Сражайся, защити...

Любовь ранит (особенно чужая)

Я всегда задумывался, насколько же грустно моя одинокая рожа должна выглядеть со стороны, когда прогуливался в местах активного скопления людей. Всюду довольные семейки с детьми и парочки с далеко идущими планами на будущее. Все улыбаются друг другу, пусть даже создавая лишь иллюзию, но умиротворения и покоя.

Я же на их фоне нарочито старался выделиться в противоположную сторону: не ходил, а скорее плыл; лицо постоянно держал либо без эмоций, либо угрюмым и чем-то недовольным. Одевался во всё черное, странно глядел на окружающих. Тем еще странным чудаком старался показаться.

Но знаете что? Всем было плевать. Не то чтобы я изначально добивался какой-то бурной реакции, но они даже носов в сторону не водили. Не глядели с упрёком. Просто заставляли ощущать меня так, будто бы я стал невидимкой.

И знаете, это было обидно, чёрт возьми. Хотя на кого тут на самом деле стоило обижаться, я не знал. Всё же судьба та еще прекрасная дама и отчасти тоже виновата в том, что я влачу свое существование наиболее жалким и одиноким образом из всех. Так лишь себя исключительно винить во всем не получалось. Да и не было у меня никаких сил или возможностей как-то данную ситуацию исправить. Только продолжать ходить с таким же понурым лицом и пытаться «выделяться» на фоне остальной пёстрой счастливой массы.

Пока однажды посреди белого дня, будучи окружённым очередной сотней безликих улыбок, прямо в мою грудь не прилетел нож.

Я тогда чуть кровью не захлебнулся. Притом никто не обратил на это и капли внимания. Я лишь обрушился на ближайшую скамейку и, скрывая за безумной широкой улыбкой всю ненависть к этому слепому миру, продолжил истекать кровью. Но, поняв, что хоть с момента попадания прошло уже более пяти минут и, заметив, что до сих пор остался в живых, я вновь открыл глаза. Дабы с ужасом обнаружить, что уже всё мое тело было усыпано этими режущими и колющими объектами.

Однако я уже не ощущал никакой боли. Лишь ощущал небольшое привычное отторжение, всякий раз, когда смотрел на идущую рядом со мной довольно улыбающуюся парочку, которых сегодня в центральном парке отчего-то было чересчур много.

Рассудив, что просто сошел с ума или случайно глотнул с утра не те таблетки или просрочку, я встал со своего насиженного места (на котором не осталось и капли крови) и пошел себе спокойно дальше по делам. Каково же было моё удивление, когда из сплетённых меж собой ладоней двух влюблённых, что прошли рядом со мной, внезапно вырвался очередной клинок и пробил моё плечо.

— Да что же такое?! — уже не выдержав, возопил я.

Но вместо ответа услышал лишь раскатистый хлопок, донёсшийся до меня с центральной площадки. Вокруг места предполагаемого взрыва поднялось много пыли, а все люди вокруг будто замерли. Как вкопанные стояли и вроде даже не дышали! Я хотел было уже начать всех расталкивать и приводить в чувство, как вдруг мои ушные перепонки поразил чудовищный вой. Глянув в сторону его источника, я увидел, как посреди растрескавшейся плитки и оседавшей пыли возвышалась громадная и искаженная фигура.

Когда же я смог ясно разглядеть это нечто, то оно уже выглядело совершенно иначе: что-то вроде огромного шара с глазом внутри и кучей летающих вокруг рук, щупалец, ног и таких же шариков с глазами. И самое страшное в том, что эта тварь всеми своими глазками смотрела именно в мою сторону.

— Да вы шутите!

Первую минуту я еще пытался бегать от этой чертовщины, пока она одним касанием буквально растворяла каждого застывшего во времени, что задевала. Мне же с трудом приходилось перемещаться меж всей этой недвижимой мясной массой, стараясь не глядеть назад и поддерживать дыхание в норме. Но, так как спортсмен из меня никакой, то чудищу не составило труда после небольших догонялок таки дотянуться до меня своими многочисленными ручонками.

Только вот вместо того, чтобы раздавить меня в мощном захвате, этот шарик взвизгнул (хотя я честно и не понимаю, откуда он мог издать этот звук). А всё потому, что моё тело до сих пор всё было усыпано разномастными ножами, мечами и клинками. Их было так много, что я в тот момент мог только искренне удивиться, как мне вообще удалось так долго продержаться на ногах с таким лишним весом.

— Черт! Не время зевать! Сейчас лучший шанс, чтобы сбежать! — приказал я самому себе.

Но, стоило мне только пробежать еще пару метров и добраться до выхода из парка, как я врезался в ранее невидимую стену. Оглянувшись вокруг я понял, что это была даже не стена — а огромный купол. И весь он был испещрён странными магическими письменами. Как мне поначалу показалось. На деле же, там было написано одно и тоже, просто повторялось оно на разных языках.

— «Сражайся, защити любовь...», — прочитал я это предложение на русском. Исполнение на котором, кстати, находился прямо у меня перед носом.

— Безумие... — схватившись за один из выпавших из меня после столкновения клинков, сквозь зубы процедил я.

А потому рванул прямо на эту инородную тварь. Сам себе удивляюсь. И откуда у меня только тогда второе дыхание взялось?

Заслышав мой боевой вопль, которым я старался заглушить все свои остальные мысли и приказы тела, черный шар обернулся и впился в меня своим взглядом.

— «Я покойник...», — завидев его многочисленные руки, стремящиеся меня разорвать, успел подумать про себя я.

Но вдруг всё тело заныло, а сталь внутри него начала вибрировать. В следующий судьбоносный момент, когда все конечности этого монстра максимально приблизились ко мне, я, дрожа не то от страха, не от переполняющей меня боли колотых ран, буквально взорвался этими ножами и мечами, торчавшими во мне! Неимоверный вихрь хладной стали окутал это чудище, кромсая и разрывая на части его жалкие конечности. Каким-то чудом этого хватило, чтобы я смог пробраться к этому чудищу невредимым. А потому теперь лезвие ножа в моих руках и плоть этого шарика разделяли буквально сантиметры!

С того дня я так и не перестал ловить своим неподготовленным к такой душевной травме телом летящие со всех сторон в меня клинки. Какая-то странная кубического рода штучка, что появилась сразу после смерти монстра тогда и объяснила мне, что я, дескать, какой-то избранный и теперь должен защищать любовь этого мира. После того, как я попытался «приятным» тоном отказаться, кубик заявил, что договор был составлен в одностороннем порядке и у меня нет права его расторгнуть. Отправив его куда подальше, всё что мне тогда оставалось, так это окончательно обессилив снова обрушиться на парковую скамейку и заявить этому проклятому миру:

— «Значит я, безымянная пустышка, которую никто не любит, должен защищать от касания разлуки каких-то незнакомых мне людей, коим уже удалось получить или было даровано то, чего я так сильно жажду? А не пошло-ка бы всё это куда подальше?!»

Любовь калечит (особенно к другим)

Очередной день. Очередная черная тварь-переросток. Очередное порождение чьей-то искаженной любви. Нас разделяло всего пять-десять метров, однако я больше не дрожал при одном только виде этого пятиметрового опухшего от мышц гиганта с буквальным зернышком вместо головы. Весь мой арсенал борьбы с этим исполином был у меня наготове, гротескно торча и пульсируя иллюзорной кровью из всех частей моего тела.

Мечи, топоры, ножи. Косы, алебарды и копья. Всего этого средневекового хлама было сейчас навалом в моем теле. Со стороны я определённо выглядел, как тренировочная мишень. Или проклятая кукла, что должна была через свою боль и рваные раны калечить привязанную к ней душой цель. Или чародей, чьи терзания на костре были столь мучительны и страшны, что обвившая со всех сторон его стража решила пощадить и прикончить его, пронзив единым ударом своих копий.

Но меня это уже дано перестало хоть как-то трогать. Я мог спокойно глядеть на себя в зеркало, пока застрявший огромный секач топора перекрывал половину моего лица. Пока копье, подобное орудию древнегреческого гоплита, торчало из моей ноги, насквозь пробив его, после попадания в колено. На моем месте глупо было пугаться чего-то такого или рек крови, что обвивали и разукрашивали моё тело. Ведь после каждой убитой во имя чьей-то любви твари оставалось целое МОРЕ крови. Да, она была черной и скорее походила на смолу. У неё не было запаха. Но всякий раз, когда она заливала собой парки, скверы, цирки, стадионы, я оказывался в небольшом аду. Запертый в испещрённом надписями небесном куполе и утопающий в черном болоте, подобном космической бездне, один лишь взгляд на которую заставлял меня из раза в раз вновь проживать все те ужасы, что уже успели буквально отпечататься у меня на сетчатке.

Никто не видел моего очередного подвига, но стало ли бы им легче, если бы они о нём узнали. Смогли бы они спокойно смотреть, как человек, с до сих пор никуда не ушедшей дрожью в голосе, летит на огромную цвета, пожирающего весь свет, тушу, пока в то же самое время он истерично выдирает из себя с мясом одно из исказивших его тело до неузнаваемости орудие? Но хоть ответ и очевиден и изначально мной подразумевается, я всё равно не виню их. Прежний тоже поспешил бы удрать куда подальше, лишь бы глаза его больше никогда не видели подобного тошнотворного зрелища. Чтобы его мозг навсегда забыл о том, что в нашем мире вообще существует такая несправедливость.

Я, не задумываясь, проношусь рядом с до нелепого огромными ступнями этого пустоголового выродка и одним прыжком и широким размахов ножей в обеих моих руках рассекаю ему сухожилие. Ножи ломаются от удара, а я лишь в последний раз могу взглянуть на милый оранжевый цветочек, обвитый вокруг одного из них. На мгновение в моей голове становиться туманно, а пред глазами появляется странная сцена. Нелепого вида паренёк стоит на одном колене с протянутым в руках сорванном с ближайшей грядки пять минут назад цветке. Девушка напротив него улыбается..., а когда я вновь вижу пред собой реальность, то её всю в следующий же миг перекрывает массивная хватка чудовища.

