человеку выплакаться – так он быстрее придёт в себя, а попытки успокоить, наоборот, играют роль бензина, вылитого в костёр. И правда, к тому времени, что я дополз до дивана, Катерина уже выплакалась. Вытирая платочком влажные глаза, она ответила:

– Ты прав, Саня. Я, хоть и ведьма, но в университете прослушала факультативно курс «Введение в традиционное колдовство». Так что в общих чертах ситуацию поняла – неоправданно быстрый эффект можно достичь при использовании запрещённых препаратов, на что ты бы никогда не пошёл: даже не из-за проблем с законом… – она шмыгнула носом и усмехнулась, – … при хорошем барыше вряд ли найдётся препарат, который ты бы не использовал даже под страхом виселицы. Но с Тошей ты никогда не стал бы рисковать. Остаётся один возможный вариант: проведённый тобой ритуал лёг на ранее наложенное кем-то заклятье.

Постояв подле Кати, я принялся мерить кабинет шагами: мне и думается так легче, да и как-то сподручнее выкладывать нерадостные вести матери ребёнка, которая норовит заглянуть тебе в глаза, а у тебя-то сил смотреть в них и нет.

– Ну, так вот, мать, – начал я путь на свою личную Голгофу, – заклятье, наложенное на ребёнка, – это, быть может, лучшая новость на сегодня. Худшая же состоит в том, что это не обычное заклятье, которое можно вычитать, хорошо покопавшись, в городской библиотеке. Это тёмная магия, Катюша. Причём что-то древнее. Такое сегодня можно раскопать в библиотеках для служебного пользования. Ну, или поколесив по миру, заглядывая в самые глухие закоулки Латинской Америки и Юго-Восточной Азии.

– Но зачем, Санечка? – воскликнула Катерина. – Зачем и кому это надо?

– Не думаю, что это те самые вопросы, которыми сейчас нам следует задаваться. Это ты потом, на досуге, от нечего делать ломай голову над такими шарадами. А сейчас нам надо твоего сына спасать. Ты же понимаешь, к чему идёт дело?

Женщина кивнула.

– Времени у нас, между прочим, не так и много. Скажи, ты в курсе, что Тоша перешёл уже на Гегеля?

– Да, слышала давеча от него что-то о «Феноменологии духа», – произнесла Катя и потянулась за платочком.

– А когда он у тебя немецкий язык освоил? – как бы невзначай поинтересовался я.

– Саня, побойся Бога, – от удивления у Катерины просохли глаза, – какой немецкий? Сколько не билась с ним над немецким языком, Антон ни в зуб ногой. Да у него с русским-то не шибко – сам видишь...

– Ладно, эти вопросы отложим на потом, а сейчас поговорим о деле. Катюша, это колдовство, замешанное на смерти, и побороть его, как ты понимаешь, я смогу, только обратившись к такой же тёмной и древней магии.

Она подняла на меня полный надежды взгляд:

– У тебя есть нужные заклинания?

– Кое-что от деда по наследству досталось.

Я приоткрыл дверь в приёмную. Мальчик и секретарь сидели у журнального столика и о чём-то увлечённо разговаривали, попивая чай.

– Эльза Дормидонтовна, меня нет. Ни для кого!

– Вас поняла, Александр Дмитриевич! – коротко ответила женщина.

8.

Я притворил дверь в кабинет, запер её на ключ и лишь после этого подошёл к картине, висевшей справа от письменного стола. Это была копия старинного полотна Давида Тенирса Младшего «Сцена с ведьмами». Признаться, я не шибко разбираюсь во всей этой голландской мазне и купил картину из-за статусности товара такого рода: продавец уверял меня, что копия была снята с оригинального полотна ещё при жизни автора, что, несмотря на вторичность, делало её неплохим вложением капиталов, плюс ко всему, по словам антиквара, копиист сумел передать всю глубину композиции, богатую палитру красок и ещё чего-то там наворотил полезного. Но главная польза от этой «Сцены с ведьмами» для меня заключалась в том, что картина очень гармонично прикрывала вмонтированный в стену кабинета сейф: посетители, увидев её, как правило, цокали от удовольствия языками, даже не подозревая, что главное сокровище находится за творением Давида Тенирса Младшего.

