Спутники Марены

Глава 1

По мосту ходили,

Пошлины платили,

Кто б и рад сберечь грош,

Да с моста не свернешь.

Вольга Серебряное Пламя

Запев

…Распластала Обида-лебедь черное крыло свое над Окаяном.

Встал тогда в Воеславле князь Вадим и рек он: «Велики и обильны земли Окаяна, смолены нравом спокойны и не скаредны. Всякого, кто с миром к нам придет, добрым гостем себя покажет, примем мы и не обидим. Но тех, кто зло творить будет, истребим без пощады».

И пошел он на север в крепость нордров Аскхейм. Сказал князь Вадим Исе Смоленке: «Помнишь ли кровь свою? С кем будет эрл нордров, когда в Воеславле ударит набат?». И ответила повелительница северных берегов: «Иса придет».

…Была по осени рать великая. Узнали мы тогда, что шли от Матерой земли на нас корабли Братства, но Дитрих Лорейнский их остановил. И на самом Окаяне многие герумы нам помогали, ибо не против племени человеческого ратились смолены и не против чужого бога, но против людей, именем божьим презлое творящих.

…Шли через Буйный пролив к ближним и дальним берегам корабли нордрские и лорейнские, неся смоленов, нордров и герумов на битвы на Матерой земле, и возвращались обратно с охотниками за Окаян постоять – где когда большие рати потребны были. И многие человеки разных племен называли друг друга братьями и, даже далеко от дома ушедши, против общего зла сражаясь, говорили: «Здесь тоже моя земля и мой враг».

…Не было Братству Ревнителей Истинной Веры ходу в Дудочный лес, ибо и звери дикие, и нежить на них восстали. Предводителем же леса Серебряное Пламя был. И были у людей вожди: Вадим Воеславльский и Иса Смоленка на Окаяне, Дитрих Лорейнский и Беркана Ольгейрдоттир на Матерой земле…

С радостным сердцем поднялись мы на рать, ибо дело наше правым было, и боги ликовали нашим победам. Сверкала над битвами секира Перуна, и ударял Дажьбог в златой щит, и пламяглазая Магура собирала павших героев, чтобы вести их в блаженный Ирий. Но плакали по уходящим Желя и Карна, и Вечный Пес выл по ночам над Окаяном. Ибо время сеч большую радость победы и большую горечь потерь вместе сводит. И победный клич воина с плачем матерей, вдов и сирот едино звучит. Пусть дети наши помнят и своим детям скажут: да не поднимется брат на брата, род на род и земля на землю, а только вместе – на единого врага, жизнь, душу и свободу отнять стремящегося. И да будет так, пока боги наши племена человеческие в иные миры ни уведут…

Глава 1

Погасли пожары,

Не лязгает сталь,

Лишь пепел сражений

Уносится вдаль.

С. Науменко

Славен город Лагейра! Крепок, могуч, богат, красив. Четвертый век стоит. Другие города за этот срок или горели, или беднели и безлюдили, или врагам доставались, а Лагейре все ничего, только богатеет да украшается. Никакое лихо к ней не липнет. Одно слово – столица! Хотя народишко болтает, что теперь, коли уж династия новая на престол сядет, то и главным в Империи Стенстранд, родина нового правителя станет (эх, кто о нем, городишке на лорейнском побережье, раньше слышал!), а то и вовсе в Аскхейм, дыру несусветную, на Окаян остров, смуты гнездо, в угоду императрице переедет. Ну это уж зря люди брешут! Мало ли что бабе в голову взбредет, так сразу и выполняй! Вона, Фриц, братец меньшой непутевый, взял за себя девку из Верхних Засижек – тьфу! Добрые люди знать не знают, где они, Верхние Засижки эти, ни один на всей улице ответить не смог! Так что ж теперь, собирать семье скарб да с привычного места в глухомань переться? Нет уж, дудки!

– Нет уж, дудки! – повторил самому себе Хорст звонарь и по винтовой лестнице полез на вершину колокольни. Так и отец лазал, и дед – на самый верх, к колоколам кафедрального собора Лагейры, Империи столицы.

Перегнувшись через низкие перильца ограждения, Хорст оглядел Лагейру. Хороша, хороша, что и говорить. Вон рынок, а рядом трактир «Почтенный» примостился. Вон ратуша. Ишь, как нынче ее знаменами изукрасили, а люди болтают, что бургомистр в годы войны спал на подушке с ключами, чтоб, как припрет, сразу их сильному врагу вынести, не сам город, так хоть стены от разора уберечь. Дальше у нас что? Замок императорский Дракенцан, а подле него… Ох ты! Чуть не пропустил!

Хорст ухватился за веревки. Загудели колокола величаво и радостно, извещая честных жителей Лагейры, что скоро под своды кафедрального собора ступит тот, кому быть отныне императором.

Позже, после окончания коронации, Хорст спустится с колокольни и пойдет в трактир «Почтенный», где добрые лагейрцы будут судачить о сегодняшнем событии и говорить, что новый император собой видный и денег народу отсыпал много. И императрица ничего, баба справная, но, кажись, суровая. Вона как, когда в толпу монеты кидали, глазищами синими высверкивала. Ну да не нам с ней за занавеской возиться. Твоя воля, Господи, как-нибудь проживем, главное – город цел.

А через несколько дней потянутся в столицу оружные люди, как ставшие воинами поневоле и теперь возвращающиеся домой, так и наемники, сделавшие войну своим ремеслом, и, сидя в «Почтенном» и в других трактирах, будут рассказывать о битвах и вождях, о том, как новая императрица («Бертильда!» – «Не, Беркана!») сама вела дружину в бой, не уступая в отваге другой славной воительнице, Исе эрлу нордров. О возникающих вдруг из морского тумана двух драккарах: один под красным парусом, а верхушку мачты сокол закогтил, на носу другого резная бычья голова острыми рогами врагам грозит. Помогут нордрам в морской битве против балахонников и снова сгинут. О могучей реке Смолене, по которой ни один корабль Братства пройти не мог – аккурат напротив лежащего на берегу приметного черного камня волна борта словно смольский топор крушила. О страшных лесах на севере острова Окаян, что, словно живые существа, наделены разумом. Беспощадно истребляли они членов Братства Ревнителей Истинной Веры и их сторонников. Об осаде нордрской крепости Аскхейм и о том, как в одну ночь смела врагов из-под стен волчья стая («Шиш тебе, волчья! Почему тогда ни одного дохлого зверя после не валялось? Видел я, как они своих убитых и раненых уносили…»). А лагейрцы, покряхтев и почесав в затылках, расскажут, что хоть их город и не был ни разу занят враждующими войсками, но свои герои тут имеются. Дитриху-то императорскую корону здесь вынесли, но он ее принять отказался. «До тех пор не возьму, – сказал, – покуда балахонную гниль в своей земле ни выведу». Так корона в ратуше и лежала, дожидалась. А Дитриха Лорейнского с тех пор все равно никто кроме как императором не называл. Или вот, например, епископ Максимилиан, святой человек. Он после смерти императора Урбана замуровался в кафедральном соборе и ежедневно предавал анафеме Братство, не Божьим промыслом, а дьявольским наущением творящее дела свои, и благословлял противников балахонников, рыцарей нового ордена Божьих Псов, основанного благочестивым нордром – отцом Мартином. А когда рать Дитриха Лорейнского входила в Лагейру, епископ Максимилиан приветствовал герцога на площади, а стена в соборе и замурованные ворота нетронутыми остались. И пришлые охотно согласятся, что святым людям многое подвластно и что немало есть чудес на свете, и припомнят байки о предводителе лесной нежити Серебряном Пламени («Видом человек. В плаще сером. Молодой совсем, а волосы седые. Верхом на волке скачет, а на шее у зверя знак солнечный!»). И выпивший с гостями хозяин «Почтенного», в самом начале войны сбежавший с Окаяна, будет стучать кулаком по столу и клясться, что видел он Серебряное Пламя, вот как этого господина сейчас видит, что заходил нечистик в его трактир и за столом сидел, а Ее Величество императрица, никакая тогда еще не императрица… Но госпожа Гумбальда не даст супругу закончить рассказ, разом оборвав его двумя могучими затрещинами.

Ничего. Теперь все ничего. Война-то кончилась! Мир.

В день и час, когда в кафедральном соборе Лагейры венчались на царство герцог и герцогиня Лорейнские, посреди холодного северного моря на палубе потрепанного в последней битве завершившейся войны драккара умирала Иса эрл нордров.

Кто-то снял с нее шлем, выпустив на волю толстые нетронутые сединой косы. Хорошо… Было б ладно еще от кольчуги освободиться, но не можно было сделать этого, не выдернув стрелу, пронзившую грудь эрла. Жизнь каплями крови стекала по древку.

Небо склонилось над Исой. Стылая северная синева текла в глаза. Боясь моргнуть, потерять миг, вглядывалась женщина-вождь, запоминала, узнавала… Тонула в синих очах Ольгейра.

– Пойдем, лада, – по-смольски сказал сгинувший восемнадцать лет назад эрл нордров, протягивая руку жене и преемнице.

И легка была рука, поднявшаяся навстречу любимому.

А дальше…

Невесть откуда появившаяся белая чайка всплеснула крыльями над драккаром и устремилась ввысь, к облаку, похожему не то на распростершую крылья птицу, не то на человека, раскрывающего объятия. Кто-то из хирдманнов проводил ее глазами, кто-то так и не смог отвести взгляда от Исы эрла. Никто так и не решился прикрыть плащом мертвое не по-земному прекрасное лицо, на котором застыла счастливая улыбка.

– Зачем тебе это, сестра? Ты боишься, что люди забудут о тебе, что ты утратишь свое могущество?

– Нет. Люди забудут вас и призовут себе новых богов, я же просто сменю имя. Но я хочу знать этот мир.

– Тебе ли сетовать? Ты и Жива вечно странствуете по Яви, она рассыпает жизни, ты собираешь их в рукава. Что еще надо тебе знать?

– Обе мы видим мир всего лишь один миг: Жива в первый, я – в последний. Я хочу попробовать кусочек человеческой жизни. Пройти по земле под небом. И, может быть, вернуться с добычей.

– Все еще не можешь забрать жизнь того мальчишки? Ты злишься, сестра? Ведь более достойных и сильных, чьи жизни отдавали тебе деревянный крест, воздвигнутый на горе, побег омелы или брошенный в воду ящик, приходилось тебе отпускать. Скажи, сестрица, – сухой короткий смешок, – уж не принесла ли ты из Яви человеческую хворь, ту, что люди зовут любовью?

– Нет. Познавшим истинную свободу нет дела до любви.

– Что же мешает тебе сломать его, как сухую камышинку? Ты, истребляющая армии, опустошающая города, почему вокруг одного, рожденного человеческой женщиной, ходишь ты кругами, словно глупая девка, пялящаяся на раскаленный уголь – и красиво, и в руки не возьмешь?

– Я играю. Меня забавляют его попытки противостоять мне.

– Ты знаешь, что многие из наших недовольны тобой? Считают, что ты слишком заигралась? Ведь все, кого тебе пришлось отпустить, почти сразу являлись к нам, становились такими же, как мы. Он же ходит по земле слишком долго. Еще немного, и людишки решат, что раз один из них сумел избежать твоей власти, то это может получиться и у остальных. Тогда они возомнят себя равными бессмертным богам.

– Этого не случится никогда. Помнят ли люди, что те, кого они называют богами, некогда жили среди них как равные? Помнят ли об этом сами вершители судеб миров? Я вольна забавляться, сколько вздумается. Я могу забрать его в любой миг, но хочу, чтобы он сам пришел ко мне, сам просил принять его. Это загладит нанесенную мне обиду. Но иногда мне кажется, что он знает нечто, что помогает ему не проигрывать. Может быть, познав Явь, я тоже пойму это. И смогу строить более ловкие ловушки. Или оттяну конец игры. За вечность мне так надоела скука… Ты поможешь мне, брат?

Глава 2

Глава 2

…Ссоры, кровавые драки

В страшных, как сны, кабаках.

Н. Гумилев

Корчма на окраине Тинггарда звалась «Ведьмино чрево». Лучше имечка не придумаешь. Казалось, хозяин нарочно коптит потолок и стены, поливает жиром столы, размазывает по полу грязь. Отведать здесь какую-либо снедь мог осмелиться лишь тот, кто сильно торопится к умершим родичам. Но в «Ведьмино чрево» приходили отнюдь не для того, чтобы поесть. Засапожные ножи и кистени не таясь лежали на столах. Только очень беспечный или незнающий человек мог забрести в «Ведьмино чрево», не будучи прежде принят здесь. Или же тот, кому требовались услуги завсегдатаев корчмы.

Брошенная на стол монета и слова «Мне нужен Вольга» оберегали захожего купца надежней кольчуги, сработанной мастерами с Седой Бороды. Для усмирения любителей уюта «Ведьминого чрева» хватило нескольких встреч с самыми рьяными из них в темных закоулках, приставленного к горлу острия кинжала, волчьего оскала да умело пущенных слухов. Сгинувшие из Тинггарда головорезы стращали нежитью своих собратьев в других городах, что тоже было на пользу.

Гадостное место, но спокойное. Никому ни до кого нет дела. Здесь можно не прикрывать плащом вышитые по вороту рубахи белые волны. Можно не бояться, что вдруг ухватят за рукав цепкие пальцы и какой-нибудь смолен, недобро прищурив серые глаза, скажет: «Белый Плес? А ведь о них уже лет тридцать как ничего не слышно!». В лучшем случае отлупят всем миром, чтоб не кощунствовал. В худшем – похватают колья и топоры. Слишком хорошо знают смолены, чем промышляют упыри, проглоты и прочие твари, до поры прикидывающиеся людьми.

Лет через десять знак погибшего рода перестанут узнавать. В каких скрынях хранят боги то, что забыто людьми? Не слишком ли высока плата за то, чтобы не оглядываться в толпе, чтобы не ждать, когда свои же ударят в спину? Свои по крови, по рождению…

Хотя что тебя заставляет лезть к людям? Ступай обратно в лес, в стаю к Серу, к принимающим и любящим тебя. Можно было б, но…

Война… Десять лет войны. Она рубила с плеча, перемешивала куски, заново лепила как получится. Смолены, нордры, герумы, жители Матерой земли… Новая Империя, замирение меж племенами, довольство. Но между людьми и Лесом – вражда. Нет Лесу дела до человеческих бед и обид, незачем ему разбираться, за какое зло одни люди другим мстили. Помнит он только горящие беззащитные деревья, зверей и птиц, согнанных с привычных мест, детенышей, без родителей оставшихся, ягодники вытоптанные, воду, кровью замутненную. Возненавидел Лес людей, начали люди Леса бояться. В ночь последнего летнего полнолуния на празднике у Бора редко теперь человека встретишь.

Но все же через чащу людям ходить надо. Обозу купеческому, если остров огибать, путь вдвое длиннее выйдет. Раньше от одного города к другому наезженные тракты сквозь дебри вели, но за годы войны они частью заброшены были, заросли, частью самими же смоленами разрушены, чтобы враг не подобрался. Вольга провожал обозы через лес. Договаривался со зверями и нежитью, распознавал ловушки хищных тварей, выводил подопечных на верные тропы. И следил, чтобы люди Лес не обижали.

Тинггард, Хофенштадт, Воеславль… Начало пути, конец дороги. Купец отсчитает монеты, стараясь не давать серебра. Сотворит охранительный знак или перекрестится вслед уходящему проводнику, плюнет: «Тьфу, нежить!». И снова корчма на задворках, где никому ни до кого нет дела, где можно расплачиваться заработанными деньгами и ждать следующего тороватого, чтобы вести его куда скажет. Убеждать себя, что нужен людям так же, как Сер своей новой стае – собранным по лесу, отчаявшимся, растерянным, потерявшим своих одиночкам. Заставлять себя не вскидываться, прислушиваясь, когда кто-нибудь из купцов возьмется на привале рассказывать спутникам последние сплетни из столицы Империи Лагейры, о новой императрице Бертильде Ольгейрдоттир или потчевать собравшихся байками о предводителе нежити Серебряном Пламени. Только уронить лоб в ладонь, опустить голову так, чтобы упавшие волосы закрыли по-прежнему молодое, не изменившееся за шестнадцать лет лицо.

Может быть, и не было нужды так торопиться, гнать по дороге, потом под брань разгневанного стражника протискиваться в узкую щель между створок закрывающихся ворот? Заночевал бы в поле, не в первый раз. Но что сделано, того не воротишь, обратно за городские стены не попросишься. Здравствуй, город Тинггард.

По правую руку грязный приземистый домишко. Над входом, тускло освещенным горящим в плошках маслом, привешены щербатая кружка и клок сена. Трактир, привратный постоялый двор. Задержаться здесь или поискать в незнакомом городе что-нибудь более достойное? Пакостное место. За версту несет опасностью. Но пока сыщешь другое пристанище… Уже темнеет, а после захода солнца вряд ли кто откроет дверь незнакомцу. Ночевать же на улице… Или городская стража, не желая утруждать себя разбирательствами, упрячет «побродяжку» в узилище, или нападут обычные той тюрьмы постояльцы, временно гуляющие на воле. С тем же успехом, что и в обычном трактире.

Рыцарь вспомнил об обычае городских жителей выплескивать из окон разные нечистоты. Неизвестно, грешат ли этим нордры, но лучше схватиться в открытом бою с несколькими головорезами, чем быть разбуженным льющимися за шиворот помоями.

Да и кому придет в голову нападать на Божьего Пса? Все знают, что отменно обученные сражаться рыцари нового ордена денег и драгоценностей с собой не носят, а оружие их и доспехи настолько приметны, что сбыть их нет никакой возможности.

И стоит ли бояться нападения? Даже если убьют, это будет смерть в бою. Похуже, чем на ратном поле, но все же…

Еще раз оглядев небо (грозные тучи, подгонявшие его на дороге, все как одна исчезли), Лотарь фон Элленштайн вздохнул, спешился, привязал лошадь у замызганной коновязи и вошел в корчму «Ведьмино чрево».

О, истину говорят мудрые люди! Кого Аллах хочет наказать, того он лишает разума! Как можно было поверить тому проходимцу на базаре? Ведь всякому правоверному известно: голубые глаза бывают только у хитрецов и изменников! Как можно было пойти с ним в эту грязную харчевню? За каким товаром мог уйти коварный, оставив доверившегося ему простофилю в этом гнезде шайтана? О Аллах! Почтенная Фатима, старшая жена многомудрого Джаффара-ад-Дин, не дождется сына домой. Сам хитроумный Джаффар-ад-Дин тоже не дождется.

Али осторожно огляделся. Белокожие жители проклятого северного острова вообще не отличаются красотой (к их женщинам это не относится, нет-нет, ни в коей мере!), а тут собрались… Ифриты! Кровожадные демоны пустыни! Даже на мосту Аль-Джамаль, в прибежище нищих, не встретишь таких отвратительных рож!

О многомудрый Джаффар-ад-Дин, почему именно из этой земли решил ты вывозить невольников? Разве светлобородый бешеный зверь, почему-то похожий на человека, будет хорошим рабом? Он перебьет всю команду корабля прежде, чем тот пристанет к благословенным берегам Бары. Если это порождение шайтана вообще удастся схватить. А их женщины? О, воистину прекрасны они, но любая перережет глотку мужчине, осмелившемуся купить ее! Как жаль, хитроумный отец мой Джаффар-ад-Дин, что некому будет рассказать тебе об этом.

Скрипнула дверь. В харчевню вошел человек в одежде монашеского (тьфу!) рыцарского ордена. Это хорошо. Или же заступится, или же его, забыв про Али, начнут грабить здешние ифриты. Рыцарь – добыча позавиднее бедного барека.

Снова визжит дверь. О Аллах! Я ошибался! Сидящие в корчме оборванцы – гурии в сравнении с вошедшими…

Рыл семь. Многовато. Кому ж я так жить помешал? Или наоборот, для хорошего житья вдруг понадобился? А ведь, пожалуй, не вырвусь. Убивать пришли или чтобы в чьи-то подвалы оттащить? Лучше б убивали. Надоест – бросят подыхать где-нибудь в овраге. Меня узнают, подберут еще до рассвета. Люди в городах даже не подозревают, как много подданных владыки леса Бора живет рядом с ними. Раны будут болеть долго, приятного мало. Но в пыточном подвале, хозяин которого решил обрести вечную жизнь, несметные богатства, неуязвимость или еще незнамо что, распотрошив душу и тело не то колдуна, не то вовсе нежити, муки будут еще страшнее. И оттуда так просто не сбежишь.

Та-ак. Не таясь полукругом за спиной становятся. Самый главный – до чего ж морда паскудная! – на скамью напротив лезет. Настоящий оборотень ушел бы. Вмиг скинулся волком и ускользнул. Я же пока обличие менять буду… Да и не научил меня вожак зверем с людьми драться. Не могу.

Вражий предводитель (не смолен, не нордр, не герум, и откуда только такие хари берутся?) радостно скалился в лицо.

– Ну что, бирючок, будем корчму кровушкой пачкать, или сам наружу выйдешь?

Значит, все-таки собрались убить. Выйти? Неизвестно, сколько врагов поджидает на улице, да и порог – самое опасное место.

– А не ошибся ли ты, уважаемый? Не путаешь ли меня с кем?

– Тебя спутать трудно. Один такой.

Пальцы недруга коснулись вышитых по вороту черной рубахи белых волн и тут же слегка сжались на горле смолена. Сильная рука. Но не сильнее паучьих лап чащобного жарва.

– Может, хоть пиво напоследок допить позволишь? – Вольга приподнял тяжелую кружку.

– Пей.

Кружки в «Ведьмином чреве» будто для таких случаев и задуманы. Круглое донце впечаталось в ухмыляющуюся рожу. Левую руку с зажатым в ней кинжалом Вольга двинул назад. Попал. Вскакивая, попытался опрокинуть стол. Не получилось – тяжелый. Вспрыгивать на стол или лавку смысла нет. Рост не позволит наносить нормальные удары, а снизу запросто колени подрубят.

Меч в одну руку, кинжал в другую. Догадливые завсегдатаи «Ведьминого чрева» дружно полезли в двери. Хорошо. Если на улице поджидают еще какие убивцы, то в корчму они теперь не заскочат.

Вольга крутанулся на каблуках, распугивая противников мечом и кинжалом, расчищая вокруг себя пространство. Столы расставлены по-дурному, если встать спиной к стене, окажешься зажат между ними как в ловушке.

Кто-то попытался прошмыгнуть за спину. Развернувшись, Вольга взмахнул мечом, но детина в кожаной куртке, на которой заметны были следы от кольчужных колец, опередил его. Буквально смахнув нападавшего двуручным мечом, рыцарь встал с Вольгой спина к спине. Что ж ты делаешь, человече?

– Лотарь фон Элленштайн из замка Стейлханг! – выдохнул нежданный соратник.

Значит, не просто забавы ради прикончил «стоявшего удобно для удара мечом». Значит, понимает во что и чего ради ввязался.

По канонам рыцарской чести следовало назваться соратнику, дабы тот знал, кто прикрывает его спину. И принял помощь или отказался. Древние герумские роды, бывало, люто враждовали между собой. Случалось, что одолев общего врага, воины начинали новый бой – друг с другом. И часто жизнь зависела от того, успеешь ли ты развернуться быстрее.

– Вольга, сын Лады из… Белого Плеса.

Не понял, не разобрал или просто не знает? Даже не оглянулся. Как стоял скалой, с кажущейся небрежностью поводя мечом, так и стоит. Ладно.

Лотарь фон Элленштайн оказался скорее щитом. Длинный двуручный меч был неудобен в трактирной драке, и рыцарь использовал его как копье, тыча во всякого, кто пытался приблизиться, но в поединки не вступал. Вольга сноровисто рубил коротким клинком. Соратники медленно поворачивались по кругу.

– Наружу прорываться будем? – спросил Лотарь.

– Нет. Вдруг лучник? Здесь продержаться надо.

Вольга был благодарен рыцарю за то, что тот ничего больше не спрашивал. Воин, значит, понимает, что подмоги ждать неоткуда. Не пошлет же хозяин корчмы за городской стражей. Значит, придется или убить всех нападающих, или умереть самим. Небогатый выбор. Что-то странное было в этой схватке. Бешеная по скорости нанесения ударов, она была тягучей и липкой, словно холодная болотная трясина, заставляющая попавшего в нее человека раз за разом поднимать то одну, то другую ногу, повторяя одни и те же движения, и все равно оставаться на месте. Противники падали под ударами мечей, но нападающих не становилось меньше. Уж не бессмертны ли они?

У бросившегося на Вольгу детины на куртке узкая прореха. Как раз по ширине меча. Рука вспомнила, как трудно вытаскивала насквозь пронзивший тело клинок. Крови не было.

– Лотарь! Крест! Покажи им свой или просто начерти в воздухе!

Меч Вольги описал круг. Рассек его на шесть частей. Перуново Колесо. Показалось ли, что где-то вдалеке чуть слышно загрохотал гром?

Они умерли давно. Они умерли недавно. Воители древних битв и войны, закончившейся шесть лет назад, павшие в сражениях и коварно убитые на дорогах. Тела, не удостоившиеся погребального огня и упокоения в курганах, оставшиеся истлевать в болотных топях и под кучами хвороста. Кости, вросшие в поля былых ратей. Кто поднял их, придумал им человеческий облик и послал выполнять волю свою?

За спиной громко молился Лотарь.

– Прижмись к столу. Я сейчас.

Вольга махнул через столешницу. Увернулся от протянутой мертвой руки, перекувырнулся, впечатался каблуками в лавку, пробежал. Печь. Два полена только начали разгораться.

– Держи, рыцарь!

Лотарь ловко поймал головню за холодный конец.

– Бей их огнем! И молись за души умерших!

Хорошо, когда соратнику ничего не надо объяснять. Огонь уничтожает тела тварей, поминальные слова освобождают неприкаянные души. Последнего выползня прикончили вместе, меч Вольги снес ему голову, Лотаря – пронзил грудь. Факелы завершили дело.

Человека, сидящего у очага, заметили одновременно. Облокотившись о стол, он разглядывал воителей будто скоморохов, веселящих народ в богатой корчме. Блики огня скользили по его лицу, и оттого то и дело казалось, что оно отлито из железа.

– Здравствуй, Серебряное Пламя, – произнес он, и голос его, жесткий, властный и вкрадчивый одновременно, был неприятен и зловещ, как шорох змеи в высокой траве. – И ты здравствуй, отважный рыцарь.

Лотарь, не убирая меч, прошелся по корчме и будто случайно оказался у незнакомца за спиной. Вольга, поигрывая кинжалом, уселся на лавку напротив.

– И тебе поздорову, почтенный. А ведь мы с тобой под небом не встречались?

Не человек. Ни один колдун не выдержит столько злой силы, она отравит, сожрет его изнутри за несколько недолгих лет. Кровавый морок, настолько густой, что трудно дышать. Нежить? Кто?

– Под небом? – незнакомец усмехнулся. Зубы длинные, острые, крепкие, чудится, будто все клыки. – Может, и встречались, да ты того не помнишь. А вот мне про тебя многое ведомо.

Упырь? Не похож. Выползень? Охранительные знаки должны были явить истинный облик всех тварей. Проглот? Выползней он натравил, это ясно, но с какой стати мертвяки лесную нежить слушаться будут? Да и не лазят проглоты в города. Ырка? Тоже за стены не пойдет, в полях да на дорогах одиноких путников подстерегать вольготней. Огненный Змей? Так я не молодая вдова.

– Хочу я тебе, Серебряное Пламя, дело одно поручить.

– Коли многое обо мне ведаешь, так знать должен, что тропки у нас разные.

– Отказываешься, двоедушник, просьбы не выслушав. Придется рыцаря просить. Пусть он сестру мою через остров проводит.

Вольга резко обернулся.

Она стояла на пороге корчмы, словно не решаясь войти. В белом платье, с полынными волосами, рассыпавшимися по плечам. Узкое лицо казалось еще тоньше и бледнее из-за огромных черных глаз. Хрупкая, испуганная, беззащитная. Вольга тоже бы поверил, если бы не видел Марену-Смерть раньше, если бы не знал, кто она…

А Лотарь фон Элленштайн, Божий Пес, адепт ордена, главной задачей которого была забота о нуждающихся в помощи и защита слабых, уже расстилал свой плащ, чтобы узкий сапожок и подол белого платья не коснулись грязного пола корчмы, и, почтительно припав на одно колено, подавал девушке руку.

Поздно кричать, бросаться, предупреждать. Неживой холод тонких пальцев может удивить, но вызовет только еще большую жалость.

– Герумскому рыцарю не пройти через остров. Он не знает дорог Дудочного леса, опасностей, обычаев. Что, Серебряное Пламя, отпустишь на верную смерть, – незнакомец коротко усмехнулся, – человека, который бросился защищать тебя?

– Марена не сестра тебе.

– Сестра. Но, узнав ее, ты не ошибся. И ты никогда никому не скажешь, что сама Смерть прошла по острову как простая женщина… Кто здесь?

Словно язык пламени метнулся незнакомец к соседнему столу. Маленький толстенький человечек в одежде барека в ужасе задергал ногами в воздухе, поднятый могучей рукой.

– Ты услышал то, чего не должен был знать. Ты умрешь.

Рука, закованная в латную перчатку, сжимала горло барека. Незнакомец поднял жертву еще выше и, сгибая локоть, подносил к лицу, словно полоску вяленого мяса. Рот его раскрылся много шире, чем это доступно было бы смертному. Показалось ли, что похожие на клинки зубы его отлиты из металла?

– Стой! Он идет с нами!

Вольга поднялся в рост. Незнакомец медленно повернулся к смолену.

– Ты понимаешь, у кого хочешь отнять добычу?

– Мне все равно. Я наемник. И называю свою плату. Если ты не согласен, я тоже откажусь от сделки. И сумею убедить рыцаря.

Незнакомец швырнул барека на стол перед Вольгой. Скатившись на пол, южанин попытался спрятаться за сапогами смолена.

– Я мог бы предложить тебе в награду золото.

– Зачем оно тому, кого кормит лес?

– Хорошее оружие.

– Не лучше моего меча.

– Ты убил многих, но сейчас заступаешься за этого ничтожного человечка. Что ты знаешь о нем? Быть может, он достоин смерти больше, чем все живущие и умершие. Но ты выбрал его жизнь как плату. Быть посему! – ладонь, закованная в железную перчатку, опустилась на стол. Точь-в-точь богатый купец заключил с наемником договор об охране обоза. – Позови сюда мою сестру и рыцаря. Продолжим.

Глава 3

Глава 3

В том лесу белесоватые стволы

Выступали неожиданно из мглы.

Н. Гумилев

Удивительно, но коня Лотаря фон Элленштайна все же исхитрились украсть. Недостойно, но Вольга тихо порадовался этому. Меньше сложностей. Обычно лошади не боялись его, но вдруг придется менять ипостась? Испуганный рыцарский конь вполне способен забить волка копытами. Немного жаль было самого Лотаря. По тому, как рыцарь убивался, делалось ясно: конь был для него не просто домашней скотинкой, устроившись на спине которой можно легко и приятно странствовать по дорогам Окаяна. Об исчезнувших вместе с жеребцом седельных сумах с пожитками, доспехе, коротком мече и щите рыцарь упомянул вскользь, только когда Вольга спросил, нужно ли чего в дорогу. Конь, верный боевой товарищ, был главной и невосполнимой потерей.

Сейчас Лотарь широко, уверенно шагал по дороге. Положенный на плечо двуручный меч и надетая поверх куртки тонкая кольчуга нисколько не тяготили его.

Оглянувшись, Вольга краем глаза приметил рыцаря. И вдруг почудилось: другая фигура, длинная сутана, посох в руках, седина, густо присыпавшая голову и бороду, лицо в шрамах… Нет, конечно же, показалось. Мира и покоя тебе, отец Мартин. И хороших учеников.

Барек Али… Горестно стеная, кляня бессердечных северных варваров и сетуя на несправедливую судьбу, тащился он за спутниками, спотыкаясь на каждом шагу, но не отставая настолько, чтобы нельзя было в случае опасности быстро догнать оружных мужчин, и с завистью косился на черного жеребца Рены.

Да, Рена. Именно такое имя назвала полынноволосая девушка в длинном белом платье, и Вольга не стал спорить с ней. Что изменится, если люди будут знать?..

Неподвижно сидела она в седле, и словно тень скользил черный жеребец ее. Не всхрапывал, не мотал головой, не замечал других лошадей на дороге, не тянулся к людям, выпрашивая морковку или соленую хлебную корочку. Люди и животные невольно сторонились странной всадницы, хотя вряд ли видели ее. Зачем тебе, назвавшая себя Реной, охрана? И без того ни один лиходей не решится приблизиться к тебе, а потом изыщет дюжину дюжин оправданий внезапно охватившему его холодному ужасу.

– Вольга!

Лотарь, догнав смолена, шагал рядом.

– Когда приедем в какое-нибудь селенье, надо купить ему, – рыцарь кивнул на ковыляющего в отдалении барека, – лошадь.

– Хорошо. Но он не так слаб, как хочет казаться.

– Знаю. Но, не измучившись сам, доведет до изнеможения нас.

Парни переглянулись, усмехаясь. Дружба рождается из понимания.

– Вольга, я хотел спросить… – теперь рыцарь явно смущался. – Рена… Мне показалось, вы прежде знали друг друга?

– Ты не ошибся, рыцарь. Мы с Вольгой знакомы уже много лет.

Черный конь умудрился незаметно протиснуться между парнями. Он не задел ни одного из путников, но заслонил их друг от друга.

– Дорога длинна. Не расскажешь ли нам о себе, Лотарь фон Элленштайн?

Голос мягкий, нежный, почти родной. Ей, внимательной и понимающей, хочется рассказать все.

И она не лжет. Никогда. Ни для выгоды, ни из жалости, ни от страха, ни ради любви. Если ей вообще ведомы эти чувства… Никогда не лжет. Наверное, единственная в семи мирах.

– Мое имя – Лотарь фон Элленштайн из замка Стейлханг, – начал свой рассказ рыцарь. – Наш род одним из первых ступил на землю Окаяна. В то время, как другие герумы-переселенцы мечом отвоевывали себе земли, мой предок, рыцарь Франц, заключил мирный договор со смоленами из Дудочного леса, и те разрешили ему построить замок на ничейной земле у самого края чащи. Он пригласил герумских крестьян селиться в его землях. Соседи смеялись над моим предком, называли его купцом. Но за все годы, пока род Элленштайн живет на Окаяне, замок Стейлханг не знал ни бунта, ни разорения. Когда началась война и Мартин Волчий призвал честных людей дать отпор Братству, мои родичи, не раздумывая, вступили в Орден Божьих Псов. Мне было всего тринадцать лет, но я стал пажом при моем деде. Я не стану рассказывать о наших битвах. Пусть миннезингеры воспевают отвагу героев. Но одну битву мне не забыть никогда. Это случилось перед самым концом войны. Мне исполнился двадцать один год, и я был посвящен в рыцари. В тот день подле отрогов Седой Бороды мы настигли отряд Братства. Они понимали, что обречены, но отказались сдаться, хотя Дитрих Лорейнский обещал жизнь и прощение всем, кто добровольно сложит оружие. Они сражались яростно… И умирали с криком «За истинную веру!». Кто-то ударил меня мечом по шлему, и я, оглушенный, упал на землю. Когда я очнулся, битва уже закончилась. Открыв глаза, я увидел лицо. Лицо убитого человека, Ревнителя. Маска с него свалилась. В ужасе я попытался высвободиться из-под упавшего на меня мертвеца, но тут поверженный враг пошевелился и открыл глаза.

– Не шебаршись, Пес, – сказал он. – Дай умереть спокойно. Скоро уже. Потерпишь. Ваши в погоню ушли. Недалеко им, вернутся… Нам бы за вами гнаться не пришлось… Никого бы не упустили… Как же оно вышло так, а, Пес? Столько лет пикнуть не смели, и вдруг в одночасье…

Он повернул голову, вглядываясь во что-то, невидимое мне. И вдруг расхохотался.

– Что, Пес, испугался? – спросил он меня, отсмеявшись. – С чего почти мертвяку веселиться? А я понял, сейчас только понял… Нет, тебе не скажу, не дано тебе пока, ты жить будешь… Чтобы это понять, ей в глаза посмотреть надо… Она не врет, потому что знает… Смерть…

Он замолчал и уронил голову. Теперь мой враг был действительно мертв. Мы закопали его вместе с другими убитыми Ревнителями и воздвигли над могилой деревянный крест. Все же они были людьми… Как и мы… Их призраки не тревожат нас, битва была честной. Но одна мысль не дает мне покоя – я хочу знать, что же понял мой враг! Соратники говорили, что с тех пор я сражался так, будто искал смерти. Но она ускользала от меня. Война кончилась, мы возвратились домой. Но как можно жить спокойно, не разгадав тайны? Я младший в роду и волен сам распоряжаться своей судьбой. Я пустился в путь, надеясь взглянуть в глаза смерти…

Зло! Зло! Все они порождения зла! И рыцарь, сам себя называющий нечистым животным – собакой, и неземной красоты женщина, чей черный конь не оставляет следов на дороге, и холодноглазый седовласый смолен. Бежать от них, бежать скорее! Но куда? Мрачные деревья подступают к самой дороге. Зачем столько деревьев? Человеку хватит старой чинары, посаженной предками возле дома, в ее тени приятно вкушать плов, пить шербет и вести многомудрые беседы… Кому нужно дерево с корой белой, покрытой черными пятнами, словно кожа больного чумой, и гладкой, как змеиная шкура? Будто толпа закутанных в саваны призраков тянутся они сквозь вечерний сумрак. Бежать средь них? Схватят, высосут жизнь…

…Они остановились, они разводят костер. Зачем ночевать в проклятом лесу, когда можно остановиться на уютном постоялом дворе, где есть крепкие стены, надежные двери, где добрый хозяин и верные слуги заботятся о безопасности постояльцев? Но – о! – этим не нужны свидетели, те, кто может заступиться за несчастную жертву! Разве не рассказывали в чайхане почтенного Ахмеда о кровавых обрядах, свершаемых северными варварами? А они даже не люди, нет! Но славный кинжал, на харалужном лезвии которого искусный мастер вывел слова Пророка, с украшенной серебром рукоятью, явит истинное обличье нелюдей!