Чудом избежав удара, с помощью грациозного пируэта в прыжке я оказываюсь за спиной у громилы, а в моих руках натурально расцветает наполненное колючими шипами копье. Его ярко красный окрас быстро темнеет и густеет, уподобляясь цвету крови. Я изо всех сил сжимаю его в своей хватке и одним движением пробиваю тварь насквозь. Напитавшись очередной порцией кровавого нектара, этот жестокий цветок распускается мириадой шипов прямо внутри груди гиганта, разрывая его тело на части.

Но и этого не хватает, дабы монстр остановился. Почти разваливаясь надвое до линии его талии, он разворачивается и прёт на меня, нелепо размахивая руками. Своими неумелыми движениями он сносит все прилавки на ярмарке, крушит палатки, трескает вдребезги узорчатую плитку у себя под ногами. Я, после небольших скачек вокруг да около, наконец подбираю для себя удобную позицию и вынимаю из спины пару сабель. Грозно развожу их в сторону и облизываюсь. В голове появляются картинки с яркого отпуска где-то на юге, а нос дурманит запах местных сладостей и пряностей. С перекошенной улыбкой я бросаюсь прямо на переростка и перекрестным взмахом обеими клинками отсекаю ему обе руки, проходя насквозь через огромную брешь в его груди.

Но я знаю, что и это еще не конец. А потому, не теряя и не секунды, на смену уже исчезнувшим саблям призываю громадный топор, с сочным хлюпающим звуком вырывая его из своего тела чарами. Чтобы снести обе его ноги с одного замаха, нужно сделать рукоять куда шире. Схватив его уже могучим двуручным хватом, я сжимаю это орудие милого бородатого лесоруба, мирно живущего где-то в горах со своей женушкой, пока хлад тех земель заставляет моё тело застыть в мгновениях пред решающим ударом.

Один только ветер от того удара пронесся рядом с моим ухом так быстро, что своим свистом чуть не оглушил. Родственник же Голиафа не смог избежать судьбы своего собрата, а потому теперь беспомощно валялся на земле, нарезанный по частям и погружающий округу в омуты своей копоти. Я же лишь отвёл взгляд вдаль в ожидании очередного хлопка. И ведь не зря. Стоило только твари исчезнуть, а времени вокруг возобновить своё течение, как с крушением первого купола вокруг меня образовался еще один.

Когда это произошло впервые где-то с месяц назад, я впервые за долгое время моих кровавых странствий испугался, что могу умереть. Я был дико истощен и почти полностью обезоружен после первого боя с липким и многоголовым состоящим из слизи искаженным аналогом жабы. А когда в тот день увидел пред собой огромного оленя с шестью человеческими руками вместо ног, то был готов дать ему вспороть себя его, подобными древесной кроне, рогами.

Как же я тогда выжил? Так же, как и собираюсь сделать сейчас — выпучив глаза и раскрыв рот в наполненной отчаянием и страхом улыбке.

На этот раз моим вторым противником выступил до мурашек похожий на человека комар. Он хоть и весь постоянно обливался этой черной жижей, что уже успела меня выбесить за последнее время, однако единственное, что в его внешнем виде было от чудища — так это голова, будто перешитая на комариную, как у игрушки. В остальном это был просто голый мужик. Благо гениталий у него не наблюдалось. Еще такого бреда мне в своей голове сохранять не приходилось!

Однако стоило мне броситься в его сторону, обнажив подобный гигантской снежинке клинок, так я сразу понял, что сильно просчитался с предбоевым анализом. Ибо этот паразит раскрыл свои крылья и, перелетев на крышу ближайшего здания, избежал моего выпада! А когда он оттолкнулся от него и с треском черепицы, словно пулей выстрелив в мою сторону своим телом, то лишь экстренно призвав и перекрестив в блоке клинки я смог остановить удар на том моменте, когда его чудовищный шип пронзил мою руку. Не успев выдернуть руку из его массивного укола, я оказался, одним вертикальным движением его чудовищной головы, переброшен на другую сторону. Смачно впечатавшись в стенку купола, я чуть было не потерял сознание и не обрёк тем самым себя на мгновенную погибель.

Тварь же глядела на меня, угрожающе наставляя своё смертоносное орудие и готовое в любой момент снова пробуриться сквозь меня. Моя пронзённая до этого рука более не двигалась, лишь бесполезно вися и истекая настоящей кровью. Эта же противная жидкость заливала мне глаза и открывшейся где-то на голове от удара об стену ране. Я тяжело дышал и вновь внутри себя причитал, что не хочу умирать. От этого хотелось не то еще сильнее рассмеяться и разорвать своей улыбкой лицо, либо сдаться и зареветь, своими слезами смыв всю эту кровь с беззаботных улочек вокруг.

Но я не сделал ни того, ни другого. Вместо этого из моего бедра пропало очередное орудие. Это был кол, обвитый тканью, исписанной какими-то угрожающими каракулями. То что появилось в голове, в качестве реакции на это было мерзким: картина, где один человек пронзает и сажает на крючки другого, пока тот во всё горло ржёт и слезно улыбается. Меня от этого чуть не вырвало. Но в то же время я знал, что именно такое орудие поможет мне победить. Нужно было лишь немного рискнуть.

Спровоцировав тварь коротким рывком вперёд, я застыл на месте и навострил все чувства. Комар устремился в мою сторону, желая на этот раз довершить начатое и выжать из меня все соки. Мне было снова страшно. Я не верил, что смогу. Эта тварь мчала на меня со скоростью поезда или даже самолета. А я хотел каким-то образом улучить момент и пропустить его через себя, словно тореадор, соревнуясь с раззадоренным быком. Как абсолютный глупец, я, больше не в силах бороться с напряжением, закрыл глаза и двинул телом.

Боги решили помиловать меня в этот раз. Только заслышав, как вмазавшись на такой скорости в стенку купола, жало монстра треснуло, я машинально, ориентируясь только на звук, вонзил шип в своей руке прямо в голову ошарашенной твари. Это был мой единственный шанс. И я с ним не прогадал.

Еле слышно ноя от боли где-то в темном углу очередной подворотни, я ждал, пока силы куба залечат мои раны. Пот, смывая мою и чужую кровь, обливал меня своими волнами, но жар так и не спадал. Я был в бреду, наблюдая картинки чужих счастливых жизней, наполненных любовью, что отражались в каждом из орудий, коими я когда-либо владел. Мне было так истошно противно на душе, что я хотел вопить от этих воспоминаний незнакомцев в моей голове. Куб когда-то говорил, что этот поток чужих мыслей должен был показывать мне, за что я сражаюсь. Но я только что и делал, так это постоянно сражался этому вопреки.

Немного отойдя от боли и более не заливаясь кровью, а лишь изредка «натыкаясь» на чужие взгляды и очередные клинки, я глядел на предзакатное розовое и чистое от облаков, полное недостижимой свободы небо и брёл домой, мечтая, что сегодня был последний день моих мучений. Но вдруг, я вновь услышал хлопок. В тот момент внутри меня готова была пробудиться уже моя черная от боли и разочарования, искажения и вечного страдания, немая тварь, готовая пожрать всю любовь этого мира.

Однако купол открылся не вокруг меня, а где-то неподалёку, видимо заточив внутри своих объятий еще какую-то несчастную душу. Душу, соединившись с которой, я бы смог найти покой! От одной только мысли об этом мое сердце начало снова учащенно биться и переполнилось краской и волнением. Забыв о прежней боли и всех насмешках судьбы, я помчался, перехватывая дыхания, к этому судьбоносному куполу.

— «Любовь, достойная такого великого героя-мученика, как ты, способна родиться лишь в таком чреве...» — слышал я у себя в голове голос куба.

— «Неужели я найду ту самую, что спасёт меня от оков этого проклятья?» — тогда успел подумать я, прежде чем свет от пересечения купола не окутал меня.

Внутри меня поджидала девушка. Её черные волосы были длинными, но растрёпанными, а еще застыли от засохшей на них крови. Спортивная одежда на ней хоть и была черного цвета, но всё равно не могла скрыть всю ту грязь, что собрала на себе. Одного её горящего взгляда, перекинутого через плечо, было достаточно, чтобы понять, почему она сейчас оказалась в этом месте, отрезанном от времени и чужих глаз.

Это был момент только для нас двоих. Она развернулась, улыбнулась мне и протянула вперёд свою руку. Но хотел было я протянуть свою, как вдруг её конечность распалась на многочисленные ножи, клинки и цепи. После короткой, но разящей сильнее любого грома в одинокую ночь, полную детского невинного страха, задержки весь этот поток стали устремился в моём направлении, переливаясь лезвиями налету.

Я сам не заметил, как в моей ладони появилось стальное лезвие катаны, не окутанное в прекрасную рукоять, и от того скорее напоминавшее заострённую и изогнутую балку. Мои глаза больше ничего не видели с того момента, в них так и застыла та её улыбка, пока моё тело само двигалось вперёд, избегая всех капель её стального дождя. Только после того, как одним движением, способным рассечь ласточку в полете, я отделил её верхнюю часть тела от нижней, мои глаза снова открылись. Но увидел я там вовсе не то, чего ожидал: её ноги подпрыгнули и пнули остальное тело вверх, после чего сами стали подобны металлическим змеям с чешуёй, выполненной из самых опасных образцов холодного оружия, что знал наш мир.

Я сумел отвести одну из них и «обезглавить», а вот вторая уже впилась мне в ногу. На тот момент я даже не заметил, что своим звериным «укусом» этот монстр из лезвий тогда оторвал мне эту конечность. Вместо этого тело машинально призвало ряд копий, что стали продолжением оборванной кости и заменили мне боль утраты. Оставшаяся же рука бедной девицы обрела форму косы и раскрутившись, предварительно с мясом разорвав все остатки мышц и сухожилий, потащила тело за собой, стремясь обрушить его на меня с высоты.

Тогда мне удалось сделать шаг в сторону, подобно тому, как я пропустил того монстра-комара ранее, однако один из моих глаз всё равно оказался намотан на «лопасть» её мясного движка. Но я совершенно не волновался и не задумывался об этом, я уже давно наблюдал какой-то бред, вместо адекватной картины. Раз за разом погружал себя, то в ужасы боев с этими черными тварями, то в пустоту и безумие одиночества обычных дней.