Отодвинув рамку картины, наподобие того, как открывают дверцу тумбочки, я быстро набрал код. Он был весьма простым: 25101415 – дата битвы при Азенкуре. Вы спросите, почему именно такой странный код? На самом деле, ничего удивительного тут нет. Во-первых, зная событие, дата которого зашифрована в коде, вы никогда не забудете это сочетание символов, хотя вору подобрать его будет или невозможно, или непросто, что, согласитесь, тоже неплохо. Ну а во-вторых, у меня в этот день бабушка родилась: двадцать пятого октября, правда, одна тысяча девятьсот тридцать пятого года. Так что точно не забуду пароль.

Замок щёлкнул, и я вынул из металлического чрева сейфа достаточно большую – сантиметров сорок на двадцать – шкатулку. Было это довольно древнее изделие, сработанное безымянным умельцем из листовой жести: обычно из такой делают коробки для чая. Шкатулка, покрытая чёрным лаком, была разрисована, словно какая-то Хохлома. На её крышке красовались три улыбающиеся женщины: первая, явно европейской наружности, в нарядном русском сарафане, другая – негритянка, похожая на жрицу Вуду, и третья – шаманка с ярко выраженным азиатским разрезом глаз. Все трое стояли, взявшись за руки – так могут держаться друг за дружку только женщины: одновременно крепко и нежно. Лица их светились улыбками. Под картинкой была нарисована крупными красными буквами надпись «Мы – за мир!», а над красавицами буквами помельче – не сходившая со всех транспарантов и газет фраза «Ведьмы всех стран, соединяйтесь!». В общем, безвкусица была та ещё. В духе времени. Но, как это часто случается с вещицами, пролежавшими несколько десятилетий в тёмном чулане или бабушкином сундуке, это вынужденное затворничество придало шкатулке неповторимый шарм. Дух истории превратил безвкусную безделушку в раритет.

Шкатулка эта досталась мне от деда. Будучи первым колдуном в роду, он всю жизнь колесил по свету и собирал заклинания. В конечном итоге, из наиболее древних и сильных образчиков колдовского искусства у него составилась целая тетрадь, которую дед никогда не показывал посторонним. Сын его погиб рано, поэтому наследником дедовского сокровенного знания стал я. Строго говоря, если вы думаете, что однажды в безлунную ночь дед зазвал меня к себе в коморку, где и поведал все тайны этой тетради, вы глубоко ошибаетесь. Меня он не подпускал к ней столь же ретиво, сколь и окружающих. Точнее даже не так. Дед полагал, что, попади, тетрадь в недобрые руки, и ко всему тому злу, которое царит в мире, добавится ещё изрядная его порция. Потому и не стремился не то, что показывать тетрадь посторонним, но даже не говорил о ней в присутствие чужих людей. Он охранял сборник от них. Со мной же была иная ситуация. Дед растил меня и любил. Любил не как дед, а по-отцовски, стремясь не баловать, а всесторонне подготовить к взрослой жизни. Он посвящал меня в тайны колдовства, но от тетради держал подальше, стремясь защитить не тетрадь от внука, а внука от тетради.

И вот, когда он почувствовал, что час его ухода близок, то просто отдал мне ключ со словами:

– Никогда, Саня, – слышишь? – никогда не используй эти заклинания во вред другим людям. В них кроется самая тёмная магия, какую только видел мир. Зло, раз выпущенное из этих записей, уже не удастся загнать обратно, и обращённое тобой против другого человека, оно вернётся тебе сторицей!

Он закашлялся, потом выпил немного воды из поданного мной стакана и продолжил:

– Впрочем, старайся не использовать эти заклинания даже во благо, ибо, как известно, благими намерениями вымощена дорога в ад! Запри тетрадь в надёжное место от греха подальше, запри и забудь.