Вольга взял летящий кинжал из воздуха. Словно со стены снял. Усмехнулся, подкидывая на ладони.

– Холодное железо и серебро! Вся нежить в округе должна явить свое истинное обличие и с воплями разбежаться. Учись бросать ножи, Али. Если бы попал в меня, поранил, увидел бы, что кровь у меня красная и текучая. Не бывает такого у хищной нелюди. А что до истинного обличия, то у всех, кто его меняет, истинные оба. Могут зачем-то задержаться при перемене, но не будешь же ты говорить о спешащем в баню испачкавшемся человеке, что грязнуля – его истинный облик. Нежить узнают по другим приметам, и этому нужно очень долго учиться. Лучше тренируйся бросать ножи, Али, купцу и страннику такое умение всегда пригодится.

Вольга легко, небрежно взмахнул рукой. Словно яблочный огрызок выбросил. Кинжал вонзился в ствол мертвой березы за спиной смолена.

– Время к ночи. Давайте вечерять, что ли…

Заночевать пришлось под открытым небом. Разожгли костер, разобрали сумы дорожные, из веток и плащей соорудили лежанки.

Лотарь воткнул меч в землю. Лучше бы связать крест, но рыцарь, как ни искал, так и не нашел двух достаточно прямых палок. Не беда, Божьи Псы даже молились на вонзенные в землю мечи с длинными крестовинами. Неужто доброе оружие нечисть не отпугнет?

– Не стоит, Лотарь, – тихо сказал подошедший Вольга. – Меч лучше положить рядом с собой. В случае опасности тебе придется вскакивать и выдергивать его из земли, время потеряешь. А то и первый удар пропустишь. Тех, кто может прийти ночью, это не остановит. Разбойникам наплевать. А другие… Они явились на эту землю гораздо раньше Распятого и не испугаются его знака.

– Но в корчме…

– Там были выползни. Бывшие люди. Может быть, кто-то из них при жизни верил Распятому.

– А что может остановить этих?

В орден Божьих Псов вступали христиане. Но основатель его, святой Мартин Волчий, учил: почитай Господа, но не презирай чужой веры, будь любознателен, но не назойлив, пытайся узнать и понять.

– Круг. Он означает солнце. Другие древние знаки. Смотри, – опустившись на одно колено, Вольга чертил на земле острием ножа. Ромб. Две линии по диагонали разделили его на четыре части. В каждой крупная точка. Словно рыцарский герб… – Это знак засеянного поля, знак человека. Огонь, вода, ветер, жизнь – все было в этом мире до… – Вольга на миг запнулся, – до нашего прихода. Но только люди сеют хлеб.

– Ночные твари боятся людей?

– Не людей, иначе они не осмелились бы нападать на путников. Человека. Они знают, что человек со временем изыщет способ расквитаться с любым врагом.

Вольга и Лотарь поделили ночь на две стражи. На Али как на караульщика полагаться не приходилось, а Рена… Кто ж будет заставлять женщину охранять спящих?

Первая стража выпала Лотарю. Положив меч на колени, рыцарь уселся у огня.

Вольга и Рена угомонились быстро. Смолен, улегшись, еще сказал караульному несколько слов о грядущей страже и, свернувшись клубочком, затих. Полынноволосая дева устроилась на лежанке из ветвей и плащей.

Али долго ворочался, охал, вздыхал и, не понижая голоса, сетовал на злосчастную судьбу, вопрошая своего бога, за что тот столь немилостив к несчастному сыну Джафара-ад-Дин. В конце концов Лотарь не выдержал и, дотянувшись, слегка кольнул Али острием меча в место, на котором барек сидел. Благочестивый приверженец Аллаха, взвизгнув, подскочил, и тут же получил по шее сапогом, брошенным меткой рукой Вольги. Неизвестно, открыл ли смолен глаза, бросая, но что даже не приподнялся – это точно. После столь подлого нападения Али забыл об Аллахе и только потирал пострадавшие места и тихонько бормотал что-то о проклятых неверных. Наконец и он заснул.

Лотарь сидел у костра. Походы ордена приучили его к непростой жизни воина. Он мог часами сидеть или лежать в засаде, замерев, словно камень, прислушиваясь и вглядываясь, не упуская ничего, но думая о другом.

Золотистая точка в небе. Звезда Полар, Путеводная. Говорят, что в приморской крепости Сэгард фальк Торгрим собирает смельчаков, дабы отправиться на запад, узнать наконец, что там, по ту сторону Туманного моря, куда исчезла земля, из которой пришли некогда на Окаян люди? Может быть, примкнуть к отважному вождю?

Или же устремиться на восток, в Лагейру, и, приняв благословение государя Дитриха, странствовать по дорогам Империи, совершая подвиги, достойные рыцаря?

А может, вернувшись в цитадель ордена, изъявить желание стать простым монахом и провести остаток дней в тихой обители, пытаясь обрести мудрость и постичь слово Божье?

Будет еще время выбрать дальнейший путь. Сейчас надо завершить начатое служение – проводить Рену туда, куда укажет она. Рена… Полынноволосая дева… Странная, прекрасная… Нездешнее имя… И нездешняя красота…

Вольга давно знает ее. Расспросить смолена? Но недостойно рыцарю, словно базарной сплетнице, собирать сказанное людьми, все равно, хвалу или хулу. Смотри очами, слушай сердцем и сам все узнаешь.

Будет ли рыцарь Лотарь фон Элленштайн в праве в конце пути просить Рену стать его Дамой? Достоин ли будет провозглашать ее имя во всех четырех краях земли, свершать подвиги во славу ее?

Лотарь оглядел спутников. Вольга спал, свернувшись по-звериному, положив руку на рукоять меча. Али смешно разбросал руки и ноги. Рена лежала вытянувшись, скрестив на сердце руки. Бледная в лунном свете, она напоминала мраморное изваяние, из тех, что венчали надгробия умерших женщин рода Элленштайн. Лотарь вздрогнул. Вдруг показалось, что если дотронуться до щеки Рены, то она будет так же холодна, как мрамор статуй. Подойдя к спящей девушке, рыцарь укрыл ее своим плащом.

Стража Лотаря прошла спокойно. Так и должно было быть. Лихие люди в эти края сроду не захаживали, а те, кто может прийти, появятся незадолго до рассвета. Если появятся.

Вольга выдернул вонзившийся в дерево кинжал. Острие вогнало в кору нечто вроде большой мухи. Холарь. Тварь сама по себе неопасная для живых, но мерзкая и зловредная. Словно черный слепень кружит она по лесу, высматривая путников, а ночью наводит на них чащобных жогов, склазов, упырей. Холарю все равно кому служить, лишь бы оставили после пиршества хотя бы один кусок мяса. В него тварь откладывает свои личинки.

Тонкая белая рука легла на рассеченную кору.

– Они не придут этой ночью?

– Нет. Наверное, нет. Если случайно не подобрались близко настолько, чтобы учуять… Тебе-то чего бояться?

Ледяные пальцы скользнули на запястье.

– Так же, как и тебе. Мы ведь всегда можем уйти. Уйти вместе.

– Не тот ужас, чтобы от него за смертью прятаться.

– Не тот. Но я знаю твой настоящий страх. Безумную боязнь потерять, утратить.

– Ты ошиблась, Марена. Мне нечего терять и… я не боюсь.

– Почему же ты тогда не скажешь своим спутникам правду о себе? Этому смешному бареку, который боится спать и гонит дремоту громкими жалобами? Или отважному рыцарю, который, вероятно, не хуже тебя знает, что делала нежить в войну с беззащитными селениями. Вот только сможет ли он отличить следы волчьих клыков от зубов проглота? Захотят ли твои спутники продолжить дорогу с тобой, если узнают, кто ты? Почему ты ушел из стаи твоего вожака? Ты боялся почувствовать себя чужим? Ты нежить, Вольга, но ты был рожден человеческой женщиной! Ты никогда не станешь своим ни для тех, ни для других. В этом мире не осталось никого, кому бы ты был родным по крови. Что держит тебя? Зачем ты здесь?

– А ты, Марена, зачем?

Вольга смотрел чуть прищурившись. Дерзко смотрел, насмешливо. Будто не с самой смертью разговаривал, а с простой девкой, думавшей втихаря нашкодить, да за рукав пойманной.

– Я, кто бы ни был, в Яви рожден, здесь жил, не наскучил мне еще этот мир, не нагулялся я в нем. А вот ты – богиня не из последних, чего ради человеческой женщиной прикинулась, на холодной земле бока мнешь, пыль дорожную хлебаешь? Что замыслила, белоликая?

– А если и замыслила, что, остановишь?

– Может, и остановлю.

– Смотри, двоедушник, загордился ты больно. Один раз обманул, так думаешь, все удастся? Или Пустую Косу вспомнил? Так не твоя сила там силу сломила.

Повернулась, взметнула белыми рукавами и полынными волосами… Нет, только блики лунные да тени на стволе березы играют. А на земле следов не осталось.

Вольга подбросил выдернутый из дерева кинжал и вновь поймал за рукоять. Усмехаясь, покачал головой. Ведь и вправду… Добрые люди с богами так не беседуют…

А все-таки зачем?..

Много есть на свете такого, чего людям зреть не положено. А если увидишь, услышишь случайно, то зажмурь лучше, смертный, глаза, закрой уши и беги прочь. Только далеко ли, не глядя и не слушая, уберешься?

Вот потому и лежал Али на земле тихонько, изо всех сил стараясь притворяться спящим, и только что рот себе руками не зажимал, чтобы не крикнуть: «Не смотрю я на вас! Не слушаю, о чем вы говорите!».

Ой-ой, не нужны мне ваши тайны! Не хочу я знать, кто вы и откуда, почему бледны ваши лица и странны речи. Не смотри на меня, госпожа, чьи глаза бездонны, словно пересохшие колодцы в пустыне! Я узнал тебя, но буду молчать и не произнесу вслух имени, коли так угодно тебе. Только забудь обо мне, не приблизься, не заметь!

Барек сам не замечал, что пытается отодвинуться как можно дальше от страшной спутницы. Вроде старался лежать неподвижно, но глупое тело вздрагивало и корчилось, и вот уже остался в стороне скомканный плащ, если не приглядываться, то может показаться, что под ним кто-то спит.

Али еще раз дернулся и покатился по траве на дно оврага.

Место для ночевки именно благодаря этому оврагу и выбрали. Не залезть врагу по крутому склону – сама природа путников с одного края охраняет. Трава от ночной росы скользкая. Бесшумно скатился Али на дно, а там потихоньку, пока не заметили, за кусты отполз. Поднялся на ноги, и помоги, о Аллах, правоверному!

Ночь выдалась безлунная. Али даже пожалел о проклятых белесых деревьях, их хотя бы можно было различить в темноте. Тут росли другие – тонкие, темные, корявые. Под ногами зачавкало. Что за несчастная земля, где человек не может позволить себе ходить в приятных ноге, удобных и легких туфлях без задников! Из-под ступни что-то выскользнуло, зашипело разгневанно. Вай мэ! Зря единственный сын Джаффара-ад-Дин порицает крепкие надежные сапоги!

Но что случилось? Разве может земля дрожать, словно костный мозг, и засасывать ноги идущего? Неужели… О горе!

Дикие жители севера не знают ужаса пустынь, но враг всякой жизни бросил на их земли болота. Так же, как зыбучие пески, подстерегает неосторожного путника готовая поглотить его трясина. Так же, как и пустыню, пересечь болото может только человек знающий…

Али в страхе затоптался на месте, пытаясь развернуться. Ох! Вязкая жижа обхватила ноги по колено. Барек чуть не упал. Что делать? Кричать, звать на помощь? Кто услышит? Кому придет в голову ночью бегать по болоту?

Чмак! Будто бурдюк с простоквашей бросили. Снова чмак, уже ближе. Показалось или нет, что тот большой холмик прежде торчал у кривого дерева? И был вроде поменьше, и два бледно-голубых огонька на нем точно не горели…

Волк завыл. Здоровенный зверь сидел на кочке неподалеку. Шкура его была бела, как благородное серебро, такого легко разглядеть в темноте. Вскинув морду к небесам, зверь снова завыл.

– Он мо-о-ой! У-у-ухо-о-оди!

Можно ли в волчьем вое услышать слова? Что только не покажется насмерть перепуганному человеку…

Мнимый холмик грозно раздулся. Прорезалась поперек алая полоса – пасть. Выдернулись из трясины длинные щупальца. Волк подобрался, изготовился к прыжку. Хищники будут драться за добычу…

Вконец перепуганная жертва заслонилась руками, присела. Топь захватила Али до подмышек. Какая смерть лучше: быть растерзанным волком, достаться неведомой твари или медленно утонуть в болоте? О Аллах! О отец мой, хитроумный Джаффар-ад-Дин! Мама…

– Хватайся за палку. Осторожно! Не дергайся, еще хуже завязнешь.

Али решился приоткрыть глаза. Утвердившись на кочке неподалеку, Вольга протягивал ему длинную сухую палку. Ни волка, ни болотной твари не видно, не слышно.

Али обреченно подумал, что тощий как жердь мальчишка нипочем не вытащит его, дородного и тяжелого, и ухватился за протянутую палку.

Вольга даже не пытался тянуть, а просто присел и положил палку перед кочкой в болото. Мелкая рябь взволновала топь, раздался звук, будто кто-то высасывал из шкурки сочную ягоду, и изумленный барек ахнуть не успел, как оказался возле кочки. А палка-то куда делась? Некая сила подпихнула Али под пятки, Вольга подхватил под мышки, и вот уже на кочке стоят двое.

– Теперь иди за мной. Только смотри, ступай след в след.

Прежде чем начать выбираться из топи, Вольга снова преклонил колени и ласково погладил спасительную кочку. Прошептал что-то вроде «Спасибо, болотная бабушка». Востроглазый Али заметил, что сухая трава здесь не топорщится в разные стороны, а лежит гладко, словно опрятно расчесанные пряди на голове пожилой почтенной женщины. Ох-ох…

Серебряные волосы Вольги были хорошо видны в темноте. Ничуть не хуже шерсти белого волка.

На стоянке не спали. Рыцарь Лотарь стоял у огня с мечом в руках, сторожко вглядывался в темноту. Полынноволосая Рена сидела на своей лежанке. В руках камешек, галька. Верхняя половина его белая, нижняя зачернена. Увидев Али, усмехнулась, камень в рукав спрятала.

Глава 4

Глава 4

Дорога, дорога,

Ты знаешь так много

О жизни моей непростой.

А. Шаганов

Спать этой ночью уже никто не ложился. Али, причитая, сушил над костром халат. Любознательный Лотарь, разбуженный посреди ночи и оставленный на страже, потребовал от Вольги рассказа и объяснений. Только Рена молча сидела у огня. Ни бодрая, ни сонная, ни веселая, ни печальная – равнодушная.

Едва занялся рассвет, пошли дальше.

На тракте путников нагнал купеческий обоз. Али чуть не вприпрыжку припустил навстречу. Люди! Хорошо! Телеги! Еще лучше! Может, подберут странников, не придется больше усталыми ногами длину дороги узнавать. Вольга вроде как принахмурился, но махнул рукой и пошел проситься у обозного вожака в попутчики. Ему не отказали, двое оружных парней в охране всяко лишними не будут. Особо обрадовались облаченному в кольчугу Лотарю. Платы не запросили, вместо нее путники охраняют обоз, с которым идут, докуда им нужно. Даже коней Лотарю и Вольге выделили, косматых смольских лошадок, из тех, что один купец продавать вел. А что, может, понравятся коники странникам, тут же и купят. Вольгу и Лотаря сразу выслали в дозор – гостеприимство гостеприимством, а тунеядничать на тракте не гоже. Али удобно разместился на вожделенной телеге. Рена ехала чуть в стороне. Так уж получилось, что все звери обоза старались держаться подальше от всадницы на черном коне.

Дорога была спокойной. В одном месте из кустов высунулись было без сомнений разбойные рожи, но им спокойно показали оружие, и рожи, покривившись, убрались. Оружными в обозе были даже женщины и дети постарше. За войну народ посуровел, понял, что чем дожидаться охраны и спасения от княжей дружины, которая и не успеть может, лучше самим о себе позаботиться.

А вообще же после войны разбойничков на дорогах поубавилось. Прежде-то многие лихие молодцы в лес шли не от алчности и природной кровожадности, а с отчаяния или от ненависти к Братству. Когда поднялся на острове мятеж, в войну перешедший, придорожные тати быстро сообразили, что к чему, и немало их примкнуло к отрядам, гвоздящим балахонников. Когда бои кончились, многие бывшие разбойники, прижившиеся в дружинах, подыскавшие себе в лесных схронах жен и невест (в чащу-то целыми печищами уходили!), а то и вовсе подавшиеся в Божьи Псы, прежнее ремесло оставили. А тут еще новый император Дитрих да свои окаяновские князь Вадим и Торфинн эрл, принявший меч погибшей Исы, объявили воевавшим против Братства прежних грехов прощение…

Обо всем этом степенные купцы рассказывали на привалах Вольге и прочему обозному молодняку. Смолен улыбался так, будто и без баек старших многое знал и помнил, но куда ему, в мятеж совсем маленьким должен был быть. То ли дело рыцарь, молодой, но бывалый. Лотарь охотно делился сказами о битвах, в которых ему довелось участвовать, и о странствиях по Ринку после войны. На седые волосы Вольги поглядывали с интересом, но ни о чем не спрашивали. Не принято. Война время жестокое, мало по чьим родичам Желя и Карна, плакальщицы вековечные, не голосили, негоже чужие раны тревожить.

Али все больше молчал, слушал, запоминал, думал.

О отец мой, хитроумный Джаффар-ад-Дин! Если бы твоему сыну досталась хотя бы малая толика твоего ума! Я в отчаянии, ибо я не могу понять… Я видел северных варваров на невольничьих рынках, когда облик их еще не был облагорожен жизнью в наших городах. Злобные или безвольные, они напоминали грязных презренных псов, снующих по базарам. Но здесь… О мудрый отец мой, здесь они почти как люди! Речи их разумны, житье мудро. Ты предупреждал меня, чтобы я был осторожен, говорил, что наш народ здесь ненавидят и запросто могут убить на улице мирного торговца. Но люди, с которыми я сейчас иду… Сначала на меня смотрели настороженно, но без ненависти – нет! – совсем без ненависти. Меня приглашают к костру, со мной делят пищу, мне отводят место для ночлега не хуже, чем прочим, со мной ведут дружелюбные беседы. Можно ли думать, что все миролюбивые люди острова собрались в один обоз?

А мои спутники? По всему выходит, что Вольга взял меня в плен. Почему же он обращается со мной не как господин с рабом, а как равный с равным, будто мы добрые попутчики в мирном караване?

Вчера я решился спросить Вольгу об этом. Он ответил просто:

– А за что тебя ненавидеть, если ты зла никому не делаешь?

– Но я слышал, что на севере бареков часто убивают, приносят в жертву…

– Наши светлые боги человеческой крови не любят. А нордры многие и герумы Распятому верят, тот вовсе «Не убий!» велит. В бою врага одолеть честь, а безоружного да невиновного… Не по Правде это. А кого казнили – так те лиходеи наших людей похищали, чтобы рабами их сделать. Такому прощения нет.

Я отошел, смущенный. Мне кажется, Вольге отведено гораздо больше мудрости, чем полагалось бы ему по возрасту, для его серых глаз нет недоступного ни в видимом, ни в тайном мире, и скоро он узнает, зачем ты, о отец мой, прислал меня на северный остров.

Но его я не боюсь. Уже не боюсь его. Меня страшит та, кто называет себя Реной. Может ли быть правдой то, что я думаю о ней?

– Скучный мир! – пожаловалась Марена.

Она догнала Вольгу на тракте впереди обоза и теперь ехала рядом. Странно, но мышастый жеребчик смолена не страшился ни черного коня богини Смерти, ни самой всадницы.

– За ним приду не я, – ответила Марена так, словно вопрос был задан. – А лошади от меня шарахаются потому, что чуют погибель своих хозяев, боятся за них. Для тебя опасности нет.

Она помолчала, но, не дождавшись продолжения беседы, снова заговорила сама:

– Скучный мир. Люди делают не то, что им хочется. Вот он, – Марена указала на степенного предводителя обоза, толкующего на телеге с двумя купцами, – не любит дорогу, хочет лежать дома на печи и играть привязанным к веревочке кусочком бересты с котенком, которого откуда-то принесла его младшая дочь. И чтобы жена каждое утро подавала ему миску свежей сметаны. Но вместо этого он шатается по дорогам, хлопочет в городах, обманывает сам и следит, чтобы не обхитрили его. Даже когда он вернется домой, у него не будет времени ни на котенка, ни на сметану. В дороге он прошел мимо красивого цветка, который ему хотелось бы разглядеть получше, но он не остановился, потому что обоз должен идти дальше. Ему больше не увидеть этой красоты. Много дней пройдет, прежде чем купец вернется этой дорогой, а ближе к зиме моя милосердная сестрица Марцана унесет цветок в теплый край. Зачем человеку богатство? Ведь когда я приду за ним, он не сможет забрать его с собой.

– Зато его дети будут жить безбедно…

– И заниматься тем, что им не нравится, чтобы уже их дети… Мне скучно смотреть на людей, когда они делают что-то без удовольствия. Кажется, что такая жизнь не очень-то и нужна, если они тратят ее… Сыграем? – вдруг спросила богиня Смерть, достав из рукава пригоршню черно-белых камешков. – Белой стороной вверх – человек остается в Яви, черной – я забираю его.

– Нет.

– А если здесь есть камень кого-то из тех, кого ты знаешь, кто дорог тебе? И у меня он должен упасть черной стороной вверх, а тебе повезет больше?

– Нет!

– Как хочешь…

Богиня Смерть чуть тронула коленями бока черного жеребца, направляя его прочь от Вольги.

– Марена! Подожди.

Она обернулась.

– Ты говоришь, что тебе скучно смотреть на людей в этом мире, потому что они делают не то, что им хотелось бы. А на твоем острове?..

– Почему ты спрашиваешь об этом? Ведь когда ты наконец придешь туда, мы будем вместе, нам не будет скучно… Я поняла, ты заботишься о своих. Об ушедших и тех, кому еще предстоит этот путь. Нет, и на моем острове они никогда не занимаются тем, что им не хочется делать. Там у них уже вообще нет желаний.

Какие у нее глаза… У оленей бывают такие – от века до века заполненные чернотой теплой безлунной ночи, бездонные, загадочные. Хочется, раз заглянув в них, смотреть бесконечно долго, не отрываясь, не думая ни о чем, кроме них, растворяясь, сливая душу с ее душой. Но она отводит взгляд, как и пристало благородной даме.

Нездешнее имя. Нездешняя красота. Да и могла ли она родиться в этом мире, с его грязью, кровью, несправедливостью, в мире, где каждого живущего ожидает смерть?

Оградить ее от любой опасности, от боли и тягот, горя и ужаса… разве не в этом долг рыцаря, исполнение обета, данного Божьим Псом… веление души Лотаря фон Элленштайна?..

Купцы всюду одинаковы. Светлобородые белолицые нордры и смолены ни повадками, ни разговорами, ни интересами не отличались от смуглых бритоголовых бареков, собирающихся в центре Ахеддина, в доме Джаффара-ад-Дин. Друзей отца. Хотя это только маленький Али называл их так. Вскоре хитроумнейший торговец Бары объяснил несмышленому сыну, что у купцов друзей не бывает. Только те, с кем связан торговыми делами. С ними можно пить кофе и шербет, вести долгие беседы, жениться на их дочерях и сестрах, но верить им нельзя. Ибо нет бога, кроме Аллаха, и закона, кроме данного подданным мудрейшим эмиром, они словно солнце и луна на небосводе, но не эти светила указуют путь идущим через пустыню караванам, а лучезарная Эль-Шалель, Алмаз Пророка. Так и купца ведет по жизни его звезда – выгода. Если присоединяющийся к каравану приведет слабого верблюда и отстанет в пути, его не станут ждать, и никто не посадит его рядом с собой, ибо целый караван важнее одного путника и никакой верблюд не выдержит двух седоков. Если тот, с кем долгие годы связывали тебя торговые дела, разорится, не давай ему денег просто так, ни в рост, ибо от этого может уплыть и твое богатство. Так говорил хитроумный Джаффар-ад-Дин.

Али слушал, запоминал, старался постичь мудрость торговцев. Он знал наперечет все товары в лавке отца, цену их, настоящую и ту, которую следует называть разным покупателям. Увидев хурджины, привязанные к спине верблюда, мог сказать, откуда пришел караван. Знал, где лучше покупать и кому лучше продавать и многие другие тайны базара. Но стоило хитроумному Джаффару-ад-Дин уехать из города, как сын его, оставив лавку на приказчиков, отправлялся на окраину Ахеддина, туда, где возле маленького белого домика в тени старой чинары собирал учеников мудрый лекарь Хусейн-ибн-Салах, отец матери Али. И здесь молодому торговцу нравилось гораздо больше, чем на базаре или даже в родном доме, ибо тайны трав, минералов и человеческого тела влекли его гораздо сильнее добротных и худых товаров и даже монет разных стран. И гневался почтенный Джаффар-ад-Дин, узнав, что сын его снова терял время попусту, сбежав к своему выжившему из ума деду. Да, выжившему из ума, будь даже борода его трижды длинна и бела, и зять готов повторить это при всем Ахеддине, потому что как еще можно сказать о человеке, слава которого гремела по всей Баре, но тот отказался стать придворным лекарем самого эмира, а предпочел собирать оборванцев и учить их науке врачевания? О, шайтан накрыл хвостом разум старого Хусейна, потому незачем Али ходить к нему! Никогда сын почтенного Джаффара-ад-Дин не станет лекарем, да будет тому свидетелем весь базар Ахеддина!

Али вздохнул, поудобнее устраиваясь у телеги. А не для того ли, в самом деле, снарядил отец сына на далекий остров, чтобы убрать подальше от неугодного деда? Уж кому, как не многомудрому Джаффару-ад-Дин, знать, что никогда не получится из северян хороших рабов? Вах, женщины этой земли приятны глазу, молоко и мед они, серебро и золото, луна и солнце. Но красавицы эти умирают прежде, чем удается довезти их до невольничьего рынка в Гайзе. Чахнут от тоски, или, стоит немного недоглядеть, и тогда, подумать страшно, невольницы сами руки на себя наложат. А если все же удастся сохранить какую и продать, она зарежет своего господина в первую же ночь. Вай мэ, видом они прекрасны, как пэри, но в душе свирепы, как ведьмы пустыни!

Ой-ой, о чем думаешь, несчастный, сам угодивший в плен?!

Али поискал глазами Вольгу, своего хозяина. Тот стоял неподалеку, объясняя что-то рыцарю Лотарю.

– Нож прячется в наручь. Он довольно легко выходит оттуда. Смотри, делаешь так, так и так…

Неволя всегда позорна для человека, родившегося свободным. А уж иметь хозяином такого щенка… Несмотря на все его знания и умения… Ему, верно, и восемнадцати нет…

– Да, поднять и удерживать тяжело. Но стоит научиться правильным движениям, подстроиться под нрав этого меча, понять его, и в битве вы с ним будете трудиться на равных…

Теперь Вольга и Лотарь рубились на наскоро выструганных из палок мечах. Рыцарь обучал смолена, и без того неплохо владеющего клинком, новым приемам. Вольга только что не светился от восторга. Нашел наставника в ратной науке.

Тот, в ком Али подозревал непознанную нездешнюю мудрость, кого прежде боялся сильнее демонов ночи, оказался из той же породы, что и мальчишки с улиц родного Ахеддина, которые сначала разбивают носы сверстникам, а потом, привлеченные блеском круглых щитов, уходят из дому, чтобы стать воинами. Если у родителей глупцов достаточно денег, они стараются пристроить детей в гвардию или хотя бы в городскую стражу. Ежели нет – возжаждавший подвигов отправляется на северную границу. Редко кто возвращается оттуда.

Окаян десять лет трясла война. Здесь выросло целое поколение, научившееся держать оружие раньше, чем вошло в возраст разумности. Несчастная земля…

Покачав головой, Али подсел к костру, у которого обозники слушали очередного рассказчика.

– …Вот, значит, – неспешно говорил сивобородый смолен в белой рубахе с красивой вышивкой по вороту, – медведица на дыбки поднялась, на него идет. Оно понятно, за детей своих заступается… Упер Незван рогатину в землю, ждет. Вдруг как налетит на него кто-то! Зверь? Да разве зверь кулаком в харю метит? Незван в валежник улетел, вылезает на четвереньках, злой, как балахонник. Видит, стоит на поляне парень. В черной рубахе, в сером плаще. А на поясе меч, словно у дружинника. И держит тот парень медведицу за плечи, ровно бабу, и что-то ей говорит. А зверина ревет, клыки кажет, но ни ломать, ни лапой бить не торопится. Ну, парень ей что-то поговорил, медведица вроде поуспокоилась, фыркнула, на четыре лапы опустилась, медвежатам своим башкой мотнула, и пошли они все в чащу. А парень к Незвану повернулся. Тот глядит, а у лесовика морда волчья! Эка страсть! Незван как был на четвереньках, так прочь и помчался. Сам не знает, как на дорогу выбрался. Там люди на телеге ехали. Чуть на вилы Незвана не подняли, думали, чудище какое из чащи лезет. Хорошо, признали. Зовут его в печище ехать, а тот с четверенек подняться не может. Воет – заколдовала-де нежить! Потом ничего, отошел. Только на охоту теперь не то что, как прежде, в неурочное время, в самую пору сунуться не решается. Сухостоине, которую на дрова рубит, и то поклонится. А ведь первый на всю округу хитник был. Вот как его Серебряное Пламя проучил.

– Правда, что ли, у него морда волчья? – с недоверием спросила молодая смоленка. – А я вот слышала, Серебряное Пламя совсем как человек…

– Это кому как, – подмигнул рассказчик. – Такой, как ты, красавице, и добрым молодцем явиться может. Только вот, люди говорят: лицом он юн, а волосы седые. Как вон у Вольги нашего, – мужичок кивнул на подошедшего смолена.

Бойцы завершили поединок и, смеясь, возвращались к обозу. Вольга зализывал свежую ссадину на костяшках пальцев. Попало-таки деревяшкой.

– Лист ладони друга лучше бы приложил, – вырвалось вдруг у Али.

Вольга и Лотарь переглянулись. Смолен опустился рядом с бареком на колено. В знатных домах Ахеддина, наоборот, рабам полагалось садиться, а то и ложиться на землю, разговаривая с хозяином, ибо негоже слуге смотреть на господина сверху вниз.

– Ладонь друга? А что это за растение?

Вольга облокотился на рукоять упирающегося в землю меча. Улыбался. Смотрел прямо. Вид невольника не должен оскорблять взор господина…

– Растение это можно собрать подле больших и малых дорог, – буркнул Али, припоминая поучения Хуссейна-ибн-Саллах. – Лист его похож на протянутую дружескую ладонь, потому и названо оно так. Усмиряет кровь, залечивает раны, утишает боль…

– А, это знаю, у нас его подорожником зовут! – обрадовался Вольга. – А ты откуда так в травах осведомлен, барек?

– Думаешь, моя родина – голая пустыня, где растет только верблюжья колючка? – осмелел Али. – В Ахеддине много зелени, а ученые люди сами выращивают для себя травы и цветы. Мой дед – известнейший в Баре лекарь. Он учил меня, и многие травы из тех, что не увидеть у нас, я теперь узнаю по картинкам из иноземных книг и свитков. Вот это, – барек указал на тоненький стебелек, – сердце ребенка.

– Пастушья сумка…

И потекла беседа. Лотарь, не столь сведущий в травах, постоял, послушал, покачал с улыбкой головой и пошел тихонько прочь. Лекарю и лесовику разговоров хватит надолго.

Вольга устал. Скажи он Али, что, выискивая в памяти названия целебных трав, утомился так, будто разыскивал и выдергивал из земли сами растения, барек удивился бы безмерно. Для него, внука и ученика лекаря, перечислить два десятка полезных листьев, корешков и ягод – все равно, что баеннику песню спеть, слова сами на язык ложатся. Лесовику же названия ни к чему. Если понадобится кого-то послать за лекарством, так легче описать ему внешний вид травки, а если придется самому рыскать, так тем более имя ее не больно нужно.

Но все же Вольга старался, припоминал знахарские слова, которыми сыпал некогда старый ведун Любомудр, поучая молодого Кудряту. Знающий дед был глуховат, говорил громко, оттого к премудростям знахарского дела приобщились все члены небольшого отряда, подстерегавшего Ревнителей у дорог Дудочного леса. А ведь пригодилось же…

Смолен был доволен. Удалось разговорить барека, унять его страх. Нельзя доверять тому, кто боится тебя. Такой попытается уничтожить, ударит в спину, а не хватит сил – предаст. В странствиях своих Вольга не однажды с таким сталкивался. Научился различать людей, если нужно было, старался казаться тихим, безобидным. Юная внешность тут тоже помогала. Смешно бояться хрупкого мальчишку, которому, на вид, едва ли достанет сил размахнуться мечом.

Поначалу Вольга не хотел присоединяться к обозу. Здесь были люди, знавшие его прежде и много что могущие рассказать. Да и лошади… Но все оказалось не так уж плохо. Невозмутимых купеческих лошадок не смог бы, верно, испугать даже огненный град, случись вдруг такому выпасть на дорогу перед обозом. А у тороватых хватало дел и без того, чтобы сплетничать о молодом смолене. Купеческий сын Али прекрасно ужился с окаяновскими торговцами. Лотарю здесь тоже были рады. Оставалось подождать еще несколько дней, чтобы пообвыклись, чтобы перестал барек вскакивать от каждого шороха и исподтишка следить за «господином», а потом поднять ночью Марену и тихо уйти подальше от людей. Если уж богине Смерти взбрело в голову зачем-то пересечь остров с восходного побережья до закатного, то пусть хотя бы спутников у нее будет поменьше…

– Лотарь фон Элленштайн, ты рыцарь?

– Да, госпожа моя. На восьмой год войны в замке Альтендорф принял меч и шпоры из рук Дитриха, герцога Лорейнского, нынешнего императора, опоясан Бертильдой Ольгейрдоттир, нашей милостивой императрицей, да будут долги и славны годы их обоих…

– Ты мог бы просто ответить «да». Я не спрашивала тебя, ни когда ты был посвящен в рыцари, ни кто были твои восприемники. Люди постоянно сетуют, что скупо отпущены им миги жизни, но тратят их на никчемную суету и болтовню… Рыцари должны исполнять желания дам?

– Да, госпожа моя, если желание это не обращено во вред людям и не предполагает свершения поступков бесчестных.

– Мне скучно. Я хочу, чтобы ты сыграл со мной в одну игру. Видишь эти камешки? Одна сторона их белая, другая зачернена. Твой цвет белый, мой – черный. Мы будем бросать камешки по очереди. Каждый забирает те, которые упали его цветом кверху. Это очень простая забава, но играть можно всю жизнь.

Спроси любого, кому доводилось проводить в пути много дней, – что в походе всего больше любо? Почти каждый, не покривив душой, ответит: привалы вечерние. Окончен день с тяготами его и трудами, дарят теплом костры, побулькивают на огне котлы с вкусным сытным варевом, и бывалые люди ведут речь о чудесах, случающихся порой под небом. Разные это истории, страшные и веселые, долгие и короткие, то в землях за тремя морями то, о чем бают, случается, то в селенье родного деда рассказчика. Текут разговоры, один в другой переливаются, быль цепляется за небыль, и вдруг самый молчаливый в обозе поведает такое, что только ахнут люди изумленно.

– Один человек из Ахеддина встретил на базаре Смерть, – рассказывал Али изумленно притихшим слушателям. – Он испугался, но Разлучительница Собраний только удивленно посмотрела на него и прошла мимо. Человек бросился к мудрецу за советом. Мудрец сказал: «Садись на самого быстрого коня и скачи в Альгандру, там Смерть тебя не найдет». Человек послушался и за одну ночь добрался через пески до блистательного города, и мало кто смог бы проделать этот путь так быстро. Но у ворот Альгандры он снова увидел поджидающую его Смерть. «Как же так? – удивился человек. – Ведь вчера я видел тебя на базаре в Ахеддине?» «Да, – ответила ему Пресекательница Путей, – поэтому я так удивилась, встретив тебя там – ведь Аллах повелел мне сегодня на рассвете забрать тебя от ворот Альгандры».

– Ну! – протянул прожаренный морским солнцем светлобородый нордр. – Эту историю рассказывают во всех чайханах на побережье Бары. Только города разные называют.

– Да, но я знаю истинную! – гордо воздел перст Али. – Мне ведомо, что случилось потом. Человек сказал Смерти: «Не в наших силах противиться воле Аллаха. Но прошу, дай мне небольшую отсрочку, ибо я узнал короткий путь от Ахеддина до Альгандры и хотел бы написать о нем своим детям и передать письмо с надежным гонцом». Смерть согласилась, и дети того человека, узнав о коротком пути через пески, стали водить по нему караваны, и это послужило богатству и процветанию купеческого рода аль-Газир, из которого происхожу и я…

– Все верно, человече, – раздался за спиной Али холодный ровный голос. – Почти. Ты соврал в одном: смерть не слушает ничьих повелений. Но и сама она не вольна выбирать тех, кого заберет из этого мира. Все решает случай. Как в игре.

Али замер, боясь оглянуться. О, недаром говорят, что у шайтана длинный язык!

Сделав шаг, Рена оказалась сбоку от барека.

– Сыграем? – полынноволосая дева протягивала южанину горсть половинчатых – одна сторона белая, другая черная – камешков. – Посмотрим, сколько сможешь выиграть ты.

– Это глупая игра, госпожа, – Али судорожно сглотнул. – Она не достойна тебя. Умеешь ли ты играть в шахматы? Ежели нет, то я с удовольствием и почтением обучу тебя этой забаве мудрецов.