Но её внезапная последняя улыбка пробудила меня от этого кошмара. Я увидел её одним своим, залитым кровью и потом глазом и протянул к ней своей руки, стараясь не позволить её хрупкому тельцу, что сейчас осталось совершенно без всякой опоры и надежды, рухнуть в кровавую кашу у нас под ногами. Её лицо треснуло, словно стекло, а осколки этого чуда готовы были довершить начатое и решить исход боя. Но вся та боль, ненависть и презрение к любви тех, кто меня окружал, вдруг отреагировали на тепло моей души в тот момент и трусливо вырвались наружу, отражая осколки битого стекла, что грозились прервать мою жизнь.

И хоть мне тогда и не удалось к ней прикоснуться, но тепло того объятья застыло у меня на руках, пока я наблюдал, как купол вокруг меня рушиться.

— Такому как ты, изгнанному прочь от благ и цвета жизни, загнанному во тьму и пустоту, мы, Великие, позволили обрести смысл и снова стать достойным вдыхаемого тобой кислорода. Но ты возжелал большего, ты посягнул на то, что должен был лишь пристально хранить и защищать! — слышал я последние слова куба, ворчащего где-то в тени пространства и времени. — Тебе суждено было поплатиться за свой грех и умереть! Но раз ты остался жив, то больше мы не имеем ни малейшего желания иметь с тобой дела.

На улице шел поганый дождь, заливая улицы и смывая кровь с моих ран. Скрывая мои слёзы. Оставшись без ноги, глаза и предназначения в этом мире, я больше не знал, что мне делать. Но вдруг на моем лице появилась улыбка. Впервые за долгое время она была не переполнена сокрытой за ней болью. Вместо этого она была усмешкой в сторону тех, кому теперь предстояло жить без моей защиты:

— Интересно, если любовь теперь никто не защищает, то значит ли, что она вскоре сгинет в небытие? Или скорее исказиться до неузнаваемости и уничтожит этот мир, как предрекал куб? — ковыляя с наспех перетянутыми остатками трепья ногой и глазом куда-то в холодную и одинокую беззвёздную ночь, размышлял я вслух. — Нет. Они просто выберут кого-то нового, и цикл начнется снова. Так не пора бы и мне принять в нём участие, но уже с другой стороны баррикад? Благо в таком мире идиотов и безумцев, крупица чужого тепла найдется и для меня, не так ли?

Любовь ломает (особенно её отсутствие)

В следующий раз в сознание я пришел уже в больнице. Местные врачи сказали мне, что я пролежал так овощем где-то с недельку. Мой правый глаз больше не принимать отраженные от поверхности лучи света и превращать их в изображение в моем мозгу. Моя левая нога каким-то чудом отросла, но вместо ступни у меня теперь был протез. Поначалу с ним было дико неудобно возиться, и я очень часто падал при ходьбе. Родители заглянули посмотреть лишь раз, да и то лишь пока я еще валялся в отключке.

За всей этой реабилитацией, скучными днями и белыми палатами, я как-то и позабыл обо всей этой чертовщине с кубами, смоляными монстрами и любви. Всё свободное время предпочитал проводить, глядя в окно из своей одиночной палаты и наслаждаясь рассветами и закатами. Никогда бы не поверил, что смогу хотя бы когда-то жить столь умиротворённо.

Но вот мой месяц лечения в больнице закончился, и меня снова пнули навстречу этому искаженному и извращенному миру, в котором я теперь с трудом мог найти себе место.

Всё-таки, ради того, чтобы выжить в этой «борьбе за силы любви» мне пришлось покинуть университет, разочаровать родителей, потерять любые прежние связи с реальностью и надолго загнать себя в ад постоянными тренировками и сражениями не на жизнь, а на смерть. А что я получил по итогу, вложив столь многое?

Я «оступился», меня признали ничтожеством и выплюнули обратно на обочину жизни.

— Ну и гадость! — лишь смог я протянуть, одиноко сидя в своей съемной однокомнатной развалюхе близ окраин города.

На полу еще должны были быть повсюду развалены пустые банки из под пива, а случайная кружка должны была быть переполнена выкуренными сигаретами. В этой замкнутой тюрьме их четырех каменных неотёсанных стен на высоте пяти этажей всё должно было провонять запахом дешевого алкоголя и дымом легкодоступных сигар. Однако отчего-то я не хотел попусту губить свою жизнь, хотя никакого проку от неё на данный момент я не видел. Или же у меня была там какая-то наивная надежда, за которую я зацепился в тот дождливый день, словно за костыль, и доковылял до спасительных белых стен?

Не успел я обо всём этом хорошенько подумать, как услышал какой-то стук. Подошел к двери, открыл её, но снаружи никого не оказалось. Проверил все работающие электроприборы в квартире и так и не обнаружил источника этого надоедливого звука. Но стоило мне только бросить мимолетный взгляд на своё окно, как кое-какое знакомое очертание привлекло мой взгляд.

Я открыл окно и вместе со свежим воздухом и духом обновления впустил в свою темницу одиночества еще и очередного посланника тех, кто меня в ней заключил. То был черный куб, но он не был похож на тот, что доводилось мне видеть прежде. Он весь был будто «побит»: из него сочилась черная смола, на поверхности наблюдались многочисленные сколы. Кроме того я мог наблюдать, как он «дышит»: его составные кубики поменьше то отталкивались друг от друга, то вновь прижилась. Теперь этот «бедолага» был чем-то похож на перемазанный и покрытый плотным слоем черной краски кубик Рубика, над которым недавно решил поиздеваться какой-то ребёнок.

— Я думал, что меня со всей помпой «изгнали» из рядов ваших «защитников»! — насмехался я над этим созданием, делая особый акцент на отмеченных словах. — Неужели без меня уже совсем никак?

Знаете, быть может, этот человек и имеет полное право издеваться надо мной в подобном положении, однако, на самом деле, делает это лишь потому, что ничего не знает. Ни о нашем мироустройстве, ни о тех силах, что стремятся его постоянно нарушить. А уж тем более ему невдомек, что именно из-за подобных ему, наш народ сейчас находиться на грани вымирания.

Но чего это я так сразу? Давайте поясню попроще...

Назовём его так, «народ» кубов появился в этой галактике лишенным абсолютно всего. Хотя сейчас многие предполагают, что мы снова осознали себя в подобном состоянии, ибо когда-то давно продали свои прошлое, настоящее и будущее ради достижения какой-то «великой цели». Долгие годы мы лишь жалко скитались по необъятным просторам вселенной, пока не наткнулись на Землю. В тот момент эта планета находилась на грани краха, так как была переполнена тем, что мы давным давно потеряли — чистыми и бесконтрольными эмоциями. Чувства, как величайших двигатель всего прогресса, в какой-то момент схватил умы людей такой сильной хваткой, что более они не могли вернуться внутри чертоги собственного разума.

Дабы спасти этот мир от уничтожения кубы решили взять на себя великую миссию, разделив с людьми грех чувств и эмоций. И так как нашему продвинутому народу было позволено куда больше вмещать внутри себя, то...

— Не, не, не! В первой половине первой половины ты меня еще подцепил, но вот сейчас уже совсем какая-то брехня пошла! — внезапно прервал рассказ куба я. — Если так вся твоя история и будет продолжаться, то я сейчас же возьму и выкину тебя обратно. Захлебывайся в своей черной жиже где-то снаружи с таким настроем!

— Что же ты тогда хочешь услышать, ежели отрицаешь правду?

— Я хочу услышать «правду», — лишь кратко сказал, словно отрезал, я в ответ наглому кубу. — Понимай это, как хочешь.

— Хорошо, тогда позволь тебе рассказать о том, как появился здесь я...

Одинокий межпространственный куб ЖСТК — 18-1б целых 1001 тысяч лет беспомощно просил прибежища для своего ноющего сердца посреди бушующей пустоты космоса. Он успел послать в 31 тысячу всевозможных направлений около 100 миллионов различных сообщений за всё это время. Но ему так никто и не ответил. В начале 1002 тысячелетия перешел на систему аварийного питания, а потому большинство его функций было отключено.

Он и не надеялся, что когда ему снова доведётся «включиться». Но заново открыв свои многочисленные сенсоры, заменявшие ему нормальные людские глаза, обнаружил себя внутри мягких объятий незнакомой ему планеты, что была полна жизни, которую он так долго искал.

— Мы, как вы любите нас называть, кубы, путешествуем по космосу в поисках «чувств». Находясь рядом с теми, кто любит, мы и сами способны полюбить. Находясь рядом с теми, кто счастлив, мы и сами способны быть...

— Ладно, ладно! На этот раз, допустим, я тебе поверю, — вновь прервал предсмертный хрип этой машины я. — А вся эта «борьба» тогда откуда берется? Или вы просто так мучаете всех тех, кто вашему блаженному сосуществованию с полнотой людского света мешает?

— Мы, как может и не показаться на первый взгляд, создания крайне уязвимые. Уязвимые к вашим чувствам. Это позволяет нам как погружаться в самые чащи райских садов... Так и погружаться на самые глубины ненависти и отчаяния.

— Так значит все эти уродцы, которых мне довелось..? — хотел я было уже задать очевидный вопрос.

— Да, раньше все они были нашими сородичами. Но, из-за дурного влияния подобных тебе, стали такими, — не дав договорить, ответил на мой вопрос куб, не забыв оставить явный упрёк в мою сторону.

— Значит, как я предполагал, сразу двух зайцев одним ударом — предотвращаете развитие заразы и бьетесь с её симптомами сразу, да?

— Спасаем зараженных, ты хотел сказать. Наши истерзанные в клочья собратья это не какие-то «симптомы».

— А тебе не кажется, что ты говоришь уж как-то чересчур напыщенно для того, кто сейчас при смерти валяется у меня в квартире? Или вы это так себя ведете как раз когда вам невероятно афигенно?

И правда, вряд ли имеет больше хоть какой-либо смысл продолжать скрывать свои истинные намерения. Всё же прибыл я сюда по самой, что ни на есть, нелепой причине. По крайней мере, для куба.

— Я здесь чтобы попросить тебя спасти кое-кого... Или хотя бы попытаться...

— Тогда ты точно не туда обратился. У меня с твоими больными дружками разговор короткий! — лишь в очередной раз усмехнулся в ответ на слова куба я.