Сказал и умер. Тому уже лет двадцать как прошло. Я тогда сделал всё, как советовал дед: заказал крепкий сейф, в который и упрятал жестяную шкатулку с тетрадью старых заклинаний. Когда же моё агентство переехало в фешенебельный офис на площади Вешнего шабаша, не забыл забрать с собой сейф и даже вот так вот замаскировал его под полотном старого голландского мастера. Одним словом, везде таскал за собой, куда бы ни ездил, и не думал не то, что воспользоваться наследием тёмных колдунов прошлого, но даже взглянуть на тетрадь одним глазком. Однако нынче, видать, придётся нарушить своё обещание. Помогай мне, дед Семён!

Открыв шкатулку, я извлёк из неё толстую тетрадь в изрядно потёртом и заляпанном свечным воском коленкоровом переплёте. Сидя в кресле и перелистывая пожелтевшие от времени страницы, позвал Катерину:

– Глянь-ка, Катюша, на это чудо расчудесное!

Она подошла к письменному столу, пригнулась и подобрала что-то с пола:

– У тебя тут какой-то листок выпал.

– А, – махнул я нетерпеливо, – положи куда-нибудь… Да хоть туда, на ежедневник… Лучше посмотри сюда.

Тетрадь была самодельная. Составленная, на глаз, из двух сотен листов писчей бумаги, прошитых и переплетённых, она выглядела как какая-нибудь инкунабула времён Иоганна Гуттенберга. Тетрадные листы были заполнены дедовским почерком, то тут, то там виднелись схемы и рисунки.

– Да, – боясь дышать на этот раритет, прошептала женщина. – Ей самое место в Центральном музее Академии колдовства и ведовских наук.

– Угу, – скептически буркнул я, – вот только музейных крыс нам и не хватало для полного счастья. Давай-ка, Катюша, мы лучше делом займёмся, а то время, – я мельком взглянул на висевшие на стене старинные ходики, – уже идёт на часы.

Мы погрузились в изучение дедовских манускриптов. Писаны они были чернилами, кои от времени давно выцвели. Правда, чтение облегчалось почерком деда Семёна: был он очень компактный, почти без наклона, без завитушек и прочих украшательств. Создавалось впечатление, что дед загодя позаботился об эргономичности труда будущих читателей. «Тьфу ты, – мысленно ругнулся я. – Опять эти заморские слова на языке вертятся. Нет, чтобы сказать “удобство”!».

В тетрадке многие заклинания были на средневековой латыни, попадались даже на тёмной латыни и иврите. Ни одним из этих языков дед по своей вынужденной малограмотности не владел, да и латиницу не признавал, потому записывал все иноязычные тексты так, как это уже многие десятилетия делают отечественный школьники, – «русскими буквами», то есть кириллицей. Читать такое было легко, но с пониманием иногда возникали трудности: не ясно было, то ли дед, делая записи на слух, что-то напутал, то ли заклинание использовало совсем уж редкую лексику и так не слишком популярных языков.

Тем не менее, на пару с Катериной мы довольно быстро нашли необходимый ритуал. Прочитав его описание несколько раз, я удовлетворённо хмыкнул: изложено было внятно, без каких бы то ни было подводных камней – берём порошок известного состава, посыпаем им – что важно! – спящего клиента, машем палочкой и произносим требуемое заклинание, которое, кстати говоря, представляло довольно несуразное переплетение слов из тёмной латыни, иврита, арабского и санскрита. «Ух, – мысленно восхитился я. – Ну, дед Семён, ты и накрутил километры на своём спидометре! Это, получается, тебе пришлось и в Тибете побывать, и в Палестине, и в Северной Африке. Да уж! А говорят – Железный занавес!».

9.

Итак, с описанием ритуала всё было ясно. Некоторые сложности возникли с составом порошка. Найдя в дедовой тетради необходимый раздел, я вдруг осознал, что не понимаю, что из себя представляет один компонент снадобья. «Дыхание гор, собранное на рассвете нежными пальцами девственницы» – значилось в рецепте.