Глава 5

Глава 5

Правда ли, что мы звали друг друга «Брат мой"?

Лора Провансаль (Лариса Бочарова)

Дозоры обозники расставили толково. Двое оружных всадников едут впереди, так, чтобы их было видно, двое на таком же расстоянии сзади. Остальные разъезжают вдоль обоза. Так уж повелось, что Вольга и Лотарь всегда становились в одну пару. Славно отправляться в дозор с человеком, которому доверяешь.

Лошади неспешно шли шагом. Они тоже были стражами, эти невысокие лохматые лошадки. Не шибко быстрые, да и не поскачешь резво по смольским лесам, но на редкость выносливые, легко обучающиеся разным проделкам и отменно чующие опасность. Так же как и их всадники. Люди покачивались в седлах словно сонные, разморенные приветливым солнышком, борясь с ленью, но самострелы сторожко лежали поперек седел. Движения хватит, чтобы подхватить, выцелить врага, нажать на скобу.

– Добрин рыцарь!

Рядом с лошадью Лотаря шагал рыжий мальчишка из обоза. Сын купца, везущего соленую рыбу из Тинггарда в Воеславль, он с любопытством следил, как рубятся на выструганных из палок мечах Вольга и герумский рыцарь, вздыхал, поглаживая рукоять висящего на поясе ножа, верно, тоже хотел попроситься в ратную потеху, но стеснялся. Он и сейчас краснел, даже густо усыпавшие лицо веснушки не могли этого скрыть. Как же, не к соседу обращается, к настоящему воину! Даже принятое только у герумов слово «добрин», сильно укоротившееся «добрый господин», по такому случаю припомнил.

– Добрин рыцарь! А… Уф… Расскажите о вашем ордене!

Попросил и, испугавшись своей смелости, порскнул в сторону, даже попытался спрятаться за лошадь подъехавшего поближе Вольги.

– Отчего же не рассказать, – улыбнулся Лотарь. – Наш орден был основан в самом начале войны святым отцом Мартином Аскхеймским, Мартином Волчьим. Прежде он был духовником Бертильды Ольгейрдоттир, отправился вместе с ней в Лорейн, где она стала женой герцога Дитриха, но потом вернулся на Окаян. Он ходил по городам и селеньям и говорил с людьми. Прежде этим занимались адепты ордена Проповедников, но они пытались донести до язычников слово Божье, а отец Мартин говорил о злых и недостойных деяниях Братства Ревнителей Истинной Веры, о том, что они гневят Господа. Конечно, безлицые охотились за ним. Один раз им удалось схватить отца Мартина, но его отбили… волки. Подвижник проповедовал диким зверям, и они слушались и почитали его. Даже нежить умел он обратить к добру. Однажды отец Мартин пришел в замок барона Фридриха фон Ловена…

Для рыцаря Лотаря это уже легенда. Для Вольги - было недавно.

Свет, проникающий сквозь цветные стекла витража, ложится на каменный пол яркими пятнами. Красные, зеленые, желтые… Вольге вдруг вспомнилась поляна, густо усеянная грибами. Вогнутые шляпки как разноцветные плошечки…

На витраже изображен человек в архиепископском одеянии. Протянув руки и склонив голову, он благословляет ягненка и неведомого желтого зверя с гладким телом и косматой головой, улегшихся у его ног. Вся троица расположилась на белой ленте. Черные острые герумские буквицы неохотно сложились в слова: святой Беренгар.

– Почему он ушел? – барон Ловен сделал шаг, и цветные пятна любопытно поползли по его сапогам, одежде. – Я обещал ему защиту и покровительство, я предлагал свой замок для резиденции нового ордена.

Оловянный кубок, смятый могучей рыцарской рукой, запрыгал по плитам каменного пола.

– Хорошо, что вы пришли. Я сейчас же начну собирать отряд. Балахонники не захотят умертвить столь прославленного еретика тихо и незаметно, они решат устроить пышную казнь. Мы успеем!

На пороге барон Фридрих остановился.

– Как только мы освободим отца Мартина, вы должны будете уйти. И больше никогда не попадаться ему на пути. Нежити нечего делать рядом со святым человеком!

Слишком поздно.

В прошлый раз отца Мартина везли в столицу трое герумских недорослей, совсем недавно вступивших в Братство и случайно натолкнувшихся на «преопаснейшего еретика». Прижать их на дороге было совсем не трудно. Один так и не вышел из кустов, отлучка в которые и стала причиной остановки. Двое других ползали в пыли и молили о пощаде. Убивать их было противно и бессмысленно. Кто из них, рассказывая о случившемся нынешнему Великому Магистру Братства, заявил, что вероотступника отбила волчья стая? Кто бы ни был, все же посовестился превращать человека и волка в легионы демонов, вырвавшихся из пекла…

В этот раз отряд Братства возглавлял сам нынешний Великий Магистр. Какой смысл куда-то тащить еретика, когда можно насладиться зрелищем его сожжения здесь, в Капе, городке, где он и был схвачен. Заодно и острастку местным дать. Городок-то нордрский. На Ринке имя Мартина Аскхеймского мало что скажет людям, но по мятежному острову слухи о казни ересиарха разлетятся быстро.

Ревнители окружили помост с поленницей и привязанным к столбу осужденным неплотным, но внушительным кольцом. Стоят лицом к народу, в балахонах цвета запекшейся крови, лица закрыты гладкими металлическими пластинами, в руках алебарды. Воплощение герумских представлений об облике смерти… Вольге послышался тихий ехидный смешок.

Слишком поздно.

Отряд Фридриха фон Ловена ждет на дороге. Даже если догадаются, им не войти в город. Сюда легко было проникнуть двум незаметным странникам, но не ватаге вооруженных рыцарей.

Горящий факел не спеша склоняется к куче хвороста. Слишком поздно! Так что же, стоять и смотреть?!

Вольга взглянул на Сера. Вожак стоит, сложив руки на груди, чуть наклонив голову, прикрыв нечеловеческие изумрудные глаза. Смирился? Или что-то замышляет? Слышит? Чует?

Движение оборотня осталось незаметным даже для Вольги. Просто завопил вдруг опрокинутый на землю балахонник, да на высокой поленнице рядом с осужденным еретиком очутилось жуткое чудовище, стоящее на двух ногах, даже облаченное в человеческую одежду, но со звериными лапами и волчьей головой на плечах. Шерсть нежити была бела, и от этого становилось еще страшнее. Грозный вой пронесся над площадью. Схватив палача, демон поднял его над головой, тряся и теребя, словно тряпичную куклу.

Толпа испуганно ахнула и тут же замолчала, словно некая гигантская ладонь разом зажала рты всем этим людям. Неужто деяния Братства и вправду переполнили чашу терпения не только Господа, но и Отца Зла? И в обрушившейся на площади тишине Вольга ясно различил приближающийся стук многих копыт.

Рыцари! Сумели прорваться! Через несколько минут будут здесь! Но эти минуты еще нужно отобрать у судьбы. Безлицые, менее запуганные, чем простые селяне и горожане, зашевелились, заозирались, приходя в себя. Горящий факел валяется на земле, но много ли времени потребуется для того, чтобы истыкать стрелами приговоренного и вылезшую откуда-то нечисть? Нужно отвлечь, озадачить их, нужно новое чудо, пока не совсем еще отошли от первого.

Вольга перепрыгнул через сбитого Сером, все еще копошащегося на земле безлицего и вскочил на помост. Сдернул с плеча лук, наложил стрелу, рванул тетиву. Все на одном дыхании. Кем он сейчас видится людям? Святым Вульфгаром, истребителем нечисти? Уллем-лучником? Да хоть Зевоной-Охотницей, зачем-то принявшей мужской облик, лишь бы поверили, лишь бы остолбенели, засмотревшись. Противостояние добра и зла. Стрела, нацеленная в грудь вожака, не должна дрожать. Нужно, чтобы все стоящие сейчас на площади поверили: это по-настоящему, это всерьез. Оскал на волчьей морде Сера вызван не яростью, а диким напряжением – при всей силе оборотня ему трудно удерживать поднятого в воздух дюжего детину. Но в глазах одобрение: «Все правильно делаешь, волчонок!».

Люди на площади со стоном валились на колени, дергали Ревнителей за полы балахонов, заставляя их тоже склониться перед явленным чудом. Еще немного… Да!

Заметался, отражаясь от стен окружающих площадь домов, зов рога. Затрепетал на ветру штандарт барона с Кристального озера – черный феникс на багряном поле. Заблестели на солнце латы. Рыцари, вассалы и друзья Фридриха фон Ловена словно булатный клинок рассекали толпу на площади.

Метко запустив палачом в уже сломавших строй Ревнителей, Сер подскочил к отцу Мартину, острейшим каменным ножом вмиг перерезал веревки, стягивающие тело священника, и швырнул того на помост. Свалил Вольгу, пнув парня под колени.

– Нечего изображать чучело для упражнений в стрельбе.

Ревнители были смяты в мгновение ока. Вконец ошалевший от всего увиденного народ разбегался по соседним улочкам.

Сняв шлем, Фридрих фон Ловен подошел к помосту и, почтительно склонив голову, подал руку растерянному и помятому отцу Мартину.

– Пойдем с нами, отче.

Кто-то дернул Вольгу за плащ. Неприметный белобрысый мужичок – таких на дюжину двенадцать, вот только глаза странные, словно камни изумруды – кивком указал в сторону городских ворот. Кто вздумает останавливать странников, решивших задать деру из города, посреди которого такая жуть творится?

Заворачивая за угол, Вольга оглянулся. Отец Мартин, уже посаженный на смирную лошадку, со всех сторон окруженный рыцарями-защитниками, озирался, высматривая кого-то.

Прости, отец Мартин. Этот день в хрониках Божьих Псов будет отмечен как день основания ордена. Впереди годы войны, осаждаемые балахонниками монастыри Проповедников и рыцари нового ордена, сражающиеся на их стенах. Впереди полутемные скриптории – свечи надо беречь, а все масло кипит в котлах – и люди в рясах, надетых поверх доспехов, торопливо, не заботясь о красоте буквиц, переписывающие книги. Впереди лазареты и убежища, куда Божьи Псы будут приводить перепуганных, истерзанных войной людей. Впереди вхождение в Лагейру Дитриха Лорейнского и Берканы Ольгейрдоттир и битва на Бурых Пустошах, где две враждующие армии сойдутся с одинаковым кличем: «За Бога и императора!».

Прощай, отец Мартин. По правую руку от тебя стоит барон Фридрих фон Ловен, твой защитник, будущий сподвижник и ученик, первый, кто уверовал в твою святость, неотступная тень твоя. В балладах тебя будут сравнивать со знаменем нового ордена, а брата Фридриха – с надежным древком. Мы оставляем тебя под его защитой. Так надо, отец Мартин. Наверное, так надо. Прощай, отец Мартин. Прости.

– …Он воистину свят! Не постной жизнью, а делами, словами, помыслами. Будто сияние света за плечами его. Кажется, что он воочию видел Господа…

– А почему Божьи Псы? – рыжему не было дело до какого-то старца, будь он хоть трижды светел и свят. Имелись вопросы поважнее.

– Многие считают, что орден был так назван из-за наших шлемов. Видел, наверное, такие, с забралом, как острая морда. Бацинет, «собачья голова». Но подобные шлемы носит половина рыцарей Империи. Дело в другом. Мы долго искали название. Отец Мартин проповедовал диким зверям, они не раз спасали его от Братства. «Божьи волки»? Это больше подошло бы дружине язычников-нордров. Их одноглазому Одину вроде бы служат два волка…

– Да. Гери и Фреки, – вклинился Вольга.

– Спасибо. Запомню. Мы решили назваться Божьими Псами. Собака верна, отважна, способна отдать жизнь, защищая человека. Не это ли принципы служения нашего ордена?

– А… Я, когда подрасту, может, тоже к вам… Дюже охота подвиги разные совершать.

– Истома! Истома! – донесся от обоза женский голос. – Истома! Да что ж ты, наказание, все к добрым людям-то пристаешь, будет на тебя угомон аль нет?

Рыжий Истома втянул голову в плечи.

– Благодарствую! – и бегом кинулся обратно к обозу. Вот он, главный страх будущего героя – мамка дюже строгая.

Смолен и герум снова остались одни на дороге.

– Я часто рассказываю про орден, – сказал вдруг Лотарь. – Мальчишкам интересно.

«Но ты почему-то даже не слушал», – угадал Вольга непроизнесенный конец фразы.

Тьфу ты, болото гадючное! Задумался, ошибся, забыл, что нужно вести себя как по внешнему облику подобает – проявлять интерес, удивляться, восторгаться, слушая о том, что и так прекрасно знаешь, или же сам в этом участие принимал. Семнадцать годов тебе, Вольга, отныне и навечно, с каждым годом все больше событий, о которых ты «я помню» говорить не вправе. Привыкай. Тертость, опытность, умение владеть оружием можно пока оправдать последними годами войны и нынешним тревожным временем. Но не может простой человек помнить то, что было до его рождения.

– Я в прошлом году на Кристальном озере был, – выкрутился смолен. – Самого отца Мартина видел, истории слушал. А тебя кто в рыцари посвящал?

– Императрица наша славная Бертильда Ольгейрдоттир поясом опоясала.

– И что, близко ее видел? Красивая?

Об этом можно спрашивать. После войны слава Бертильды Ольгейрдоттир гремела по всему Окаяну. Падчерица отважной Исы эрла, жена герцога Дитриха Лорейнского, это она убедила мужа поддержать мятеж на острове, сама водила дружины в битву. Это ее отрядам открыла ворота Лагейра. Это про нее слагали на Окаяне песни и саги. Множество юнцов на острове были влюблены в императрицу, ни разу не видев ее.

– Она очень красива, – искренне ответил Лотарь. – Она много прекрасней всех дам и девиц, которых я видел прежде… – на миг запнувшись, рыцарь быстро оглянулся назад, на всадницу на черном коне, едущую чуть в стороне от обоза, – прежде чем встретил ее. Ольгейрдоттир опоясала меня рыцарским мечом, а супруг ее, Дитрих Лорейнский, надел мне шпоры и вручил меч. Видел я и наследника царственной четы, принца Хокона.

У Берканы сын… У ее ребенка мог бы быть другой отец. Если бы тогда… А что тогда? Беркана, нечисть лесная? Или император Вольга Окаяновский? Славное имечко, нечего сказать! А уж правитель был бы! Нет, таких уж точно не было, нет и не надо! К мраку!

Вольга поднял голову.

– Лотарь! Птицы!

Птицы. Всю дорогу они сопровождали обоз. Стрекотали пестрые сороки, с безопасного расстояния издеваясь над людишками, обсуждали пришельцев мелкие лесные пичуги, стучали клювами дятлы, пару раз котенком пропищал из-под облаков коршун. Почему же сейчас все они замолчали?

Рыцарь понял. Сжимая в руках изготовленный к стрельбе арбалет, он зорко озирал лес за обочиной. Глупее места для нападения придумать нельзя! Мелкая незначительная поросль по краям тракта, дальше прозрачный сосновый бор, уходящий вверх по склонам. Кроны у сосен редкие, стволы гладкие, засаду тут не устроишь. И птицы… Подбирающийся к дороге враг переполошил бы крылатый народец, заставил бы его подняться в воздух, а не прятаться в лесу.

Вольга приподнялся в седле и широко развел руки в стороны – знак охране обоза: опасность грозит с двух сторон.

– Скачи назад, – сказал смолен Лотарю. – Пусть собираются, встают плотным строем вдоль телег. Это придет из леса.

Рыцарь развернул коня, но добраться до обоза не успел. Две темные длинные, словно сухие лесные руки, ловко минуя сосны, вырвались из бора и, сграбастав Лотаря корявыми пальцами, выдернули его из седла. Рыцарь упал на землю, сильно ударившись лицом и грудью. Сдавив с невероятной силой, деревянные руки поволокли его в лес. Вырваться невозможно. Успеет ли он хотя бы вытащить меч, прежде чем чудище разорвет его, словно обжора жареную курицу?

Сухие Руки! Надо было догадаться! Теперь поздно ругать себя.

Сбросив стремена, Вольга вскочил на седло и оттуда прыгнул на Сухие Руки. Удалось! Поймал! Так могла бы квакнуть лягушка, ухватившись за ногу долговязой цапли…

Кора под ладонями была больше похожа на грубую кожу.

Что – железо или огонь – заставило чудище появиться на свет? Ударить мечом? Он сам из рорка, симарглова древа, не поможет.

Лотарь вскрикнул. Шлепнув рыцаря о землю, чудище перехватило его за руку, за десницу, сжимающую меч.

Те же Сухие Руки вконец зачахли бы от зависти, если бы увидели со стороны повисшего на них вытянувшегося Вольгу. Хребет готов был разорваться, но кончики пальцев коснулись гарды меча Лотаря. Еще немного подтянуться… Но тут рыцарь, разжав ладонь, толкнул оружие в руку друга. Сдавив коленями, словно бока норовистого жеребца, Сухую Руку, Вольга рывком приподнялся и с силой вогнал клинок в плоть твари.

Раздался древесный треск и… ничего.

Одна Сухая Рука, высоко подняв Лотаря, вновь швырнула его на землю. Другая, согнувшись в «локте», застыла. Уцепившись за черен меча, Вольга повис как на ветке. Значит, все-таки огонь… От обоза бежали мужики с топорами. Кто-то уже наверняка, тихо ругаясь от бессилия обогнать время, чиркает железом о кремень, высекая искру для огненной стрелы. Не успеет. Пока выстрелит, Сухие Руки сомнут нахального комара, посмевшего укусить их, и утянут в лес оглушенную жертву.

Вольга отпустил руки и полетел вниз. Метнувшиеся скрюченные деревянные пальцы сграбастали пустоту.

Удар был очень силен. Из тех, про которые говорится «дух вон». Воздух не вышел, а просто исчез из груди и не спешил вернуться обратно. Небо вдруг залилось кроваво-алым закатом. И мимо зарева этого, как мимо гобелена, висящего на стене в замке Стейлханг, шла Рена, внимательно разглядывая нечто, лежащее у нее на ладони. Усмехнулась, спрятала вещицу в рукав, посмотрела на Лотаря, покачала головой.

По пронзительно голубому небу, постепенно изменяясь, неторопливо плыло белое облако. Вот только что было оно похоже на девушку с поднятой рукой, а теперь больше на деревянную рогульку смахивает.

Лотарь со стоном, словно донельзя противный, но столь же целебный лекарский отвар, втянул в себя воздух. Первый вздох отозвался болью, но потом полегчало. Перевалившись на бок, рыцарь приподнялся на локте, огляделся.

Жуткие лесные руки покачивались в вышине, словно поднявшиеся на хвосты змеи. Еще миг, и они набросятся на суетящуюся перед ними дерзкую мышь. На Вольгу.

Чудовище ударило. Смолен ловко увернулся. Он отчаянно скакал по поляне, припадал к земле, высоко подпрыгивал, сжимаясь в воздухе в комок, метался из стороны в сторону. Движения его были непредсказуемы, но он все время оставался между чудищем и Лотарем. Откуда-то сверху упал меч фон Элленштайна. Вольга подхватил его, но рассчитанный на дюжего рыцаря, специально учившегося владеть этим оружием, двуручник был слишком тяжел для тонких мальчишеских рук.

Новый удар. Древесная рука пронеслась так близко от лица Вольги, что волосы его взметнулись, будто потревоженные ветром. Зарычав от ярости и бессилия, Лотарь заворочался, силясь подняться.

Горящая стрела глубоко вонзилась в Сухую Руку. Та, извиваясь, рухнула на землю. Другая поспешно втянулась в лес. Человеческому оку не должно видеть такое наяву!

Подоспевшие от обоза мужики сноровисто рубили Сухую Руку топорами. Отлетающие щепки ничем не отличались от простых древесных.

Вольга помог Лотарю подняться. Рыцарь был помят и оглушен, но не более того.

От обоза, на ходу складывая кусок белого полотна, подошла женщина. Не молодая, но и не старуха еще, дородная, спокойная. Смоленка.

– Что ж, мужички, надобно в лес идти. Зло, не нами сотворенное, – она внимательно оглядела обозников, – исправлять.

– Лотаря до телеги проводить надо.

– Ничего, – рыцарь, покряхтывая, потирал поясницу. – Все равно, что с лошади упал, не велика беда. Я с вами.

Отыскать дорогу было нетрудно. Удирающая Сухая Рука немилосердно поломала подлесок на своем пути, примяла мхи и ягодники. Скоро бор сменился лиственным лесом. Шли как по просеке. И увидели.

Деревья здесь рубили хищно, жестоко. Отсекали ветки и волокли стволы прямо по молодому подросту, укладывая в ряд. На брошенных ветках еще оставалась высохшая листва. Даже в годы войны для частоколов и засек старались рубить сухостой. Здесь же проезжие гуляки, чтобы соорудить помост под шатры, свалили несколько молодых здоровых деревьев.

Люди остановились.

– Кто ж сотворить такое посмел?!

– Не с острова народ, точно. Кого чаща-матушка в войну укрывала, тот вовек ее не обидит.

– Хитники! – прижимая руки к щекам, прошептала дородная смоленка.

У корней старой кряжистой березы разводили костер. Ствол, выжженный до середины, чернел открытым в муке ртом.

– Здесь.

Стоя чуть в стороне, Лотарь наблюдал, как смолены окружают гнездо твари. Он не позволил бы безоружной женщине встать в общий круг, но это была не его битва. Кажется, местные знали, как правильно.

А смолены – от обоза пришли только смолены! – опускались на колени, склоняли головы, заводили тихие речи. Молились? Нет. Просили прощения у замученного дерева.

Смоленка расстелила на земле полотно. Лотарю показалось, что маленький неизвестный зверек выбрался из обугленного дупла и, пошатываясь, заковылял к разостланной ткани. Добрался наконец, улегся, свернувшись клубочком. Не зверек. Крохотный человечек. Темная кожа, зеленые волосы. На малюсеньких ручках и личике чернеют пятна. Ожоги.

Лотарь не заметил, как тоже опустился на колени.

Пошарив вокруг себя по земле, Вольга отыскал сухую березовую сережку. Разрыхлил сучком землю, выкопал ямку и находку туда опустил. Древесная душа поднялась и, сперва пошатываясь, но с каждым шагом увереннее пошла к ямке. Спустилась, улеглась рядом с сережкой. Женщина начала сгребать землю. Никто не подумал о засыпаемой могиле – смоленка словно укрывала одеялом уснувшего ребенка.

Мужчины с топорами между тем примерялись к обгоревшему дереву. Ударили дружно. Ствол быстро свалили и разнесли в щепу, которую сгребли в аккуратную кучу. Искры хватило, чтобы поджечь сухое дерево.

Когда костер догорел, угли разровняли, залили водой из принесенного жбана. Работали молча, деловито, будто на двор к соседу помочь пришли.

Лотарь от общего дела не отлынивал. Подумал, что негоже доброму христианину принимать участие в языческом обряде, но успокоился мыслью, что при первой же встрече со священником покается, безропотно примет назначенную епитимью и грех свой искупит. И надо будет Вольгу о случившемся здесь порасспросить.

Уходили молча, не оглядываясь.

Поджидавшие у обоза нордры ни о чем не спросили, вздыхали понимающе. Они не знались с лесом, но им слишком хорошо было известно, как может отомстить обиженное море.

Смолены знают: нельзя рубить живое дерево. Если уж совсем к тому нужда, край, то надо прежде выманить древесную душу и, посадив в землю семя, дать ей новое прибежище.

А ежели кто-то по неразумию или злобе причинит дереву муку и оставит умирать на корню, заводится в стволе тварь жуткая – Сухие Руки. Без пощады и без разбору губит она людей, на куски рвет, о землю убивает. А боится только того, что ее к жизни вызвало – жгучего пламени или холодного железа…

Так смолены рассказали Лотарю вечером у костра, где горел собранный сухой хворост.

Глава 6

Глава 6

Тогда отвечает нищий ему:

– Ты честно дал все, что мог.

Но я не старик, святой Мартин,

Я всего-навсего Бог.

Средневековая немецкая баллада

Отцу Мартину уже давно не снились сны. Он привык к этому, как привыкают к предвещающей дождь ломоте в костях или вдруг начинающим расплываться перед глазами буквам в книге. Старость? По человеческим годам прожито не так уж и много. Другие в эти лета на драккарах кормчат, дома строят, у внуков на свадьбах лихо отплясывают. Но, может быть, воистину следует измерять возраст не прожитыми годами, а увиденным, испытанным, сохранившимся в памяти? Или же дело в том, что не только собственные годы легли грузом на плечи, но и жизни тех, кого он неизменно и искренне называл «дети мои»? Беркана Ольгейрдоттир, Божьи Псы…

Отец Мартин устал. Устал гораздо больше, чем за все прожитые годы – суетливые, исполненные тревогами и делами, когда даже на еду и сон не всегда было достаточно времени. Воспитание и замужество Берканы, война, становление ордена… Нынче хлопот куда как меньше. А по правде сказать, их и вовсе нет. После того, как взмахнув на огороде обители мотыгой, он вдруг выронил ее из рук, зашатался от внезапной резкой боли в груди, братья взяли все заботы по хозяйству на себя. Отцу Мартину утруждать тело не позволяют. Когда же тот пробует возражать, трутся, мнутся и очень быстро исчезают, а вместо них является с увещеваниями Фридрих фон Ловен. К нему же, барону, отдавшему обители свой замок на Кристальном озере, идут нынче со своими заботами и бедами орденские братья и простые миряне. Отца Мартина от лишних расстройств берегут.

Фридрих фон Ловен, брат Фридрих… Умный, решительный, преданный. Вот уж кто воистину Божий Пес. Сам себя он называет учеником Мартина Волчьего, но куда больше походит на заботливого отца, хлопочущего над единственным сыном, гордостью семьи, а то и всей деревни. Давно уже негласным главой ордена стал, отца Мартина отстранив. Не потому, что к власти стремится, а просто искренне считает, что негоже святому мирскими делами заниматься.

Святой Мартин Волчий. Об особой богоугодности бывшего аскхеймского священника первым заговорил опять же брат Фридрих. Искренне, яростно твердил он об этом, и никак нельзя было ему не поверить. Тем более что люди хотели верить. Столь тесно было связано Братство с Церковью, столь долго молчал Храм и бездействовал, что и на него пала грязная кровавая тень. Прежние святые, не заступившиеся, дозволившие, теряли уважение. Церкви нужны были новые сподвижники, новая опора. Мартин Волчий, герой войны, основатель ордена Божьих Псов, человек, прославленный добрыми делами, в прошлом духовник и воспитатель императрицы Бертильды Ольгейрдоттир – кто больше достоин преклонения? В родном Сэгарде среди низкорослых длинных домов собор возводят. По лагейрскому канону – шпилями небо разрывать будет. Брат Фридрих на Всецерковном Конклаве радеет – быть Мартину Волчьему святым покровителем Окаяна.

Незыблема твердыня замка Ловен. Сильна и богата Империя, верны вассалы ее, спокойны границы. Не меч и костер поддерживают могущество и славу Церкви, но Слово. Благоденствует Бертильда Ольгейрдоттир и семья ее. Только вот отец Мартин устал.

Временами он ощущал себя той самой расписной деревянной куклой святого, которую носят по улицам благочестивые жители дальних провинций. Тащат впереди шествия, не давая коснуться земли. И тоска брала: казалось, что цветастый болван и легенды о добром пастыре нужны людям больше, чем живой человек. И хотелось уйти.

Отцу Мартину давно не снились сны. А нынче привиделось. И не вспомнить, о чем, но шрамолицый священник проснулся с улыбкой. Покойно и легко было на душе, будто все дела завершены и долги отданы. Так бывало в юности, когда в Сэгарде спускали на воду новый корабль. Даже привязчивая тянущая боль, много дней гнездившаяся в груди, ушла куда-то, отпустила. Значит, действительно пора.

Сборы не были долгими. Крепкие надежные сапоги, удобная одежда. Фляга с водой, немного еды. Посох, славно служивший в прежних странствиях, еще до войны.

На столе отец Мартин сложил стопкой исписанные листы пергамента. Трактат «О существах, коих люди именуют нежитью». Незаконченный. Жаль. Но ему и не может быть завершения, как нет предела разговорам у лесного костра, полету ветра, течению вод, миру, населенному живыми существами. Кто-то продолжит рукопись, внося новые знания.

Отец Мартин не задержался на пороге, не оглянулся, припоминая, не забыл ли чего. Предстоящий путь не будет долгим, немногое понадобится.

Заспанное солнце еще только поднимало от окоема взлохмаченную голову. В такой час добрым людям по домам почивать полагается. Густав поежился и зевнул. Ну если Клаус соврал, и нет никакой русалки! А ведь соврал наверняка: что делать водяной нежити подле самой обители Божьих Псов? Святого Мартина послушать приплывает? Но вдруг правда поднимается на рассвете из глубин Кристального озера дева прекрасная и, усевшись на скалу у берега, расчесывает золотые волосы гребнем из рыбьих костей? Поленишься сходить, не увидишь такое диво, потом до старости жалеть будешь. То-то, верно, красота несказанная…

Густав вообще любил все красивое. Примечал внимательным глазом – пышные соцветия клычника; оленя, сторожко замершего у края леса; соседскую Трудхен, весело смеющуюся на храмовом празднике. То, что любишь, хочется снова увидеть. Как сохранить? Вот и мял Густав в пальцах глину, а попадался подходящий чурбачок или просто большая репа – в несколько взмахов ножа вырезал забавную фигурку. Те, кто видел творения сына Йохана Заке, говорили, что цветы, птицы и звери получаются как живые. Однажды Густав вырезал из липы соседскую Трудхен, но никому статуэтку не показывал. Боязно было. Не только бабка и дед, но и родители Густава помнили времена, когда каждого, кто осмеливался изобразить человека, Братство обвиняло в злокозненном колдовстве и волокло на костер. Только для мастеров, с благословения Храма ваяющих статуи святых, делалось исключение.

Как звали того камнереза, чьи искусные руки сотворили фигуру Пречистой Девы, стоящую в часовне замка Ловен? Она уместилась в нише на возвышении, руки чуть разведены в стороны, голова склонена к плечу. Точь-в-точь хозяйка, отворившая дверь детям, ходящим по домам в День Всех Святых. Легкая улыбка на губах – рада, что к ней пришли. Густав в первый раз увидел – обомлел. Сначала подумал – живая. Не службу слушал, а на статую Пресвятой Девы косился. Вдруг сейчас обернется, головой покачает, руки на молитву сложит?

С того дня пропал – такую же красоту творить захотелось.

Божьи Псы не только проповеди читали да с мечами в руках на защиту правого дела выходили. Были среди них и те, кто книги в скриптории переписывал, затейливыми миниатюрами украшал, над убранством часовен трудился. Брат Роллон, камнерез искусный, работу Густава увидев, помолчал, бороду в кулаке стиснув, а потом чуть не бегом кинулся к папаше Йохану, умолял того сына в ученики отдать. Да только с Йоханом Заке разговор короткий: мужик должен землю пахать, деньгу в кубышке копить, а по дереву или камню инструментом шваркать – не дело это, баловство одно вредное, городское. Брата Роллона потурил из дома, наследника высек. Ничего-ничего, скоро исполнится Густаву пятнадцать годов, возраст, с которого по указу императора каждый рожденный свободным сам вправе своей жизнью распоряжаться. Тогда ни папаша Йохан не указ, ни вожжи ременные…

За поворотом у дороги лежит камень, расколовшийся так, что стал похож на кресло. Если сесть на него, то можно увидеть замок Ловен весь целиком, чуть сверху. Вот сейчас…

Но место оказалось занято. Длиннобородый старик сидел на камне, положив рядом дорожную суму и посох. Что здесь такого – отправился почтенный человек из обители по своим делам, притомился, спустившись с одного холма и поднявшись на другой, сел отдохнуть да на замок полюбоваться. Ничего особенного.

Но когда много лет спустя мастера Густава Заке пригласили в замок Ловен, дабы создал он для ордена Божьих Псов статую Мартина Волчьего, прославленный камнерез, повидавший ни одно изображение святого и знавший многих ныне живущих патриархов Церкви, вспомнил вдруг сидящего у дороги старика. Те, кто знал отца Мартина при жизни, говорили, что лучшего памятника не придумать.

– Садитесь, святой отец, сколько-нибудь по дороге подвезу! – бодрый румяный возчик подвинулся, освобождая священнику место на телеге. – По делам Храма собрались али родственников навестить?

– Друга.

– Благое дело. Посидишь вот так, бочечку откроешь, поговоришь – и рая душе не надо.

Дорога, скатившись с холма, нырнула в густой перелесок.

– Вы, святой отец, не бойтесь! – вещал словоохотливый возница. – Разбойнички на этой дороге сроду не шалили, знают, что взять особо нечего, чай, не купеческий тракт. А от зверей кровожадных я святому Мартину помолился.

– Святому Мартину?

– Ему, заступнику. Ведь если ж он Волчий, так, значит, хищников укротить может, верно? Эх, хороший святой, настоящий, всегда ему молюсь. И все жду, когда к его мощам народ допускать начнут. Всей семьей сходим, приложимся. Жена у меня с Ринка, из Пфальца. Брат ейный давеча приезжал да все чванился – у нас-де в соборе мощи святого Бонифация стоят. А я так скажу, только вы уж не обижайтесь – что ж это за святой? Лет триста уже ему, вся сила чудотворная, поди, иссякла. Да и славен чем? Вот они там на Ринке говорят – тем да сем, а кто ж это докажет? То ли дело наш святой Мартин! И богу угождал, и простых людей не забывал. Эвон, сколько добра сделал! Что народ на правое дело – балахонников бить – поднял, что потом войну остановил. Без его слова мы б, поди, до сих пор, не разобравшись, друг друга молотили.

– Но Лорейн подняла Беркана Ольгейрдоттир…

– А святой Мартин ее вразумил! А сколько народу спас! Оно ведь как бывало? Входят в деревню с одного края мятежный барон с дружиной, а с другой – Божьи Псы. Тут прямо на улице и битва начинается. Народ, кто в церкви не успел укрыться, в подпол сигает. Тут святой Мартин и объявляется. Идет праведник, сквозь сечу ровно сквозь траву весеннюю, невредимо, словом благим всезлых усмиряя. Вот битва-то и стихает. Очень я святого Мартина уважаю. Вот вы, я вижу, из Божьих Псов, из храмовых. Так когда к мощам-то допустят, не слышали?

– Он вроде не умер еще…

– Значит, скоро помрет, – уверенно сказал возница. – Где ж это видано, чтоб святой на этом свете долго жил? Выполнит, что назначено, послужит людям – и на небеса. Господу, поди, тоже приятно, когда у Его престола хорошие люди собираются.

Он тогда стоял рядом с Дитрихом и Берканой, но, если вспоминал этот день, всякий раз казалось, что видит и слышит будто со стороны.

Базарная площадь в Стенстранде, столице герцогства Лорейнского. Гордо реют яркие прапорцы герцога Дитриха. Сам он, красив, могуч, сурово озирает собравшийся люд. Только что герцог призвал своих подданных подняться против Братства Ревнителей Истинной Веры, что самим епископом Максимилианом предано анафеме. А народ молчит. Народ словно медяки на ладони мыслишки шевелит. Балахонники, понятное дело, сволота известная. Налетят, баб и девок на улицах похватают, ведьмами объявят, каких на этой же площади сожгут, каких, попригоже, с собой утянут. Родичей ворожей, вздумавших вступиться, мечами порубят да конями стопчут. Прочих, кто без должной истовости крестное знамение творил, выпорют нещадно. Но в Стенстранде Братство не задерживается. На Окаян, язычников усмирять, спешат. А когда Дитрих не в море, а в замке, вовсе безлицые мирно, благочинно проедут. А вот начнешь бунтовать, так они ужо…

– Трусы!

Голосок был тонок и звонок, не сравнить с только что отгремевшим над площадью дитриховым басом, но все оглянулись. На коновязь взобралась чернявая девка в мужской одежде. Если б не волосы длинные, под сетку убранные, за пажа б герцогского сошла. Э, не девка, баба. Новая герцогиня, без году неделя с Окаяна привезенная.

Стенстрандцы зашептались, переспрашивая друг у друга имя госпожи. А та обвела толпу пронзительным взглядом сапфировых северных глаз да и… обругала честной народ.

Толпа вновь заволновалась.

– Чего-чего сказала?

– Барсуки?

– Кто барсуки жирные? Мы барсуки жирные?

– Что там, кум, про барсучий жир толкуют?

А паршивка – ибо как еще назвать ту, кто непотребно полу своему вырядилась да еще добрых бюргеров частит, – вновь начала говорить. Про Окаян и Братство.

Она размахивала руками и точно б рухнула с коновязи, но ее с двух сторон поддержали герцог Дитрих и неместный шрамолицый священник. А народ неуютно топтался, поводил плечами, и каждому казалось, что обвиняющий перст девчонки тычет именно в него. Пусть не твоя семья, соседа, попала под железную борону балахонников, но разве забудешь, как плакали на пепелище уцелевшие родичи сожженных ведьм, как в одночасье седели молодые парни, узнавшие, что невесты больше не встретят их у городских ворот, как пропитывалась кровью рогожка, как гробовщик, зло плюнув, отказался от платы, да просто как чесалась нещадно поротая спина? Забудешь?..

А молодая герцогиня все говорила – горячо, яростно, размазывая по лицу злые слезы.

– Что, думаете, Братство Окаян истребит, а в вашу сторону и не посмотрит?

Теперь уже не дознаться, кто в толпе первым крикнул «Бей балахонников!», но отряды безлицых, спешащие на подмогу сражающимся на Окаяне, с трудом проходили сквозь полыхнувшее мятежом береговое герцогство. Вслед за Лорейном против Братства ополчилась вся Империя.