— А я и не говорю о кубах. Я говорю о тех, кто так же, как и ты, оказался заложником этой ситуации... — хоть его голос и напрямую передавался мне в голову, на этом моменте уже и это не могло скрыть, что давались кубу эти слова с трудом. — Та девушка, с которой тебе довелось столкнуться недавно... Ты мог её «спасти»...

На этом моменте я почти машинально впился в истощенное жалкое по размерам тельце этого кубика, отчего темная жидкость, так и сочившаяся из многочисленных вскрывшихся пор его тела, так и вспыхнула.

— Я знал, что ты так отреагируешь, но я здесь не дабы винить тебя в том, что из-за её смерти воспоминания всех тех, кто знал о ней, особенно её возлюбленного, были переписаны, так... — не дав договорить этому садисту/самоубийце кубической формы, я прервал очередным сжатием этот его бредовый поток мыслей.

— Так о ком или о чем ты сейчас вообще?

Внезапно куб окончательно треснул и буквально стёк с моих рук. Но когда я было уже подумал, что на этом наш разговор окончен, как вдруг услышал у себя в голове последние пронзительные изречения этой инопланетной сущности:

— «Есть те, кто, так же как и ты когда-то, сейчас близки к тому, чтобы вырваться из этого цикла. Они, так же как и ты, сейчас запутались и готовы либо сдаться, либо навсегда утонуть в этой пучине борьбы против греха. Ты остался в этом мире совершенно один с нелепой целью, которая способна разве что заставлять тебя по утрам открывать глаза, не более. Так если ты на самом деле хочешь её исполнить, то кто, как не люди, способные по-настоящему понять тебя, пройдя собственным путем сквозь это безумие, тебе для этого нужны?!»

Признаться честно, я не до конца уверен в том, что эти слова в моей голове появились именно из-за куба. Я будто услышал его идею, и уже самостоятельно смог для себя её интерпретировать. А уж если я зашел настолько далеко, то это, скорее всего, значит лишь одно:

— ... — взяв в руки белоснежный кристалл, буквально всплывший из глубин тягучей темной смолы, служившей до этого останками моего посетителя, я лишь молча взглянул на него и сразу понял, где мне стоит начать поиски.

Любовь смеётся (особенно над теми, кто её лишен)

Следуя за странным лучом света, исторгаемым светлым камушком в моих руках, я, сам того не заметив, оказался в целом торговом комплексе. Впервые за долгое время увидев столь много людей, собранных в одном месте (так как оказался я там прямо в час пик, в выходной посреди обеда), я сразу же уже машинально напрягся. Всё-таки, каждый раз, когда мне доводилось видеть такие скопища раньше, то я оказывался в ситуации, когда передо мной будто выстраивались шеренгой незримые стрелки и начинали проводить «расстрел».

Только вот, раз я потерял свои былые силы (а скорее освободился от них), то более мне такого «зрелища» увидеть было не суждено.

— А ведь в такие моменты ощущение того, что я «сражаюсь в одиночку против всего этого слепого и беззаботного мира» поглощало меня почти полностью... — даже нелепо пробурчал я себе под нос.

Не сказал бы, что я скучаю по этому чувству. Однако с ним, как с крайне дешевым и банальным стимулятором, было бросаться в это пекло из раза в раз куда проще. Всё-таки, когда ты уже продал свою жизнь и забыл о всякой её ценности, то творить кровавые безумства всегда выходит проще, не находите?

Но, у сражений в таких замкнутых и многоуровневых пространствах был еще ряд особенностей, который заставлял меня избегать подобных мест. Скорее, даже бежать от них, как от огня.

— «Страшно даже вспоминать, что произошло тогда, когда купол раскрылся прямо внутри моей общажной комнатушки...» — с благодарящей всякие остатки удачи, что преследовали меня в тот момент, улыбкой, вспоминал я тот нелегкий денёк.

И тут, думаю, особо объясняться мне нет необходимости: у этих тварей, в отличие от вас, нет таких глупых понятий, как стены и разница высот. Они, даже если упадут с девятого этажа или одним рывком пробьют три каменных стены подряд, всё равно целёхоньки останутся. Откуда я это знаю, опять-таки, считаю, что разъяснять не требуется.

Благо, в конце концов, моя путеводная звезда привела меня в обширное помещение одного из множества безликих бутиков с «модной» одеждой.

— «Да, сейчас самое время думать о том, насколько же ты ненавидишь всё это безликое общество потребления!» — пытаясь сконцентрироваться на поставленной самому себе задаче, я ругал сам себя, словно какого-то неумелого ребёнка.

И стоило мне только на секунду отвлечься из-за этой «глубокой» внутренней полемики с самим собой, как вдруг весь свет в помещении пропал, а вокруг меня нависли уже знакомые стены. Разглядеть я их хоть и не мог, однако остатки прежнего чутья отлично позволяли ощутить на себе их колоссальный и прижимающий к земле вес.

Все манекены, коими отчего-то было на данный момент переполнено это место, вдруг исказились на одно мгновение, а уже в следующее предстали предо мной в куда более обезображенном образе. Истыканные и растерзанные орудиями, столь до боли знакомыми мне, но до сих пор... улыбающимися? Неплохая такая картина для какого-то очередного ночного кошмара.

Пол под ногами быстро покрылся гадкой, к которой я так и не смог привыкнуть, черной и густой смолой. Но хоть сцена и преобразилась, только вот я до сих пор не мог заметить её многострадального героя. А он, после такого вступления, определённо должен был возникнуть из этой тягучей пустоты с помпой.

— А вот и ты... — наконец заметив словно покрытую какой-то вуалью фигуру, произнес я.

Его темный наряд был куда длиннее, чем следовало: с лица ткань свисала чуть ли не до самой груди, а руки продлевала настолько, что они становились подобны тем, что можно встретить у надутых для рекламы карикатурных и постоянно завлекающих тебя «человечков». И хоть ноги его также были скрыты этой вуалью, отчего она могла показаться в данном месте даже сродни платью, я всё равно почти сразу же определил в представшем предо мной мученике существо мужского рода.

Ведь его, полное разочарования и просящего прекратить эти муки отчаяния, лицо с горящими серым пламенем глазами, четко давало понять, что за всей этой тьмой скрывался такой же как и я паренёк. Ну или так я по началу думал.

А затем все те манекены, меж которыми он начал с невероятной скоростью носиться и задевать, подвергшиеся его касанию начали тонуть. Я и не успел опомниться, а как из пучин тягучей смолы за место них теперь меня приветствовал поток стали. Кое-как избежав первых устремлённых в мою сторону «зубов» этого чудовища, занявшего людское обличие, я быстро догадался уже самому вырвать из пары еще не загубленных улыбающихся стоек себе пару орудий.

Двумя клинками мне успешно удавалось сдерживать грозный натиск моего соперника, но, как и любое оружие, «даруемое» кубами, долго они не продержались. Оттого мы теперь оба стали крайне похожи в наших стилях ведения боя: носиться от одной куклы с устрашающей улыбкой к другой, вытягивая из неё их стальные сердца.

— «Но если он только и делает, что швыряет их в мою сторону, с намерением убить, то у меня только отбиваться и выходит!»

И тут даже дело не в том, что малец в вуали сумел нарастить свой поток стали превыше моего. Нет. Просто я, быть может, и имел возможность вырвать клинок из очередного бездыханного белого тела и метнуть в направлении соперника, однако он проходил сквозь него!

— «Блин! А вот это уже нечестно!» — подумал я про себя и вдруг начал слышать чужой голос у себя в голове.

— «Это нечестно..! Почему именно меня они выбрали..?!» — молвил он.

Что еще хуже, так теперь и доставать себе оружие стало сложнее. Ведь не хватало мне этого чужого нытья у себя в голове, так еще и манекены начали не просто немо улыбаться, а буквально хохотать, разверзая своими насмешками окружающее пространство.

— «Какое же ты ничтожество! Только и можешь, что..! Ой, вы только посмотрите, в какой нелепой позе парни его..! Эй, может уже ответишь что-то..?» — продолжали засорять поле боя своим зловонием эти бездушные куклы.

И ведь сколько бы паренёк в вуали не скользил из стороны в сторону и не топил их, эти фигуры всё восставали и восставали из недр тьмы под его ногами вновь и вновь, делая я всё более и более ревностным и ненасытным в своем стремлении погрузить в эту смолу их все. На тот момент мне уже больше казалось, что я не борюсь с ним, а лишь наблюдаю со стороны, как он борется со своими собственными мучениями.

— «И как только такой как он, вообще умудрился выжить до сих пор? Раз не может даже спокойно владеть своим оружием?» — поймал я себя на мысли, стоя и наблюдая за терзаниями этого нелепого слабака.

Ни одного из вырываемых из темного подпространства за пределами покрытого смолой пола орудие уже не было направлено в мою сторону, когда летело куда-то прочь, очутившись на свободе. Из всей этой, стремящейся к своей неумолимой развязке, ситуации мне удалось выйти со всего парой царапин. Хотя впервые очутившись в этом почти лишённом света и наполненном эффектом зловещей долины закрытом от всего остального мира помещении, я ожидал куда большего.

— «Я просто снова ожидал увидеть её... — усмехнувшись, заметил я свою собственную нелепость. — Но вместо этого получил его...»

Я размял свой правый кулак, с характерным хрустом выпустив скопившиеся пузырьки воздуха из каждой его костяшки. Покрутил шеей. Отряхнул ноги. И бросился к этому мечущемуся из стороны в сторону ничтожеству, дабы, как и все окружавшие его многочисленные хулиганы-одноклассники, преподать очередной жизненный урок.

Соприкоснувшись с его мягкой и затхлой щекой, мой кулак с одного удара повалил до этого столь устрашающую и грозную, скрытую под пеленой ткани фигуру на землю. А стоило ей только хорошенько приложиться лицом к полу, как вся её магия тут же пропала. Теперь передо мной на полу валялся обычный школьник из старших классов с портфелем на спине и разбитыми красными очками. Его рыжие волосы и веснушки, а также потрёпанный наряд отлично давали понять, из-за чего его так «невзлюбили» в его школе.