– И как это понимать? – недоумённо пробормотал я.

– Может, это какой-то эвфемизм? – предположила Катя.

– Нет, Катюша, тут – иное.

Где-то в глубинах моей памяти занозой сидела какая-то беспокойная и неуловимая мысль, которую я тщетно пытался выудить. Не знаю почему – логических предпосылок к тому не было, – но я был твёрдо уверен, что она могла прояснить загадку неизвестного мне компонента.

И тут всё встало на свои места, будто кто-то повернул тумблер в моей голове, включив свет, выхвативший из тьмы былое: я вспомнил годы своего студенческой молодости, первый курс университета, громадную – на целый поток – аудиторию Колдовского факультета Московского ордена Цветущего папоротника государственного университета и фигуру профессора Тис-Колдовайло. Иван Иванович был человеком-легендой. Щедро одарённый от природы оккультными способностями, он трудолюбием расширил их до невероятных пределов. Провинциал, приехавший в Москву из Украины, он нимало не походил на образ соотечественника, запечатлённый Гоголем: вислые, как у Тараса Бульбы, усы, оселедец, хитрый прищур и язык, вобравший в себя широту украинских степей и тепло южного солнца, – ничего этого в профессоре Тис-Колдовайло внимательный наблюдатель не нашёл бы, как бы он ни старался отыскать. Иван Иванович Тис-Колдовайло был высок и плечист: о таких в старину говорили, дай ему в руки оглоблю, он весь базар разгонит. Голубоглаз, светловолос, гладко выбрит – ничто не указывало на его южное происхождение, даже язык. Говорил он всегда литературно правильно, выверено. Разве что чувствовалась какая-то мягкость произношения, да быстрота, с которой Тис-Колдовайло вёл беседу, порой переходившая в скороговорку.

Как-то на лекции Иван Иванович, любивший задать слушателям загадку, поставил в тупик очередным нетривиальным вопросом всю аудиторию. Прохаживаясь по междурядьям пока студенты морщили лбы в тщетных попытках найти верный ответ, он, наконец, смилостивился над юными коллегами. Остановившись и обведя взглядом своих добрых подслеповатых глаз аудиторию, профессор пророкотал густым басом:

– Товарищи, запомните очень важную вещь. Колдовство – это не просто наука, а наука, которая оперирует как с материальным, так и с духовным, с тем, что нельзя пощупать, но можно почувствовать. Ваша вера в самих себя, в то, что дело ваше правое, может оказаться большей силой, нежели приготовленное в лабораторной тиши снадобье или даже волшебная палочка. Возможно, некоторым из вас посчастливится работать с манускриптами древних заклинаний. В них часто упоминаются элементы, неизвестные нам: глаз дракона, сердце камня, душа мира. Если вы будете воспринимать их буквально, то всуе растратите драгоценное время. Будьте готовы к тому, что этот замысловатый элемент – его, кстати, всегда требуется крайне мало, но он является ключевым в рецепте любого древнего зелья, – окажется чем-то весьма важным именно для вас самих. И тогда всё у вас получится…

Я обрадовано улыбнулся. Милый Иван Иванович, дорогой вы мой человек! Спасибо вам за науку! Как вы там говорили? Наша вера в самих себя – это наша сила? Ключевой элемент в нашем колдовском зелье – это то самое, что более всего на свете важно для нас?

– Эврика!

Катя с надеждой посмотрела на меня:

– Ну?

– Есть решение, Катюша! – подмигнул я измотанной беспокойством женщине. – Главное – не то, что кидать в реторту с зельем, главное – как это кидать! С душой, понимаешь? С душой и заботой о Тошке надо готовить зелье! Ну а элемент этот загадочный у меня, кажется, где-то на полке завалялся.

– Дыхание гор? – недоверчиво пролепетала Катерина.