Вскоре имя Бертильды Ольгейрдоттир восхваляли и проклинали по всему Ринку. Братство Ревнителей Истинной Веры обещало за голову опасной еретички небывало высокую награду. Лучшие рыцари давали ей клятву верности и на поднятых щитах вносили Беркану в города, распахивающие ворота перед славной воительницей. Через семь лет сама гордая Лагейра преподнесла Ольгейрдоттир императорскую корону. В хрониках начался отсчет летам правления Бертильды и Дитриха, первых властителей из династии Бремингов. Немногие императрицы упоминаются иначе как в записях о свадьбах, рождениях и смертях, и вовсе уж никогда раньше не было, чтобы имя жены писалось прежде мужниного.

А в тот день Беркана покидала площадь зареванная, но гордая, победительница, и следовали за ней муж ее Дитрих Лорейнский с дружиной и жители Стенстранда – люди, решившие переломить судьбу Империи. И рядом с коронованным леопардом герцога Лорейнского гордо реяла новая орифламма, только что придуманная – ведь даже самые знатные нордры не имеют личных гербов. На темно-синем лоскуте, отрезанном от чьего-то плаща, некий искусник нарисовал семизвездье Вечного Пса, золотистое око которого, Полар-Путеводная, глядит аккурат на Окаян.

Они уходили, а отец Мартин смотрел вслед. Раньше он был необходим Беркане – младенцу, девочке, девушке, – но теперь она уже может обойтись без своего учителя. Другие силы ведут теперь Ольгейрдоттир, и любой совет, оклик могут помешать. Сколько ни гладь, ни голубь сидящую на плече птицу, все равно однажды она прянет в небо, поймает крылом ветер, уйдет в ставшие вдруг родными выси, куда тебе за ней уже не подняться. Так подбрось ее вверх, чтобы помочь взлету, проводи взглядом и ступай дальше по своей земле.

Вещие пряхи развели нити судеб: Беркане дорога на полдень, к Лагейре, отцу Мартину – на полночь, на Окаян, волчьей пастью вцепившийся в Братство. Туда, где объятый общей ненавистью и гневом, еще колебался Грифон островных герумов, не решаясь встать рядом с Волком смоленов и нордрским Вороном[1 - Грифон, Волк, Ворон – гербы земель островных герумов, смоленов и нордров.]. Мятежному острову нужен был пастырь и проповедник, тот, кто будет утешать растерянных, поднимать на борьбу сомневающихся, защищать слабых. А больше всего нужно было милосердие. Окаян звал.

Потом были Божьи Псы. Странный орден, возникший, в отличие от прочих, без веления свыше – императора или епископа Лагейрского. Просто на дороге, ведущей от маленького городка Капы, десяток рыцарей, сопровождавшие их оруженосцы и солдаты вдруг спешились, преклонили колени, обнажили головы. И барон Дитрих фон Ловен молвил:

– Благослови, отче, на благое дело!

Для того чтобы стать Божьим Псом, не нужны были ни знатное происхождение, ни богатство, ни даже само посвящение в орден. Только желание защитить, спасти – людей, селения, книги, память, веру. Не заботясь ни о славе, ни о выгоде, ни даже о самой жизни своей. Много раз к отцу Мартину подходили люди, которых он прежде в жизни не видел, и, указав на вышитую на плече раскрытую ладонь, говорили: «Я Божий Пес. Благослови, отче». Рыцари, ремесленники, купцы, земледельцы, мореходы, солдаты, монахи. Были среди них и женщины. Были и язычники. Человеку важно знать, что в своей борьбе он не один.

А столкновения Божьих Псов, взявших на себя охрану мирных людей Окаяна, с титулованными разбойниками были. Первым же своим указом император Дитрих объявил мятежниками тех, кто грабил и убивал его подданных. Негоже людям думать, что быть бунтарем хорошо и почетно.

И слово на них действовало не особо. Все, кто верил отцу Мартину, уже стояли по другую сторону, за спиной. Бывало, рванется кто-то с отчаянным криком вперед, по дуге обогнув шрамолицего священника, и встанет рядом с новыми союзниками. Плюнув, забористо обругав всех, швырнет кто-то оружие на землю и пойдет прочь. Шкодливо забегают глазки баронского сынка, решившего, что в годы смуты дозволено все. «Выпороть!» – лениво бросит матерый, по-медвежьи обманчиво неповоротливый и столь же опасный Олаф Бьернсон, отвязывая от седла связку свежих розог.

Но чаще всего слова отца Мартина просто не слушали. И тогда он действительно шел сквозь битву, неумело орудуя мечом, обращаться с которым Божьи Псы учили его на привалах. Дожив до седых волос, он, бывший раб, так и не познал искусство битвы. Трёлям не давали благородное оружие, а служителю Господа незачем было учиться убивать.

А за неуязвимость следовало благодарить чей-то вовремя подставленный щит, меч, топор или же просто человека, бросившегося вперед, чтобы принять своим живым телом удар, предназначавшийся отцу Мартину.

Потом – врачевание раненых, молитва по погибшим и нехристианская брань барона фон Ловена, клянущего святого подвижника Мартина Волчьего, который вместо того, чтобы поберечься… Эх, да что там!

А окончательный мир в Империю принесло не Божье слово, а могучий кулак Дитриха Бреминга, носившегося по Окаяну и Ринку и собственноручно бившего морды последним не одумавшимся властьимущим лиходеям.

На закате отец Мартин расстался с попутчиком. Дорога общительного возчика лежала прямо, в родную деревню, священник же решил свернуть в лес. Крестьянин вслух подивился, что за дело может быть у божьего человека в чаще на ночь глядя, но, не дождавшись ответа, настаивать не стал.

Отец Мартин уже добрался до кромки леса, когда попутчик окликнул его:

– Помянул бы ты меня, святой отец, в молитвах праведных. Фриц я, Фриц Кульке из Экеберне. А тебя как звать?

– Отец Мартин.

Посреди леса песчаный холм. Не на месте стоящий, невесть откуда взявшийся. Словно небесная хозяйка, подметая заоблачную горницу, ссыпала сор на землю.

Ноги вязли в песке. Сердце тяжело бухало где-то в горле. Отец Мартин остановился, опираясь на посох, перевел дух. Тяжело… Зато разведенный на вершине холма костер будет далеко виден, а песок не даст огню подпалить лес.

Отец Мартин бросил в костер несколько корешков. Для человеческого взгляда дым остался прежним, но священник знал: оттенок уходящих в небо сизых клубов изменился. Это заметит каждый житель леса и скоро донесет весть до вожака Выживших. Остается только ждать.

Снова вернулась, присосалась ставшая уже привычной боль в груди. И с тоской подумалось вдруг: прийти-то вожак придет, но вот успеет ли?

Он успел. Не хрустнул сучок под ногой идущего через лес человека, не мелькнула меж деревьев стремительная тень зверя. Словно из воздуха Сер соткался, по лучу солнечному к подножью холма скользнул.

Поднявшись на ноги, отец Мартин шагнул навстречу другу.

Боль под сердцем лопнула как опившаяся крови пиявка. Отец Мартин еще успел удивиться и обрадоваться вдруг наступившему облегчению, но тут песчаный холм, костер, лес, усердно припекающее с утра солнышко разом кинулись в бешеную круговерть. Мельтешение это приближалось, затягивало…

Вот так. Значит, в лесу… Не придется семье Фрица Кульке прийти поклониться мощам святого Мартина Волчьего. Прости, славный возчик, но я рад этому. Я ведь так хотел уйти человеком…

Надежные руки подхватили его. Руки друга. Или лапы? Вожак иногда оставлял когти, чтобы удобнее было чертить на земле, объясняя.

– Не бойся. Я провожу тебя.

Проводишь? Куда? Ах, до этого камня, уютно притулившегося под сосной. Славно опереться спиной о широкий, крепкий, нагретый солнцем ствол…

Но ощутить прикосновение дерева отцу Мартину уже не довелось. Легким стал он, невесомым, словно метелочка цветка летушки. Забавный такой цветочек, сперва будто солнышко желтый, а потом белым кружевным шаром раскрывается. Сорвет такой, бывало, маленькая Беркана, подкрадется неслышно, дунет. Фу! Выбирай, отец Мартин, из бороды и волос прозрачные метелочки с семечком на конце.

Чье-то дыхание и вправду подняло отца Мартина, понесло, закружило. Со стороны увидел – коренастый беловолосый мужчина усаживает на камень старого священника.

– Я… ухожу?

– Не бойся, человече. Ты вернешься. Вы всегда возвращаетесь.

– Гуннбьерн! – услышал отец Мартин и улыбнулся своему прежнему мирскому имени. – Гуннбьерн из Сэгарда! Ты честно отдал людям все, что мог. Теперь Я жду тебя. Пора.

Нет больше леса. Знакомая пристань Сэгарда. Молодой драккар дожидается своего кормчего. Отец Мартин ступил на светящуюся свежим деревом палубу. Брус кормила удобно лег в ладони. Хлопнул на ветру, разворачиваясь, полосатый парус. Чуть вздрогнул корабль, покачнулся и плавно заскользил по пролегшей по волнам солнечной дорожке, унося отца Мартина к Тому, Кто его ждет.

Отец Мартин оглянулся. На покинутом берегу стоял Сер. Вскинул руку, прощаясь. Махнуть рукой в ответ ему и всем, кто остается здесь…

Над кострищем, чернеющим на макушке песчаного холма, над прозрачным сосновым бором поплыл тихий вздох:

– Брат мой…

Отца Мартина принялись искать только на третий день. В обители привыкли к отлучкам пастыря. Старики ворчали, что зря, мол, всполошились, и у святого могут быть дела, с которыми он предпочитает управляться в одиночку. Но разве ж поспоришь с братом Фридрихом, вторым человеком в ордене? «А разве не первым?» – недоумевала зеленая молодежь.

На пятый день, прознав, верно, о случившемся в замке Ловен, в обитель заявился крестьянин-возчик. Поведал, что подвозил-де святого брата. Лет тот был преклонных, лицо шрамам покрыто, и назвался отцом Мартином. Брат Фридрих чуть душу не вытряс из вздумавшего рассусоливать с рассказом селянина. Что святой отец говорил? Куда потом делся? Дак в лес ушел, от Экенберне недалече…

Случайно проходивший мимо брат Михель клялся, что случилось невероятное: благочестивый ученик отца Мартина помянул нечистого, да в таких словах, что бывалый наемник позавидовал бы!

А потом командор погнал орденских братьев в лес.

Еще через несколько дней к брату Фридриху пришел новый человек. С виду обычный лесовик, охотник или лесоруб. Только лицо бледное да глаза небывалого изумрудного цвета. Увидев его, барон фон Ловен изменился в лице и, слова не говоря, увел пришельца в свою келью.

Гулко ударил набат с замковой колокольни. Звон этот Божьи Псы у смоленов переняли, и каждый, кто в войну жил, знал: услышав сигнал, бросай все, хватай оружие и беги на двор, занимай свое место в отряде или на стенах. Беду грозная колокольная молвь предвещает.

Брат Фридрих стоял в дверях колокольни. Смотрел на волнующуюся, недоумевающую рать и словно не видел. Молчал. Наконец изрек:

– Святой Мартин Волчий умер.

И заплакал.

Вроде и тихо сказал брат Фридрих, а все услышали. Единый неверящий вздох над собравшимися пронесся и в тишину оборвался. Качнулось человеческое море – начали люди на колени опускаться. Орденские братья, послушники, оруженосцы, заезжие миряне. Мужчины, женщины, старики, дети – все общим горем охваченные.

Люди любили отца Мартина.

Почему в его жилище так темно и холодно? Свечи не дают ни света, ни тепла. Камин! Обиталища орденских братьев только называют кельями, на деле же это обычные комнаты. Замок Ловен не перестраивали под монастырь, святой Мартин хотел, чтобы живущим здесь было по возможности уютно.

Пламя наконец разгорелось, осветило комнату. Лавки вдоль стен. На одной из них святой Мартин, нордр по крови, спал. Под откидывающимися досками – брат Фридрих знал это – хранятся книги и свитки. Нехитрый скарб, за которым несподручно всякий раз лезть под крышку, разместился на полках.

Прости меня, отче, что без спросу озираю жилище твое. Но я хочу, должен понять: почему? Почему ты ушел от нас, любящих и почитающих тебя, почему отдал свой последний вздох нечистому оборотню? Почему не захотел достойного погребения, почему лишил благочестивых паломников возможности прийти поклониться гробнице твоей? Почему однажды с грустью сказал мне: «Не веришь ты мне, а веруешь»? Отчего бежал ты, святой Мартин Волчий?

Широкий надежный стол. Сложенные стопкой листы исписанного пергамента. Оставлены так, чтобы их заметили. Завещание духовное? Последнее слово праведника, разгадка тайны?

Брат Фридрих торопливо, но бережно взял в руки верхний лист. Наследника рода Ловен хорошо обучали, язык Церкви он понимал без труда. Но святой Мартин писал нордрскими рунами.

Не беда, тоже можно разобрать…

Знаки складывались в слова, слова обретали смысл.

Брат Фридрих положил исписанные листы на стол. Отче, отче, что же ты наделал?!

Исписанный пергамент полетел в огонь. Никто не должен знать, что святой Мартин Волчий якшался с нежитью и даже признавал некоторых из порождений Сатаны равными человеку.

Глава 7

Глава 7

Я ничего не понимаю, горы:

Ваш гимн поет кощунство иль псалом,

И вы, смотрясь в холодные озера,

Молитвой заняты иль колдовством?

Н. Гумилев

Через седьмицу подошли к отрогам Седой Бороды. Здесь обоз разделился. Часть купцов отправилась в обход, а прочие, те, кто торговал с горцами, выстроив телеги в цепочку, стали подниматься по узкой тропе. Марена коротко указала на горы.

На холодных скалистых уступах обитают гарлехи, племя загадочное и диковатое. Даже многомудрый Абу Шомер Махмуд, ученый барек, путешественник и сказитель, в прославленной книге своей о странах и народах не смог поведать о них ничего. Вроде и гостеприимны горцы, и поболтать с пришельцами снизу не прочь, но, поселив чужака в гостевом доме, в свои сакли его не пускают. Никогда не говорят они о богах, коим поклоняются, обычаях, укладе жизни. Даже пастухи с пастбищ-сеттеров, частенько коротающие ночи у костра за разговорами со спустившимися от края ледников горцами, ничего о них рассказать не могут. Гуляет среди окаяновских купцов зловещая присказка-предостережение: «Хочешь вернуться с гор – не расспрашивай гарлеха».

В войну горцы не примкнули ни к одной из сторон. Отсиделись среди ледников и ущелий. Братство и прежде пыталось сунуться на Седую Бороду, – вот уж где гнездо язычников и еретиков! – но всякий раз отступалось. Целые когорты исчезали в холодных ущельях, навек становились добычей гор, погребенные под каменными обвалами и снежными лавинами. Те, кому удавалось вернуться, рассказывали, что даже если Ревнители входили в деревню, она неизменно оказывалась пуста, словно много лет уже минуло с того дня, как ее покинули, только плыл над горами грозный стук молотов незримых кузнецов. А ночью…

Говорили также, что в войне гарлехи не соблюдают никаких правил, в открытые схватки не вступают, бьют из засады, устраивают ловушки. Могут запросто обрушить камнепад на хорошую тропу и, заперев вражеский отряд с двух сторон, спокойно расстрелять из укрытий или же забросать теми же каменюками. А уж сколько было рассказов о Ревнителях, которых коварные дикари заманили прямиком в пещеру горного медведя или еще какого чудища…

Толковали еще, что тропы, по которым человек ходить может, гарлехам вовсе не нужны, ибо горцы не то вступили в сговор с живущими на вершинах орлами, не то приручили прогрызающего камни зверя Индрика, не то сами, словно вода сквозь твердь, просачиваться научились. Полноте, да люди ли они?..

Многое болтали жители низин про гарлехов, побаивались их, как всякое иное, непохожее племя, но купцы в горы частенько наведывались. Не все, только те, кого поднебесные жители приняли.

Кузнецы с Седой Бороды славились далеко за пределами Окаяна. За меч горской работы просили его вес в золоте, да и то, считай, дешево отдавали. А уж коли оружейник-гарлех самоцветами его украсит… Такой только правителю доступен. Да что меч, подковы с Седой Бороды стоили дороже, чем лошадь со сбруей.

Не только с железом ловко управлялись гарлехи. Иной купец, поднакопив серебра и золота, вез его в горы, а в следующий приезд получал украшения, продав которые, сторицей окупал затраты.

Сами же гарлехи денег за работу не брали. Предпочитали менять. На дерево, полотно, зерно, овощи, рыбу, пеньку – все то, что в горах не водится или редкость. Герумское вино и смольские хмельные меды, однажды попробовав, решительно отвергли. Зато грибы дюже по вкусу пришлись.

Цену своему мастерству горцы знали. Такую, лихоимцы, ломили, что иной купец, обрадовавшись выгодам меновой торговли и решивший за мешок яблок половину Седой Бороды заграбастать, понимал вдруг, что давно уже гоняет обозы без всякой прибыли, а то и себе в убыток.

В деревню гарлехов вошли уже под вечер. Путники, впервые попавшие к горцам, с интересом озирались вокруг. Все здесь было в диковинку.

Каждый народ строит такие дома, чтобы ему жить удобно было. Смолены звонкие деревянные терема да избы рубят. Зимой тепло, летом прохладно, дух лесной, добрый. Душе светло! Нордры, на побережье живущие, строят дома приземистые, длинные, словно драккары, без окон, дверьми от моря повернутые. Крышу землей присыпают. Налетит злой холодный ветер, да только поверху скользнет, не пробраться ему в жилище северян. Скопидомы герумы от мира надежным камнем ограждаются, да все норовят домину повыше и побогаче отгрохать, соседям на зависть. А коли завидки те до разбоя или междоусобицы доведут, в каменном доме словно в крепости отсидеться можно.

Гарлехи селились в каких-то развалюхах, вкривь и вкось притулившихся к скалам. Кое-как слепленные из всякого сора стены, в крыше дыра для выхода дыма, дверь занавешена старой шкурой. Немудрено, что горцы так легко оставляют свои деревни. Из такой халупы каждый с радостью сбежит.

Гарлехи потихоньку выбирались из своих хибар, подходили к обозу. Низкорослые, крепкие, смуглолицые. Даже у людей, на вид поживших, а таких здесь было большинство, среди густых черных волос ни единого седого. Одеты жители убогих лачуг были на удивление опрятно и красиво.

Один из местных, ведя за руку женщину, облаченную в куртку из невиданного серого с черными кольчатыми пятнами пушистого меха, подошел к путникам.

– Ты воин! – щербато улыбаясь, он ткнул пальцем в грудь Лотаря. Говорил гарлех отрывисто, словно словам приходилось пробиваться сквозь какую-то преграду в горле. – Я тоже! Я Брагим! Снежная кошка! – горец с гордостью погладил мех, из которого была сшита куртка его спутницы. – Я один, она одна. Пятерых прежде убила. Я лучший охотник! Моя жена мех носит. Все знают! Женщина бережлива, надолго меха хватит, люди помнить будут.

Брагим закашлялся, прижимая ладонь к шее.

– Снежная кошка сильная. Когти острые. Горло рвала. Домой пришел, умирать думал. Она, – гарлех восхищенно посмотрел на жену, – невеста была, рядом сидела, смерть не пускала. Астанай! Мех носит – и ее гордость.

Горянка смотрела открыто, смело. С гордостью повела плечами. Не только из бережливости будет она долго хранить красивый мех. В отличие от мужчин, к чьим черным космам, казалось, от века не прикасался гребень, Астанай причесала волосы гладко, заплела в четыре упругие косы. На ее налобной повязке позвякивали герумские серебряные монеты.

Наконец появился старейшина. Кряжистый, крепкий, такой же чернявый, как сородичи его. Одет в какую-то свисающую лохмотьями шубу – будто кошки когтями драли. Высокая шапка, формой и рыжим цветом сильно морковку напоминающая, на глаза надвинута. Весь какими-то колокольчиками, побрякушками, косточками увешан. Не почтенный старец – шут балаганный.

Старейшина – да старейшина ли? – остановился, пристально разглядывая пришельцев, и вдруг дико завыл. В руках его, откуда ни возьмись, оказался большой бубен. Ударив колотушкой в туго натянутую кожу, гарлех заскакал меж купцов. Почтенные не удивлялись, только знай уворачивались от высоко взлетающих чумазых пяток горца.

– Вай мэ! – восхитился Али. – Не думал я, что вдали от дома встречу священного безумца – дервиша.

– Это шаман, – тихо подсказал купец Любим. – Гарлехи верят, что снизу, с равнин, в деревню, притворившись людьми, могут прийти злые духи. Кудесник прогоняет их.

Лотарь подумал, что, явись такое чучело на улицах герумского города или на дворе рыцарского замка, не то что духи, добрые люди разбегутся.

Шаман-старейшина меж тем продолжал бесноваться. Повертелся среди купцов, отвесил пинка зазевавшемуся Лотарю, подскочил к Вольге. Замер на полусогнутых ногах, внимательно вглядываясь в лицо смолена, сунулся с одной, с другой стороны и вдруг, грозно завопив, начал лупить колотушкой воздух над левым плечом парня. Воистину, странны обычаи диких горцев!

Намахавшись вволю, шаман плюнул в незримого врага и, швырнув на землю бубен, непостижимым образом вдруг обрел степенность и величавость, старейшине полагающиеся. Сложив руки перед грудью, поприветствовал он обозников и пригласил их в гостевой дом.

Лотарь приостановился, встревожено оглядываясь вокруг.

– Что случилось? – спросил Вольга.

– Рена… Я не вижу ее с той минуты, как мы вошли в деревню.

– Найдется…

Купцы не стали засиживаться в гостевом доме. Наскоро перекусив, разошлись по улу, искать на товары покупателей и продавцов. Али потерся, помялся и тоже убежал – присматриваться да прицениваться. Вслед за ним пропал и Лотарь, не иначе отправился Марену искать. Знал бы ты, рыцарь, о ком тревожишься…

Ох, темнит что-то богиня Смерть! Зачем загорелось ей вдруг отсылать спутников в гарлехскую деревню, если сама сюда не пошла? Нет, дурное мыслишь. Хорошо, что не пошла. Что бы Марена сотворить ни задумала, лучше, если она от людей подальше.

Горы острыми вершинами упирались в окоем. Будто резали закатное небо, открывая новые пласты – малиновый, бледно-желтый, синевато-серый. И, словно любопытная соседка из-за изгороди, выглядывала из-за пиков небольшая гора. Вершина ее казалась гладкой, как обрубленной. Тонкая струйка дыма ровно тянулась вверх. Сигнальный костер? Непохоже.

– Не гляди туда. Нехорошо.

Подошедший Брагим присел рядом на корточки. Астанай осталась стоять.

– Не смотри, не надо, – повторил гарлех.

Вольга поспешно отвел взгляд. В чужом дому уважай просьбу хозяина, особенно если просят по-доброму. Но любопытство сдержать не удалось.

– Там капище? Или живет кто?

Горец, прикрыв глаза, раскачивался на пятках.

– Саюнар, горное озеро. Никогда не замерзает. Огонь негасимый посреди горит. Старухи говорили.

– Старики? – переспросил Вольга, решив, что гарлех ошибся чужим словом. На Окаяне да и на Ринке сказителями, хранителями древних памятей были сплошь мужчины.

– Старухи. Женщины легенды помнят. Мужчина в горы уйдет, не вернется. Память пропадет. Женщина в уле останется. Детям рассказывать будет. Память дальше пойдет. Астанай?

Горянка кивнула. Просияв, видно, и сам не прочь был послушать сказание, Брагим сдернул с плеч меховой плащ и постелил его на камни. Астанай села, подобрав ноги, и тут же достала из рукава полоску ткани и иголку с вдетой ниткой.

– Давно было, – начала Астанай задумчивым напевным голосом. Игла метнулась по ткани, делая первый стежок. – Люди тогда только в горы пришли. Жила красавица Саюнар. Лицо белее козьего сыра. Косы чернее крови гор. Сердце холоднее льда на вершинах. Много отважных юношей сваталось к ней, но всем отказал гордая красавица. Люди говорить начали: нехорошо. Человек без семьи – что камень холодный. Одной жить – смерти помогать. Детей растить – жизни помогать. И сказала тогда красавица Саюнар: «Мужем моим назову того, кто принесет мне огонь неугасимый». Отправились юноши в путь…

Астанай замолчала. Только игла проворно плясала по лоскуту, вышивая странный затейливый узор. Серебристая бисерина откуда ни возьмись появилась в руках искусницы, прилегла к ткани. За ней вторая…

– Никто из них не вернулся назад… И поняла гордая Саюнар, чем прихоть ее обернулась. Горько заплакала она и от горя окаменела. А слезы все лились и лились… Так и возникло оно, говорят, озеро Саюнар. Соленое озеро. Всю долину меж гор затопило, ушли оттуда люди…

Игла прикрепила к вышивке лепесток алой горной слюды.

– Много-много лет минуло, но один герой все-таки возвратился. Кто сейчас его имя помнит? Некому было его позвать. Он принес огонь, который негасим. Переплыл соленое озеро и протянул чудесное пламя окаменевшей красавице, что так и стояла над водами…

Руки Астанай упали на колени.

– Но неподвижна была прекрасная Саюнар. Не протянула руки, не улыбнулась, слова не сказала. Только слезы из неживых глаз катились. Поклялся тогда герой, что не уйдет, пока не примет любимая дар его. Много времени прошло, да. А они, двое, все на озере были. Добрая Адгелис-деда из-за облаков взглянула, своим платком Саюнар и героя укрыла. От ветра холодного, от солнца жгучего. Люди посмотрят – гора, скажут. А под ней до сих пор гордая Саюнар плачет, отважный герой огонь держит. Ждет. Надеется…

Сказительница проворно поднялась и, сунув Вольге в руки вышивку, ушла, не оглядываясь.

Смолен взглянул на лоскут. Тонко, штрихами, были вышиты два профиля, склоняющиеся друг к другу. Мужской и женский. Алые лепестки огня трепетали между ними. Серебристые слезы падали в пламя, не в силах загасить его.

– Оберег! – важно сказал Брагим. – Ты об озере Саюнар в первый раз слышал. Тебе надо. Чтоб не думал. Снов не видел. Чтобы каменную красоту смотреть не пошел. Холодные слезы пить. Негасимый огонь добывать.

– Ходят?

– Раньше ходили. Плохо. Там оставались. Теперь хуже. Ужас Гор поселился!

Брагим выхватил из-за пояса кинжал и поднял его острием вверх.

– Железо есть? Достань! Зло отгонять. Не смотри. Ужас Гор заметит. Заберет. Арджаватов пришлет. Черных птиц. Крылья, клюв как у орла, тело человеческое. Не ходи ночью. Арджаваты схватят. К Ужасу Гор отнесут. Мать плакать будет, невеста звать, отец выкуп давать – не отпустит. Брат выручать пойдет – сам пропадет. Арджаватами станете. Ночью в улы летать, крови хотеть. Как младенец в горах плакать. Путников заманивать. Ай, беда, не ходи в наш дом! Не узнай нас!

Брагим вскинул руки, закрывая лицо. Одна ладонь заслонила лоб, и без того прикрытый низко надвинутой шапкой, другая – нос, рот и подбородок. Жест этот выглядел бы забавным, если б не сквозила в нем столь явная боязнь.

Гостевой дом гарлехи построили совсем близко от края пропасти. Перед ним теснились кособокие сакли горцев. Все селенье высокая – в рост человека – каменная ограда окружает. Гостеприимство гостеприимством, а не уйти чужаку незамеченным. Если только в пропасть сигануть задумает, ну тогда туда ему, дурню, и дорога.

Ближе к ночи начали возвращаться купцы. Приходили довольные – торг вышел удачным. Завтра с утра можно обратно на равнину вернуться.

Подошел что-то сердито ворчащий себе под нос Али. Поискав глазами, вытянул за угол из гостевого дома пестрый коврик и расположился рядом с Вольгой.

– Я ему сразу сказал, – вновь забубнил барек, едва усевшись, – в женский дом она ушла. Сидит на кошме, ужин кушает, отдыхает, прихорашивается, утром выйдет – очи твои радовать. Вай! По мне так век бы не видать. Не женщина – шайтан!

– Кто?

– Рена! Как сюда пришли, Лотарь ее ищет. Зачем ищет? Была б у меня такая жена, я б ее на базаре потерял, к страже пошел, десять таньга дал, чтобы не нашли!

– А она точно сейчас в женском доме?

– Вай мэ! Зачем мне знать? Зачем на нее смотреть? Пусть Лотарь ищет. Все равно разум утратил, на добрый совет плохие слова говорит. Пусть ночью как козел по горам скачет!

– Лотарь ушел в горы?!

Али промолчал, только горестно воздел руки, призывая Аллаха все же взглянуть на проклятые северные земли и вместе с приверженцем своим изумиться глупости лохматых варваров.

Вольга, вскочив, застегивал на груди пряжку перевязи меча. Из рукава его выпал лоскут с вышивкой, но смолен не заметил.

– Я Лотаря искать пойду. Если он заблудился в горах, то ночь не продержится. Коли вернется, сидите здесь.

– Ты моим хозяином быть отказался! – барек уставился на смолена, как нахохлившийся ловчий ястреб на озорного городского пса – то ли клюнуть, то ли не связываться. – Обоз на заре уходит. Не вернетесь – ждать не буду. Никого!

– Ладно-ладно… Куда рыцарь пошел?

– Туда.

Вольга подцепил из костра горящую головню и сгинул в сумерках.

Али еще раз воззвал к Аллаху, но ответа снова не дождался. Попытался плюнуть в ущелье, почти полностью затянувшее в себя алое солнце. Не получилось, далеко слишком.

Знающий человек может всю Седую Бороду в одиночку обойти. Неопытный и ночи без жилья не продержится. После заката горы кишат нежитью. Калабасы с вывернутыми вперед пятками, ложными следами завлекающие путников в пропасть; ведьмы-кровососки абасты; морозные духи гуши, способные навечно заключить человека в ледяную домовину; горные лешие сирьме. Всех их можно отпугнуть парой амулетов или простым заговором. А на козни сирьме нужно просто не обращать внимания, и тогда леший плюнет и отстанет. Но все это необходимо знать, знать заранее! А четвероногие хищники, от которых надо хорониться и отгораживаться огнем или хотя бы не переться дуром в логово? А темнота, якобы рассеваемая предательским светом луны? Камнепады, готовые обрушиться от одного громкого слова? Запутанные узкие тропы? А еще неведомые арджаваты и снежные кошки…

Вольга раньше не бывал в горах, но знал многое. На Седой Бороде тоже есть леса, и в ночь последнего летнего полнолуния их обитатели приходят к костру Бора. Молодые оборотни любят подглядывать за людьми, а потом упоенно сплетничать и обмениваться добытыми у Пришлых вещицами.

Вытянув из-за ворота горский амулет, Вольга сжал его в ладони. Пестро расшитый маленький мешочек. Что внутри – неведомо, заглядывать нельзя. Но силу оберег имеет немалую. Вот, недовольно проворчав что-то, поспешил откатиться с дороги совсем с виду обычный камень.

Тихие шаги за спиной. На бесшабашный топот рыцарских сапог никак не похоже. Но это и не гарлех. Ни один горец, даже если великая надоба заставит его покинуть ночью родной ул, не станет бродить по тропам. Это закон, а закон нарушать нельзя.

Девушка. Молода ли, пригожа ли – не понять. Лицо до глаз длинным широким рукавом прикрывает.

– Добрый человек, помоги! Я заблудилась в горах! Проводи меня до ула!

Э, нет, красивая. Знаю я, почему ты лицо закрываешь. Клюв загнутый у тебя вместо носа! А рукав спадающий острые когти прячет.

– Позволь хотя бы зажечь факел от твоего огня!

Абасты теперь не отвяжется. Так и будет до рассвета тянуться следом, клянча и подвывая. Ничего. Она может приблизиться к человеку, только если тот сам позовет ее. А убивают ведьму стрелой с серебряным наконечником, закаленном в отваре из семи горных трав… Надо будет Лотаря успеть предупредить. А то ведь сразу кинется оберегать, спасать и защищать попавшую в беду «девицу».

Тропа продолжала виться по краю ущелья. Как бы далеко ни ушел Лотарь, Вольга давно должен был бы если не увидеть, так услышать его. Ходить тихо рыцарь не умеет. Топает, шаркает, сопит. Не пополз же он по отвесной стене, разыскивать свою ненаглядную Рену под самыми облаками?

Луна уселась на другом краю пропасти. Совсем близкой казалась она. Протяни руку и потрогаешь желтый масляный бочок.

Абасты, судя по причитаниям, подобралась совсем близко. Все равно не дотянется, но лучше ведьму отогнать. Смолен оглянулся через плечо.

Он еще успел заметить, как стремительно, словно рыба, попавшаяся на уду рыболова, вырвалась из пропасти черная крылатая тень. Сверкающий росчерк рванулся к глазам. Вольга дернулся, уклоняясь, но жесткая холодная боль уже впилась в переносицу.

Удар развернул смолена. Надежные камни вылетели из-под ног. Он падал, как прежде, утомившись, валился в траву. Но теперь за спиной была пропасть.

Факел выпал из разжавшейся руки. Если бы можно было ухватиться за ветер!

Звезды качнулись и будто изменили рисунок. Бездна перед глазами, бездна под хребтом. Бездна вокруг.

– Ай, явился! – не слишком любезно приветствовал Лотаря сидящий возле входа в гостевой дом Али.

– А Вольга где? – хором спросили барек и герум.

Изумленно уставились друг на друга.

– В горы ушел, тебя искать!

– Зачем?

– А ты зачем туда за Реной убежал?

– Я? Да я с Брагимом об оружии разговаривал, кинжал ему заказал. Ты же говорил, что Рена в женский дом ушла…

– А чего тогда на меня ругался, не слушал?

– А зачем ты про Рену гадости говорил?

Снова замолчали, глядя друг на друга.

– Надо идти в горы, – решил Лотарь.

– Вай, сейчас там верблюда не найдешь, не то что человека. Утром пойдем. Вольга сказал его здесь ждать.

Странно, но последние слова подействовали. Лотарь сел у огня рядом с Али.

– А кто такой верблюд?

– Зверь такой, – ответил барек, задумчиво вороша палкой угли в костре. – Большой, больше лошади. На спине два горба. Люди ездят, поклажу возят.

Завороженные игрой пламени, странники не заметили, как черная крылатая тень заслонила луну. Летун замер, словно разглядывая спящий ул, потом взмыл ввысь, почти коснувшись проплывающего над горами облака, и, развернувшись, устремился к вечно дымящейся Запретной горе.

Глава 8

Глава 8

Отвесные стены… А ну – не зевай!

Ты здесь на везение не уповай —

В горах не надежны ни камень, ни лед, ни скала.

В. Высоцкий

Люди знающие, не в первый раз пришедшие в деревню гарлехов, идти спать в гостевой дом не спешили. Посреди ула запалили костер, вокруг которого собрались местные жители и почти все обозники. Кто-то позвал Лотаря и Али, и они тоже подошли к огню.

Горцы явились к костру с работой, каждый что-то мастерил. Купцы прохаживались рядом, присматривались, приценивались, тут же просили что-то изменить, добавить или исправить.

Жена Брагима, устроившись на брошенной на землю кошме, рассказывала сказку.

– Случилось это, когда люди уже на земле жили, и день сменял ночь, но ни солнца, ни луны, ни звезд на небе еще не было. Боги жили в небесном уле, а по земле шнырял зловредный Аджныш, сеял среди людей беды и несчастья. Пожалела смертных добрая Адгилис-деда, пришла к Аджнышу, попросила его людей оставить. Усмехнулся зловредный и говорит:

– Ничто в этом мире не дается даром. Заплатишь выкуп – уйду. Не много прошу, принеси мне дюжину углей из горна небесного кузнеца Курдалагона.

Отправилась Адгилис-деда к славному кователю. Щедро зачерпнул он углей из горна, протянул – бери сколько хочешь, красавица. Но не подумали ни Курдалагон, ни Адгилис-деда, что у кузнеца руки грубые, мозолистые, а у женщины нежные. Обожглась Адгилис-деда, отдернула пальцы. Упал один уголек, покатился по небу. Так появилось солнце.

Кузнец Курдалагон углей в горшок насыпал. Принесла их Адгилис-деда Аджнышу. а тот сердится:

– Зачем мне то, на что каждый нищий даром глазеть может! Хочешь, чтобы ушел я, перестал людям вредить, принеси мне все серебро мира!

Делать нечего, пришлось Адгилис-деда собрать все серебро, что в мире было. Пока управилась, уже стемнело. Сложила Адгилис-деда выкуп в платок, понесла Аджнышу. А зловредный спрятался у дороги за камень, выставил ногу корявую. Адгилис-деда в темноте не заметила, споткнулась. Выпала одна серебряная бляшка, к небу прилипла.

Принесла Адгилис-деда серебро Аджнышу. А тот на нее закричал, ногами затопал:

– Обмануть меня решила, глупая женщина? Обещала все серебро принести, а что на небе спрятала? Дважды я честного выкупа от тебя ждал, больше не буду! Останусь в этом мире, буду и дальше людям вредить!

Заплакала тогда добрая Адгилис-деда, и слезы ее звездами по небу рассыпались…

Всю ночь просидели Лотарь и Али у костра, только под утро решили вздремнуть и – надо же! – проспали отход обоза. В среде купцов не принято дознаваться о замыслах друг друга. Время выхода обоза известно, все, кто хочет отправиться в путь, не опаздывают. Не явился человек к назначенному сроку – значит, решил остаться. Набольшой отвечает за своих подопечных только на дороге.

Хмурый Лотарь отправился к старейшине ула просить помощи. Али, ворча и причитая, тащился следом.

Сакля предводителя гарлехов ничем не отличалась от прочих. Ни богатства, ни добротности, положенных дому старейшины, ни причиндалов шамана, гордо выставленных напоказ. Но и нарочитой убогости жилища аскета в ней тоже не было. Долго бы искали Али и Лотарь дом старейшины, если бы люди не показали.

Гарлех восседал, нахохлившись, на укрытых шкурами камнях и сердито сверкал глазами на незваных гостей. Точь-в-точь филин, средь бела дня выгнанный из дупла.