— «И хоть мне тебя, пацан, на деле искренне жаль, за всё то, что с тобой приключилось, только вот толку от тебя мне будет мало. Быть может, ты и сам поймешь, что если ты вырвался из подобного круговорота смерти со всеми этими кубами и их нездоровой тягой к нашим чувствам, что весь этот бред со школьным „буллингом“, что тебя окружает, и выеденного яйца на их фоне не стоит. А пока, просто живи...» — казалось бы, я должен был произнести эти слова вслух, когда парень, что сейчас беспомощно распластался на полу, придет в сознание.

Только вот ждать подобного у меня не было никакого желания. К счастью, лучик света вновь указывал мне направление. А я был только рад снова за чем-то в этой жизни бездумно следовать.

Любовь сковывает (особенно своими чарами)

К сожалению, сколько бы в тот день я не следовал за указаниями белого камня в своей руке, так ничего и не добился. Тот просто гонял меня кругами туда-сюда, а в конце концов и вовсе завел обратно в моё одинокое убежище. Уж не знаю, пытался ли мне таким образом его прежний владелец намекнуть на то, что мне стоит передохнуть, но я, по крайней мере, именно так для себя понял всю эту пустую беготню. И хотя может показаться, что достаточно глупо и специфично считать, что расплывшийся у меня в руках куб еще до сих пор мог как-то воздействовать и участвовать в происходящем, только вот если хоть 10% от всего сказанного им является правдой (особенно про их длительные путешествия в космосе), то и не в такое поверить можно.

— Я до сих пор будто чувствую, что этот крайне наглый и столь же беспечный кусок черного инопланетного и разумного камня до сих пор витает где-то рядом. А особенно это чувство усиливается, когда я держу его белое сердце, — глядя в ту сторону, в которой, как я предполагал, находился невидимый остаточный «дух» куба, бормотал я.

Оно ведь единственное, что от него осталось, так что каким-то другим органом эта вещица явно быть не могла. Да и у нашей расы считается, что именно сердце ответственно за чувства. А мозг лишь скучная побрякушка, делающая всё сложнее и запутанней, чем нужно. И не то чтобы я с этим даже не согласен.

— Если можно было бы спокойно пресечь свой поток мыслей на какое-то время и просто дать своему телу впитывать ощущения, я уверен, что многие бы согласились такой функцией воспользоваться... Всё же не всегда хватает ума, времени или банального осознания, чтобы дать ответы на постоянно крутящиеся в голове вопросы. К миру, другим и самому себе.

Мне лучше стоило не сидеть и раздумывать об этом сидя на полу и доедая свою очередную порцию лапши быстрого приготовления, а оставить эти тяжкие мысли на ночь. Но, признаться честно, мне больше не о чем было на данный момент думать или беспокоиться. Когда имеешь четкую цель и поводок, за который тебя тащат по пути её исполнения, то особо забивать себе голову таким пустым бредом не приходиться, вместо этого наслаждаясь умиротворённым видом ночного неба с россыпью горящих в ста миллионах световых лет от нас звёздах. Я не астроном, так что к цифрам особо не прикапывайтесь! Я скорее именно так ощущаю их от нас удалённость.

— Интересно, а насколько я сейчас и сам похож на такую звезду?

На следующее утро свою ритуал заботы о себе после пробуждения я в натуральном предвкушении грядущего попытался как можно сильнее ограничить. Отрезал ломтик второсортной докторской колбасы по скидке, положил его на ломтик затхлого хлеба, который никогда для меня особым вкусом не выделялся из-за своей скромной цены, и запихал себе в рот. Он кое-как всё это сухое месиво прожевал, благо я позволил себе ему помочь, залив всё это чудо водой из под крана с адским привкусом металла.

— Надо еще один, — сделал я невероятное по степени своей наглости заявление и повторил описанную процедуру еще раз. — Вот теперь сил на сражение мне должно хватить.

Надо было только поправить своего стального друга, прикреплённого к лодыжке левой (правой) ноги и натянуть повязку на то блеклое месиво, что доктора называли остатком моего отросшего глаза. Не пугать же почём зря ни в чем неповинных и наслаждающихся теплым солнечным утречком я сегодня шел. Нет. Мне на них было плевать.

— Ну всё же можно еще шоколадку откусить... Всё же для ума полезно, — вспоминая слова мамы, всё боролся я с желанием загрузить свой бак по полной перед сегодняшней операцией по устранению кубической заразы.

По итогу я не удержался и сгрыз почти половину.

— Зато, если помру, то хоть не так обидно будет, что продукты испортятся.

Моя прогулка до места очередного смолянистого побоища на этот раз сильно затянулась. И не мудрено, ведь я долго пытался понять, начал ли снова барахлить святящийся прибор в моих руках, заводя за город в самую гущу окружающего его лесного массива. Прогулки на природе всегда были моей слабой стороной, а потому продираться сквозь многочисленные кусты, ветки и снующих туда сюда комаров для меня оказалось непростой задачей.

— Если следующий бедняга поджидает меня где-то здесь, то я лучше сразу помру, нежели буду попусту рисковать, чтобы потом свалиться в случайный овраг и переломать себе остаток конечностей, — «отлично» мотивировал я себя по пути.

Но вот лучик света замер, как и я сам, стоило мне только выбраться из этого дремучего леса на чистую поляну, что пестрила многочисленными цветами, чей небольшой размер только играл им на пользу в моем обозрении этой красоты. В таком месте не стыдно было и развалиться, глядя в солнечных очках на наше светило, да и позабыть обо всём на какое-то время. И уж что могло лучше этому поспособствовать, как прекрасная девушка, что также наслаждалась всем этим буйством природы и летним зноем, беззаботно приплясывая на этой полянке абсолютно... нагишом?!

— Что за...?! — даже по первой опешил я, хотя мой глаз ничего толком и не успел четко различить или подметить за те невинные мгновения, что мне удалось спокойно на неё поглазеть, до того как мои руки сами не полезли перекрывать этот прекрасный взор.

Она определённо заметила меня в тот момент моего абсолютного позора и бросила в мою сторону свой взгляд, полный пронзительной тьмы, что так идеально сочетался с её, сравнимым разве что с тьмой чарующей ночи, цветом волос, свободных от всяких причесок и кос. И хотел бы я и дальше продолжать заколдованно нахваливать её красу, в качестве первой защитной меры при столкновении с такой угрозой моему сердечку, только вот внезапно нашу напряжённую тишину пронзил её мучительный крик.

С десяток цепей, что устремились к ней, казалось, из ниоткуда, пронзили её тело, а на месте их проникновения под кожу начали виться грубые черные ленты, перекрывающие всю её натуральную красоту и свободу. Её рот будто перемотали этой гадкой смолянистой изолентой, не давая произнести и слова. Её глаза скрылись под покровами, превратившись в слепое карающее око нависающего надо мной «правосудия».

Я не смог себя удержать и рванул к ней, видя, как изгибается и мечется из стороны в сторону эта бедная свободная душа, пока её сковывает эта, навязанная проклятьем кубов, тьма. Но не успел я и метра спокойно преодолеть, как на моем пути возник сразу ряд уже знакомых моему глазу «неприятностей»: бледных таких, лишенных всяких отличительных черт лица. Разве что двигались эти, связанные с ней единой цепью, манекены не как какие-нибудь никудышные куклы на нитках. Нет, эти твари неслись в мою сторону с таким остервенением и смертоносной грацией, что труда не составило понять глубину их намерений.

— «Но где же их оружие?» — в последние моменты перед бурей анализировал я полученную своим единственным глазом картинку, самолично предрекая себе еще большие проблемы.

Внезапно части их тел треснули, а их место заняли те самые, уже всем нам знакомые представители средневекового арсенала холодный орудий: копья вместо голов, ряды клинков вместо рук, ножи на месте пальцев. Были и те, кому пришлось на молотах и палицах, заменивших им ноги, ковылять в мою сторону.

Действовать надо было быстро и решительно, иначе эти черти меня бы покромсали: я одним четким ударом ноги раскрошил шею причудливого копейщика из пластика и оказавшимся в моих руках древковым орудием отбросил с помощью широкого размаха остальных наступающих. Рванув с копьем на перевес в сторону манекена руки — ножи я глубоко в самую его пустую изнутри грудь загнал своё орудие и, будто ломая и отрывая их, набрал себе в хватку его пальцев из холодной острой стали. Следующим действием я ринулся прочь от стремящейся окружить и раздавить меж собой толпы, попутно кроша головы наиболее уязвимых и неповоротливых индивидов своими упражнениями в метании ножей на ходу.

Стоило стали в моих руках закончиться или поломаться, как я снова вынужден был сближаться с этой безликой толпой, ломая и похищая у них саму их суть. Только вот крайне глупо было с моей стороны считать, что эти цепные игрушки прекратят двигаться, как только я прошибу им несуществующие мозги и сломаю пару ключевых конечностей. Цепь, что тянулась из их спин прямо к скрытой за ними и рядом темных лент мученице, из раза в раз заставляла их продолжать ползти, прыгать и безголово бежать в мою сторону. Сообразив что делать и начав отсекать эти проклятые связи, я посчитал, что таким образом смогу одолеть всю эту темную жестокую толпу, окружившую столь невинное создание и спасу её тем самым.

Но даже цепи продолжали отрастать снова и снова, а мою бедную головушку, в очередной раз начали наполнять незнакомые мне голоса:

— «Тебе не стоит с ним... Держись от... подальше! Никуда ты..! Оставайся здесь и..! У тебя на носу..» — все эти упрёки отлично давали мне понять, какие цепи её сдерживали на самом деле, хоть я и не мог разобрать половины слов.

Но птица в золотой клетке, в отличие от затравленного парня, казалось, этим голосам была неподвержена: хоть из-за ленты, почти что присосавшейся к её глазам, я не мог разглядеть её взор, но чувствовал тот хлад, что от него исходил. Она умело руководила своими собственными пленителями, отдавая приказы легкими мановениями рук или острыми и точными линиями пальцев.

Заметив, что я на пару секунд залип, обдумывая всё это и бесполезно пытаясь изгнать из своей головы давящие голоса, она, видимо решив покончить со всем этим, буквально воспарила над нашим полем боя, словно четко давая понять, что мне её не достичь и не пробудить от этого кошмара. Однако хоть все доступные мне орудия снова находились в руках бесчувственных белых пустышек напротив, я решился до последнего не отчаиваться и дать себе волю в последний раз.