– Эх ты, Фома неверующая, – подмигнул я ей. – Неужели никогда не слышала, что особо дорогие сорта чая выращивают в высокогорных районах Индии и урожай с этих чайных кустов собирают не механизированным способом, а по старинке: молоденькие девушки и женщины пальчиками щиплют чайные листочки. Есть даже то ли байка, то ли поверье, что для сбора урожая специально подбираются девственницы, которые работают на рассвете – якобы это придаёт чаю какой-то особый вкус! Вот потому-то и – «дыхание гор, собранное на рассвете нежными пальцами девственницы».

– Боже, как просто! – воскликнула Катя.

– Э, нет, мать! – возразил я женщине. – Тут ты глубоко заблуждаешься. Не стоит буквально воспринимать рецепт снадобья: важны ведь не листья чая в зелье, важно лишь то, что сыплешь ты его туда с мыслями о сыне!

– Где же мы возьмём нужный сорт чая? – Катерина упорно не слушала меня. – Ведь время уже за полночь!

– Не парься, Катюша, – успокоил я её. – Как я уже сказал тебе, дело не в чае и, тем более, не в его сорте. Впрочем, как раз на такой случай у меня завалялась пачка… хм… как ты говоришь, «дыхания гор».

С этими словами я открыл шкафчик и, немного покопавшись в нём, с радостным возгласом вынул небольшой бумажный куб, на котором красовалась вязь букв грузинского алфавита и были нарисованы листья какого-то растения, которое, по уму, должно было оказаться чаем, но подозрительно напоминало коноплю.

– Помнишь, как раньше шутили об этом нектаре богов? Вопрос: что общего у грузинского чая и турецкого табака? Ответ: что пить турецкий табак, что курить грузинский чай – результат один и тот же! Дрова, они и в Африке дрова! Ха-ха-ха!

Катя вымученно улыбнулась и, чуть погодя, спросила:

– Санечка, а поможет?

– Катюша, – ответил я уже серьёзным голосом, – кто тут у нас колдун пятого разряда? Ты или я? Вот то-то и оно.

10.

На приготовление зелья ушло ещё около часа времени. Хорошо хоть лаборатория у меня была оборудована в соседней комнатушке. В итоге в половине второго ночи я отпер дверь в приёмную. Антон спал, скрутившись калачиком на диванчике, а мой верный секретарь, как заботливая бабушка, сидела рядом на стульчике и время от времени поправляла плед, которым был укрыт мальчик.

– Эльза Дормидонтовна, извините, что так получилось! – виновато улыбнулся я женщине. – И огромное спасибо за помощь! Я сейчас вызову вам такси…

– Нет, нет, Александр Дмитриевич, – протестующее замахала она руками, – не стоит беспокоиться: мне до дома несколько минут пешком. Заодно и воздухом подышу на сон грядущий.

Распрощавшись, я запер входную дверь в офис и перенёс спящего Тошу на диван в свой кабинет. Катя находилась подле сына.

– Не забудь, – дал я женщине последние инструкции, – это древняя и тёмная магия: тут большую силу имеет кровная связь, поэтому выполнять ритуал придётся тебе – так надёжнее будет. Заклинание проговаривай чётко, не спеши, но и не медли. Да! И не волнуйся: всё будет хорошо.

Всё время, что я инструктировал её, Катерина молча слушала меня, изредка кивая, но по усилившейся бледности лица и лёгкой дрожи в руках было понятно, что в душе у неё бурлят дикие страсти. Впрочем, за Катю можно было не беспокоиться: за годы знакомства с ней, я понял, насколько это сильная женщина. Её трясло, как осину, накануне важного мероприятия, но Катюха всегда умела собрать волю в кулак и на само мероприятие выходила спокойная, как слон. Вот и теперь, дослушав мой бубнёж, она накинула на плечи плащ, надела на голову колпак и встала у диванчика со спящим на нём Тошей. Я тихонько уселся в кресло и выключил лампу: не стоило вплетать в древнее колдовство технологические изыски современности. Тем более, что лунного света было вполне достаточно, чтобы наблюдать за разворачивающимся действом.