– Мира и благополучия дому твоему, почтенный… – начал Лотарь и запнулся, вспомнив, что так и не узнал, как зовут старейшину. – Мы пришли просить тебя…

Шаман не дал ему договорить.

– Когда человек уходит в горы, никто не знает, вернется ли он. Хищные звери, обвалы, пропасти, слабость и невезение – все они сборщики дани, посылаемые горами. Разве можем мы одолеть их? Чем Ужас Гор отличен от них? Зло может скрываться под любым камнем. Иногда мы восстаем против него. Ты заметил, что в нашем уле почти нет зрелых мужчин? Только юноши и старики. Двенадцать лет назад мы пытались разорить логово Ужаса Гор. Немного времени нужно, чтобы назвать имена тех, кто вернулся. Жены и невесты погибших, не выдержав горя, бросались в пропасть. Многие дети не родились. Лучше мы будем изредка оплакивать одного человека, чем сгинет весь ул.

– Тем более, если этот один – чужак?

Гнев рыцаря не смутил старого гарлеха.

– Мы не помешаем тебе искать твоего брата. Иди, если горы пропустят тебя.

Шаман замолчал. Каменная горгулья, примостившаяся у водостока. Можно днями говорить с ней, умолять, ругаться, бить ее или целовать ей лапы – все равно, молчаливая и безучастная, будет она пристально вглядываться в одной ей видимые и интересные дали. Нет ей дела ни до тебя, ни до этого мира.

Пришлось уйти.

Добравшись до гостевого дома, Лотарь нырнул внутрь и вскоре появился вновь, неся меч и дорожные мешки – свой и Вольги. Али с неудовольствием заметил, что рыцарь натянул поверх одежды долгополую белую тунику с вышитым на груди знаком – раскрытой ладонью. Орденское одеяние. На какой подвиг собрался?

– Далеко пойдешь? – подозрительно спросил барек.

– Вольгу искать, – буркнул Лотарь, примеряясь, как утащить весь скарб, не уподобившись при этом неторопливому вьючному коняге.

– Горы большие…

– Недостойно рыцаря друзей своих в беде бросать!

Ох-ох, до чего же отважны и глупы северные варвары! Никак не могут понять, что, замыслив дело, надо сесть и подумать. Как лучше к нему подступиться? Что сделать прежде, что потом? Выполнимо ли вообще задуманное? Нет, лохматые глупцы кидаются, словно псы за добычей! Недаром эмир Сулейман – да не забудут потомки имя его! – триста лет назад легко выбил из Бары нагрянувших из-за моря воинственных варваров, а ныне самый неопытный купец на базаре в Ахеддине легко обведет северянина вокруг пальца! Ужель ты, рыцарь, искушенный в воинской науке… Э, где ты?

Рена ждала за оградой ула. Словно забытая по утру свеча, стояла она на каменистой тропе. Хрупкая тонкая фигурка, того гляди ветром унесет, но не обойти ее, не отстранить с дороги.

– Хочешь уйти, рыцарь?

Лотарь склонил голову, словно прощения за тяжкую вину просить собрался.

– Ночью Вольга ушел в горы и до сих пор не вернулся. Может быть, случилась беда, ему нужна помощь.

– Гарлехи отказались идти с тобой. Ты не знаешь гор. Тот, кто уходит туда один, редко возвращается.

– Может, и так случится. А может, я вернусь вместе с Вольгой.

– Но если Вольге не нужно, чтобы его спасали?

– Пусть он сам скажет об этом.

– А если я попрошу тебя не уходить?

– Я должен идти. Но теперь… я знаю… я должен буду вернуться.

– Но сейчас ты хочешь оставить меня?

– Али позаботится о тебе.

– Вай, мудрость твоя границ не имеет! – возмущенно взвизгнул неслышно подобравшийся барек. – О, за троих подумал, все решил! А меня спросил? Ее спросил?

Лотарь стал похож на забравшегося в нору рака. Причем, к изумлению мира, рака вареного.

– Негоже даме устремляться туда, где опасность грозит…

Полынноволосая дева покачала головой.

– Мы вместе начали этот путь, вместе его и продолжим.

На том разговор и закончился. Рена повернулась и пошла вверх по тропе. Лотарь за ней. Али потащился следом, сердито бубня, что неплохо было бы кой-кому уши при встрече надрать, да не получится, потому как некоторые наверняка заступятся, ибо сами, ох-ох, никак не лучше.

Тропа была широка, но слишком круто забирала вверх. Да и камней на ней могло бы быть поменьше. И все их шайтан подбрасывал под ноги Али! Толстенький барек устал и запыхался. Спутникам же его все было нипочем. Лотарь шагал как по ровной земле, а Рена, казалось, и вовсе плыла, не касаясь дороги. Э, а откуда они знают, куда нужно идти?

Пыхтя и проклиная день, когда Аллах повелел людям ходить на своих ногах, Али догнал Лотаря.

– Слушай, ты почему решил, что Вольга сюда пошел?

– А куда же еще? – рыцарь с трудом оторвался от раздумий и созерцания затылка Рены. – Вдоль ущелья одна тропа. В другую сторону пойти – на равнину выйдешь. Там дорога спокойная, если, ты говоришь, Вольга отправился искать меня, вряд ли бы он двинулся туда.

– Правда!

Голос раздался будто с неба. Оглядевшись, путники наконец увидели Брагима, примостившегося на нависшем над тропой уступе. На поясе горца висела дана цалдай – жуткое оружие горцев, соединившее в себе нож и боевой топор. На коленях гарлех держал кай. С виду посох посохом, только опорный конец заострен. Мало кто знает, что внутри палки скрывается цепь с крюком на конце. Взяв с собой вроде бы и немного оружия, горец владел целым арсеналом.

– Верно говоришь! – повторил Брагим, поднимаясь на ноги. – Не пошел твой брат в долину. Ужас Гор его взял! – гарлех вытащил из-за пазухи лоскут с вышивкой. – Оберег. Вольга потерял. Арджаваты его забрали. К Запретной горе идти надо. Туда!

– Мы слышали про Ужас Гор, – кивнул Лотарь. – Но ваш старейшина сказал, что ни один гарлех не станет помогать нам добраться туда. Почему же ты?..

– Пха! – Брагим вскинул руку с посохом, словно угрожая неведомому врагу. – Астанай! Ее отец к Ужасу Гор ходил. Не вернулся. Мать от горя обезумела, в пропасть кинулась. Брат или сестра у Астанай должен был быть. До рождения погиб. Бабушка от тоски умерла. Мужчин молодых в уле не осталось. Трудно выжить. Детей на равнину отправили. На равнине война была. Астанай десять лет на хуторе работала. Коров пасла. Уведут злые люди корову, с кого хозяин спросит? Астанай вернулась. Брат маленький нет. Дом развалился. Астанай моя жена. Все забрал у нее Ужас Гор. Теперь вы у него взять хотите. Помогу!

Гарлех еще раз взмахнул кайем и, ловко спрыгнув с уступа, встал впереди маленького отряда.

– Туда идти надо. Тропы есть. Я поведу.

К вечеру на горную тропу пал туман. Пытаясь не потерять в белой дымке долговязую фигуру Лотаря, Али вовсе перестал смотреть под ноги, и конечно, же споткнулся. Стоя на четвереньках, барек чуть не плакал от усталости и досады. Он уже не сможет подняться! Как болят ноги! А если и встанет, то, пока будет возиться, не в меру проворный рыцарь убежит так далеко, что ни найти его, ни догнать уже не удастся. Бросили! Одного, безумно уставшего, в незнакомом опасном месте. Дороги уже почти не видно, нельзя ни идти вперед, ни вернуться назад. Каждый шаг может грозить гибелью. До чего же страшно умирать на холодных камнях, в одиночестве…

Ужас и отчаяние вырвались громким горестным криком.

– Зачем шумишь, э? – Брагим возник из тумана подобно доброму сказочному духу. – Никогда в горах так не делай! Обвал позовешь. Поднимайся, идти надо.

Подхватив барека под мышки, горец помог ему встать.

– Идем. Недалеко уже. Пещера. Огонь будет, еда будет. Утром дальше пойдем. Пока отдохнешь. Лотарь видел – ты устал. Просил помочь. Сам в горах ходить плохо умеет. Боится, вместе упадете.

– Это Лотарь-то по горам плохо ходит? – проворчал Али, с облегчением почти повиснув на плече благословенного горца. – У самого эмира Ахмеда – да продлятся дни его! – не много сыщется на службе таких скороходов!

– Добрые духи гор помогают ему, – серьезно ответил Брагим. – Он идет выручать брата.

Это кто же, Вольга и Лотарь братья? Их за родичей разве что со спины принять можно. Оба длинные и худющие как жерди, да еще характерами схожи. Или для горцев все равнинники на одно лицо?

– Почему ты называешь Вольгу братом Лотаря? Они ведь совсем не похожи, даже родом из разных племен.

Брагим нахмурился, подыскивая слова.

– Твоя мать кого-то сыном назовет. Как про него скажешь?

– Брат.

– Есть человек. Тебе помогает. От опасностей друг друга бережете. Вместе сражаетесь, вместе охотитесь, вместе на пиру гуляете. У тебя горе – он грустит. У тебя радость – он смеется. Жену твою своей сестрой назовет. По крови не родной. Кто он? У нас слово есть, вы не поймете. Новый сын моей матери – говорить долго. Брат – сказать быстро, хорошо. Пришли.

Впереди сквозь плотную взвесь тумана сиял живой огонек костра.

Лотарю хорошо. Завернулся в плащ, завалился в угол и дрыхнет, словно дома на постели. Дубленой рыцарской шкуре все нипочем. А тут каменный пол бока намял, каждым выступом тело терзает, хоть совсем не ложись. Холодный… Под голову подложить нечего, шея кривится. Брагим неуемный у костра на пятках сидит, воет заунывно… Брагим воет?!

– Что это?!

– Сирьме. Добычу чуют. Взять не могут. Сюда не войдут. Спи.

Уснешь тут! Вон по стене что-то ползет! Лохматое, черное… Вай, это же тень от шапки гарлеха!

– Брагим, в горах много чудовищ?

– Ночью много. Днем прячутся. Солнца боятся. Только звери охотятся.

– А кто всех страшнее?

– Человек. Человек злой. Хуже, чем холод. Хуже, чем голод. Холод придет – неосторожных убьет. Голод придет – ленивых убьет. Человек придет – всех убьет. Страшнее зверя. Зверь честный. Зверь след оставляет. Не хочешь встретить – не ходи. Зверь голодный будет – убьет. Защищаться будет – убьет. Человек подкрадется неслышно, для забавы убьет.

Гарлех повернул голову к бареку. И почудилось вдруг Али, что не человек смотрит на него холодными змеиными глазами, а сложивший крылья огромный орел. Кто в этом мире слышал о птице с очами ползучего гада? Но подумать об этом Али не успел. Глаза горца странно сверкнули, и барек кулем осел на пол пещеры. Он спал.

Вышли вскоре после рассвета и к полудню достигли границы снегов. Равнинники остановились, с восторгом глядя на раскинувшуюся впереди нетронутую белую гладь. Али, в первый раз увидевший снег, в знак восхищения провел пальцами по щекам и подбородку. Брагим молчал. Он знал, какой жестокой может быть эта сверкающая красота.

– За мной идете. След в след.

Пробуя кайем снег впереди себя, горец зашагал по целине. Равнинники последовали за ним.

Вот уже несколько шагов солнца брели путники по снежной целине. Блистающее белое великолепие уже не восхищало их. Следуя совету Брагима, равнинники старались ступать точно в его следы, но Лотарь был выше горца, а Али гораздо полнее, и притоптанный снег не выдерживал их тяжести. На каждом шагу приходилось вытаскивать ноги из холодных капканов. Только Рена скользила вперед легко, словно по воздуху.

Брагим обернулся, указывая на белеющие впереди сугробы.

– Хищные Камни. Плохое место. Пройти надо. На перевал пойдем. За ним камень теплый, снег кончится. Скоро.

Глядя на Хищные Камни, Лотарь невольно поежился. Заметенные снегом обломки скал даже при свете дня выглядели зловеще, напоминали мертвецов в саванах с остроконечными капюшонами, собравшихся, дабы измыслить нечто во зло живым. Каково же здесь в сумерках, ночью? Но обойти страшное место никак нельзя. Тропу, посреди которой стояли камни, с обеих сторон запирали крутые горные склоны.

Брагим первый двинулся к камням. За ним Али и Рена. Лотарь шел замыкающим.

Проклятые камни располагались так, что пробирающиеся между ними люди были вынуждены постоянно петлять, не видя идущего впереди спутника. Настоящий лабиринт. Путь указывали только отпечатавшиеся в снегу следы. Али изо всех сил старался шагать быстро. Хоть к Брагиму поближе! На Лотаря надежды мало. Он защищает отряд от нападений сзади, но что будет, если какая-нибудь тварь спрыгнет с камня Али на голову? Не успеет рыцарь добежать, никак не успеет! Да еще и жуткая Рена за спиной. Брагим и Али, идя по снегу, должны протаптывать для нее дорожку. Зачем удобный путь той, кто тверди не касается?

Но в этом мире нет ничего бесконечного. Настал предел и каменному лабиринту. Али наклонился, руками вытягивая увязшую в снегу ногу, сделал пару неуклюжих шагов, поднял голову. Гладкая белая равнина расстилалась перед ним, такая же, как осталась позади, за Хищными Камнями. Идти по снежной целине на просторе ненамного легче, чем среди камней, но лучше, когда видишь своих спутников, спокойнее. Али вздохнул с облегчением и…

– Иблис! Иблис![2 - Иблис – дьявол, злой дух.]

Стоя на коленях в снегу, Али заходился отчаянным жалобным криком. Одной рукой барек пытался прикрыть голову, другой, дрожащей, указывал вперед. На расспросы времени не было, Лотарь просто взглянул.

Верно, тот, кто назвал чудище снежной кошкой, лишь понаслышке знал пушистого зверька. Похож был только мех. Серый, усыпанный черными кольцами, невероятно красивый. Из такого сшита куртка Астанай… Мех покрывал торс твари, стоящей на двух лапах. Лапы эти, красные, кожистые, трехпалые, походили скорее на птичьи. Пальцы заканчивались мощными желтыми когтями. Из верхних лап, длинных и гибких, торчали словно связки изогнутых крюков. Голова, кажущаяся квадратной из-за массивных челюстей, была обтянута серой чешуей. Плешивая и безухая, как у грифа, она лежала прямо на плечах. Хвоста у снежной кошки не было.

Чудище разинуло черную, с множеством острых крупных зубов пасть и закричало. Ни одно живое существо на свете не смогло бы повторить этот вопль. Так, верно, голосят демоны ада. Не к их ли сонму принадлежит тварь, преградившая путникам дорогу?

Ладони привычно обхватили крестообразную рукоять меча. Знатные рыцари на Ринке нередко заключают в гарды оружия кусочки святых мощей. Род фон Элленштайн слишком беден, чтобы позволить себе такую роскошь. Меч Лотаря, врученный ему семьей, хранит лишь память о прикосновениях рук шести поколений людей отнюдь не безгрешных, но славных и честных. А еще дед говорил, что клинок, доставшийся ему от его деда, родился в кузницах Седой Бороды…

Али в последний раз вскрикнул и повалился лбом в снег. Он скорчился у самой границы Хищных камней. Рена так и осталась среди валунов. Бросившись на помощь бареку, Лотарь просто отшвырнул ее себе за спину, туда, где хоть немного, но безопаснее. Перед началом боя не до куртуазности.

Брагим стоял впереди всех. Опершись на кай, он как будто спокойно разглядывал готовящееся к нападению чудовище.

– Брагим! С двух сторон заходим! Один отвлекает, другой бьет!

– Нет! – грустно покачал головой гарлех. – Нельзя. Закон. Один человек – одна снежная кошка. Мех хороший. Человек продать захочет. Будет в горы ходить. На снежную кошку охотиться. Кто кого убьет? Много людей пойдут – мех делить будут. Ссориться, драться. Все плохо. Я свою снежную кошку встретил, жизнь взял. Все.

Покачиваясь на могучих лапах, снежная кошка оглядывала путников, выбирая первую жертву. Подняв меч в боевую позицию, Лотарь медленно пошел навстречу чудищу. Тварь в высоту почти два человеческих роста, бить, скорее всего, будет сверху. Уворачиваться от когтей и постараться перерубить ноги.

Небо над головой словно натянутый голубой атлас. К нему пристала пушинка облака. Белая-белая. Ничем не запятнанная. Не то что взрытый, перемешанный с красным снег на земле.

За годы войны Лотарь отвык бояться крови. И испытывать чувство вины, проливая ее. Враг есть враг. Но последние минуты этой битвы были омерзительны. Благородный клинок рубил как мясницкий топор, добивая…

Брагим как ни в чем не бывало рассматривал останки снежной кошки.

– Плохо. Мех повредил. Мог домой отвезти. Любимой подарить.

Зачем мех куда-то везти? Ведь Рена здесь, рядом. Но нет, нет! Она чиста, светла, не по-земному прекрасна. Как может коснуться ее что-то, связанное с грязью, кровью, смертью?

Рена сидела в снегу меж камней. Там же, где упала, когда Лотарь толкнул ее.

– Я причинил тебе вред, боль?

– Нет.

Не смея поднять глаз, рыцарь преклонил колено.

– Прости мою невольную грубость, госпожа…

– Ты хотел защитить меня.

– Да.

Рена молчит. И безмолвием можно убивать. Вздох застрял в горле.

– Хорошо, я прощаю тебя.

Выдох.

– Дозволь, госпожа…

Лотарь поднял Рену на руки и вынес из-за камней. Он так и не заметил, что там, где сидела полынноволосая дева, на снегу не осталось никакого следа.

Кто сказал, что горы не любят людей? Горы равнодушны. Что за дело живущим вечностью исполинам до дерзких букашек, ползающих по складкам их одежд? Смахнут и не заметят.

Сколько горных троп, сколько крутых склонов потоптали ичиги Брагима! Казалось бы, нет на гарлеха ловушки, но именно ему под ноги попался маленький, почти незаметный кусочек горного льда.

Горец пошатнулся. Хотел вонзить кай в твердое, удержаться. Не сумел. Небо встало сбоку. Пропасть усмехнулась навстречу обломанными зубами камней. Время умирать. Духам гор не за что винить Брагима. А Астанай посмотрит в небо, увидит парящего над улом горного орла, и все поймет…

Чьи-то пальцы вцепились в запястье. Пришедший с равнин воин, свесившись в пропасть по грудь, пытался удержать горца.

– Арах! Пусти! Оба сорвемся!

– Шиш тебе…

Равнинник заелозил, пытаясь подтянуть Брагима повыше, но только сам соскользнул. Еще немного, и его не спасти. Ак-Юлак, Белая Старуха, Обрывающая След, стояла рядом с Лотарем, глядя на гарлеха бездонными, словно пустая ночь, черными глазами.

Брагим выхватил дана цалдай.

И снова повторит Али: воистину, отвага северных варваров сравнима только с их глупостью. Распластавшись на брюхе у самого края пропасти, Лотарь пытался удержать сорвавшегося Брагима. Гарлех тяжел, снег скользок, через сколько минут не догадавшийся зацепиться за что-нибудь основательное герум соскользнет в пропасть? Вздохнув, Али уселся на костлявую рыцарскую спину. Лотарь крякнул. Тяжеловато? Но пусть шайтан начертает по всей длине чалмы Али свое презренное имя, если придавленный рыцарь сдвинется теперь хотя бы на палец.

Мерзкая Рена стояла рядом с Лотарем, с интересом глядя в пропасть. Добычу себе чает? Али тоже посмотрел, вытянув шею.

Вай! Бешеный горец размахивает жутким тесаком, примеряясь отсечь себе руку по запястью!

Кай валялся неподалеку. Цепь с крюком на конце наполовину выползла из полого посоха. Какой мальчишка с улиц Ахеддина ни разу не воровал персики из сада почтенного кади Абдурахмана? Устроившись на заборе, набросить на ветку привязанный на веревку крюк и, подтянув к себе, срывать сочные плоды. И пусть бесится внизу, заходится яростным лаем хвостатый дэв, злющий пес кади Абдурахмана.

Крюк кая ловко зацепил Брагима за рукав. Али натянул цепь и замер в нелепой позе, словно неумелый удильщик, на снасть которого попалась слишком крупная и мощная рыбина. Лотарь умудрился свободной рукой схватить гарлеха за одежду, но вытащить не мог, сам себе мешал. Эх, кто бы помог рыцарю немного подвинуться от края!..

Рена взирала безучастно.

– Чего стоишь? – не помня себя от гнева, заорал внук ахеддинского лекаря на Пресекательницу Путей и Разлучительницу Собраний. – Не хочешь помочь, так хоть отойди, место дай! Не видишь – человек погибает!

Странно усмехнувшись, Рена шагнула в сторону.

Ак-Юлак отступила. Воин низин, рыча от натуги, подтягивал Брагима к краю пропасти. Кто-то еще, верно, смешной толстенький долинник, тащил за рукав крюком кайя. Подтянувшись, Брагим изловчился, зацепился и выволок тело на твердь. Время жить.

Глава 9

Глава 9

Тут на милость не надейся —

Стиснуть зубы да терпеть.

В. Высоцкий

Сколько же он шел сюда, к прозрачным водам озера Саюнар? Целую жизнь и вечность.

Исполняя волю жестокой красавицы, человек с другим именем отправился в дальний путь на поиски неугасимого огня и умер, и был забыт, и снова пришел в этот мир, ничего не помня о прошлом, пока рассказ женщины гор не всколыхнул в душе что-то…

Он пришел на берег прозрачного озера и упал, погрузив лицо в его воды.

Но темна, солона и горяча вода озера Саюнар…

Кровь.

Чей-то сапог жестко вошел под ребра. Вольгу резко, рывком перевернули.

Смолен попробовал разлепить склеившиеся от крови ресницы. Сил не хватило даже на это.

Кто-то, склонившись, осветил его лицо.

– Хорошо, птички, славная добыча. Отнесите пока что вниз.

Удар. Боль. Небытие.

Вольга ненавидел жару. От холода тоже мало радости, но его все же можно побороть, одевшись потеплее, отогнать знойным дыханием костра или, коли не боишься трудить ноги, просто убежать от него. От жары и верной ее спутницы – духоты – избавиться гораздо труднее.

Спину ощутимо припекало, будто сдуру на перетопленную за день печь завалился. В очень темной горнице. Чернота казалась настолько густой, что хотелось моргнуть, стряхнуть ее с ресниц, протереть глаза. И темнота эта пахла зверем. Мокрой псиной. Зверь клацал когтями по каменному полу, склонялся над Вольгой, сопел, принюхиваясь…

Иногда, чтобы отпугнуть хищника, достаточно резкого движения. Вольга стремительно сел. Рука потянулась к голенищу сапога, за которым скрывался нож.

Затаившаяся было боль вновь впилась в лицо когтистой лапой. Стон вырвался из груди, из глаз полились слезы. Нет. Терпеть, терпеть, не позволять себе вновь соскользнуть в темноту беспамятства. Темнота. Почему я ничего не вижу?..

Вольга мучительно, с омерзением вдохнул затхлый воздух. Подождал долю секунды и толчком выпихнул его из легких. Еще один глубокий вдох и резкий выдох. Боль никуда не делась, но дурнота отступила, мысли и чувства стали четче.

А ведь зверем уже не пахнет! Кем бы ни было существо, чуть слышно копошащееся в дальнем углу, меха на нем сейчас нет.

– Моя мать была из рода людей, – быстро сказал Вольга. – Но воспитали меня оборотни. Стая Хуррла Белогрудого, моего названного отца. Мы с ним смешали кровь. Я чту обычаи волкодлаков.

Из темноты раздался торопливый шорох и тихий, совсем человеческий вздох.

– Ты… Серебряное Пламя? – робко спросил тоненький голосок.

Девчонка.

– Да. И я не причиню тебе вреда.

Встав на колени, Вольга поднял перед собой раскрытые ладони. Если обитательница тьмы видит лучше него, пусть убедится, что пришелец невраждебен и безоружен.

Пальцы маленькой оборотницы неуверенно коснулись ладони, перебежали на запястье, заскользили вдоль руки. Мы оба слепы?

– Я бы очень хотела увидеть тебя. Но здесь так темно…

Девчоночья ладошка прошлась по плечу, потянулась выше. Вольга закусил губу.

– Ты ранен? Больно? Потерпи немного, я попробую зализать рану.

Из горных оборотней. Они более открыты и просты в общении. И в жизни их и обычаях больше звериного.

Снова запахло мокрой шерстью. Влажный волчий язык коснулся лица Вольги. И тут же отдернулся. Заскулив, девчонка отскочила подальше.

– Я не могу! – теперь ее голос звучал невнятно. – Жжется! Чем тебя ударили?

– Я не знаю. Кто-то или что-то поднявшееся из пропасти. Мы в пещере?

– В колодце. Сверху есть ход, но он закрыт дверью. Кто-то приходит, я его не видела. Сбрасывает сюда пищу и воду в бурдюке. Тут тоже есть вода. Но надо пробираться по узкому ходу, и она горячая. Только купаться.

Так вот почему пахло мокрой шерстью. Девчонка забралась помыться в подземное озерцо, а тут неведомый хозяин колодца спихнул Вольгу. Волчица может защищаться куда лучше безоружного человека. Обличье пришлось менять прямо в воде.

Но кто обитает над подземельем? Ни один хищник, складывающий добычу впрок, не додумается до закрывающейся двери.

– Ты давно здесь? Как попала сюда?

Пальцы оборотницы снова нашли руку Вольги и обхватили запястье.

– Пол слишком горячий. Пойдем, заберемся, где попрохладнее, там и поговорим.

Местом попрохладнее оказалась глубокая ниша в стене. В нее пришлось подниматься по норовящей рассыпаться под ногами каменной пирамидке, но зато там действительно можно было усесться вдвоем, не касаясь обжигающего пола. Здесь даже было не жарко. Верно, давно попала маленькая оборотница в подземелье, если успела отыскать и озерцо, и ухоронку.

Ее звали Грелла. Она действительно происходила родом из горных оборотней, из стаи Воррла Косматого. Вольге доводилось встречать ее сородичей, он хорошо знал вожака, но о самой девчонке прежде даже не слышал. На лесные праздники ее пока еще не брали.

Как и все молодые волкодлаки, Грелла была очень любопытна. Равнинные оборотни ходят в людские селенья. Поди разберись на посиделках, из какого печища явился незнакомец. В горах народу немного, гарлехи и пришлые купцы слишком сильно отличаются друг от друга, праздно шатающемуся по улу чужаку затеряться трудно. Другое дело – дорога. Друзья Греллы, кто постарше, спускались в предгорья и, пристроившись к обозу, проходили за телегами весь путь. Девчонку с ними не отпускали. Грелле оставалось только, затаившись меж камней, следить за жизнью ближайшего ула или же красться, когда обоз проедет, вдоль тропы, подбирая оброненное купцами. Блестящие бусины, расписные черепки, ленты, бляшки – целое богатство! Даже теперь, говоря об его утрате, маленькая оборотница горько вздохнула.

К тому, что на Запретной горе кто-то поселился, оборотни отнеслись спокойно. Пришелец почти не показывался из своего жилища, не ходил по земле волкодлаков и не строил козней стае. Что с того, что в небе над лесом начали шнырять крылатые существа, кажущиеся снизу такими маленькими? Ни одна птица не может причинить вред оборотню.

В тот день, собрав с дороги дань, Грелла отправилась на любимую маленькую, но прелестную, открытую солнцу и ветерку полянку на склоне. Сидя среди высоких сладко пахнущих трав, она следила за кувыркающимися в небе странными крыланами и смеялась…

По предыдущим своим пленениям Вольга знал: если нет уверенности в том, что сможешь освободиться, лучше не рыпайся. Отдубасят или заколдуют так, что потом хоть сами враги за ворота вынесут – уползти уже не сможешь. Терпи, выжидай.

Также хорошо прикинуться слабее, чем ты есть. Обвиснув на руках невидимых во тьме тюремщиков, Вольга позволил тащить себя по коридору. Позади послышалась возня, и возмущенный крик Греллы оборвался. Верно, вздумавшей сопротивляться девчонке заткнули рот или слегка ее оглушили. Вольга закусил губу, сдерживаясь. Сейчас нужно перетерпеть. Но когда придет пора рассчитаться с гостеприимным хозяином, ничто не будет забыто.

Когда смолена приковывали к стене, он даже сам помогал стражам, добровольно прикладывая руки к камню, и потому остался стоять в наиболее удобной позе.

Зашуршали удаляющиеся шаги. Когти двуногих существ скребут по камню. Вольга вспомнил чешуйчатые ладони, крепко охватывавшие его запястья. Слышались еще шелест и скрип. Перья? Ни разу не видев вблизи арджаватов, Вольга мог представить их облик.

Как только стражи ушли, смолен испробовал свои оковы. Кандалы, слишком широкие, не рассчитанные на тонкие мальчишеские запястья, болтались свободно, но руки было не выдернуть.

Грелла тихо всхлипывала. Не от боли, от страха и обиды. Маленькую оборотницу, наверное, просто связали. Надо заговорить с ней, успокоить. Можно болтать любую чепуху, только бы голос был бодрый и уверенный. Девчонке сейчас главное почувствовать, что она не одна, что рядом кто-то сильный и знающий.

Но начать разговор Вольга не успел. Снова зазвучали шаги, и из мрака появился… светящийся шар. Он медленно плыл по воздуху и мог бы повергнуть пленников в ужас, если бы не топот вполне человеческих ног, просто не умеющих ступать тихо. К тому же шароносец пыхтел и отдувался словно кузнечный мех. То, что должно было пугать своей таинственностью и необъяснимостью, получилось не страшнее размалеванной личины ряженого, бегающего по дворам в канун Карачуна.

Шар подплыл к Вольге, освещая лицо.

– Я узнал тебя, – довольно сообщил невидимый хозяин подземелья.

– Я узнал тебя, – повторил неведомый во тьме.

Вольга прищурился, силясь разглядеть лицо говорившего. Но тот заслонялся сияющим шаром.

– Пытаешься понять, кто я? Нет, не думай, я не из недобитых тобой Ревнителей или колдунов. Раньше мы не встречались. Не только ваши Божьи Псы стремились сохранить и преумножить знания, в Братстве тоже были люди, которых берегли. А они искали новое, полезное… Тебе понравились арджаваты? Славные птички! Если бы я успел выпустить их до конца войны, у нынешнего императора было бы другое имя. Но об этом после, после. Я узнал тебя, потому что ты похож на своего отца. Не один к одному, конечно, что-то взял и от матери. Красивая, видно, была женщина. Ах, Беркут, ах, лакомка! А ты много светлее отца. Обожаю свет! С ним так просто доискиваться истины!

– Или же скрывать ее.

– Что такое?

– Я не вижу твоего лица.

Хихикнув, неведомый опустил фонарь ниже. Свет и тени очертили ухмыляющийся лик злого духа. Так всегда бывает, когда светишь снизу.

А лицо у него, скорей всего, совсем простецкое. Из тех, что встретишь в любом человеческом собрании. Такое может принадлежать убийце и святому, мудрецу и дураку. Именно такие лица, непохожие, но все же неразличимые, составляют толпу. И огорчений владельцам своим они подчас приносят гораздо больше, чем явное уродство.

Вспомнилась вдруг другая встреча. Человек тщится придать себе сходство с повелителем Зла, а тот лепит себе совсем обычное лицо. И тоже очень любит свет.

– Взгляни на солнце прямо и увидишь тьму…

– О да! Светлейший! Я знаю, он учил меня. Учил многому. Но я не продал ему свою душу. Никто, даже он не вправе приказывать человеку – властелину этого мира! Вот твой отец заключил сделку. И где он сейчас, чего достиг?

– Великий Магистр мертв.

– Откуда ты знаешь это? Ха! С такой уверенностью может говорить лишь тот, кто сам убивал! Беркут мертв. Жаль. Мне хотелось бы расспросить его кое о чем. Но, может быть, и ты знаешь ответы.

Хозяин подземелья поднял фонарь повыше. Свет ударил Вольге в глаза, ослепляя. Смолен зажмурился и невольно вжался в стену.

– Они все-таки оставили тебе глаза. Зря, зря. Тебе уже не понадобится видеть что-либо. Прожить можно и так, а у того, кто имеет зрение, есть лишний соблазн сбежать. Зачем стремиться к тому, что невозможно? Ты знаешь, что одна из самых страшных пыток – это пытка надеждой? Когда ждешь и веришь, но понимаешь – зря, и чувствуешь, как с каждой минутой вера утекает. Ты останешься здесь. Я хочу обрести знания, ты поможешь мне. Жаль, я уже не узнаю, как Беркут сумел создать двоедушника, спрятать свою жизнь. Но ты расскажешь мне, как стал оборотнем. Все расскажешь. Я хочу знать, как природные волкодлаки меняют обличие, отчего боятся железа, почему много долговечнее и выносливей людей, как им удается сохранять разум, перекидываясь.

– Зачем?

– Чтобы дать знания людям! Они должны править этим миром, получив все умения. Арджаваты могут летать, уподобившись хищным птицам. Когда их станет больше, они захватят небо. Леса склонятся перед теми, кто соединит в себе качества человека и волка. Каждый сможет стать оборотнем, не утратив при этом разум. Потом мы захватим воды. Да, ты расскажешь мне все. Или мне придется тебя заставить. Ты должен быть благодарен мне, ведь я буду пытать тебя для твоего же блага. Твоего и всех людей. Так-то, мой хороший. Там, в прежнем мире, я был лекарем. Превосходным лекарем. Искусство и знания достались мне от отца и деда, все в нашем роду были врачевателями. И искали способ улучшить людей. Мой отец говорил, что человек – это лишь ось, на которую Творец хотел нанизать способности и умения. Но дьявол украл у Него заготовки и налепил тварей по своему усмотрению. Мы должны довести до конца замысел Господа. Но мне нужно узнать, разобраться… Понадобится много тварей. Ловить всякий раз хлопотно. Лучше разводить.

Вольга почувствовал, как гнев холодной волной поднимается от сердца.

– Не получится. В оборотнических стаях мало детей. Бывает, что пара несколько дюжин лет живет вместе, прежде чем появится волчонок. И соединяются оборотни только с теми, кого любят.

– Это легко исправить. Трудно заставить душу. Разум – легче. Тело и вовсе послушно, главное – знать… Смотри мне в глаза! Иди сюда!

Вольга хотел дерзко ответить тюремщику. Не успел. Тело вздрогнуло, как от внезапного удара. Ноги сами зашагали вперед. Словно сказочные сапоги-скороходы натянул смолен, те, что, не зная нужного слова, никак не остановишь. Но далеко ли уйдешь, когда руки прикованы к стене? Боль растеклась от вывернутых запястий до плеч. Словно на дыбе…

– Стой.

Вольга замер, изогнувшись натянутым луком. Очень осторожно, боясь вывихнуть плечи, согнул колени и отступил назад, к стене.

– Теперь ты понял, что сделаешь все, что я тебе прикажу. И убедишь девчонку не упрямиться. Или же… Смотри! – метнувшаяся к глазам пятерня заставила Вольгу вновь отшатнуться, приложившись к стене затылком. – Как тебе понравилась моя перчатка? Это ей тебя ударили. Серебро и холодное железо. Даже на тебе рана не спешит затянуться. А что будет с маленькой тварью?

Фонарь пополз в сторону, осветив сжавшуюся от ужаса Греллу.

Тонкие короткие косички, волосы только начинают обретать взрослую густоту и длину. Точно, совсем недавно прошла посвящение. Улла, единственная дочь Сера, была ненамного старше, когда ее распяли на кресте те, кто тоже безмерно заботился о благе рода человеческого…

Оборотни умеют при необходимости изменять только часть тела. Вольга этому так и не научился. Или волк, или человек, зато железо не могло помешать ему обернуться.

Звериные лапы легко выскользнули из кандалов. Непривычный долго стоять, поднявшись на дыбы, волк начал заваливаться вперед, но от пола оттолкнулась уже человеческая ладонь. Когда тюремщик водил фонарем, свет на мгновение отразился от гладкого роркового клинка. Верно, доброму мечу тоже предстояло убеждать непокорных пленников.

В единое движение: прыжок – ладонь обхватила знакомую рукоять – замах – удар. Миновали те времена, когда Вольга не мог поднять меч на безоружного. Отброшенный убийцей нож не вернет жизни его жертвам, не отменит их мук.

Греллу просто связали. Вольга перерезал ремень, и девчонка сразу, не вставая, обхватила его за пояс, уткнувшись лицом в бок. Маленькую оборотницу трясло. Кажется, она только сейчас до конца поняла, что с ней хотели сделать.

По-хорошему девчонке надо было дать выплакаться… Ага, а потом напоить взваром с травами и, тепло укутав, уложить спать. Не место, не время. Сейчас нужно думать, как из подземелья вырваться, стражу обойти.

Вольга шмыгнул носом. Единственная человеческая хворь, привязывающаяся к оборотням, – насморк. По весне вся стая текущие водой носы руками и лапами трет. Вольга, оборотень вершенный, получает «подарочек» после каждой смены обличия. Невелика немочь, смешна, но через шаг солнца ни о чем, кроме едучей дряни под переносицей, думать не сможешь. Сейчас она радостно обнималась со свежей раной на лице. Левый глаз на мир и смотреть не хотел. Поскорее из узилища выбираться надо.

Взяв Греллу за плечи, Вольга отстранил ее от себя. Посмотрел в глаза. Тьма, собственных рук не видно, но волкодлаки умеют чувствовать взгляд.

– Уходим отсюда, быстро. Сможешь учуять волю? Наверное, придется драться. Мы прорвемся, девочка.

Оборотням не нужно много слов. Человеческие всхлипы сменились звериным поскуливанием, которое тут же смолкло. Вольга ощутил под рукой волчий мех.

Самому смолену было сподручней сражаться мечом.

– При первой возможности беги. Я прикрою.

Светящийся шар откатился в угол. Вольга поднял его. Пригодится.