Я побежал прямо к ней, а свои руки отвел за спину, будто с намерением схватить какие-то незримые клинки. Или точнее будет сказать, вырвать их. Ибо они отнюдь не были ненастоящими: уж чересчур сильно я мог ощущать тот жар, что исходил из них. Столь знакомый, но в то же время и совершенно мне неизвестный. Уже оттолкнувшись от земли, в судьбоносном прыжке ввысь, навстречу этому летающему созданию без крыльев, что было лишено всякой свободы, я «ощутил» те воспоминания, что были связаны с этими двумя клинками, что сейчас торчали у меня из-за спины.

Улыбка до ушей от рыжего забавного парнишки с разбитыми очками на носу, тепло прикосновения суженного той, кого я сразил в своей схватке за свободу от проклятья — эти два клинка буквально выросли у меня из спины по моему зову, а не подло пронзили меня, как все остальные! Я не знаю, откуда в тот момент у меня появилось такое чувство, но до сих пор считаю его единственно верным.

Мгновения нашего стального касания были мимолетны. Я снова оказался на земле, открыл глаза и понял, что клинки в моих руках сломаны, а те улыбки и тепло, заключенные в них, видимо, не смогли помочь мне спасти эту смертоносную незнакомку. И вот хотел я уже было развести в сторону руки и повернуться в строну моих немых пластиковых и мраморных соперников и дать покончить со всем этим. Но открыв глаза увидел за своей спиной не их, а падающую с высоты, лишённую своих былых оков даму.

Я успел её поймать. Её тело было таким теплым и мягким, что мне казался преступлением уже тот факт, что мне дозволено её держать в своих объятиях вот так. И хоть прилив адреналина еще не закончился и позволял мне не сходить с ума попусту, я всё равно понимал, что не смогу вот так простоять с ней на руках до тех пор, пока она не проснётся. Она была легкая как перышко, её застывшее в благодарной улыбке лицо излучало так много энергии, что казалось позволит мне застыть в этом моменте во времени и наслаждаться им вечно. Но я всё равно не мог.

Я понял, что не могу никого пленить своей горечью потухшего ищущего смысл в своей отныне пустой жизни «спасителя». Я не хотел быть её «героем». Не хотел, чтобы она вечно была обязана и благодарна за это. Не хотел и не мог держать её в таком состоянии рядом с собой. Ни её, ни кого еще:

— Так значит я просто хочу, чтобы спасли меня..? — обрушившись под неимоверным весом этого откровения, с искаженным поломанной улыбкой лицом, произнес я.

Мне было противно быть в одном теле с тем, кто посмел произнести подобные слова. Но я ничего не мог противопоставить его отчаянному крику о помощи. Только мог позволить всему этому закончиться, встретив того, кто сумеет помочь мне найти «покой». Вечный покой...

Любовь… говорят, что она существует

На следующее утро после спасения опутанной красавицы меня терпеливо поджидали неприятные новости, скрываясь среди той кучи порванных пакетов и упаковок на моё столе, что я предпочитал невинно называть «временным мусорным ведром». Стоило мне только раскопать белый камушек, ведущий к чужому спасению, предварительно, скорее как машина, заправившись им, нежели съев свой завтрак, я не узрел знакомого лучика света, что до этого постоянно вырывался из этих драгоценных оков.

— Неужели даже у изобретений кубов «садятся батарейки»? — на всякий случай пару раз постукав этот белоснежный прибор, не заметив никакого изменения и тем самым убедившись в своей гипотезе, решил произнести её вслух я.

В моей комнате вдруг стало так одиноко и пусто. Будто бы до этого это не была жалкая лачуга пережившего ад и теперь нелюдимого одиночки. Даже все цвета, окружавшего меня утреннего медного рассвета, на этом моменте стали тускнеть, превращая всё моё мироощущение в черно-белое кино. Только вот прежде чем бросаться в приступ беспечной меланхолии я сумел заметить, что на самом деле виной таким изменениям послужило отнюдь не моё внутренне поникшее состояние, а два ярких луча света, бьющих прямо в моё открытое окно откуда-то с улицы.

— Это что за фонари такие местному хулиганью продавать стали? — с такой злостью, будто мне уже надоедали подобным, задал я свой очередной вопрос немому пространству своей однушки.

Я не успел в тот момент безопасно подобраться к окну так, чтобы этот свет не выжег мне глаза и не превратил мою оставшуюся жалкую жизнь еще и в старческую двухцветную мелодраму, а потому когда мне всё-таки удалось выглянуть на улицу, то я, естественно, никого там не заметил. Странно, конечно, было вообще осознавать, что кому-то может быть настолько не плевать на моё существование. Или вообще о нём известно.

Но не успел я об этом и пары минут рассудить, как вдруг в дверь раздался громкий стук.

— Так, а вот теперь это уже отнюдь не забавно, а начинает меня немного настораживать...

Еще бы я так не реагировал: всё-таки домофон у нас в подъезде не работал, а потому проникнуть в эту забытую всеми и сдающую свои комнаты за бесценок каким-то образом до сих увиливающую от постановления на снос советскую многоэтажку было ой как не просто! И те, кому это удалось, сейчас стучаться ко мне в дверь.

— «А вдруг это просто соседи, что заметили этот свет и просто хотят что-то спросить?» — на удивление для самого себя, стараясь в этот момент не накручивать себя попусту, рассуждал я.

Поддавшись этим уговорам в своей голове, я всё же решил открыть дверь. Мысль о том, что мог перед этим хотя бы посмотреть в глазок, до меня дошла уже когда я раскрыл её на распашку, приветствуя своих двух совершенно неожиданных гостей.

-... — только вот рыжий парень в потрепанной школьной форме и с истерзанным всеми сортами ручек и чернил портфелем и его спутница с растрёпанными черными волосами не стремились хотя бы как-то объяснить своё появление.

— Это еще что значит?

Очевидно, всё это было проделками того самого куба, что до этого залетел в моё скромное, совершенно не предназначенное для размещения сразу троих «очень проблемных» людей, жилище.

— Так значит, когда ты прямо у меня на глазах растворился и оставил вот это, то ты на деле не горестно и трагично помер, а просто переместился куда подальше и просто наблюдал?! — заново озвучивая всё то, что я услышал от, будто насмехающегося надо мной своим здравием, куба, гневно и постоянно перебиваясь на отдышку протараторил я.

-Более или менее...

— А теперь, чтобы еще мне соли на рану насыпать, ты еще и привел ко мне этих... двоих, — произнес я, а после взгляда на них и глубокого выдоха немного успокоился. — «Всё же они уж точно не виноваты в этих гнусных кознях этого беженца из космоса, так не стоит их как-либо вовлекать в нашу...»

Но только я хотел додумать для них что-то хорошее, как вдруг парень с веснушками не удержался и высказался:

— Мы сами попросили куб отвести нас к тебе, как только узнали обо всём!

— ... — девушка, что, наверное, и к лучшему для моего внезапно разболевшегося от всех этих нахлынувших волнений сердечка, промолчала.

Только вот она настолько яростно кивала вслед его словам, что особо лучше на деле то и не становилось!

— Меня особо поразили те слова, что ты сказал, когда выбил из меня всю накопившуюся дурь и спесь тогда, а потому я просто не мог не воспользоваться возможностью найти тебя и отблагодарить за столь... — моё, вызванное переизбытком информации и сюжетных поворотов в хитром сценарии куба, оглушение и неспособность больше что либо произнести, позволили этому парню и дальше продолжать петь мне дифирамбы. — А когда я по пути сюда встретил еще и эту девушку, то оказался поражен её рассказом и еще больше..!

— Так! — накопил я наконец силы и прервал этот словесный поток, который начинал раздражать меня еще больше тем, что на деле льстил какой-то низменной и жалкой части моей души.

Признаться честно, у меня накопилось на самом деле куда больше слов, что я желал бы сложить в предложения и произнести, желая развеять определённые несостыковки и вопросы в своей голове. Однако, глядя на этот, сейчас столь невинно летающий из стороны в сторону по моей грязной и забитой всякими стыдными вещами комнатушке, куб, я понимал, что найду лишь один ответ на все свои вопросы. Ответ столь ленивый и банальный, что слышать его особо не хотелось.

Но вскоре в голове возник вопрос, на который у куба не нашлось бы ответа в виде слова «магия»:

— И к чему же это всё?

— Ох, рад, что ты спросил...

— Только давай без твоих долгих и занудных разглагольствований. Как-то особо не тянет их больше от тебя выслушивать...

Крайне глупо было сейчас делать акценты на словах и пытаться «винить» этот черный сгусток, витающий в воздухе, ведь мне с самого начала не следовало хоть сколь либо адекватно относится к одному из тех, кто вообще породил весь этот бредовый цикл, внутри которого я оказался заперт. Однако та история, что он рассказал...

— Меня и самого особо не тянет, — своим меланхоличным выражением этот нелепый пришелец вдруг прервал меня на мысли, при этом сделал это так, словно говорил, что ради неё весь этот фарс и устроил. — Но всё же рассказать вам о том, ради кого я здесь вас собрал, я не могу. Ибо, как по мне, он — один из сильнейших на службе кубов. И виноват в этом лишь я...

Бледная пустошь, пульсирующая, словно живое существо. Коим она и была. Только вот мы, своим невооруженным взглядом могли видеть лишь его кожаную оболочку: отдельные волосинки на ней превращались для нас в витые черные деревья, возвышающиеся до небес, поры становились провалами и ущельями, а «дыхание» гулом проносилось по нему словно землетрясение.

Но было посреди этой пустоши и её поражающих все наши органы пейзажей одно место, что разительно выделялось на фоне остальных. Выделялось своим отсутствием всякой жизни. Будто бы это был отмерший участком кожи на покрове данной могучей божественной твари. Уголок боли, истерзанный глубокими ранами, кровь из которых формировала реки, а безликие трупы формировали на нём горы.

И в самом центре этого пугающего края восседал его единственный владыка, что в будущем мечтал превратить все «земли» вокруг в подобное мрачное пятно, что будет видно из самого космоса. Единственное «настоящее», «наше» дерево, что своими корнями, казалось, впилось и питалось окружавшими его безжизненными телами, изогнулось, дабы сформировать для своего главного благодетеля удобную скамью, а далее прорастало, формируя грозную крону, золотой слепок в форме которой послужил бы идеальной короной.