Катерина распечатала пузырёк с зельем и, проведя им вдоль вытянувшегося во сне сына, равномерно высыпала снадобье. Загодя растолчённое и измельчённое до состояния сахарной пудры, оно медленно оседало на тело мальчика, напоминая в бледном лунном свете сказочную звёздную пыль. Немного погодя, женщина вполголоса произнесла речитативом несколько заученных фраз, затем взмахнула волшебной палочкой. Под потолком трижды шваркнула зелёная молния, несколько мгновений спустя где-то вдали громыхнуло. Всё стихло.

– Ну, что сказать, – нарушил я полночную тишину, включая лампу, – ты, мать, – большая молодец!

– И это всё? – удивлённо вопросила Катя, будто и не было моего инструктажа накануне ритуала.

– А чего ты ждала? Что из этой бутылки, – я кивнул на сиротливо стоящий на столе «Курвуазье», – вдруг вылезет джинн? Кстати, может, по маленькой?

Катерина отрицательно мотнула головой.

– Ладно, Катюша, – подвёл я черту под слишком затянувшейся пятницей. – Сегодня мы уже ничего не узнаем. По моим подсчётам, с утра будут видны первые результаты. Поэтому сейчас я вызову тебе такси и езжайте-ка вы с Тошей домой. А завтра… – я бросил взгляд на ходики, – … точнее – уже сегодня созвонимся. Только не в семь часов: всё-таки суббота – хочется отоспаться за неделю.

– Такси не надо: нас Виктор внизу дожидается.

– Что же ты мужа мариновала всё это время?

– Ничего, – махнула женщина рукой, – крепче будет. Спасибо тебе, Санечка! До завтра.

Проводив мать с сыном, я вернулся в своё кресло. Плеснул себе в рюмку ещё немного коньяка и погрузился в раздумья. Катя, уходя, заметно повеселела – это хорошо. С Тошкой тоже всё будет отлично, я в этом даже не сомневался: колдовство деда Семёна – штука старая и, как всякая старая, проверенная временем вещь, добротная. Да, жаль, конечно, что в эти выходные не удастся побывать на озере, но главное – то, что мы вернули мальчугана в наши стройные ряды. А рыба… рыба никуда не денется.

В этот момент мой взгляд, который от навалившейся усталости, да и, признаться, от выпитого, малость засоловел, упёрся в пожелтевший лист бумаги, лежавший на ежедневнике. «Странно, – подумалось. – Что-то я не помню, этого клочка бумаги». Посомневавшись немного, брать его или не брать, я всё же решил сделать последнее на сегодня усилие и посмотреть, что это за бумажка валяется на моём столе. Я-то по жизни педант, и если что-то лежит на рабочем столе, то, во-первых, это нужная вещь, а во-вторых, на стол её водрузил я и никто иной. Эльза Дормидонтовна в курсе этого моего чудачества, потому все цветы в кабинете поливаю я. Строго говоря, по этой причине у меня уже давно нет цветов: те, что были, давно засохли, благодаря моей забывчивости.

Поднеся листок к глазам, я неспешно рассматривал его. Старый, пожелтевший лист в клеточку, судя по размерам и буквам в правом нижнем углу, вырванный из какого-то блокнота. Лист был чистым. Когда я перевернул его, у меня похолодело в груди, а весь хмель исчез в одночасье. На обороте твёрдым почерком деда Семёна значилось: «Не забыть: все многоязыковые заклинания, вопреки устоявшейся традиции, ни в коем случае не должны проводиться кровным родственником. В противном случае у пациента произойдёт замещение признака, в отношении которого осуществляется ритуал, соответствующим признаком родственника, выполнившего этот ритуал».

– Это что же получается? – прочитанное буквально вытолкнуло меня из кресла, и я с новыми, неизвестно откуда взявшимися, силами принялся расхаживать по кабинету. – Мы колдовали над Тошиной способностью к чтению. Чтение – это языковой признак. Так, и что это значит?