Глава 10

Глава 10

Оглянись на горящем мосту,

Ни на миг не прервав свой разбег…

Гоблинс (С. Науменко)

– Озеро Саюнар.

Белый нетронутый снег и черная блестящая вода. Если подняться к облакам, туда, где живут лишь проворные птицы, озеро Саюнар покажется стылой прорубью, ужасом зимнего пути. Почему подледные воды всегда так темны?

Нет, вода не может быть черной. Она прозрачна. Чиста до того, что виден каждый камешек, лежащий на дне. Прозрачное озеро налито в черную каменную чашу.

Лотарь вспомнил, как год назад побывал в замке Ловен, цитадели Божьих Псов. Замок стоит на берегу озера Кристального. Оно и вправду похоже на драгоценный камень, заключенный в обрамление старой бронзы зеленых холмов. Лотарь попросил у рыбачащих орденских братьев лодку.

Выдался погожий денек. Ветерок перебирал сотни солнечных бликов, щедро рассыпанных по глади озера. Положив весла, Лотарь глядел на воду. Над дном, пестрым от причудливо извивающихся водорослей, ходили рыбы: шустро промелькивала серебристая мелочь, степенно проплывали те, кто побольше. Птицы кружили над водой. Будто два причудливых белых цветка, покачивались на мелкой зыби гордые лебеди. Короны кувшинок соперничали с ними в красоте. У дальнего лесистого берега Лотарь заметил пришедшего на водопой оленя.

Озеро Саюнар было мертво. Даже ветер не смел прикоснуться к тускло блестящей глади. Даже лед чурался отползти от берега, лечь на нее.

Лотарь опустил в стылую воду ладони. Маленькая волна кольцом побежала от его рук, но тут же сгинула. Тысячу лет пролежало озеро Саюнар неизменным, тысячи лет еще продлится его покой.

Зачерпнув полные пригоршни, Лотарь омыл лицо. Вода оказалась соленой.

– Смотри! – Брагим тронул рыцаря за плечо. – Запретная гора!

Возвышающееся посреди озера сказочное пристанище гордой Саюнар и безымянного героя действительно походило на свернутый кульком платок. Таким домовитые хозяйки накрывают свежие, с пылу с жару лепешки, чтобы подольше оставались теплыми и корочка не затвердела. А для полного сходства – тонкая струйка дыма-пара, поднимающаяся над плоской, словно примятой вершиной.

Запретная гора стояла посреди озера, сбегая в воду склонами. А с берега к ней – вот чудо! – вел узкий мост. Хотя нет, чудо должно изгибаться семицветной радугой или сверкать хрустальными гранями. Не могут его поддерживать покосившиеся, подгнившие опоры, не должно ему щербатиться выпавшими из настила бревнышками.

А на том краю прорубленный в горе ход закрывает самая настоящая дверь!

– Ну вот, добрались! – проворчал Али. – Теперь ступай по мосту, постучи там и попроси, чтобы открыли!

– Ну ты-то всяко здесь останешься, – Лотарь внимательно разглядывал мост и дверь. – Брагим?

– Не пойду дальше.

Обернись горец сейчас изумрудным крылатым змеем, и то удивил бы меньше.

– Скажете: трус Брагим. Нет. Зачем смерти бояться? Идешь, она следом. В любой миг обогнать может. Другое. До моста я на своей земле. Дальше пойду – Ужасу Гор враг. Если Ужас Гор убьем, хорошо. Он нас – плохо. Всем плохо. Ужас Гор мертвых спрашивать будет. Кто такие? Откуда пришли? У мертвого дома нет, семьи нет, друзей нет. Мертвому все равно. Все расскажет. Ваши дома далеко. Мой дом близко. Ужас Гор арджаватов пошлет. Было. Десять дней арджаваты летали. Люди из сакли выйти не могли. Еда есть. Воды нет.

Для рыцаря долины честь дороже жизни. Как не уронить ее? Не отступай перед опасностью; не предавай тех, кто доверился тебе; доведи до конца начатое дело; не страшись смерти.

Как храбр должен быть человек, готовый ради спасения другого отрубить собственную руку? Как много потребно отваги, чтобы не бояться прослыть трусом? Что должно лежать на другой чаше весов? Чего ради?

В горах жить трудно. Мало гарлехов ходит под небом. Потому и ценят они всего дороже жизнь. Свою, чужую. Не рискуй за-ради удали молодецкой. Не дай смерти забрать двоих там, где хватит одного. Не наведи на свою семью месть могущественного врага.

Я понимаю тебя, Брагим, заложник жизни рода.

– Никто не скажет о тебе плохого, Брагим.

Горец склонил голову. Прощался? Благодарил? Признавал правоту? Чью?

Развернулся и пошел прочь. Не оглядываясь. В горах взгляды дороги.

Али утратил дар слова.

Лотарь шагнул на мост.

За годы войны рыцарь из рода фон Элленштайн не однажды штурмовал неприятельские замки и сам сидел в осаде. Смешон человек, в одиночку грозящий мечом укреплению противника. Но трудно ждать холодной разумности, мудрого недеяния от того, чей младший брат попал в смертельную беду.

Мост чуть заметно раскачивался под ногами. Можно идти вперед, можно назад. Только свернуть в сторону уже не получится.

Светящийся шар Вольга спрятал под куртку. Застегнулся не до конца, так, чтобы один луч пробивался из-под ткани, освещая дорогу. Звериное чутье Греллы поможет найти выход из подземелья, но в темноте не избежать ловушек. Того и гляди рухнешь в яму вроде той, в которой держали пленников, или сходу врежешься лбом в низко опустившийся свод.

Никто беглецам не препятствовал. То ли слуг у здешнего хозяина было немного, и всех их он отправил по делам, то ли подумать не мог, что в собственном логове ему может кто-то угрожать. А может быть, здесь попросту правили лень и нерадивость.

Как бы ни образовался коридор внутри горы, человеческая рука тут явно не поработала. «Добрая Адгилис-деда из-за облаков взглянула, своим платком Саюнар и героя укрыла…» Вольга и Грелла словно и вправду пробирались по складкам внутри огромного платка. Обернутого вокруг смольской печи. Становилось все жарче. Если сейчас беглецы где-то возле «трубы», то что будет, когда они доберутся до «поддувала»?

Сердце горы… Нет, сердце должно быть живым! Подвижным. Чувствующим. Это же…

Огромный сводчатый зал напоминал собой колокол. Лишенный языка, навеки умолкший набат. Высокие своды и купол поблескивали множеством искр. То же и камень под ногами. Камень? Надежной тверди едва хватало поставить сапог. Дальше была вода, покрытая тонкой, хрупкой, похожей на лед корочкой. Маленькое озеро под горой. А посреди него островок. Женщина в одежде, похожей на платье Астанай, стояла, уронив руки. Вся она была словно вырезана из разных пород камня. Тело, волосы, наполовину соскользнувший платок. Только лицо оставалось мягким, человеческим. Она действительно была дивно хороша, жестокая Саюнар. Даже то, что лицо ее застыло, как бывает у людей, скованных великим горем, не лишало горянку красоты. Чуть подавшись вперед, тревожно глядела она, ждала, высматривала, не появится ли кто-то из тех, кого из прихоти отослала она совершить невозможное. И не видела, что у ног ее преклонил колено, протягивая бесценный дар, единственный вернувшийся.

Волкодлаки низин помнят, как в устье Смолены входили первые корабли людей. Что могли бы рассказать горные оборотни? Кто пришел на Седую Бороду раньше?

Две статуи из мерцающего камня. Даже огонь в руках мужчины был неподвижен, застыл, словно друза драгоценных самоцветов. Ни прошлого, ни будущего, ни жизни, ни смерти. Только слезы катятся из глаз Саюнар. Сколько веков странник, чье имя забылось, держит в руках огонь, маяк для души, отправившейся искать средь миров душу любимой, бежавшую от сознания своей вины?

Живым не было здесь места.

Вдоль покрытого соляной коркой озерца тянулся узкий каменный порожек. Поодиночке, прижимаясь спиной к стене, пройти можно.

Шаг за шагом, распластавшись крестом по стене, одной рукой поддерживая пробирающуюся следом Греллу. Не смотреть под ноги. Все равно ничего не увидишь. Взгляд примерз к фигурам на островке. Узкий порожек норовит выскользнуть из-под сапог. Может быть, вода здесь и не глубока, но необъяснимо жутко и мерзко прикоснуться вдруг к покрывающей озеро соляной корке.

На последнем шаге Грелла все-таки оступилась.

Маленькая оборотница поспешно отдернула ногу и встала на твердь, но было поздно.

Соль начала крошиться и рассыпаться. Беззвучно. С грохотом и треском, слышным во всех семи мирах.

Безымянный странник поднял голову. Прозрачные соляные чешуйки осыпались с могучего тела. Пристальный взгляд, обшаривающий пещеру, страшил, как приближение живого существа, жестокого и беспощадного. Надо бежать, спасаться. Но ужас сковал пленников горы.

Ярость полыхнула в черных глазах горца. Чужие! Пришли забрать его подарок Саюнар!

Мускулистая рука потянулась к огню. Все движения древнего героя были медленны и четки, словно он хотел, чтобы дерзкие пришельцы хорошо разглядели и запомнили все. Вот пальцы сомкнулись вокруг языка неугасимого пламени. С хрустом отломили. Стряхнули соляную корку. Освобожденный огонь в руках горца взметнулся как атакующая змея. Древний странник взмахнул рукой. Пламя кинжалом вонзилось в стену над головами Вольги и Греллы, и… камень вспыхнул! Изголодавшийся за многие века огонь жадно пожирал даже то, что не могло, не должно было гореть. Хищные жаркие щупальца потянулись к замершим живым.

В рыцарских романах, отраде не знающих жизни юнцов и скучающих дам, все очень красиво. Герой в сверкающих латах подъезжает к замку злодея. У ворот висит оправленный в золото рог или же щит, в который нужно ударить, вызывая противника на бой. Вызов принимается сразу. Враг выезжает из ворот цитадели, могучий и ужасный. Описание битвы не оскорбляет читателя картинами крови, ран, сорванного дыхания, ругани и проклятий сквозь стиснутые зубы. В конце концов рыцарь доблестно побеждает супостата и въезжает в замок. В котором, похоже, кроме злодея и его узников, никто не жил. Ни слуг, ни стражи, обороняющей стены. Иногда рыцарь может быть ранен. Не беда, спасенная из плена прекрасная дева быстро излечит раны его.

Какая чушь! Никто и не подумает открыть ворота замка и выехать навстречу. Прозвучал приказ «На приступ!», и ты уже не человек, и даже не зверь, а просто живая сила, потребная для движения вперед доспеха и оружия. Бежишь, убиваешь, защищаешься. В ворота лупят тараном. Как нетороплива управляющаяся с ним команда! Лестницы, веревки, крючья. Карабкаешься, цепляешься, впиваешься в стену. С соседней лестницы, совсем рядом, наступающих слизывает поток кипящего масла. Выше! Быстрее! Край стены. Протягиваешь руку, и тут лестницу отпихивают. Люди сыплются вниз, как щепки из разжавшегося кулачка играющего ребенка. Ров. Во рту затхлая вода, грязь, ил. Доспех тянет на дно. Выкарабкаться из канавы не легче, чем покорить неприступную стену.

Штурм захлебнулся. Осада. Палаточный лагерь под стенами. Обе стороны огрызаются короткими вылазками, чутко сторожат любую ошибку противника. Ждут подмогу. Бездействие, скука, но об отдыхе, покое можно только мечтать. В любую минуту может начаться новый бой, и никто не поклянется, что на палатку, в которой ты спишь, не обрушится камень, запущенный из катапульты со стены замка.

Латы измазаны копотью и погнуты, неудобная вмятина на панцире давит на ключицу. Кузнецы завалены работой и в ответ на просьбу сделать поскорей хотя бы за двойную плату смотрят гарпиями и только что не плюют под ноги.

Когда идешь мимо полевого госпиталя, хочется закрыть глаза, заткнуть уши и зажать нос. Красноглазый лекарь в заляпанном кровью фартуке и с мешком жутких инструментов больше похож на палача. Чумазая и страшная как смертный грех войсковая шлюха визгливо вопит на весь лагерь, желая кому-то поскорее сдохнуть. Кажется, это проклятие касается всех.

Сиживал Божий Пес Лотарь и в осадах. Время, жизнь, дела слиты в неизменное кольцо. Дежурство на стенах, работа в скриптории, отдых. Очень скоро привыкаешь спать, не обращая внимания на шум и вопли у ворот крепости. Вылазку небольшого отряда сорвиголов отразят воины, несущие караул на стенах. О начале настоящего штурма известит суровый говор набата и тревожный вскрик сигнальных рожков. Оборона мало чем отличается от штурма. Так же размахиваешь оружием, только при этом стоишь на месте, не надо бежать, карабкаться, падать.

Всякий способный носить оружие должен был выходить в дозор. Зорких, проворных и метких отправляли с луками на стены и сторожевые башни. Остальные несли караул у ворот. На стражу всегда выходили вчетвером. Считалось, что так надежнее. Изменники не сумеют открыть ворота. Такова уж человеческая порода: один страж может дрогнуть, двое – сговориться, но трое никогда не сыщут выгоды, общей для всех. Троим делиться – силы неравные будут. Союзники могут убить одного несогласного, двое же способны и защищаться успешно, и тревогу поднять. Молодые рыцари возмущались этим правилом, заставляющим не доверять своим товарищам. Пожившие и умудренные только головами качали. Приходилось, приходилось убивать у ворот человека, седьмицу назад в поле прикрывшего тебе спину или прорубившегося сквозь строй на выручку. На семьи и друзей изменников, ради которых часто черное дело и замышлялось, кара и позор не распространялись никогда.

Сменившись с дозора, все сколько-нибудь грамотные шли в скрипторий переписывать книги. Веками хранившиеся в библиотеках монастырей и принесенные с собой защитниками цитадели, выкупленные на базаре и подобранные в разрушенных храмах. Их копировали торопливо, заботясь не о красоте буквиц, а о точности текста, торопясь сделать как можно больше списков, а потом заворачивали в ткань и в несколько слоев просмоленной кожи и закапывали в подвалах, замуровывали в стены как величайшую драгоценность. Даже если крепость падет, если погибнут все ее защитники, знание, слово не должно пропасть. Пусть минут годы и века, когда-нибудь оно, словно росток, покидающий схрон зерна, пробьется на свет, явится миру. Божьи Псы не мечтали об этом. Некогда было. Они торопливо переписывали книги. Богословские труды отцов церкви и древние хроники, сборники благочестивых гимнов и мирских баллад. И рыцарские романы. Наивные сказки, где так много красивостей и так мало правды. К чему было тратить на них время и силы? Кого ради? Но в мире все-таки должны быть те, кто не знает, отчего отважные герои кричат во сне, кто верит, что все написанное в романах правда, что раны рыцаря врачуют прекрасные девы, и это не страшнее, чем раскрыть бутон розы, что счастье паладина в свершении подвигов.

Мир, где люди перестают верить сказкам, обречен.

Лотарь шел по мосту. К вражеской цитадели. Ни войска за спиной, ни тарана, ни метательных машин. Один арбалетный болт, пущенный лениво прицелившимся стрелком, и нелепый штурм закончится. Ни рога, оправленного в золото, ни щита возле двери в горе, конечно же, нет. Но как хочется верить, что они там будут!

Рыцарь добрался до середины моста, когда дверь распахнулась.

Пламя словно обладало разумом. Быстро метнувшись по стене прочь от Вольги и Греллы, оно охватило арку, сквозь которую беглецы вошли в соляной зал. Потом, соскочив вниз, огонь заплясал по корочке, покрывающей озеро. Ни вырваться на свободу, ни спастись в воде. Теперь пламя не спешило, оставляя лакомые жизни напоследок, только протягивало к обреченным жертвам острые языки и тут же шаловливо отдергивало. Саюнар и горца огонь не касался.

Вольга соскользнул в воду и спиной прижимал Греллу к стене в бесполезной попытке хоть ненадолго заслонить, уберечь девчонку от подступающего огня. И отрешенная, страшная в своем спокойствии мысль: милосерднее убить ее сейчас, одним ударом.

– Возьми меня на руки!

Грелла – и откуда сила взялась? – развернула Вольгу к себе лицом.

– Возьми меня на руки!

Обхватила парня за шею, подобралась, сжимаясь в тугой комочек, и вдруг резко ударила ногами в стену. Крак! Соляная корка треснула. За ней пустота. То ли ниша, то ли лаз.

Царапая руки об острые края, выломали дыру достаточную, чтобы пролезть. Там не могла, не должна была оказаться закрытая ниша! Греллу в лаз Вольга почти забросил, потом нырнул сам. Затылком ощутил промахнувшийся язык пламени.

Коридор. А по нему – о величайшее из чудес! – тянет холодком. Благословен будь сквозняк – верный признак открытой двери. А если не двери?.. Страшнее всего, если в конце коридора окажется выход, но такой, что человеку не пролезть, только легкому ветерку прошмыгнуть.

Вольга оглянулся на бегу. Пламя просунуло в пролом лохматые лапы, шарило по стенам. На миг почудилось, что в коридор заглянуло злобное огненное лицо. Назад уже не вернуться.

В конце широкого, но темного коридора в горе оказалась дверь. Самая простецкая, кое-как сколоченная из корявых досок, покосившаяся, щелястая, без всяких замков и запоров. Только вот отсыревшее дерево разбухло и намертво заклинило в каменной щели.

Дверь пришлось выбивать. И в который раз Вольга пожалел, что ему, в семнадцать лет лишенному смерти и времени, обреченному на неизменность облика, никогда не набрать взрослой мужской тяжести. Крепкий детина вынес бы дверь одним толчком и только скривился, потирая ушибленное плечо. Вольгу же штурм совсем измотал. Тело, и без того немощное от раны и обращения, боялось новой муки, пыталось уклониться от удара о доски, заклиненные в каменных тисках. Но снова и снова кидал его смолен на дверь, выбивая из себя последние силы, дыхание, ясность разума. Еще и еще раз. Не останавливаясь, не слушая протестующего голоса Греллы. Не время. Ведь с другого конца коридора доносится шорох, будто там, в оставленном соляном зале, свивает кольца, готовясь к броску, исполинская змея. Только бы успеть!

А когда сил уже не осталось, только боль и невозможное упрямство, клятая дверь вдруг отворилась.

По коридору в горе Вольга тащил Греллу, а на мосту она его. Хорошо хоть за руку, за собой, а не на плече… Маленькой оборотнице пришлось на время стать поводырем – после мрака горного нутра Вольга почти ничего не видел на свету.

Хлопанье крыльев и скрежет когтей, вонзившихся в мост за спиной. Ахнув, Грелла дернула Вольгу за руку, и узники Запретной горы побежали.

Старые доски трещали под сапогами. Сломается сейчас хоть одна – и конец. На бегу не заметишь, что нога попала в ловушку.

Вольге наконец удалось проморгаться. На середине моста статуей замер растерянный Лотарь. Всего-то до него добежать. Толкнуть Греллу дальше, к берегу, где ждут Али и Марена. Развернуться. Встать с рыцарем плечом к плечу. Там рубеж будет, где мы стоим. Не пройдет враг за него.

Арджаваты шли следом вроде неспешно. Так охотник направляется к подстреленной дичи – добивать. Их повадки не были звериными. Твари явно собирались позабавиться.

Ни в жизни, ни на миниатюрах, причудливо украшающих книги, ни в самых жутких ночных кошмарах не доводилось Лотарю видеть чудовищ, подобных бестиям, павших с небес на мост. Могучие орлиные крылья, головы хищных птиц, серая драконья чешуя, короткие хвосты и… человеческие тела. Одно из чудовищ – Лотарь содрогнулся – обладало признаками женщины. Вольга и незнакомая девчонка, поддерживая друг друга, бежали по мосту. Твари шли за ними. Не нападали, не гнались, но ясно было: спастись беглецам не удастся. На мосту не спрятаться, не свернуть…

Вольга толкнул-бросил свою спутницу дальше, к берегу, и, развернувшись на каблуках, встал рядом с Лотарем. Вся левая половина лица смолена была в крови. Открытая рана пересекала переносицу и жутким клином тянулась под глаз. Вольга кивнул Лотарю и, утерев, словно пот, струящуюся кровь рукавом, поднял меч.

Грелла пробежала по мосту еще несколько шагов и, споткнувшись, упала. Хотела вскочить, броситься назад, но Али, охая от ужаса, торопливо просеменил к ней, обнял и, пригибаясь, повел на берег.

Благословен будь твой страх, барек, страх, не позволяющий тебе стать третьим в заслон на мосту. Ты уже совершил свой подвиг, сделав несколько шагов навстречу чумазой девчонке. Уходи живой, уводи Греллу. Затеряйтесь на горных тропах, скройтесь в расщелинах среди камней, переждите! Спасенные жизни оправдывают смерть защитника.

Арджаваты шли по-прежнему лениво. Потягивались, расправляли плечи. Точно как княжьи гридни, со снисходительной усмешкой соглашающиеся помериться силами с толпой печищенских мальчишек. Переглянулись.

Сейчас они взлетят, будут виться вокруг тщетно размахивающих мечами людей, то нападать сверху, то подныривать снизу, из-под моста. А потом, улучив момент, схватят усталых замороченных противников, поднимут к облакам и, наигравшись вволю, швырнут на камни растерзанные тела. Лишь бы не погнались за Али и Греллой!

У огня есть воля. У огня есть разум. У огня есть жизнь. На Окаяне хорошо знают и своенравного гневливого Сварожича, и светозарного сокола Рарога. Они пришли в мир вместе с человеком. С ними можно договориться, понять их повадки, одолеть.

Есть огонь небесный. Тот, что горит в кузнице первого кователя Сварога, тот, что скрыт в разящих молниях Перуна. Лишь богам под силу укротить его.

Но есть пламя, над которым не властен никто. В темных подземных схронах пылает оно, и горе миру, если однажды огонь этот вырвется на свободу.

Никто из живущих не видит его. Не дозволено смертным спускаться в недра земные. Но один все-таки пришел. Имеющий кровь сумел похитить частицу негасимого пламени, унести его наверх. Это было давно. Огонь уже и сам не помнил, как удалось дерзкому двуногому обмануть его и какую цену пришлось тому заплатить. У огня нет прошлого и нет будущего. Есть только миг, когда вздымается новый язык пламени. И каждый из них – жизнь.

Человек сумел сковать огонь, но не умертвить его. Века и годы мечтало пламя о мести. У огня есть желания.

И вот наконец свобода! И двое имеющих кровь пытаются убежать. Настигнуть, наказать, уничтожить! Огонь не умеет различать людей.

Пламя змеей-дуплянкой выскочило из горы. На пути попались арджаваты – и были мгновенно проглочены. Разверстая огненная пасть рванулась к стоящим на мосту людям.

Они уже не успевали спрыгнуть в воду.

– Голову прикрой!

Лотарь схватил Вольгу за шиворот и, развернув, бросил на доски ногами к огню. Пока падали, медленно, словно сквозь вязкую болотную трясину проваливались, было Вольге прощальное видение: там, за мостом, на каменистом заснеженном берегу озера, Али, стоя на коленях, прижимает к груди перепуганную Греллу. А рядом в отвращающем жесте вздымает руки женщина с развевающимися полынными волосами.

Вай мэ! Воистину, беспредельна мудрость Аллаха! Самое жуткое место на земле, вход в огненный Джаханнам, место посмертного мучения грешников расположил он в этих диких землях, дабы не ходили люди, не видели, не ужасались. Аллах утаил, а мы нашли, очень старались, о! И вот теперь…

Огненный джин, ужасное порождение Джаханнама, пожрав крылатых чудовищ, несся к упавшим Лотарю и Вольге. Не спастись. Даже если пламя пролетит над друзьями, по мосту огонь все равно настигнет их. И не хитроумие купца, ни искусство лекаря уже не могут помочь. Что же делать?! Неужто можно только закрыть ладонью глаза чумазой девчонке, вытащенной Вольгой из горы, чтобы не видела страшного?

Али с мольбой взглянул на Рену. Пожалуйста, пожалуйста, отведи взор свой, опусти простертую руку, не забирай эти две жизни!

Но богине Смерти нет дела до жалких просьб человека. Встав лицом к мосту, Рена вскинула ладони.

Так вот как она пресекает пути живущих… Али не хотел смотреть, но не мог отвести взгляда.

Что это?! О пророк Мухаммед, мудрейший из смертных, что это? Пламя на мосту остановилось, так и не достигнув лежащих людей. Оно вздымалось и ярилось, но не могло перейти через некую черту. Али взглянул на Рену. Неощутимый вихрь вздымал волосы ее, трепал подол и рукава белого платья. Губы раздвинулись в напряженном оскале. Вытянутые руки дрожали. Ладонями она упиралась в незримую преграду, не позволяющую огню прорваться, поддерживала ее. И впервые жизни Али пожелал Разлучительнице Собраний победы.

Рена резко опустила руки, словно сорвала невидимую занавесь, и горящая часть моста начала рушиться. В воду падали не головни, а объятый пламенем пепел.

Лотарь осмелился поднять голову, оглянуться. Вскочил на ноги, поднял Вольгу и, помогая смолену, устремился к берегу.

Вывалились с моста на берег. Осмотрелись, отдышались.

Последние горящие обломки уходили под воду. Марена развернула руки ладонями вниз, и озеро Саюнар промерзло до дна. Огонь мерцал в толще льда, не в силах растопить его.

Ветер, развевавший волосы и платье Марены, почти утих, только несмело дергал прядку у виска.

Марена пригладила растрепавшиеся волосы, взглянула на озеро, ставшее одной глыбой льда, и вдруг пошатнулась. Она упала бы, но Лотарь успел подхватить. Марена утомленно склонила голову рыцарю на плечо. Значит, и для богини бывают дела непосильные.

Словно луна на небосклон выплыл лик Али.

– Ранили? Дай посмотрю!

Вольга вдруг понял, что сидит на земле. Ноги подкосились, а он и не заметил. А рядом стоят Али, Грелла. Лотарь смотрит встревожено. Все свои здесь.

– Да. Али, приложить что-нибудь надо, чтобы скорее затянулось.

– Приложить! – внук ахеддинского лекаря разминал ловкие чуткие пальцы. – Такую рану вскрывать надо. Чистить надо. Шить надо.

Вольга поежился от неуютного будущего.

– Али, а может быть…

– Без глаза остаться хочешь, э?

С лекарским племенем не поспоришь. Вольга со вздохом протянул Али засапожный нож. Барек уже успел разостлать чистую тряпицу и выставлял на нее скляночки, выкладывал мешочки. А все-то думали, что расчетливый чужеземец таскает в своей сумке наторгованные прежде барыши и купеческие расписки.

– Костер нужен. Вода горячая.

Воду нашла Грелла. Тонкий ручеек выныривал из щели меж камней и через пару шагов робко прятался под землю. Словно стежок в шве.

Али хорошенько прокалил лезвие ножа на огне, а потом еще облил кипятком.

– Готов? – повернулся к Вольге. – Ложись. Ворот расстегни. Будет больно. Терпи.

Сколько ни оттягивай неизбежное, а оно все равно придет.

– Хорошо. Грелла, во-он там, за валунами, ягодник. Пока весь не оберешь, не возвращайся. Лотарь, руки мне держать будешь.

Вольга откинулся на спину.

В горах к небу ближе, но оно кажется много выше, чем в низине. Здесь его не цепляют, не притягивают к себе деревья…

Вольга закрыл глаза.

Городская улица извивалась ужом на песке. А в конце ее – крылечко в три ступеньки и дверь, украшенная бронзовым изображением совы – знаком знахаря. Вольга, спотыкаясь, почти бежал к ней. На руках он нес девушку. Рыженькую, волосы заплетены в две косы, как полагается замужней смоленке. Голова ее соскользнула с плеча Вольги, расплетшиеся концы кос достали до мостовой, подметая рассыпанный по брусчатке мелкий снег…

Видение угасло, уходя из памяти. Не должно живущим в Яви до поры знать свое будущее.

Тьма обступала Вольгу. Она говорила перекличкой птиц, еле слышным журчанием ручейка. Она пахла согретыми солнцем горными травами. Она бережно прикасалась к лицу. И не позволяла пробиться ни одному лучику света! Почему? Неужели?!.. Ведь Али говорил «без глаза останешься», а не «без глаз»!

Вольга рванулся из темноты словно пловец, с головой ушедший в ледяную воду.

– Вай-вай, куда?

Уверенные ладони схватили парня за плечи и снова опрокинули навзничь.

– Али? Я ничего не вижу…

Теплые мягкие пальцы взяли ладонь Вольги, помогли нащупать полоску влажной ткани.

– Не видишь потому, что повязка у тебя на глазах. День сейчас, солнце светит, спать мешает. А тебе уснуть – ой надо!

– Сними повязку, я сейчас встану.

– Вай! Не встанешь! И завтра лежать будешь, коли окриветь не хочешь! Скакать будешь, рана разойдется. Все мои труды погубить хочешь, да?

– Остальные где?

– Брагим домой вернулся. Рена… Ох, шайтан знает, где она ходит! Я знать не хочу! Грелла к ручью пошла, отмываться. Лотарь с ней, караулить.

Вольга представил, как Лотарь, опершись на меч, стоит спиной к ручью, зорко озирая оставшиеся три стороны света. Да, за Греллу можно не бояться.

– Одеться девчонке надо…

– Вай-вай-вай! Таких лохмотьев любой нищий испугается. Лотарь плащ дал, она из него платье без рукавов сшила. Куртка его велика. Ку-уда?! Кому сказал – лежи смирно!

– Али, помоги куртку снять. Моя у?же, лучше будет. Только рукава подвернуть.

– Не надо, – Али снова уложил Вольгу. – Я отдал девочке теплую рубашку. Мама вязала. Узнала, что я на север еду, в холодные страны, теплую одежду передала. Рубашка мала оказалась. Мама не знала, какой я стал. В Баре взрослые мужчины редко заходят на женскую половину, если это не их гарем.

Теплая ладонь Али подсунулась под затылок. Губ коснулся край глиняной плошки.

– Выпей, дад, и спи, добрые Бусизе-Сафа, целительницы, во сне приходят. Вечером, когда зайдет солнце, я переменю повязку. Если будешь меня слушаться, рана быстро затянется. Только шрам может остаться. Но для мужчины это не страшно.

Вольга вдруг тихо рассмеялся.

– Али, сколько тебе лет?

– Двадцать один.

– Дад… Так ведь у тебя на родине старшие обращаются к младшим и неразумным?

– Точно! – важно ответил барек.

Глава 11

Глава 11

Каждый вечер в закатном тумане

Прохожу мимо этих ворот,

И она меня, легкая, манит

И круженьем, и пеньем зовет.

А. Блок

Шишиги болотные знают, что за травы мешал Али для отвара, но спал Вольга крепко и спокойно. Боль в ране утихла, осталось только легкое царапанье – верный признак заживающей плоти.

Парня закутали в плащ, под голову положили набитую травой котомку. Повязка на глазах больше не мешала и не пугала. Было тепло и спокойно. Плывя в уютном полусне, Вольга лениво прислушивался к разговору сидящих у костра друзей.

– Не трогай, не трогай! – ворчал Али на бойкую Греллу. – Ты не знаешь наших законов, поэтому я прощаю тебя, но в Баре женщине, посмевшей прикоснуться к чалме мужчины, отрубают пальцы!

– А зачем тебе такая смешная шапка? – не унималась маленькая оборотница. – Тяжелая, неудобная, да и ткани зря ушло – несколько платьев, наверное, сшить можно!

– Это не шапка! Чалму может носить только взрослый мужчина. Отец навивает ее сыну в день совершеннолетия. Чем древнее и знатнее род, тем больше локтей ткани уходит на чалму и тем ткань эта лучше и дороже. Свисающий конец, за который ты столь непочтительно дергаешь, говорит о том, что я уже ввел в дом женщину.

– Так ты женат?

– Отец заключил договор с почтенным Рахимбаем, торговцем серебряной посудой. Когда я вернусь, то заплачу выкуп за его дочь Лейлу, и она станет моей первой женой. Пока что я обладаю только тремя наложницами.

– Али, у тебя есть братья, сестры? – быстро спросил Лотарь.

– Двенадцать сестер родили мне младшие жены отца. Братьев нет. Наш род отмечен милостью Аллаха, всегда рождается только один мальчик.

– Разве это хорошо?

– О! Один сын продолжит дело отца. Два еще можно, младший брат будет помогать старшему. Больше – зачем? Каждому сыну придется выделять долю в имуществе, деньги уйдут из семьи. Из детей эмира оставляют только старшего сына, остальных убивают сразу после рождения. Иначе вырастут, захотят трон. Начнутся смуты. Много дочерей – радость. За девушку жених сам платит выкуп.

– По-моему, это нехорошо, – тихо сказал Лотарь. – Вы просто продаете своих дочерей и сестер.

– Почему нехорошо? – удивился барек. – Я слышал, что у вас, если девице из знатной семьи не могут или не хотят найти жениха, она отправляется в монастырь. Мы отдаем женщин людям, вы – своему богу.

В Баре женщины скрывают свой облик. Маленькие девочки играют со сверстниками у арыка, но едва их улыбки перестают быть щербатыми, будущих жен и матерей правоверных надежно скрывают на женской половине. Покои в глубине дома, маленький садик, обнесенный высокой стеной, – только там можно появляться с открытым лицом. Если зажиточной горожанке случается крайняя нужда покинуть жилище, слуги несут ее в закрытом паланкине. Крестьянки, служанки, выходящие по делам хозяйки, даже продажные женщины со звонкими браслетами на оголенных щиколотках скрывают лица за плотной чадрой, а тело – в широких черных одеяниях. Даже жениху не должно зреть невесту до дня свадьбы. Только на невольничьем рынке можно увидеть открытые женские лица. Наложницу берут в дом для радости тела, иногда души, жену – для пользы рода.

Всех трех своих наложниц Али купил сам. Многомудрый Джаффар-ад-Дин полагал, что юноше трудно устоять против зова плоти и лучше, если он будет получать небольшие суммы на развлечения от отца, чем попытается добыть деньги нечестным путем. Тем более что Али не бездельничал.

В том году весна долго обходила Ахеддин стороной. Подразнивала, выглядывая из-за песков и снова прячась обратно, но потом в одну ночь вдруг властно полонила город, зачаровала запахом цветущего миндаля, ослепила чистотой утреннего неба, обрадовала долгожданным теплом.

Джаффар-ад-Дин, как только погода устоялась, спешно отправился с караваном в Альгандру. Слишком долго он выжидал, вдруг на севере уже входят в гавань благородного города белопарусные корабли неверных, вдруг другие купцы уже звенят серебром, редким в Баре, но почему-то ценимым северными варварами куда дешевле золота. Присматривать за лавками торговец оставил сына.

Это было хорошее время. Завершив дневные дела, Али шел к отцу своей матери, мудрому лекарю Хусейну ибн Саллах, живущему у Западных ворот.

Четырьмя воротами обладает зеленый Ахеддин. Через Восточные идут караваны в державную Гайзу, в Балхаз, Хумну и Чарит. От Северных начинается путь к гордой Альгандре, принимающей приходящие из-за моря корабли неверных. Редко кто покидает город через Южные ворота. Злые безводные пески подступают к ним вплотную, и не знает Ахеддин человека, который смог бы пересечь пустыню, отправившись в эту сторону. Зато земля здесь дешевле, у Южных ворот селятся бедняки. Спокойны Западные ворота. Сиях-Кул, Черные Горы, заслоняют оазис Ахеддина от ветров пустыни, но они же пресекают пути на закат. Возле Западных ворот живут люди ученые, любящие тишину и покой. Лекари, звездочеты, книжники, торговцы древностями.

Соседи часто собирались у Хусейна ибн Салах. Пили зеленый чай и шербет, играли в шахматы, вели неторопливые беседы. Гарун ибн Наме, бывший Дионис Коппонский, невольник из Эльнии, бывший хранитель библиотеки эмира, решивший провести старость в мирном Ахеддине, слегка покачивал в ладонях пиалу с шербетом и, закрыв глаза, читал на память стихи поэтов древности. Сказание о Гиль-Гимэ, мерцающем городе, скользящем по пустыне. Забавные истории о хитром Сайял-Шахе, повелителе шакалов. Баллады о славном эмире Сулеймане, грозе неверных. Поэма о прекрасной пэри, покинувшей Джанну[3 - Джанна – рай.] ради любви простого крестьянина, юноши Гафиза. От барекских преданий Гарун незаметно переходил к рассказам о родной Эльнии, дивном крае, где никогда не бывает злых ветров, где теплое море ласково гладит берег, где простые родники, свободно струящиеся по камням, превосходят красотой самые изысканные фонтаны дворцов Ахеддина. О беломраморных храмах, увитых диким виноградом, укрытых в зеленых рощах Коппоны, где звучит невидимая свирель и ветер играет на подвешенной на ветвях арфе. Смуглые гибкие девушки там открывают руки и лица и собираются вместе, чтобы, подобно мужчинам, соревноваться в проворстве и ловкости, радуя взоры богов, живущих на вершине горы Оливы. Рассказы эти очаровывали и томили.

Улочки возле Западных ворот узки и извилисты – арба не проедет. Злые языки болтают, что хитрые книжники сумели подчинить себе духов и заставили их сдвинуть дома, чтобы-де стук и скрип проезжающих мимо повозок не отвлекали от ученых занятий. Дед рассказывал другое. Во время, когда не было еще могущественной Бары, а только кочующие по пустыне племена, найти и захватить оазис считалось великой удачей. За источники воды велись страшные битвы, целые селенья за один день уходили в песок, и тогда Аллах научил наиболее угодные ему племена, как объединяться и строить города. Не было в те годы ценности большей, чем камень. За караван, груженый серым булыжником, один из северных властителей выкупил из плена своего брата.

Мудрый эмир Хайраддин-аль-Махмуд объединил пустыню под своей властью. На пятнадцатый год правления он отправил послов за море. Никогда прежде неверные не попадали в Бару не как пленники, а как почетные гости. Северяне учили бареков строить города, которые можно защищать. Квартал у Западных ворот поначалу был просто крепостцой. Ее строили не для того, чтобы жить, а чтобы выживать.