Я не понимал, как меня вообще занесло сюда. Мне было так здесь так некомфортно и неуютно, что былое замкнутое пространство внутри любого из куполов, внутри которых мне довелось быть заточённым, показалось бы солнечным лугом с поющими по углами единорогами и радугой. Дрожь пробирала всё тело и не давала сдвинуться. А потому мой взгляд был вынужден быть прикованным к той одинокой фигуре, что царствовала здесь.

— «Всё тело истерзанное былыми шрамами, а также кровоточащее нынешними, вызванными вонзёнными в него орудиями чужого жгучего гнева и ослепляющей ярости. Плотный кусок рваной и потускневшей зелёной ткани спускался с пояса и обвивался вокруг ног, служа внешней юбкой. Волосы застыли в колкой прическе, так как в его волосах засохла кровь, обильно затмившая их прежний золотой цвет».

Вдруг одинокий завоеватель всего живого остановился и принюхался, словно учуяв страх очередной жертвы, прикованной к земле из-за страха перед ним. Я понимал, какую жертву он искал. Но не мог пошевелиться. А стоило ему только понять, откуда идет это ничтожное зловоние, полное неуверенности и ужаса, ему оказалось достаточно лишь коснуться гарды одного из «носимых на теле» клинков, чтобы отсечь голову находящееся в паре метров от него незримой проекции.

— И ты хочешь, чтобы «мы» вышли на бой с этим?! — до сих пор слегка волнительно переживая увиденное после магического касания куба, вопросил я.

— Поэтому я постарался собрать вас вместе перед этим...

— Ну, уж нет! — сказал, как отрезал я, а затем встал и развернулся к сидящим на полу за мной «гостям». — Вы никуда не пойдете.

— Хочешь сказать..?

— Я сделаю это сам... — промолвил я, схватив белый камень навигации и начал поспешно наряжаться.

— И даже не спросишь, почему должен это сделать? Даже не спросишь, что думают они сами?

— ... — вопросы куба и немые, ожидающие ответа и готовые в любой момент броситься за мной, глаза этих двоих заставляли меня с трудом формулировать свои мысли. — Вы двое, если хотите услышать от меня еще совет, то — приглядывайте друг за другом. Никто другой никогда не сможет вас понять так же, как сидящий человек напротив вас. Что был также истерзан всем этим бредом. И быть может, вы не станете друг для друга кем-то большим, но хотя бы помогайте переживать самые сложные ночи и кошмары, полные тянущих на дно воспоминаний, своим утренним напоминанием. Напоминанием о том, что существуете и понимаете.

Хоть и пришлось произнести такую «речь», но, благо, её было достаточно, чтобы никто из этой парочки не встал и не помешал мне спокойно выйти наружу в одиночку. Вылетевшего потом куба, можно в расчет не брать:

— То, что ты делаешь, это же..!

— Это оно. То самое, ради чего я так долго оставался висеть в забытом шкафу жизни, словно кукла, потерявшая свою руку, тянущую за нитки. Мой шанс перерезать эти нити!

— И что же потом? — задал свой вопрос куб и тоже, наконец, застыл в непонимании.

А я в ответ лишь усмехнулся.

Любовь убивает особенно…

Что же так тянуло меня к этому смертоносному убежищу главного «злодея» сея истории? Почему встреча с ним для меня была столь важна, что я не позволил никому идти на неё вместе со мной? Желал ли я чтобы это всё закончилось? Или еще раз началось сначала?

Поглощенный этой бурей вопросов без остатка я машинально шагал за светом указательного камня, не слыша и не обращая внимания ни на что и ни на кого вокруг. Путь был долгим, особенно с учетом того, что я решил пройти его весь пешком. Только вот мир этого «короля сражений», как я обозвал его у себя в голове, был темнее всякой ночи, а оттого меня не особо волновало, что я прошагал навстречу ему со дня до ночи. Лишь прерывистое клацание моего протеза привязывало меня к реальности. Ибо глазное яблоко, что ранее было пусто, теперь будто породило для меня новый глаз, что был прикован к тому самому месту, где я стремился найти «покой».

Я знал, что у меня нет шансов выстоять в бою против того, кто не испугался клинка, вонзённого в его грудь из-за всплеска чужих чувств. Я знал, что не выстоит и никто другой, а потому им, в отличие от меня, не стоит жертвовать своей, еще не потерявшей всякую ценность и цель, жизнью. Я знал, что все мои мечты и стремление были наивны, что им банально суждено было быть раздавленными реальным миром, как только я бы посмел с ним столкнуться, стремясь их реализовать. Я знал, что иду вперёд, что понять, даст ли судьба мне шанс начать всё сначала, либо подскажет перестать бороться и сдаться.

Теплый согревающий поток первого пути, либо прохладный ветерок, спасающий от окружающего удушья второго — я разрывался меж ними двумя, ведь хоть и мечтал наконец оказаться в тепле, но отлично знал, что оно может быстро стать адским пеклом. А ветерок вскоре бы призвал за собой хладную стужу, что не терпит всякой жизни.

— Ты слишком много думаешь для такого отребья, коим являешься, — внезапно я услышал пронзительную насмешку, а проснувшись от своих раздумий и долгого пути обнаружил, что оказался всего в пяти метрах от того самого одинокого дерева с короной из ветвей. — Но то, что ты пришел один, уже вселяет какую-никакую надежду.

Я не мог даже взглянуть ему в глаза. Было ли то от усталости, того вида, что окружал его трон или его давящей ауры и властного низкого голоса я не знал. Однако чем ближе он подходил ко мне своей спокойной расслабленной походкой, тем сильнее у меня возникало желание развернуться и бежать прочь. Единственное что я мог сделать, дабы как-то себя удержать — трусливо пятиться назад, пока король взирал на меня своим презирающим взглядом.

— Как ты можешь говорить? — еле-еле прорезался наконец и мой дрожащий голосок. — Внутри этой тюрьмы, внутри этого купола, подобные тебе, подвластные силе кубов не должны быть способны владеть собой. Каждого, кого я встречал прежде, поглощало...

— Тюрьмы? — в ответ массивная фигура с нагим торсом и в зеленой накидке лишь усмехнулась. — Это мои владения! И никакому человеку или даже кубу я их уступать не намерен!

— Тогда неужели ты уже освободился? — ища спасения, задавал я наивные вопросы. — Неужели твой куб ошиб...

— Ха! — раскатистый смешок тут же заставил меня сглотнуть остаток моих слов. — Эти земли и я неразрывно связаны! Ни они, ни не я никогда больше не будем свободны! Зато в обмен на это, я смогу искоренить всю злобу, ненависть, зависть и отчаяние мира за стенами этого купола! Скажи, разве это не прекрасно?!

— Так значит ты защитник..? — с ужасом для себя осознавая кто предо мной сейчас стоит, лишь мог содрогаться я.

— Я тот, кому было поручено истребить людские боль и ненависть, что так и бурлят в буйной крови каждого из нас, живущих в том несправедливом мире, что выбрали для себя новым домом кубы! — восторженно и горделиво ответил на мой вопрос пронзённый чужой сталью незнакомец. — А потому я ожидаю от тебя титула, что мог бы адекватно обосновать твои притязания на мой трон!

— Любовь! — проглотив все прочие слова в своём ответе кое-как смог выдавить из себя я.

Улыбка с лица короля тут же пропала, а взгляд стал почти что безумным и вцепился в меня, удерживая на месте, пока он не приблизился к моему уху вплотную и не вопросил разрывающим тишину этого момента шепотом лишь одно:

— Ты, сука, издеваешься?

В следующий миг его фигура вновь распрямилась, а я ощутил, как его нога с силой вонзилась в мой живот и потянула всё моё тело прочь. Я пролетел до ближайшей кучи из аморфных, настолько черных, словно покрытых сажей, трупов и врезался в неё. Хотел я только попытаться встать, как его нога ступила на моё плечо и заставила встать на колени и чуть ли не целовать ту очерствевшую кожу, кто заменяла собой пол.

-... — я попытался издать какой-то звук и совершить хоть какое-то движение, дабы освободиться, но вместо этого лишь нелепо всхлипнул.

— Вставай! — заметив это, он схватил меня за мою футболку и силой поставил на ноги (хотя по первой я вообще считал, что он меня просто снова бросить собирается).

Всё что я мог — жалко оглядываться по сторонам, в поисках малейшей возможности дать ему отпор. Но повсюду были лишь эти тела, что лишь сильнее внушали мне мысль о том, что сопротивляться бесполезно.

— Ты не кто-то из достойных, кто понимал бы меня и перенесённую мною боль хотя бы на капельку. Ты не кто-то из совершенных низов, еще даже не осознавших, что такое цикл страданий, в который кубы нас заточают. Ты — тот, чье существование находится на середине, той самой, что не несёт в себе ни желание к прогрессу, ни к осуществлению невозможного! Такой как ты — просто очередной труп из тех, коими уже полнится эта земля!

Он схватился за рукоять одного из клинков, что выпирала из его груди. Но прежде чем я успел хоть как-то отреагировать, удар прикреплённого к этой рукояти клинка уже успел рассечь моё лицо, оставив на нём глубокую кровоточащую рану. При этом всё это произошло даже без всякой нужды королю доставать этот меч из «ножен» своей плоти.

— Делай что хочешь. Пользуйся любыми силами, что были тебе дарованы. И попытайся хотя бы коснуться меня! — на этом моменте после его речи трупы вокруг задвигались и превратились уже в знакомые мне манекены, наполненные вонзёнными в них орудиями.

В моей груди и спине тоже возникло несколько согревающих своей близостью и сокрытыми в них чувствами клинков. Но даже оказавшись теперь полностью вооружен, я не видел и малейшей возможности исполнить просьбу короля. Что, однако, не помешало моему телу рвануть вперёд и попытаться. Искривлённое в измученной улыбке лицо, два армейских ножа в руках и не видящий ничего, кроме свой цели взгляд — когда в тот момент я несся вперёд, то по крайней мере где-то на уровне бессознательного верил, что у меня должно получиться.

— «Я столько раз был близок к смерти, но каждый раз отвергал её зов», — внушал я самому себе до тех пор, пока не узрел, как руки короля забегали по орудиям в его груди.