Мозги отказывались соображать, но я копчиком ощущал, что над всеми нами нависла большая беда, а персонально надо мной трофейная метла Катиной бабки «BMW-800» с таким очаровательным заморским именем «Валькирия».

– Тьфу, тьфу, тьфу, – резко остановившись, поплевал я через левое плечо, постучал костяшками пальцев по деревянной столешнице своего письменного стола и продолжил свой моцион, плавно перешедший в метание по тесному кабинету. – Не думай о плохом! Думай о чём-то добром и светлом… О! Рыбалка! На озере сейчас так хорошо. Скоро взойдёт солнце, и его первые лучи разгонят туман. Тишь и благодать! Никаких городских шумов. Никакого рёва двигателей… Тьфу ты, опять эта метла на ум лезет!

Так нельзя. Нужно было успокоиться и обдумать сложившееся положение. Я подошёл к столу, вылил остатки «Курвуазье» в бокал и резким движением опрокинул его содержимое в себя. Выждал пару минут, как бы заглядывая вовнутрь организма, вслед за ушедшим туда же коньяком. Вроде бы, стало чуток легче. Я присел на столешницу.

– Итак, товарищ колдун пятого разряда Бесноватый, ты обложался и обложался по-крупному! Давай-ка подумаем, во что ты вляпался. Во-первых, Антона ты с Катериной всё-таки излечил. Во всяком случае, смерть мальцу уже не грозит. И это хорошо. Далее, книги он теперь потреблять, как пьяница вино, не станет. Пожалуй, они ему даже опротивят. И вот это уже плохо. Очень плохо, учитывая, что нынче знания – это ключ к успеху и, вообще, к хорошей жизни. Но что ещё? Ведь это не всё! Оба эффекта носят необратимый характер, да. Но должна же быть ещё какая-то гадость: всем гадостям – гадость, не будь ты колдун пятого разряда, а дедова тетрадь – сборником заклинаний древней тёмной магии!

Снова схватил листок и перечитал его.

– Язык… Языковой признак… А что там Катя говорила о своём родном языке?.. Твою-то мать!

Да уж, призрак «Валькирии» обретал осязаемые черты и обещал стать моей реальностью. Я бросился собирать чемодан…

11.

Бесноватый умолк. Максим, увлечённый его историей, не сразу заметил, что колдун на протяжении своего рассказа ни разу не приложился к коньячной рюмке. По-видимому, за всё утро он так и не успел сделать ни единого глотка из неё: созерцание солнечного напитка лишь придавало ему сил.

– Может, стоило… – осторожно начал, было, Степанов, – … того…

– Чего – того? – непонимающе посмотрел на него Александр Дмитриевич.

– … попытаться объяснить Екатерине всё произошедшее? – закончил Макс.

– И как вы себе это представляете? – горько усмехнулся Бесноватый. – «Катюша, тут такое дело. Ты только не волнуйся, ха-ха! Понимаешь, Антон напрочь забыл русский язык и теперь может изъясняться только на немецком! Ха-ха-ха!». Так, что ли?

– Но ведь мать знает немецкий, – попытался возразить Степанов.

– Знала! – возразил колдун. – Именно так – в прошедшем времени. После того, как Катя произнесла заклинание, они с Тошей, по сути, обменялись своими родными языками: Катерина получила от сына русский язык, которым она и так владела, а Тоша от матери – немецкий. И теперь Катя не понимает немецкого, а Антон – русского. Проблема отцов и детей – в её буквальном прочтении. Блеск!

– Ну… – Степанов не знал, как возразить и, вообще, стоило ли ему возражать, – … даже и не знаю.

– Вот то-то и оно!

Утреннюю тишину разорвал громовой раскат. Максим успел заметить, как Бесноватый дёрнулся и уставился куда-то с диким, каким-то животным, ужасом в глазах. Степанов проследил за взглядом колдуна и увидел, как на стоянку для автобусов въехал мощный магистральный мотоцикл. Сидевший в его седле парень, очевидно, бравируя перед прогуливающимися по автовокзалу барышнями, крутил ручку акселератора, заставляя мощный двигатель раз за разом издавать нутряной звериный рык.