Вертелось колесо времени. Ни быстро, ни медленно – так, как надо. Внук эмира Хайраддина Сулейман остановил вторжение неверных в Бару и вышиб их обратно за море. Сын его Омар истребил шайки налетающих на города разбойников, а оставшихся прогнал вглубь пустыни. Его наследник Ахмед начал торговать с заморскими странами.

Ахеддин укрепился, разросся, похорошел. Появились в нем первые улицы и просторные площади, узорчатые дворцы знати и почтенные мечети. Зашумел пестрый базар. Открылись двери медресе.

Квартал у Западных ворот перестал походить на крепость. Кто-то выложил дворик поверх камня мозаикой, кто-то принес земли и посадил садик, кто-то завел фонтан.

Каждый день Али ходил одной и той же дорогой. Горбатый мостик через арык, стена сада, через которую свешиваются ветки плодовых деревьев, короткий спуск – и вот он у дверей дедушки Хасана. Тем же путем юноша и возвращался.

В тот вечер Али засиделся у деда дольше обычного.

Стемнело. Молодой месяц тонким клинком харалской стали уже лежал на черном ковре неба. Али торопливо шагал вдоль белой стены сада. Ой! Что-то ударило между лопаток. Не больно, но неожиданно. Али оглянулся. В пыли лежал крупный эльнийский орех. Тихий нежный смех донесся из-за стены.

Вай мэ! Сладкоречивый Гарун ибн Наме может сколько угодно говорить о прекрасных и шаловливых дриадах, скрывающихся среди зеленой листвы, но Али из рода аль-Газир верит лишь в дерзких служанок! Юноша поднял орех, намереваясь швырнуть его обратно, но вдруг передумал. Слишком приятна была на ощупь гладкая скорлупа. Слишком хорош вечер. Что останется от него? Округлится и зачахнет молодой месяц, ветер унесет лепестки цветущего миндаля, стихнет со временем огрубевший смех невидимой девушки, избороздят морщины молодое лицо Али, а орех так и будет храниться среди безделушек и, быть может, однажды напомнит почтенному старцу… О чем?

Улыбаясь своим мыслям, перекатывая орех в пальцах, Али пошел к мостику через арык.

Наутро, припомнив вчерашнее, юноша только пожал плечами. Недосуг сыну ахеддинского купца, оставленного отцом присматривать за торговлей, думать о всяких шалостях. Но вечером, проходя мимо стены сада, Али невольно прислушался. Снова тихий шорох. Едва различимый смех. На этот раз орех упал перед Али. Глядя на кроны деревьев, темнеющие над краем стены, сын Джаффара-ад-Дин произнес:

Погоди, газель степная, погоди,

Иль не знаешь – торопливость не к добру.

Сердце трепетное рвется из груди

И пылает, словно факел на ветру[4 - Ибрагим ибн Сахль.].

Эти стихи древнего поэта читали сегодня у Хусейна ибн Салах.

Девушка за стеной притихла. Ни слова, ни движения, ни вздоха. Неужели вспугнул? И тут на Али обрушился дождь лепестков. Снова смех, топот легких бегущих ножек, и тишина, столь любимая жителями квартала у Западных ворот.

Весну и лето продолжалась эта игра. Джаффар-ад-Дин по торговым делам задержался в Альгандре, и сын его свободно ходил к деду. Возвращаясь вечером, он всегда останавливался возле белой стены. Али читал стихи и неизменно бывал вознагражден. В саду росло много цветов.

За все время девушка не произнесла ни единого слова. Али слышал только смех, то радостный, то лукавый, то с еле заметной грустью. Молодой купец не знал, служанка, дочь или жена хозяина дома каждый вечер ждет его за белой стеной.

Время резало на дольки сладкую дыню ахеддинского лета. Совсем немного его оставалось.

В тот вечер Али снова читал стихи Ибрагима ибн Сахль. Но девушка не отозвалась. Что ж… Али пошел прочь. Недостойно взрослому мужчине грустить из-за прерванной забавы. Но все же сердце грызла обида. Совсем как в детстве, когда старшие сестры отбирали у маленького Али сладости, а потом выставляли перед старой нянькой дело так, что мальчику же и попадало. И не так лакомства жалко, как на несправедливость обидно – за что?

Орех ударил между лопаток. Совсем как тогда, в первый вечер. Но на этот раз из-за гребня стены тянулась веревочка, к которой была привязана корзинка с персиками.

Дома ждал гонец от отца. Почтенный Джаффар-ад-Дин сулился через три дня быть в городе.

На следующее утро Али отправился к дому всевидящего ока Ахеддина, кади Абдурахмана. Под мышкой сын многомудрого Джаффара-ад-Дин держал завернутый в ткань кальян искусной работы.

Кровожадный дэв, свирепый пес кади Абдурахмана, подозрительно обнюхал торчащие из туфель голые пятки посетителя. Он помнил этот запах. Раньше он вызывал тревогу и ярость. Но теперь сад от проклятых мальчишек охраняют дети и внуки старого пса, а те, кто входит в двери дома, угодны кади Абдурахману. Кровожадный дэв был мудр, как и его хозяин, и знал, что кусать надо только тех, кого приказали.

Старый пес вздохнул и растянулся на ковре. Дела людей его не интересовали.

Али поклонился кади Абдурахману и почтительно вручил ему кальян. Всевидящее око Ахеддина придирчиво оглядело подношение и воззрилось на посетителя. Кади Абдурахман не терпел пустой болтовни и долгих церемоний. Изложил дело, получил ответ и иди дальше, не воруй время у человека, неустанно трудящегося во благо города.

Вопрос Али был прост и короток: кто живет в доме с садом за белой стеной и есть ли у него дочери.

Жители Ахеддина не уважали бы кади Абдурахмана столь безмерно, если бы он не знал про любого из них все. Всеведающий судья живых возвел очи к потолку и помолчал. Не размышляя, а внушая посетителю еще большее почтение. Потом изрек истину. В доме за белой стеной живет почтенный Рахимбай, торговец серебряной посудой. Дочери у него есть, но все, кроме одной, уже замужем. Младшая, Лейла, как раз вступила в возраст семьи.

Через два дня Джаффар-ад-Дин вернулся в родной город. Прилежный сын поведал о торговле, о делах домашних. А под конец сказал, что хочет жениться и уже нашел невесту. Хитроумный Джаффар-ад-Дин сыну не перечил. Он отправился к почтенному Рахимбаю и легко сосватал Лейлу. Родство было выгодно обеим семьям. Но выкуп за невесту Али должен был уплатить сам. Это уже не пригоршня дирхемов на развлечения. Пусть сын докажет, что он воистину взрослый солидный человек, способный содержать жену. И Али отправился на север. Не торговать, ибо кто же доверит неопытному купцу караван с товарами. Али должен был присмотреться. Многомудрый Джаффар-ад-Дин замышлял начать новую торговлю – заморскими невольниками.

Глава 12

Глава 12

Как бы ни долог был наш путь

Через снега и ветра вой,

Пусть только ждал бы кто-нибудь,

Когда вернемся мы домой

Тэм Гринхилл (Н. Новикова)

Отменно заточенный клинок просвистел у виска и, развернувшись, мягко хлопнул по плечу плашмя.

– Ты почти отбил.

– В бою почти не бывает.

Глаза закрывает плотная повязка. Но кто сказал, что это бой вслепую, неравный? Услышать свист летящего клинка, почувствовать движение рассеченного им воздуха, довериться чутью воина – и представить, как увидеть, выпад противника. Шаг в сторону, разворот, рука вздымает меч. Клинок столкнулся с крестовиной.

– Кто тебя натаскивал?

– Добрыня Сапожок из Прилесья.

– Славный мастер. Только он, говорят, учит подлым приемам?

– Показывает. И учит защищаться. От разбойника с большой дороги честного поединка ждать глупо. Да и среди рыцарей встречаются… Только если сам вздумаешь по-подлому ударить, Добрыня голову оторвет. На самом деле.

Мастер Добрыня, получивший свое прозвище за то, что даже обычная сапожная заготовка в его руках превращалась в грозное оружие, действительно натаскивал. Брал в ученики уже хороших бойцов и доводил их умение до совершенства. С явившимся невесть откуда странно седым юным смоленом Сапожок и разговаривать не захотел. Но мальчишка заступил мастеру дорогу и вытащил меч. Наглеца стоило проучить.

Пять вздохов старый воин был безмерно удивлен. А следующие полшага солнца просто наслаждался боем, необычной, непредсказуемой работой нового – да! – ученика. Щенок менял стили, искажал приемы, подчас держал меч совсем уж непотребным образом, будто оружие мешало ему. Но в движениях его, иногда неловких, уже проступала повадка мастера клинка.

Наконец Добрыне надоела забава. Он быстро пригнал мальчишку к стене, обезоружил и отвесил могучий подзатыльник. «Беру в ученики!»

Мастеру Добрыне пришлось рассказать все. Не можно было врать в ответ на прямой вопрос под пристальным взглядом серых смольских глаз. Странно, но это оказалось легче, чем набраться храбрости и попроситься в ученики. Вольга думал, что Сапожок обрушит на нерадивого потоки отборной брани и самолично выбросит с крыльца. И будет прав. Чтобы научиться по-настоящему хорошо владеть оружием, нужно время, а не короткие слякотные седьмицы по осени и весной. Коли так, то нечего было и напрашиваться… Но Добрыня молчал. Сидел несокрушимой глыбой, склонив на грудь русую голову. Словно богатырь из сказаний, не вынесший предательства родного сына и от горя превратившийся в бел-горюч камень.

Что проку стоять и виновато молчать или тянуть ненужные слова, что, дескать, если б я мог… Просто поклониться поверившему новому ученику мастеру за недолгую науку и тихо уйти. Навсегда.

У порога догнали слова Добрыни:

– До возвращения кинжал добрый раздобудь. С твоим мечом обоеручь биться надо. Торопись, мальчик. У тебя очень мало времени. Ведь я не вечен.

Ярко-алый стебелек красной змейки забрался глубоко в щель между камнями. Али ободрал запястье, прищемил палец, но все-таки добыл травку. Присев на валун, разглядывал с восторгом. До сих пор бареку доводилось видеть красную змейку только сушеной или на картинках в мудрых книгах, которые показывал ему дед. Сильнейшее противоядие привозили в Ахеддин из-за моря, и стоило оно очень дорого. А тут заветная травка растет вольно, рви, сколько руки достанут. Хороший подарок привезет внук Хусейну ибн Саллах, много радости будет старому лекарю.

Али плотно набил сумку красной змейкой. К вечеру драгоценная травка высохнет, и всю ее можно будет сложить в кисет.

Очень довольный собой и добычей, Али спускался по склону. Поднял глаза. Взглянул на лагерь. Увидел. Чуть не сверзился вниз.

Вольга с завязанными глазами и Лотарь лихо скакали по траве, размахивая мечами. А Грелла, вместо того чтобы взывать к благоразумию спутников, наблюдала драку с явным одобрением. Такая забава не новость, в пути воители, как только выделялась свободная минута, и если только Лотарь не пялился на Рену, сразу же зацеплялись клинками. Но сейчас, сейчас, когда Вольге не то что харалугом звенеть, вставать нельзя! Смолен-то просто непутевый мальчишка, не верящий в свою смерть, не испытывающий должного почтения к ранам. Но Лотарь-то, Лотарь… Где благоразумие старшего?!

– Вы… вы… – от праведного гнева лекарь растерял слова не только чужеземного, но и родного языка. Только и смог, что уставить на дурней обвиняющий перст.

Негодники шарахнулись в стороны, словно воспитанники медресе, застигнутые строгим учителем за курением травы видений. Кажется, даже попытались спрятать оружие за спину.

– Али? – протянул Вольга. – А мы тебя так рано не ждали. Вот, попросил Лотаря бою вслепую меня поучить. Когда еще случай выдастся.

– А я ни разу не видела, как люди на мечах рубятся! – встряла Грелла.

– Мы готовы покаяться в содеянном! – высокопарно заключил рыцарь.

Али подозрительно разглядывал развеселую троицу. Издеваются? Нет. Просто не смогли сдержать радость людей, прошедших над пропастью по узкой нити и оставшихся невредимыми. Как бы спокоен и солиден ни был ты, а захватит, переполнит, опьянит веселая безудержная легкость, будешь смеяться, дурачиться, скакать, наслаждаясь каждым движением тела – сильного, гибкого, живого! Что ж тут поделаешь…

– Вольга, – позвал Али. – Подойди сюда. Хоть повязку сменю.

Люди любят отмечать границы своих владений. Герумские межевые столбы, нордрские каменные пирамидки, смольские чуры предупреждают – стой, путник, подумай, так ли уж нужно тебе идти именно этой дорогой? А ежели все же ступил ты на чужую землю, готов ли отвечать, когда спросят?

Лес в этом мало отличен. Только суровей. Чащу не подкупишь, не разжалобишь, перед ней не отговоришься невинной ошибкой. От леса не скроешься. Можно только доказать ему свое право пересекать границы.

Лотарь и Али остались в восьми шагах позади. Еще за чертой. Возле незаметных, для непосвященного неотличимых от других деревьев со странно изогнутыми ветками. Рыцарь сунулся было вперед, но проницательный барек его удержал. Догадлив купеческий сын, нутром опасность чует. Оборотни и в мирное время чужакам не больно рады, а уж соваться в стаю, потерявшую волчонка…

– Ну что, Грелла, зови.

– Лучше ты, – зябко передернула плечами девчонка.

– Что так?

– Боюсь. Попадет… Мне тятя далеко от дома уходить не велел.

Тятя не велел… После всего, что было, и страшно, что строгий родитель всыплет…

Усмехнувшись, Вольга поднес ко рту по-особому сложенные ладони.

Волкодлаки быстро выучивают человеческие языки и даже толкуют между собой на особо понравившихся наречиях. Но только когда собеседник рядом. Чаща не любит людской молви. Она ворует слова, искажает их. Как быть, если нужно поведать о чем-то собрату, ушедшему за много поприщ? Волчий вой проберется сквозь лес. Ужом проскользнет он меж кустарников, шустрой белкой проскачет, отталкиваясь от стволов деревьев, ухватится за хвост ветра и в конце концов доберется до нужных ушей.

Древний язык оборотней был первым, чему вожак Хуррл Белогрудый научил приемного сына. Тогда еще человека.

Вольга взывал, лес слушал. А затем ответил. Али и Лотарь невольно придвинулись ближе друг к другу, рука рыцаря потянулась к мечу. Для людей вой всегда одинаково страшен. Только звери да оборотни способны различить в нем бесконечную ликующую радость. И благодарность.

Серые тени замелькали меж деревьев. Грелла, радостно взвизгнув, кинулась к ним. Жуткое и странное для непосвященного зрелище – худенькая девочка, раскинув руки, бежит навстречу волчьей стае. А у гибкой светло-серой волчицы, вопреки всем законам обогнавшей даже косматого вожака, по длинной морде катятся настоящие крупные слезы. Не бойся, Грелла, непослушная дочь, – если тятя и заругает, матушка заступится.

Если бы странники вернули пропавшего ребенка в любую человеческую семью, их седьмицу чествовало бы все селение. Волкодлаки же подхватили Греллу и тут же снова скрылись в чаще. Девчонка только рукой спасителям на прощание махнула.

Остался один вожак, коренастый косматый Воррл. Коротко поклонился, тихо сказал Вольге несколько слов и удалился вслед за своей стаей.

Позже смолен объяснит спутникам, что теперь кто бы из них когда бы ни шел по Седой Бороде, волкодлаки будут беречь и охранять его. Редкая награда и дорогая. Не доверяют оборотни людям, не пускают их в свои логовища, не хотят иметь общих дел. Но добро помнят долго.

Будь счастлива, любопытная девчонка Грелла. Может, встретимся еще у пылающего пламяцвета на празднике у Бора. Может быть, повзрослевшая, похорошевшая, подаришь ты Серебряному Пламени танец у костра, пусть завидуют молодые оборотни-одинцы из соседних стай. Или же кивнешь с достоинством, шествуя мимо, показывая лесу своих шаловливых волчат. Остановишься вдруг, оглянешься, спросишь про Лотаря и Али. Людей. А может, и забудешь ты нас, торопясь избавить память от страха дней, проведенных в Запретной горе. Коли так, я не обижусь. Не должна память детства и юности хранить дурное. Пусть помнят о нем зрелые и старики. Помнят и не допустят, чтобы повторилось зло вновь.

Но куда, скажите на милость, подевалась Марена?

Девушка в белом платье, ведя в поводу вороного коня, спускалась по горной тропе. Обернулась, помахала рукой догоняющим ее спутникам. Лотарю показалось, что лучи заходящего солнца насквозь, словно драгоценную кисею, пронизывают тонкую ладошку.

У равнинников есть домовой. У гарлехов есть маргут. Хранитель.

Многие улы у себя маргута иметь хотят. Не все могут. Трудно найти яйцо пестрого змея. Трудно его украсть. Еще труднее подложить в орлиное гнездо. Когда змееныш вылупится? Никто не знает. Один день до того угадать надо. Яйцо забрать. В ул принести, в бурку завернуть, в колыбель положить. Три дня и три ночи колыбель качать нужно. Перед четвертым рассветом услышишь – запищит в бурке ребенок. Ничем от других не отличный, только глаза блеклые и зрачки щелью. Змеиные глаза.

Будет маргут расти как простой слабый человек. Есть просить, со сверстниками играть, в горы ходить. Время придет – женится. На временные стоянки ходить будет. Посмотрят равнинники – человек. Зачем шапку на глаза низко надвинул? Айя, почтенный, зачем спрашиваешь? Разве не знаешь, что только молчаливый с гор вернется?

Маргут своих всегда защитит. От снежной кошки, от злых людей, от Ужаса Гор.

Маргут, страж ула, кружит над Запретной горой. Видит он сверху замерзшее озеро Саюнар. Бьется в плену льда неугасимый огонь, вырваться не может. Красиво. Надо будет Астанай показать. Астанай легенду сложит. Люди слушать будут. Удивляться станут. «Не бывает такого!» – скажут. Все бывает. И пламя, камень сжигающее, жара не дает, и озеро соленое в мгновение ока до дна промерзает.

Сложив крылья, орел ринулся с небес. И вот уже пестрый змей скользит вниз по склону. Зацепил хвостом камень, увлек за собой. Следом другой. Каменная осыпь пронеслась по телу горного гада, сдирая старую чешую. Эх! Хорошо! Давно надо было шкуру поменять.

Вниз по тропе люди идут. Хорошие люди, добрые люди, все правильно сделали. Не стану в пропасть скидывать.

Высокий чернобородый горец в низко надвинутой на глаза лохматой шапке присел на уступе, поправляя ичиги. До потаенного города идти долго.

За перевалом, за снежным полем стоянка гарлехов осталась. Домишки слеплены косо, еле-еле за скалы держатся. Такие бросить не жалко. По-другому в потаенных городах гарлехов. Самоцветы, металлы, простой камень, руками мастеров оживленный. Красиво. Равнинникам показывать нельзя. Завистливые люди с низин приходят.

Брагим зацепил крюк кайя за камень на краю пропасти и, сжимая в руках посох, бросился вниз. Покачался, примеряясь, и вперед ногами ловко влетел в расщелину в скале. Через вздох крюк, сдернутый умелым движением, скользнул вслед за горцем. И никаких следов не осталось.

Рослый вороной жеребец косил злым глазом на осмелившегося заговорить с хозяйкой. Эх, коняшка, все в тебе хорошо: и шкура гладкая, лоснящаяся, волосок к волоску, и ноздри, гневно пофыркивающие, и грива струящаяся – только вот не идет от тебя славного конского духа.

– Не трогай, укусит, – лениво предупредила Марена.

Вольга вовремя отдернул руку, спасая пальцы от крепких конских зубов. Прикоснуться к крутому лоснящемуся боку он так и не успел.

– Мне некого было забирать в уле сейчас, – так же расслабленно протянула богиня Смерть. – Идти туда, просто чтобы напугать гарлехов? Люди не умеют видеть, но там были не только люди. И сразу отвечу на еще один вопрос. А то ведь, пока ты решишься спросить, мой конь и вправду откусит тебе пальцы. Моя игра с Живой не прекращается ни на миг, и я всегда сразу забираю свой выигрыш. Ты видишь меня рядом с собой, но на самом деле я всюду. Хотя можешь сложить красивую сказку про наши странствия. Соврешь, что все это время люди не умирали… Возьмешься?

– Нет.

– Жаль. Я хотела бы послушать. Мне нравятся человеческие легенды.

– Неужели только ради того, чтобы услышать сказания Астанай…

– Я загнала вас в горы? Нет. И не ради того, чтобы ты уничтожил Ужас Гор. Это выгодно гарлехам, маргуту Брагиму, но мне безразлично.

– Тогда зачем?

– Просто так.

Глава 13

Глава 13

Но коль черти в душе гнездились —

Значит, ангелы жили в ней.

С. Есенин

В начале времен люди тихо по домам сидели. Спокойными были. Разве что разогнется кто на грядке с репой, взглянет случайно на кромку леса. Далеко-о… А за лесом что? Интересно! Вот бы сходить посмотреть! Так ведь отец заругается, мать плакать будет. Девка соседская вчера улыбнулась, а на нее разве дурной не глядит – только отойди, враз уведут красавицу. Опять же плетень покосился, да топор править надо, да урожай скоро приспеет. Да и было б за тем лесом что-нибудь хорошее, давно б люди о том знали. А раз никто не ходит, то и нам без надобности.

Потом появился в селенье один. Сирота бездомный, лешев подкидыш, шабутной. Ни мастерству толковому учиться не хочет, ни в поле работать. Девки над ним смеются. В своем печище как чужак. Жил, жил, да в один день вдруг сгинул. Люди видели, к лесу далекому шел. Что ж, его воля, возвращать никто не кинется.

Сколько ни то времени прошло, возвратился шелапут. Не узнать прежнего заморыша. Гладкий вернулся, справный, богатый. Когда вечером в большаковой избе про жизнь в других землях рассказывал, народ только в затылках чесал – эк как оно бывает!

Собрался бывший сирота обратно и нескольких парней с собой подбил. Да что парни – девка бедовая из дома сбежала! Через год пришли вести: мужняя жена теперь, живет хорошо, родителей в гости зовет. Пришлые люди о том рассказали. Они же и диковины разные на продажу принесли.

Много ли дней прошло, а собрались родители беглянки дочку проведать. Вернувшись, тоже о многом говорили. Люди степенные, уважаемые, их слову больше веры, чем шелапутом неуемным наболтанному. Много чего дивного в иной земле творится, а всего чудней то, что товары, здесь за большую цену идущие, там безделицу стоят. Сметливые люди быстро додумались – чем приезжему мироеду платить, лучше самим в путь отправиться.

Глядят боги с небес, удивляются: раньше людей и не видно было, все по домам сидели, а теперь ровно пчелы туда-сюда снуют. Поначалу пешком ходили, теперь на лошадях, на телегах едут. Сквозь лес – и вовсе он не дальний! – просеки рубят. Кто по торговым делам спешит, кто на службу наняться чает, а кому просто на родной плетень пялиться надоело.

Покуда люди смирно жили, друг друга, почитай, и не знали. Разве что соседа из печища за оврагом через овраг тот увидишь. А на дороги вылезли – проехать нельзя, чтоб знакомца не встретить.

– Добрин Вольга?

За всю жизнь так, вежливым герумским обращением, соединенным с именем, смолена звали только четыре человека. Старый жонглер Герхард. Молчаливая жена его Матильда. Их сыновья, акробаты Хорст и Курт. Обращались с подобранным на дороге умирающим бродягой как с благородным господином. И боялись его. Отчаянно и тихо. А Гретхен не боялась…

Война наконец изжила себя. Явь, по привычке сплевывая кровью, примерялась к новому облику, приданному ей целое десятилетие творившимся безобразием. Сдвинутые границы, разоренные селенья, разбитые семьи, покалеченные судьбы. Лес вконец расфыркался с людьми, втянувшими его в свою глупую возню. Но человекам было не до того. Меж собой бы наконец замириться и заречься.

Вот сейчас в Лагейре, говорят, нового императора с императрицей коронуют. Славное дело. Может, порядка побольше будет. Дитрих с Бертильдой давно уже троном имперским владеют и порядок тот наводят помаленьку. Только короны пока еще не надели. Недосуг было, война…

Народ с утра собирался на главной столичной площади, дабы посмотреть, как на высоком крыльце собора епископ Максимилиан возложит янтарную императорскую корону на голову нового властителя и благословит Дитриха и Бертильду на правление. Эх, долго еще ждать! Пока что в соборе молебен идет. Кто благочестив, хвалу Господу возносит. Кто к мирскому ближе, своим делом занимается. Разговоры, пересуды. Здесь на перевернутой бочке кости мечут, там глиняный кувшинчик по кругу гуляет. Молодые парни и девушки меж собой переглядываются. В толпе шныряют мелочные торговцы и какие-то шустрые ребята. Не зевай, народ любопытный, береги кошели да пояса с монетами!

Во всей этой толчее никому нет дела до высокого худого парня в сером плаще. Эка невидаль – смолен в столицу пришел. Тоже новых властителей подданный. Окаян, чай, от Империи не откололся.

Посмотри на меня, Беркана Ольгейрдоттир, венчанная на царство императрица, мужняя жена, несбывшаяся любовь моя. Ничего уже нельзя изменить, ничего не надо менять, просто посмотри.

Посмотри на меня, и тогда я пойму. Разгадаю наконец тайну: что же случилось тогда на пустой Косе? Почему, не простившись, не оглянувшись, поднялась ты на борт лорейнского корабля? Понимала ли уже тогда то, о чем после догадался я? Вела ли тебя на лорейнский корабль та властная неодолимая сила, что гвоздем вколотила меня в берег, не позволяя двинуться, броситься за тобой, позвать? Может быть, правду говорят сказители, слагающие легенды о силе родной земли? Не только помогает она героям, защищающим ее, но может и заставить делать то, что нужно ей, властно переломив силу и волю…

Вру. Все вру. Сам себе вру. Не затем пришел я сюда, чтобы загадки разгадывать. Тебя увидеть хотел. Проститься. Запомнить. Оглянись же! Посмотри на меня, березка, Беркана! Пожалуйста! Пожалуйста…

Нет. Ты смеешься, стоя на высоком соборном крыльце, и смотришь только на Дитриха Лорейнского, супруга твоего, императора. Волосы твои, река в ночи, скрыты под белым покрывалом замужней женщины, стекающим из-под высокой янтарной короны. Ты счастлива, дочь Ольгейра. Какой же ты стала красивой. Какой же ты стала другой.

На этот раз Вольге удалось пройти целых двадцать шагов. Потом снова навалился кашель. Внезапный, как ударившая в спину стрела, душащий, сгибающий в три погибели. Чтобы не упасть, парень почти повис на воткнутом в землю посохе.

Что стоило остаться на том постоялом дворе и отправиться в путь вместе с купеческим обозом! Звали же, говорили… Что с того, что пришлось бы делить дорогу с дотошными торговцами и их любопытными женами? Пара вскользь пущенных вздохов о некой Забаве или Купаве, много обещавшей, но замуж вышедшей за другого, вполне насытили бы обозных вострух, дав возможность всю дорогу судить да сочинять, уже не обращая внимания на парня, у которого явно душа не на месте.

Ушел. Забыл, что боги упрямцев наказывают.

Где-то через два шага солнца небо затянуло грозными тучами, подул холодный ветер, и вскоре началось такое ненастье, что впору разве что предзимнему месяцу грудню[5 - Грудень – ноябрь.], а никак не березозолу[6 - Березозол – апрель.].

Промокшая насквозь одежда леденила тело. Сырой плащ пригибал к земле. На сапоги налипло по мере грязи, сделав их тяжелыми, словно жернова. Посох – да какой там посох, просто подобранная у дороги суковатая палка! – натирал ладони. Но все это ничего, можно было бы вытерпеть, если бы не кашель. Начавшееся утром легкое першение в груди переродилось в сжигающее, но не согревающее пламя.

До ближайшего постоялого двора еще далеко. Слишком далеко. Трактиры здесь разнесены на расстояние дневного перехода. Конного. Искать просто человеческое жилье – пустое дело. Война приучила людей селиться подальше от трактов и рыщущих по ним враждующих ратей.

На Окаяне, в лесу, это не страшно. Там под каждой елкой приют. Плотные лохматые лапы защитят от любого дождя. Развести в выкопанной ямке небольшой костерок, согреть питье, вытянуться на сухой хвое… Но здесь, на Ринке, нет ни клочка леса, только поля, поля во всю ширь да вздымающиеся среди них холмы. В холмах тоже кто-то живет, но жильцы эти отнюдь не торопятся дать измученному путнику приют и помощь.

Хлопанье крыльев. Какая безумная птица надумала летать в дождь?

Сильный удар бросил Вольгу на колени. Костлявые руки и ноги обхватили, сдавливая грудь и горло. Змеей скользнула девичья коса, и тут же из-за плеча высунулось ухмыляющееся старушечье лицо. Лихоманка! Если поцелует – уже не поправишься. Вольга отчаянно замотал головой, но острые сухие пальцы впились в подбородок, не давая уклониться.

Еще восемь демониц кружили рядом. Серые крылья с жесткими перьями. Облаченные в саваны высохшие тела, морщинистые лица злоязыких старух и длинные девичьи косы. Словно красавицы на посиделках, лихоманки поводили плечами, лукаво опускали глаза, искоса поглядывая из-под ресниц, острыми серыми языками облизывали губы, предвкушая свою долю поцелуев.

Рванувшись вперед, Вольга упал лицом в стылую грязь.

– Ну, не противься, не противься, все равно ведь придется.

В губы ткнулся гладкий край глиняной кружки. Запахло травами, высушенными на солнце. И еще медом.

Вольга попробовал проглотить питье, но горло сжалось до игольной тонкости. Захлебнувшись, смолен закашлялся.

– Ничего, ничего. Потихоньку. Вот так.

Вольга с трудом разлепил ресницы. Круглое румяное девичье лицо обрадовало пуще солнышка.

Герумка. Чепца не носит, льняные пряди спадают свободно. Значит, незамужняя. Я все-таки сумел доползти до трактира, и теперь сердобольная хозяйская дочка меня выхаживает. А папаша, небось, ворчит.

Только почему трактир так скрипит и раскачивается?

Вольга хотел поблагодарить девушку и заодно спросить, где он, но новый приступ кашля помешал.

Герумка обняла смолена и баюкала, как добрая нянька дитя. Теплая ладошка гладила грудь хворого, утишая боль.

– Ничего, ничего. Ты только лежи спокойненько, вот так, и не говори ни словечка. Скоро поправишься. В фургончике папаши Герхарда плохого не случается. Меня Гретхен зовут. С остальными после познакомишься. Дай-ка я тебе рубаху переменю и спи. Ну, закрывай глазки!

Это была очень мудрая мысль.

Фургончик папаши Герхарда колесил по дорогам Ринка уже лет двадцать. Ни смута, ни война не были помехой разъезжающим в нем. Прибывали в очередную деревню или город, останавливались на площади. Кто-нибудь из жонглеров бил в большой барабан, скликая публику, остальные в это время расстилали на земле потертые ковры. Потом начиналось представление. Старый Герхард играл на скрипке, сыновья его, Курт и Хорст, удивляли народ, изгибаясь и скручиваясь так, что казалось, тела их вовсе лишены костей. Потом братья боролись с желающими, легко выскальзывая из лап деревенских силачей и опрокидывая их хитрыми приемами, чем снова изумляли зрителей.

После борьбы Курт и Хорст брали барабан и дудку и присоединялись к играющему на скрипке отцу. Странная, непривычная мелодия взлетала над взбудораженной толпой. И тут на ковры ступала Гретхен. Босиком, в пестрых одеждах женщин фараонова племени, волосы скрывает красный платок. Загорелые руки поднимали над головой бубен. Вихрем взлетали яркие юбки. Танец короткий, но завораживающий.

Гретхен ныряла в фургончик, а на смену ей уже спешил папаша Герхард. На этот раз патриарх маленькой труппы являлся с вымазанной сажей физиономией и в тряпке, намотанной вокруг головы на манер барекской чалмы. Жители селенья восхищенно ахали, дивясь проделкам глотателя огня.

Под конец нехитрого представления снова появлялась Гретхен. Садилась на перевернутый барабан и, подмигнув народу, начинала играть на лютне и петь. Песни были разные, в зависимости от того, кто слушал.

Иногда заезжих чудодеев звали на свадьбы, веселить гостей и играть плясовые. Это считалось большой удачей, так как жонглерам не только давали денег за представление, но и кормили.

Собранные медяки странники отдавали Матильде, на них почтенная мать семейства покупала харчи. Она же готовила на всех, стирала, шила. Жили жонглеры в фургончике.

Все это Гретхен рассказала Вольге почти через месяц, когда лихоманка наконец покинула смолена, оставив постепенно стихающий кашель да липкую слабость во всем теле. Только и делать, что лежать да слушать. А песни Гретхен Вольга узнал еще раньше. Они проникали сквозь огненные реки бреда, и та часть разума, что упорно цеплялась за Явь, узнавала их и радовалась. Потому что эти незатейливые напевы всегда предвещали благо: сухую рубаху, травяное питье, влажную тряпицу на лоб – все то, что приносило облегчение.

Гретхен не была похожа на своих родичей. Выделялась, словно спелое яблочко среди сухих листьев. Жонглеры были тихие, худосочные и в повседневной жизни какие-то двуцветные. Темные волосы, бледные лица, серая одежда. Не любящие пестроты оборотни и то ярче. Как в такой семье могла появиться веселая, бойкая, литая девчонка? Летний загар ореховым лаком покрывал лицо Гретхен, и в соседстве с ним льняные волосы, белые зубы и зеленые «ведьмовские» глаза казались еще ярче.

Вольга всерьез подозревал, что Гретхен не родная дочь Герхарда и Матильды, но спросить совестился.

Гретхен была королевой маленькой труппы. Тихие, на всю жизнь чем-то испуганные жонглеры все делали по слову бойкой девицы. Именно она заметила съежившуюся у обочины фигуру – то ли человека, то ли нежить туманную – и настояла на том, чтобы бедолагу взяли в фургон.

То в горку, то вниз по склону, то напрямки, то по извилистой дорожке катился фургончик папаши Герхарда. Вертящиеся колеса споро разглаживали ленты дорог. Месяц червень[7 - Червень – август.] неторопливо тянулся к последним дням своим.

Костер не хотел затухать. Давно уже скрылись в фургоне люди, запалившие его, а пламя все ворочалось на серых углях, все вскидывало лохматые рыжие языки. Так уложенный спать шаловливый ребенок никак не может угомониться, заново переживая события дня.

Вольга протянул огню сухую сосновую ветку, и рыжий неслух тут же вцепился в новую игрушку.

Тревожит ли костер полнолуние? На Окаяне сейчас оборотни каждую ночь меняют обличие. Волкодлак может месяц не скидываться зверем, но показать серый мех свету полной луны – это обязательно. И вовсе не потому, что ночное светило имеет над оборотнями неодолимую власть. Просто иначе – как человеку месяц не мыться, не помрешь, но очень уж противно.

Люди, владеющие тайным знанием, или просто сердцем чующие все необычное, в Яви вершащееся, в полнолуние тоже не спят.

В круге света возникла Гретхен. Если бы не травяной шорох юбок, опережающий ее на шаг, показалось бы, что прямо из пламени и ночной темноты девушка соткалась.

Жонглерка остановилась у самого края света. Лицо ее озарял костер, а спина купалась в темноте. Взглянула, усмехаясь, на Вольгу и вдруг лихо, без разбега перескочила через огонь. Пестрые фараонские юбки взлетели подброшенными лепестками, но так и не открыли смуглых ног. А Гретхен законченным движением танца развернулась и присела на бревно. Чуть повела плечами, сбрасывая ремень, и лютня аккуратно легла рядом с хозяйкой.

– Садись! – Гретхен дернула поднявшегося навстречу Вольгу за край рубахи. – Я не знатная дама, чего передо мной тянуться? Да и разговаривать лучше будет.

Смолен опустился на бревно, и девушка тут же положила ладони ему на плечо и склонила на них голову.

Сидели молча. Рядом, но еще не вместе. И воспарявший костер с любопытством тянулся заглянуть людям в лица.

– Ты сегодня очень хорошо плясала, – решился на слово Вольга. – Да и всегда…

– Ага. Знаешь, как научилась? На Окаяне твоем то случилось. Я совсем невеличка была, фургончик наш у края хлебного поля остановился. День, жарко, старшие спят, а я на меже сижу. Васильков нарвала, венок плету. И подходит ко мне девушка. Краси-ивая! Волосы как пшеница, глаза рыжие, веселые, загорелая, сама босиком и в платье белом. А на голове венок, такой же, как у меня. Я нет чтобы убежать или старших позвать – сижу, на нее смотрю. А она подошла и говорит: «Что без дела скучаешь? Пошли плясать!». Я отвечаю: «Не умею!». А она: «Научу! Вот так ступай…». Я и послушалась.

Девушка с волосами как пшеница, в белом платье. Полудница. Из самой коварной и опасной нечисти. Она крадет детей, подбивает доверчивых жниц на веселье, а потом заставляет плясать, пока несчастные от усталости не падают замертво.

– Вот так мы танцуем, а мне нравится! Жарко, душно, стерня ноги колет, а я как летаю. Шаг сделаю и уже о новом думаю, позатейливей. Век бы так, но позвали меня. Смотрю, наши по полю бегут. Оглянулась, а наставницы моей и след простыл. Только венок на земле лежит, а в нем, как в корзинке, монет золотых пригоршня. И солнце уже к закату клонится. Жаль, родители деньги те взять побоялись. Может, зря?

– Полудница девушку, которая ее переплясать сумеет, всегда щедрым приданым награждает. И золото то чистое, беды не приносит.

– А ты ж, небось, со всей нежитью на острове знаком?