Он лишь мягко касался пальцами каждого из них, словно играл на каком-то инструменте. Это заставило меня на секунду смутиться. А в следующую секунду, во время которой я должен был вновь полностью забыться и рвануть вперёд на удвоенной скорости я моё тело растерзал град незримых ударов. Пронзающий выпад копья, рассекающий взмах клинка — я мог четко ощущать и сопоставлять каждый нанесённый мне удар с орудием, которого касался король. По первой я еще пытался прорваться сквозь этот шторм невидимой стали, но чем ближе я оказывался к оку бури, тем сильнее становился порыв её губительного поветрия.

Я решил не рисковать и отскочил назад. Я взглянул на недвижимые манекены, окружавшие меня, и в моей душе внезапно будто отразились те чувства и воспоминания, что позволяли двум моим недавним гостям ими руководить. Но король даже и бровью не повёл, как только заметил, что они начали внезапно тонуть, погружаясь в плотный поток смолы, что внезапно забурлил под покровом чудища, на котором и проходил этот бой.

— «Давай, сдайся уже и прими свою ничтожность!» — его взгляд позволял мне понять, что было у него в мыслях в тот момент.

В следующий миг манекены, уже будучи покрытыми темными лентами и скрывающими их пустые лица вуалями, вооруженные до зубов (причем иногда буквально), возникли, а визуально словно всплыли в обратную сторону из пучин незримой смолы уже в небе, в воздухе над ним, готовые в едином порыве пронзить короля и завоевать мне победу.

— «Но и сам ты не можешь не нанести мне удара, верно?» — однако король и тут даже не вздрогнул, наоборот, словно подзывая меня совершить задуманное.

Я не мог более сдержать напряжения, а потому, как последний идиот, закрыл глаза и поддался зову полностью. Я пересёк громовую черту, сумел избежать тех ударов, что остановили бы меня и с парочкой уцелевших манекенов готовился уже достать до короля своей освобождающей сталью. Но вместо этого, когда я открыл глаза, то сумел лишь болезненно опустить свои глаза на огромную рану, что рассекла мою грудь и услышать его слова:

— Ты попытался найти смысл и спасение во всём, что окружало тебя. Ты дал волю тому, кого больше всего ненавидел внутри себя. И все ради того, чтобы выжить. Так скажи мне, ради чего ты вообще начал это сражение, если сейчас бежишь от него?

Я не мог ему ответить. Я лишь пытался сохранить сознание, захлебываясь собственной горькой кровью. Я смотрел на него, и он казался мне неким гигантом, коего я и в жизни не смог бы достать. Как бы не пытался. А потому я осознал, что, наконец, нашел ответ, что так долго искал. И своими глазами я дал понять, что согласен принять такую участь от рук короля. Ибо в его руках я видел то, что искал — спасение!

— Так умри же и будь забыт.

В качестве последних почестей усопшему король достал один из своих клинков, с нахлынувшим потоком буйной крови, вытащив его из своей груди. Он замахнулся и рассек мою жалкую, самолично склонившуюся в подходящую позу для этой казни, голову.

Но это был не конец...

— И вновь остались лишь ты и я, пустота... — он словно обращался к своему единственному другу в этом мире, что он прожил вечно страдая и пытаясь спасти других.

Однако вместо того, чтобы услышать уже знакомый ответ, тишину его друга прервал гадкий звук, подобный тому, что издают жертвы паука, вырываясь из кокона его паутины. Из той расщелины, что осталась на моём лице после удара короля внезапно вылезли две, либо покрытые, либо состоящие из неё, смоляные руки оранжевого цвета. Они заставили моё тело подняться, а затем скрылись внутри короткой кровавой полосы, в которую превратилась до этого ужасная рана.

— Это еще что? — спросил король, но еще перед этими словами схватился за клинок в груди и рассек моё тело напополам, как будто и сам не желая знать ответа на этот вопрос.

Краткий миг моей новой жизни на этом закончился. Лишь чтобы повториться вновь. Ибо на этот раз появившийся из раны ряд рук соединил обе части моего тела, а еще оставил одну ногу нелепо торчать из груди.

— Эта сила... — уже встревожено произнес король, сыграв мелодию смерти на своем инструменте.

И хоть он считал, что должен был превратить меня в кучу мяса, но вместо этого оставил лишь тонну царапин, из которых тут же поспешили возникнуть новые оранжевые конечности. Ко мне потихоньку приходило осознание того, что это не просто какие-то игрища жуткой чужой воли с моим трупом, а мои собственные новобретённые силы.

Решил только король обрушить на меня уже вторую мелодию, как его незримые удары тут же прервали руки и ноги, возникшие из кровавых полос, оставшихся на месте былых чудовищных ран. И сколько бы он меня не продолжал атаковать, пусть даже ему и удавалось проходить через из раза в раз воздвигаемые яркие баррикады, я вставал снова и снова.

— Ты хоть понимаешь, чьи силы ты сейчас используешь?! Хоть понимаешь, насколько низко ты уже опустился?!

Я понимал. Ведь каждый раз, когда эти чужие конечности появлялись, дабы защитить и спасти меня, я слышал голоса их владельцев и видел те чувства, что когда-то помог им защитить.

Я уверен, никто из порабощенных кубами никогда не надеялся, что кто-то оценит или поймет их заслуг. Каждый из них еще задолго до того, как окунулся в этот цикл спасений и страданий успел на своей шкуре узнать, каким же оглушительным может быть чужое молчание и насколько ослепительно смотрят на тебя отведённые в сторону глаза. А потому очень скоро каждый из них стал в ненависти трепетать от одной только мысли о том, что подобное может случиться. Ибо нет ничего более отвратительного, чем видеть озабоченные лица тех, кому более не суждено тебя когда-либо понять или спасти. А особенно тех, кто делает совсем не от того, что не сам так хочет.

Я задавался таким же вопросом, что и мой соперник глубоко внутри себя:

— «Почему они пришли сейчас? Когда уже настолько поздно?»

Но вместо того, чтобы пытаться найти на него ответ посреди поля боя, я решил довериться тому чувству, жалкому и презренному, в которое никто из этого мира кубов не верил, и попытаться «спасти» короля. Пусть даже мне, погрязшему в чужой заботе слабаку, и не суждено было сделать этого своими силами.

— «Уж если я за этим сюда пришел, то почему бы не постоять на своём до самого конца?»

За моей спиной, словно крылья, разошлись два ряда рук, что теперь вместо всяких мечей и копий испещряли мое тело.

— И как же тебе не противна сама мысль о том, что ты делаешь? Или ты уже настолько погрузился в бездну, что считаешь, что сейчас нет разницы насколько глубже ты нырнёшь? — разгневанный король взмахнул рукой и все те трупы, что наполняли его маленькое королевство своими горами, вознеслись к небу и превратились в клинки, коими теперь было усеяно небо, столь яркое и чистое, что оно совершенно не подходило гнетущей атмосфере под ним. — В конце концов всегда побеждают именно самые слабые. Те, что при первой своей неудаче бегут звать на помощь других. Те, что ни разу не пытались сделать что-то сами! А те неудачники, что на своей шкуре и закалке прошли все испытания судьбы, остаются не у дел. Забытые и брошенные. Как и эти клинки...

Яркий солнечный день играл невероятным контрастом с той ночью, что мне пришлось тогда пережить. Я слонялся по огромному стеклянному зданию, что люди зовут гипермаркетом, что в этот выходной день было буквально переполнено всякими постоянно улыбающимися семейками или милыми парочками. Они все пришли сюда с какой-то целью и только я...

— Эй, мне кажется тебе вот это подойдет! — внезапно услышал я громкий голос рыжеволосого Олега у себя за спиной.

— А мне кажется, что вот это лучше смотрится... — и еле различимый на его фоне, но зато мягкий и приятный голос Алены.

— У меня всё равно нет денег, чтобы купить любой из этих нарядов! — попытался отмахнуться от них я.

— Тогда мы сами заплатим! — но услышал от обоих лишь уже осточертевший ответ.

— Только посмейте! И каким вообще «чудом» вы постоянно меня находите? Не говорите, что...

— Конечно, это я им помогаю тебя выхаживать, Дмитрий! — подтверждая мои догадки, произнес уже ЖСТК — 18-1б, носящийся туда-сюда, зачарованный скрытыми за витринами видами. — А то станешь таким же, как и мой прежний...

— А что с ним? В тот день победил он! — не желая выслушивать еще одну назойливую порцию бреда от этого внезапно столь «заботливого» маленького компаньона, грубо прервал его я.

— Благо на это ушли все силы его «королевства», а потому он оказался спасён! — снова будто восхваляя меня, произнес куб.

А ведь я тот момент был не меньше растерян, чем и сам безымянный король, чей последний град стали не оставил мне и шансов пошевелиться, лишь вновь призывая принять судьбу, будучи лишенным теперь всякой сторонней поддержки.

— «Даже продав себя и воспользовавшись наиболее непростительны орудием из всех, ты всё равно проиграл?! Тогда к чему было это всё?! Что несёт за собой эта... почему только...?!» — не желая больше думать и только сильней себя накручивать он схватил последний из уцелевших клинков.

Только чтобы узреть, как тот расплавится в его собственной руке, не достигнув моего уязвимого горла. Вместе с ним пропало и то чудище, что подвозило нас на своей спине, пока мы сражались. Мы вернулись в реальность посреди густой лесной чащи, жужжащей и цветущей жизнью.

Но ушел, ничего не сказав. Скорее всего, он решил, что сам найдет для себя ответы в сложившейся ситуации. Я хоть и попытался хотя бы окрикнуть его напоследок, но вместо этого свалился в беспамятстве.

— «Так что же значила моя „победа“ тогда? Что она значит сейчас? Каково её значение в моём будущем? Или была ли она и вовсе лишь жалким поражением?»

У меня снова был целый скоп вопросов и пара неугомонных «детишек» за спиной. И я не знал, что делать со всем этим. Разве что понял, что что-то или кто-то не хочет, чтобы я «останавливался». Хочет, чтобы я продолжал идти вперёд. Ибо если уж этот бой не стал для меня концом, то что же?

— Слушайте, если так хотите потратить свои деньги на нелепые шмотки, то по крайней мере найдите и оденьте во что-то сначала «короля»! А то он бедолага от меня так и ушел куда глаза глядят в одной потрепанной накидке!