– Уф! – шумно выдохнул Александр Дмитриевич. Он был бледен, как полотно. – Я уж, грешным делом, подумал, что это она.

– Катерина?

Бесноватый, молча, кивнул и впервые с момента встречи со Степановым отхлебнул коньяк из бокала.

– И что же, – спросил Макс, – разве ваша приятельница не может навести порчу или как-то иначе отомстить?

– Может. Но только на таких, как вы. Я же ей не по зубам: дистанционно на колдуна пятого разряда чары не нашлёшь, будь ты хоть избранной ведьмой, – всё нужно делать, находясь лицом к лицу со своей жертвой.

– И потому вы всё время нашей беседы с опаской поглядываете на небо? – догадался Степанов. – Ждёте появления её «Валькирии»?

– Точно, – кивнул его сосед. – Небо-то сегодня ясное: ни облачка, ни тучки. Видимость миллион на миллион, как говорили в минувшую войну наши ведьмы. Но вам, наверное, это не интересно. К тому же ваш автобус отправится через несколько…

Не успел Бесноватый закончить фразу, как собеседники отчётливо ощутили, что свежий утренний ветерок крепчает. Синее летнее небо стало неестественно быстро затягиваться свинцовыми тучами, в потрохах которых копился и нарастал рокот грома. Наэлектризованный воздух трещал: казалось, поднеси лампочку, и она загорится.

Макс задрал кверху голову, наслаждаясь картиной нарождающейся бури, когда где-то там, в поднебесной выси, заметил маленькую чёрную точку, которая, отвесно падая, ежесекундно увеличивалась в размерах. Наконец, она выросла до такой степени, что зоркие глаза Степанова различили женскую фигурку, крепко обхватившую рукоять грубо сработанной метлы. Ещё два-три мгновения – и Максим смог рассмотреть тандем в деталях. Девушка, или, судя по возрасту, женщина была затянута в чёрный облегающий костюм, который подчёркивал её точёную фигурку, волосы её, тоже чёрные, с отливом, беспорядочно развевались на ветру, одновременно восхищая и пугая стороннего наблюдателя, а глаза хищно высматривали жертву. Метла была подстать своей наезднице: «BMW-800» – огромная, грубая, мощная махина. Ни дать, ни взять – красавица и чудовище!

– Послушайте, – воскликнул Макс, всё ещё всматриваясь в грозовое небо, будучи не в силах оторваться от зрелища, – да ведь это же ваша Катерина.

Последние слова отпускника были заглушены рёвом метлы: каким-то невероятным чутьём женщина выбрала именно их с Бесноватым столик и теперь кружила над ним, рассматривая Степанова. У Максима от пристального, насквозь прожигающего тело, взгляда зелёных глаз на спине мурашки устроили Парад Победы. К горлу подкатил комок. Стараясь не смотреть на ведьму – говорят, они одним взглядом могут испоганить жизнь человеку, – он искоса поглядел в сторону своего собеседника. Бесноватого не было, а в белом пластиковом кресле, в котором ещё несколько мгновений назад сидел колдун пятого разряда, сиротливо лежала его дорожная сумка.

«Всё-таки хорошо, что Александр Дмитриевич в неплохой физической форме, – подумал Макс. – Глядишь, убежит от благодарной матери».

Оценив ситуацию, женщина пришпорила свой «BMW-800» и полетела прочь, уводя за собой грозу. Почти сразу небо посветлело, в воздухе запахло разнотравьем – как будто и не было этой рукотворной бури. Висевший над зданием кафетерия репродуктор, неожиданно выплюнул скороговоркой, заставив вздрогнуть Степанова:

– Уважаемые пассажиры! Автобус «Москва – Южногорск» отправляется с тринадцатой платформы через пять минут. Просим вас занять свои места согласно купленным билетам.