Гретхен придвинулась к Вольге совсем близко, смотрела прямо в глаза. И смолен понял: она знает. Увидела, когда валялся в бреду, угадала чутьем баенника…

– Я узнала тебя, Серебряное Пламя. По волосам, по вышивке на вороте. Не бойся, ты не перекидывался волком в полнолуние. Иначе мои родичи просто разбежались бы, бросив от страха все. Они и так боятся тебя. Слишком жизнь их колотила, теперь от всего непонятного беды ждут. А я не боюсь. Я про тебя много знаю. Как ты в войну людей через Гиблую Топь уводил. Как Братство тебя проклятию предало. И как Мартина Волчьего спас. Про осаду Аскхейма песню слышал? Я сложила. И другие тоже. Еще знаю, что тебя звери лесные слушаются, а нежить боится. И что ты человеком прежде был. Вот только не знаю, чье кольцо у тебя на пальце.

– Это… мамино…

– А я думала, Берканы Ольгейрдоттир. Плохо, что она не смогла остаться с тобой. Ответь правду, почему? А то люди разное говорят. Кому верить?

Почему? Если б знать истину!

– Беркана тогда спасла всех нас. Что было бы, если б Ольгейрдоттир сказала Дитриху, что остается? Герцогской чести какой урон – невеста при свидетелях от него ради бродяги лесного отрекается. Беркану бы благородный рыцарь простил, а меня, чтобы сам ни думал, на поединок обязан был вызвать. Хотя какой поединок – я ж безродный! Просто на месте зарубить. И остальных тоже.

– Врешь, – убежденно сказала Гретхен. – Ладно, не хочешь говорить – дело ваше. Слушай, а можно я сложу про вас песню, где будет другой конец, счастливый? Назову другими именами, но мы-то будем знать, что это про вас. Можно, ну, можно?

А почему нет? Пойдет по свету гулять еще одна сказка со счастливым концом, не герою ее, так хоть слушателям радость будет. И творцу.

– Добро.

– Ой, спасибо! – Гретхен порывисто обняла Вольгу и, притянув, поцеловала.

От резкого движения платок ее сбился на сторону. Тонкие светлые прядки, сбежав из кос, веселыми змейками скользнули вдоль девичьих щек.

– Зачем ты вообще носишь платок? – спросил Вольга почти обиженно. – У тебя такие красивые волосы…

Жонглерка тихо рассмеялась.

– Со светлыми-то волосами и в фараонки лезть? Ведь недостойно доброй христианки бесовскими плясками народ смущать! – Гретхен подняла палец и строго загнусавила, явно передразнивая кого-то из слуг божьих. – А фараонке ничего, можно. Все равно – тьфу! – нехристька.

Гретхен ловко забросила босой ножкой в огонь толстый древесный обрубок.

– Не люблю я попов. Все б им ближнего изругать. Вот у жонглерок девичьей чести нет. В некоторых труппах специально красоток держат, чтобы в богатые дома и замки приглашали. Мои-то родичи хоть мне самой выбирать позволяют. Наша, что ли, вина, что Церковь от нас отвернулась? Так святоши все равно цепляются. Иной говорит: «Приди, дочь моя, на исповедь. Облегчишь душу, примешь епитимью грехам во искупление». Знаю я, что за епитимья то будет. Глаза-то у святого отца сальные, колбасу поджарить можно. Или еще бывает – не человек, дерево сухое. «Ступай, ступай, – кричит, – в монастырь! Иди, пока молодая! До старости постной жизни хватит грехи искупить!» А что мне постность эта? Я до жизни жа-а-адная! Все люблю: спать люблю, есть люблю, играть, представлять, с людьми разговаривать. Просто сидеть, ничего не делать, на красивое смотреть – тоже люблю! Вот замуж выйду, много детей рожу, чтобы больше жизни в мире было. Одно обидно: восемнадцать лет уже прошло, мало мне осталось, где бы еще годочков занять? Я смерти не боюсь, обидно только – вот помру, и все? А это, – Гретхен широко развела руки, покрутила головой, оглядываясь, – это все здесь останется? Без меня? Не увижу больше? А еще я хотела бы быть вервольфом. Стать после смерти холодным ветром, никогда не покидать этот мир, летать из конца в конец, над всеми его дорогами… А правда, что тот, кого в полнолуние укусит вервольф, сам становится оборотнем?

Вольга смотрел на ее запрокинутое лицо, крепко зажмуренные глаза, белую открытую шею, пальцы, стиснувшие траву. Она подставляла горло (ну почему же всегда именно горло?), ждала, когда звериные клыки войдут в ее плоть, как ждут первого соединения с любимым мужчиной, с радостной решимостью, сладким ужасом…

Как же она хотела стать оборотнем…

– Тебе действительно нужно это? – спросил Сер.

– Да.

– Хорошо. Разгреби снег.

Дно у выкопанной в снегу ямки было каменное, красное, как перезрелая земляника.

– Это Проклятая Заимка, – кивнул вожак.

Резко скрипнул снег. Из-за деревьев вышли волки. Одиннадцать. Вожаки оставшихся волкодлачьих стай Дудочного леса. До войны их было больше…

– Никогда прежде оборотень и рожденный человеческой женщиной не смешивали кровь. Никто не знает, что может случиться. Если заметим зло, то они… – вожак на миг запнулся, – мы убьем тебя.

Соединенные, прижатые друг к другу запястья. Боль гораздо более сильная, чем причинил вспарывающий кожу нож. Кровь на снегу раздавленной рябиной.

…Трухлявый пень и одиннадцать ножей, воткнутых в него. Еще один, двенадцатый, зажат в руке странного существа. Тело, обернутое черным туманом, корчится на палой хвое. Морок будто втягивается под кожу, но не это причиняет страдания умирающему. Теперь, когда на земле замер просто обнаженный человек, хорошо видна глубокая рана на шее.

Можно было просто выдернуть из пня двенадцатый нож, лишив это существо возможности вновь обрести при жизни человеческий облик. Или же принять на меч в момент обращения, когда будет кувыркаться через пень. После всего совершенного он не заслуживал честной смерти. Но прикончивший безоружного убийцу сам становится с ним вровень. Поединок на ножах был честным.

Кем он был при жизни? Теперь уже все равно. Житель небольшого городка, робко подступающего к краю леса, обычный сосед, слишком часто уезжающий из дома по делам. Он подкарауливал в лесу женщин и детей, отправлявшихся в лес за ягодами, грибами или хворостом. Обезумевшие от горя мужья и отцы погибших устраивали облавы на волков.

***

– Нет, Гретхен, волкодлаком надо родиться. Или же быть… не человеком. Есть ритуалы, позволяющие менять сущность. Но тот, кто прошел через них… Это не человек и не оборотень. Злобная тварь, только и думает, как убить, плотью живой насытиться. Гретхен, зачем тебе это? Ты хочешь отомстить?

– Что ты, зачем? – жонглерка даже отодвинулась от смолена. – Просто мы, человеки, скудно живем, только то видим, что нам положено. А я вокруг смотрю, все понять хочу. Вот скоро птицы на юг полетят – что они там, в поднебесье, видят? Река течет – а под водой что? Как там рыбы плавают? Лес – какое у зверей, деревьев житье? Трава, листья шелестят, птицы поют, кони ржут, волки воют, фургончик наш скрипит – что сказать хотят? Как понять? А оборотни, они ж лесные, все разумеют, да? Ты ведь мне расскажешь?

Луна расползлась почти во все небо. Полная, сочная. Через несколько дней на Окаян придет осень.

Вольга решительно поднялся.

– Пойдем, Гретхен, в гости.

Откуда бы ни шел торопящийся на праздник к владыке Леса Бору, хоть из-за Буйного пролива, хоть с другого края мира, а ровно к полуночи тропинки выведут его к заветной поляне.

Только бы Гретхен не испугалась.

Испугалась? Куда там! Только поднял Вольга низко нависшую над тропой еловую лапу, только открылась поляна, посреди которой поднимал голову гигантский пламяцвет, как жонглерка, восхищенно ахнув, кинулась к зверям, деревьям и нежити лесной, будто к дальним, но любимым родичам. Даже великан Бор ее не смутил, хотя поклонилась ему девушка с должным почтением. И тут же затерялась среди пришедших на праздник. Вольга за подругу не боялся – никто из собравшихся у Бора не причинит вреда той, кого привел Серебряное Пламя.

Самого смолена отозвали на беседу молодые лешак с лешачихой. У них на Серой Плеши новый подрост тянулся, просили сделать так, чтобы люди сколько-то времени туда не ходили. Говорила больше лешачиха, а муженек ее – не роженый лесовик, из заложных детей, тех, кого родители-люди не в добрый час прокляли, – все смотрел на Вольгу и будто силился что-то вспомнить. Да и сам он показался смолену знакомым. Нет, ничего на память не приходит. Сколько встреч за минувшие годы было, не перечесть…

Пламяцвет выбросил в небо пригоршню золотых искр. Ахнула поляна восторженно, и пошел, пошел, закружился хоровод. Сколько веков сменилось над Окаяном, сколько еще грядет. Скроет трава павшие деревья нынешней чащи, на зеленых полях новый лес поднимется. Все уйдет, переменится, но каждую ночь последнего летнего полнолуния будет кружиться на заветной поляне хоровод Бора. Вечный, неизменный…

Музыка сбила танцоров с привычного шага. Глядят – спиной к пламяцвету девушка стоит. Человек. В венке из листьев и ягод, каким себя лесунки украшают. Глаза зеленые, Лесом любимые. В руках будто корень причудливый. И из него, из корня этого, звук непривычный, нелесной.

Впервые за всю вечность хоровод остановился. Что делать?

Молодой лешак с Серой Плеши эхнул во всю грудь и, выскочив вперед, снова пустился в бешеный пляс. За ним жена кинулась. А за ними вслед и все прочие: звери, деревья, нежить, люди. Кружись, кружись, хоровод. Пляши веселей, чтоб на весь год хватило. Все мы в эту ночь едины. Веселись, Лес, под людскую музыку.

Назад шли – ноги заплетались, да сердца пели.

– Ну спасибо! Ой, спасибо! – приговаривала Гретхен, то и дело всплескивая руками от полноты чувств. – Век не забуду! Бельчата какие славные! А лоси! Я думала, лешие страшные… А владыка Бор – у! А как березки с рябинками в хороводе…

– А я, как ты играла, помнить буду.

– Ага, удержаться не смогла. Ну прямо сами руки к лютне тянулись. Так на свадьбах иногда бывает, когда весело и жених с невестой такие счастливые, так друг на друга смотрят… Но на свадьбы затем и зовут, чтобы играть. А тут все остановились… Ой, думаю, Гретхен, не то творишь, сейчас Бор тебя, мошку надоедливую, ладонью ка-ак прихлопнет! А остановиться не могу, играю!

Гретхен засмеялась, запрокинув голову. Лешачий венок скользнул по волосам. Девушка еле успела его поймать.

– Ой, а платок я где-то там потеряла.

– Гретхен, ты хотела бы остаться жить в лесу?

Жонглерка остановилась. Оглянулась через плечо. Радость бесшабашная ушла, осталась тихая и мудрая. Не веселая девчонка смотрела на Вольгу – женщина, жизнь знающая. Не лицом изменилась, взглядом.

– Нет, Вольга. Это была сказка. А сказка не должна длиться слишком долго. Иначе она становится жизнью. Обычной жизнью. Сказка же должна быть как падающая звезда – промелькнуть, ослепить на миг, запомниться навсегда.

Текучим русалочьим движением Гретхен оказалась рядом с Вольгой. Загорелые руки легли смолену на плечи.

– Когда-нибудь мои родители скопят денег достаточно, чтобы купить домик. Я выйду замуж за Гуго или Хайнца, или как его будут звать, соседа ремесленника или земледельца. Буду носить чепец, ходить в церковь каждое воскресенье, готовить еду и рожать детей. А вместо сказок стану рассказывать им о своей молодости. Они будут верить, пока не вырастут, а потом начнут говорить, что не пристало их почтенной маменьке сочинять про себя всякие небылицы. И вот тогда ненастным осенним вечером в дверь моего дома постучится путник… Но ведь до этого еще далеко, верно?

Много радости и много жизни было в Гретхен, и щедро делилась она.

Вольге вдруг почудилось, что он стоит, запрокинув лицо, под теплым, пронизанным солнцем весенним ливнем. Промокшему насквозь, ему негде укрыться, да он и не хочет. Только смаргивает с ресниц промывшую глаза живую воду, чтобы лучше видеть ласкаемый золотыми струями мир – новый, чистый и прекрасный.

Ушли боль утраты, горечь совершенной ошибки, отчаяние одиночества. Что проку грустить по безвозвратно минувшему, если впереди новый путь и есть силы пройти его. Прошлое отпустило.

Вольга благодарно уткнулся лицом в сложенные кольцом косы Гретхен. Волосы девушки пахли полынью.

Через месяц они расстались. Так же легко, как и сошлись. Вольга был благодарен Гретхен и за это.

Смирная каурая лошадка налегла грудью на постромки. Заскрипели, закрутились колеса фургончика. Гретхен, высунувшись из-за яркой занавески, махала смолену рукой.

– До свидания, Вольга! К нашей следующей встрече я обязательно сложу про тебя новую песню!

Глава 14

Глава 14

Где же теперь твой голос и тело?

Может ли быть, что ты умерла?

Н. Гумилев

Общими усилиями мнущегося и робеющего Герхарда удалось заманить в трактир. Пока ошалевший от почтительного обхождения старый скрипач пил светлое «благородное» пиво, Вольга пошептался со служанкой, и вскоре возле локтя жонглера появился объемистый узелок – гостинцы семье.

После третьей кружки разомлевший от тепла и хмельного Герхард осмелел и разоткровенничался:

– А мы теперь на Окаян перебрались. Хорошее место, и люди славные, незлые. Года три повыступали. Подавали, правда, больше харчами, но и то благо, Матильда сразу и сварит, на базаре покупать, торговаться не надо. А потом Курт женился. Хорошую женщину нашел. Вдова она, мужа на войне убили. Тут вот у околицы живет. Нас к себе в дом взяла, Хорсту невесту найти обещала. Что ж, говорит, с того, что скоморохи, зато парни славные, сейчас, после войны, таких мало осталось. Язычница она, да чего уж там, мы и сами грешны. Гретхен бы ее похвалила.

– А разве ж она не с вами?

За шесть лет она могла выйти замуж и зажить своим домом. Могла остаться содержанкой в замке какого-нибудь дворянина на Ринке. Могла – в это трудно поверить, но все бывает – уйти в монастырь. Но по тому, как жалобно кривилось лицо Герхарда, Вольга понимал – ничего этого не произошло. Случилось другое. И уже не отгородиться догадками и придумками от страшной правды.

– Гретхен-то, Гретхен наша! – Герхард вытер робкую слезу. – Убили ее. Через месяц, как ты ушел. Мы в харчевне поесть остановились, а тут благородные господа с охоты ехали. Одному Гретхен приглянулась. Другая, может, и пошла бы с ним, горе, конечно, но что ж делать, если девушка из жонглеров, а защитить некому… Только Гретхен наша гордая была, на язык острая. Господин осерчал: «Зарублю змею!». А она смеется, да весело так, искренне. Он ее мечом, одним ударом. Хоть не мучилась девочка наша… Мы ее в поле похоронили. В освященной земле жонглерку нельзя. А в поле трава, цветы, Гретхен любила… Крест не ставили, все равно злые люди свалят, но в саване схоронили, гроб сделали… Все как положено… Я смотрю, – старик наклонился к Вольге ближе, – друг у тебя вроде как духовного звания. Спроси его, сделай милость: куда душа Гретхен попала? Она ж зла никому не делала, а что жонглеркой была, так то наш с женой грех, подобрали мы Гретхен, жаль было девчушку на дороге пропадать бросить. Мы уж с Матильдой за нее молимся, за доченьку нашу. И Курт с Хорстом тоже. В церковь нас не пускают, так встанем, чтобы крест святой видеть, и молимся. Может, все-таки не в ад ее, в чистилище? А? Неужто Пресвятая Дева не заступится?

В гости, посмотреть на новое жилище, Герхард не позвал, а Вольга не стал напрашиваться. Знал, что ему вряд ли обрадуются, а испуганной вежливости больше не хотелось.

Поутру покинули печище, название которого Вольга так и не узнал. Зачем?

Снова шли, куда указала Марена, шагали, пыля по тракту. И вдруг Вольга понял: прямо сейчас, на глазах у всех, он сядет на дорогу и позорно разревется. Парень перешагнул через топорщащуюся редкими сухими травинами обочину и заспешил прочь. Не оборачиваясь, махнул рукой спутникам – не ходите за мной. Шел, бездумно накручивая на пальцы высокие стебли травы. Старался держаться прямо, боясь расплескать слезы. Одну каплю упустишь, потом уже не остановить. А когда понял, что уже можно, что с дороги его не видно, рухнул на колени, запрокидывая лицо к высокому безразличному небу.

А слез не было…

От колен ее не исходили ни холод, ни тепло. Ничего.

– Марена, почему?!

– Ты сам знаешь. Ее камень упал черной стороной вверх.

– Как какие-то камни могут решить судьбу человека?! Кто-то искренне призывает тебя – и вотще! А Гретхен… В ней было столько жизни! Это несправедливо! Она не должна была… так рано… Какая же ты богиня, если даже не можешь сама решать!

Вольга заметался, сминая пальцами траву. Ладони Марены снова легли на лоб и на грудь, против сердца. Стало полегче. Утешительница…

Пришла, отыскала. Ни на песчинку ей не верю, ни в сострадание ее, ни в милосердие. Но лежу, уронив голову на колени Марене, будто матери или любимой, и говорю, говорю… Бросаю богине Смерти словеса дерзкие. А она не гневается, по волосам гладит. Ничего, мол, это не ты, это боль твоя кричит. А раз так, то и спросить не страшно.

– Ты провожаешь… уходящих?

– Нет. В час рождения и смерти каждый одинок. Я открываю дверь между мирами. И забираю то, что по праву принадлежит мне. Но взамен делаю подарок. На Пороге каждый оборачивается. И я показываю ему мир столь прекрасным, каким никогда не бывал он прежде.

– А что дальше? Ты ведь знаешь, что там? После твоего острова? Правда, что огонь, вечные муки?

Марена вздохнула.

– Кипящие котлы, раскаленные сковороды, реки, текущие острыми клинками и льдом… Как это все мелко, как по-человечески. Попавший в ад просто остается совсем один и теряет то, без чего действительно не может жить.

– А… другая сторона? Где награда?

– Там для каждого свое. Люди называют это счастьем.

Благодари судьбу, двоедушник, что не пришлось тебе жить в мире, где Смерть действительно вольна выбирать сама. Но ты мог бы увидеть его. Его и все остальные. Стать не только бессмертным, но и неуязвимым, и легко скользить меж мирами, склоняющимися под взглядом твоим. Часто ли боги предлагают рожденному человеком стать равным с собой?

Но ты не хочешь. Ты вцепился в этот мир, и тебя не оторвать от него. Что ждет тебя здесь? Одни потери. Ты горюешь о девчонке, значившей в твоей судьбе не больше, чем костер, у которого проводят одну ночь. Что же будет, когда ты узнаешь об уходе отца Мартина? А когда наступит время Берканы? Много ли лет минет прежде, чем из четверки, стоявшей на Пустой Косе, останешься ты один? Когда ты поймешь, что в каждой встрече твоей зреет зерно потери?

Вновь и вновь будешь ты плакать и в кровь разбивать руки, пытаясь заглушить душевную боль телесной. Будешь ненавидеть меня, но терпеть рядом с собой, потому что только я могу поведать тебе о тех, кто перешагнул Порог.

Рассказать ли тебе сейчас, что отца Мартина больше нет в Яви? Или про то, что есть народы, которые называют меня Освободительницей? Хочешь знать, что видела Гретхен перед шагом через Порог? Нет, пожалуй, не буду. Не время.

А все же, двоедушник, что так держит тебя в этом мире?

Лотарь и Али с двух сторон впихнулись на лавку напротив. Всю дорогу косились, перешептывались, как им казалось, незаметно, и вот теперь, добравшись до очередного трактира, дающего стол и ночлег, решились.

Похожи, как братья. Похожи, похожи… Чем? Лица у обоих постные, это да. Что еще? Герум и барек. Один длинный и худой, другой низенький и пухлый. У Али лицо круглое, у Лотаря на клин сужается. Движения у купца и воина разные. Повадки…

Лотарь похож на винга – большую голенастую бело-черную птицу, гнездящуюся на пустошах. Птенцов вингов пестуют самцы. Высиживают яйца, опекают вылупившийся выводок, пока тот не начнет летать. Ничто не заставит пернатого тятьку сняться с кладки, кроме нападения на гнездо. Но ни хищный зверь, ни самый оголодавший бродяга не осмелится покуситься на потомство винга. Ибо птица эта, обычно спокойная и миролюбивая, в гневе страшна и неукротима словно берсерк. Длинный острый клюв наносит раны не хуже стилета. Винга можно убить, но не отогнать. А еще говорят, что если подкинуть вингу чужое яйцо или птенца, тот будет заботиться о нем, ничем от собственных детей не отличая.

Как-то так незаметно получилось, что Лотарь взялся опекать весь разношерстный отряд. Женщина, недоросль, чужеземец, не знающий обычаев. И рыцарь, давший обет защищать и помогать.

Али… Давно ли он боялся меня и считал своим господином? Истинный лекарь. Раз уж взялся исцелять, то будет ворчать на хворого и заботиться о нем, будь то хоть бог, с небес спустившийся.

Все. Ясно. Они оба думают, что старше меня, опытнее. Лотарь воевал. Внук лекаря Али не раз видел раны телесные и душевные. Я для них щенок, скулящий от невыносимости боли первой потери.

Али осторожно забрал из пальцев Вольги кружку, понюхал.

– Хмельное, – печально поведал барек Лотарю. – На меду.

Да кто ж ушедших ключевой водицей поминает? Разве что герумские святые. Не бойтесь, завтра я буду трезв и спокоен.

Али и Лотарь как-то странно ерзали на лавке. Небось, пинают друг друга ногами под столом. «Ты говори!» «Нет, ты!».

Знают, насколько пусты и нелепы будут обычные слова утешения, но и промолчать равнодушно не могут.

Перегнувшись через стол, Вольга отобрал у Али кружку. Странно, но она оказалась пуста.

– Лотарь! – смолен смотрел геруму в глаза и рыцарь не отвел взгляда. Спасибо. – Лотарь! Герхарду в утешение ты мог врать что угодно, но мне скажи правду. Гретхен, она… И нет спасения? Для нее! Гретхен! Она же была много лучше и добрее все этих святош, что лишили ее права на человеческое погребение! Лотарь!

Лотарь грустно покачал головой.

– Я не знаю. Но отец Мартин говорил, что это люди решили, будто имеют право судить. Вернее, осуждать. А Господь… Он жил в этом мире. Он все понимает. И потому умеет прощать.

Глава 15

Глава 15

И цена есть цена, и вина есть вина…

В. Высоцкий

Обычно люди знают, куда и зачем они идут. Даже дервишам, вечным бродягам, ведома цель их пути. И только мы, подобно сухим колючим шарикам перекати-поля, которые ветры пустыни пригоняют иногда к Южным воротам Ахеддина, движемся вперед, не имея своей воли.

Зачем ты здесь, Али из рода аль-Газир?

Если бы не незримые неощутимые путы, которые привязывают тебя к странному отряду, если бы тогда, множество дней назад, все повернулось бы по-другому, где бы был ты сейчас? Чем бы занимался?

Когда хитроумный Джаффар-ад-Дин отправлял сына на север, он не дал отпрыску много товаров. Али должен был продавать и покупать по мелочи, менять, не заботясь о выгоде, налегке перебираться с место на место, но – главное! – смотреть, слушать, запоминать, находить нужных людей. Все это должно было пригодиться в будущем промысле.

Невольники-северяне были редкостью в Баре. Ими становились пленники с кораблей, захваченных в открытом море, или же те, кого продавало Братство. Ревнители Истинной Веры почитали рабство у язычников достойной карой для еретиков. Особо отважные торговцы, прикинувшись безобидными купцами, оседали на Окаяне. К ним лихие люди приводили похищенных девушек. Десять красавиц за один раз не отловишь, а по одной доставлять за море дорого и опасно. Пленниц надо содержать, стеречь. Если хоть одна убежит или кто-нибудь из соседей прознает об истинном промысле купца-южанина, тому несдобровать. Даже нордры, сами не гнушающиеся держать невольников, расправлялись с пойманными работорговцами жестоко и беспощадно. Вдоль побережья острова ходили грозные морские дозоры, осматривающие каждый незнакомый корабль. Легче провести незаметно караван верблюдов через дом всевидящего ахеддинского кади Абдурахмана, чем вывезти с Окаяна живой товар!

С невольниками, которых все же доставляли в Бару, тоже было немало хлопот. Гордые герумы, свободолюбивые смолены, отчаянные нордры не хотели признавать, что отныне кто-то волен распоряжаться их жизнями. Случалось, что закованный раб в ответ на удар кнута проламывал цепью череп надсмотрщику. Ходили страшные слухи о северных дикарках, использующих собственные косы как удавки.

Но все же покупатели платили за варваров щедро. Ведь если северян удавалось укротить, о лучших рабах трудно было даже мечтать. Если человек хочет иметь что-то, то никакой страх, никакая дороговизна его не остановят. И вот хитроумный Джаффар-ад-Дин придумал, как дать барекам сильных отважных слуг и прекрасных невольниц, во всем покорных желаниям хозяев. К свободе стремится тот, кто утратил ее. Но как можно жаждать того, чего не знаешь? С Окаяна надо привозить детей.

Сок ореха и краска легко превратят маленького северянина в барека. За год, проведенный взаперти в купеческом доме, он напрочь забудет родной язык и собственное имя. А потом, когда морская стража начнет искать в корабельных трюмах связанных и закованных в цепи пленников, она вряд ли обратит внимание на вольно снующих детей купеческих слуг. Только поглядят суровые воины да языками прищелкнут – эк, мол, за морем бабы лихо рожают!

Конечно, скоро слухи о пропавших детях расползутся по острову и варвары насторожатся. Но к тому времени в кошеле наихитрейшего Джаффара-ад-Дин уже будет звенеть столько дирхемов, что завершить или продать дело будет не жалко.

Но нельзя построить дом без фундамента.

Кто обратит внимание на одинокого барека, продающего и выменивающего по городам и печищам всякую мелочь и попутно интересующегося укладом жизни островитян? Окаян помнит и пришедшего с восхода прославленного ученого Абу Шомер Махмуда, и доброго Магистра Франциска, бывших столь же любознательными. Пока крепки ворота крепости, в своем доме бояться нечего.

Отправляясь на север, Али не стыдился поручения, полученного от отца: будущие рабы значили для него не больше, чем подъяремный скот. Хороший хозяин холит и кормит купленного на базаре ишака, но кому придет в голову заботиться о том, что длинноухий думает о своей жизни. Оглядеться на новом месте, понять, где и как выгоднее брать товар, – обычная задача купца.

Али на первый взгляд бесцельно разъезжал по острову, и в сумке его копились кусочки пергамента с короткими записями: где находится селенье и как до него добраться, что вокруг, много ли жителей, чем промышляют и часто ли уходят на работы всем скопом, оставив детей, хорош ли присмотр и верят ли местные в злых духов, похищающих младенцев. А потом был трактир в Тинггарде…

О, Али не забыл о приказании отца своего. Вот они, маленькие свитки, плотно исписанные барекской вязью. В каждом рассказ об островном селенье. Даже к скрытным гарлехам сумел пробраться Али. Почему же не радует его добыча?

Присев на большой низкий пень, молодой барек вытаскивал из сумки свитки и раскладывал их на коленях. Печище Говорушка. Здесь усталых путников угостили холодным хлебным напитком – квасом – и денег не спросили. Крепость Рёнекамп. Молодая женщина, узнав, что Али сведущ в лекарском деле, попросила посмотреть ребенка. Не то, чтоб хворь прицепилась, просто на всякий случай. Деревня Хохдорф. Веселый парень, пришедший с имперской службы, битый час пытался напоить барека запрещенным правоверным вином, объясняя свою радость – домой вернулся, и невеста дождалась!

Причудливая вязь родного письма, а за ней чужие люди, варвары, неверные. Принимавшие странника-чужеземца в своих домах, делавшие ему добро, прощавшие ошибки, случившиеся по незнанию обычаев. Только шесть лет живут они без войны. Они не стали ленивыми и сонными, не утратили сторожкости. Но как рады, что переступающего порог незнакомца можно назвать не врагом, а гостем!

В начале странствий по Окаяну Али казалось, что он ходит по огромному шумному базару, высматривает хороший товар, приценивается. Теперь внук ахеддинского лекаря будто рылся в чужом доме, торопливо, жадно, боязливо оглядываясь – вдруг вернется хозяин. Противно. Стыдно.

– Али! Али-и-и!

Сжимая свитки в кулаках, молодой барек оглянулся. В стороне за деревьями горел высокий костер. Человек, стоя спиной к пламени, махал рукой. Вольга. Обеспокоился, что ушедший в лес спутник долго не возвращается.

Там, у костра, располагается на ночевку купеческий обоз, идущий в новый город с непроизносимым названием Реченск. Говорят, что оттуда можно морем быстро добраться до нордрских земель, а тамошние корабельщики отвезут на кнорре хоть в Бару, хоть к раскаленным пескам Хвидглёденде. Все. Довольно. Реченск будет последним. Почтительный сын вернется в Ахеддин и с поклоном отдаст отцу свитки. «Я все узнал, отец, – скажет Али. – Я выполнил твою волю. Но прошу тебя, не надо брать рабов с Окаяна…»

Но хватит ли смелости молвить такое?

– Али! Эй, живой?

Теперь у костра стояли двое. Лотарь пришел.

Барек снова взглянул на свои руки, сжимающие свитки. Пальцы тряслись. Али гневно замахнулся, желая отбросить проклятые пергаменты прочь. И не смог.

Словно воочию увидел он надменное лицо Джаффара-ад-Дин. Отец ничего не скажет, лишь презрительно скривит губы. Все и так понятно. «Я знал, что общение с дедом ослабляет твой ум и волю. Он прикармливает голодранцев, ты восхищаешься неверными. Завтра ты приведешь в покои любимого коня и позволишь псу, охраняющему дом от грабителей, есть с тобой с одного блюда. Послезавтра люди назовут тебя безумным, одержимым джиннами и дети на улицах будут смеяться и бросать в тебя камни».

Сердито сопя, Али заталкивал свитки в сумку. Несколько упало на землю, и бареку пришлось ползать возле пня на карачках, накалывая руки о сухую хвою. Наконец он, кряхтя, поднялся и побрел к костру. Там ждали друзья.

Глава 16

Глава 16

Знаю, в этом городке —

Человечья жизнь настоящая,

Словно лодочка на реке,

К цели ведомой уходящая.

Н. Гумилев

Постоянно взъерошенный горшечник Третьяк, пригласивший Али ехать на своей телеге, был чрезвычайно болтлив для смолена. Он молол языком не переставая, допытываясь у заморского гостя, из какой посуды едят в Баре и правда ли, что на юге совсем нет женщин – иначе зачем воровать? Али уже хотел что-нибудь уронить, спрыгнуть с телеги и затеряться в обозе, но тут вернулся из дозора Лотарь и неугомонный ремесленник прицепился к нему с вопросами, что из того, что говорят про Божьих Псов, правда, а что брехня. Много интересного узнал рыцарь фон Элленштайн про свой орден.

Когда Третьяк наконец замолчал, попутчики вздохнули с облегчением. Рано радовались. Горшечник просто готовился завести собственный сказ.

– А я вот из Реченска буду. Славный мы город срубили! Помяните мое слово, внуки наши его с Воеславлем равнять будут! На этом месте прежде печище Белый Плес стояло. Старики говорят, хорошее селенье было. Эх, если б не балахонники… В один день, говорят, налетели, народ весь положили, а дома сожгли.

– Но разве такое место не считается проклятым? – изумился, припомнив кое-что из слышанного ранее, Лотарь.

– Не, если б сразу на печище беды навалились, тогда ясно – не по нраву богам, что люди здесь селятся. А Белый Плес с самого прихода смоленов на Окаян стоял, ничего худого с ним не происходило. До самого того дня… И вот ведь еще как получилось: обычно, когда на пепелище селишься, прежних хозяев прогнать надо. Домовые духи-хранители, без жилья и подопечных оставшись, злобятся, хуже иной нежити становятся. О сторожевых и говорить нечего, чужому близко подойти не дадут. А тут словно отпустил их кто-то уже, по-хорошему. Дело-то нехитрое, любой родович, кто на месте этом прежде жил, обряд провести может. Да вот только Белый Плес Братство вовсе под корень вывело. Ни живущих не осталось, ни потомков. Чудно… Но негоже, когда добрая земля пустой остается, чтоб на ней Марена плясала да всякая нечисть плодилась. Жить на землице надо, предков радовать, род продолжать. Мы, смолены, так думаем! Верно, брат?

– Верно, – кивнул подъехавший Вольга, зябко поеживаясь и поднимая воротник куртки. – Город на месте бывшего печища ставить, новой жизнью смерти дорогу закрывать – дело доброе.

– Холодно? – посочувствовал Третьяк. – Небось к берегу Смолены подъезжал? С реки и в погожий день сыростью тянет, а сегодня вон хмарь какая, будто и не травень-месяц[8 - Май.] на дворе, а…

– Да, – шмыгнув носом, перебил говоруна Вольга. – Вы только в новом городе один конец[9 - Конец, кон – часть города, селенья.] Белым Плесом назвать не забудьте.

– Так назвали уже! Самый красивый.

Реченск Вольге понравился. Еще с дороги, разглядывая надежные каменные стены, дозорные башни, глубокий ров, понял смолен – крепок городок. А сколько здесь еще, небось, невидимых стороннему глазу водоотводов от реки в город, потайных ходов, ведущих за стены, хитрых ловушек. Поле перед городом на два полета стрелы расчистили. Молодцы жители приграничные, не гнушаются у герумов, крепостей умелых строителей, опыт перенять.

Вольга переглянулся с Лотарем, и бывалый рыцарь одобрительно кивнул.

Здесь, между полночью и закатом[10 - На северо-западе.], в месте, испокон века первым принимающем все удары пришедших из-за моря врагов, недалеко от устья Смолены, впадающей в залив Пасть, до сих пор было неспокойно.

В воротах орудовала стража. Не те ленивые мздоимцы, что скучают у стен далеких от границ городов, нет. Бородатые усердные бойцы, может, и обычные вои, оставившие ради меча плуг или ремесло, но дело свое знающие. Без суеты и лишнего ора наводили они порядок среди приезжего люда, желающего попасть в город, взимали пошлину, пропускали, а глаза из-под ободов шлемов цепко оглядывали каждого проходящего человека, лошадь, телегу. Конных заставляли спешиваться. Какой-то юнец, по виду мелкий ринкский дворянин, вздумал затеять свару, но широкоплечий бородатый стражник так цыкнул на него, что имперец мгновенно смешался и выполнил все, что от него требовали.

К Вольге и его спутникам у стражи вопросов не было. Вернув полученных на время службы лошадей хозяину обоза, друзья вошли в город.

Широкий свод воротной арки поглотил свет. Несколько шагов в полутьме, и путники ступили на залитую солнцем площадь.

Прикрыв глаза рукой, Вольга обернулся к идущим следом Лотарю и Али.

Стремительная тень метнулась наперерез, и огромный серый остроухий зверь сходу прыгнул Вольге на грудь.

Это неправда, что собаки не любят оборотней. Верные псы ненавидят только тех, кто по своей воле становится нежитью. Они видят истинное обличие – голую скрученную зубастую тварь, окруженную облаком черного тумана. А рожденные волкодлаки псам по душе. Небывалый восторг вызывает в собачьем сердце тот, кто соединяет в себе сущности зверя и человека, хозяина. С радостным лаем сбегаются псы поприветствовать своего любимца и тем выдают его. Люди боятся оборотней и не могут отличить в захлебывающейся собачьей речи лютую ненависть от искренней радости.

Здоровенный серый пес, положив лапы Вольге на плечи, самозабвенно вылизывал парню лицо.

– Эй, эй, Ушан, не замусоль гостя!

От караульной избы к путникам шел еще один стражник. Был он высок и дороден, борода топорщилась густым веником. В стражничьих штанах и сапогах, но без кафтана и доспеха, рубаха не подпоясана и ворот расстегнут. На круглом лице довольство хорошо отдохнувшего человека.

– А вражину какого враз распознает, придавит и с места не отпустит, – поведал он путникам.

Не наклоняясь, стражник положил ладонь на спину подбежавшего пса. Ушан уселся у хозяйской ноги, улыбаясь во всю пасть. Лохматый хвост взбивал пыль не хуже густой метлы.

– А то и загрызет, – вкусно зевнул детина. И без перехода, – Меня Воибором звать. На Белом Плесе живу. Зашли бы, что ли, люди добрые, рассказали, что на свете деется.

Приглашал вроде всех, но смотрел только на Вольгу.

Воибор. По имени судя, из потомственных гридней. Сотник, а то и воевода местный, а стоит у ворот, как обычный десятник. В лысом дедке, греющемся под солнышком на бревнах неподалеку, разве что вусмерть пьяный или дурной не распознал бы волхва. Непростой город Реченск, ох, непростой!

Лотаря и Али затащил к себе Третьяк. Горшечник так распинался о батюшке с матушкой, о жене любимой, о детушках малых, о братьях и милых сестрицах, что яснее ясного становилось – не терпится ему показать чужеземцев семье. Еще и соседей, небось, позовет. А если родичи Третьяка столь же любопытны и говорливы, как и он сам, то беспокойный вечер предстоит бареку и геруму.

Вольга клятвенно пообещал прийти позже и отправился искать дом Воибора.

Белый Плес… Он не был здесь шестнадцать лет. Нечего и говорить, что в городе, вставшем на месте былого пепелища и леса, все было по-другому. Но все же прошлое не хотело уходить, пряталось среди светящихся свежим тесом домов, вдруг выглядывало на городские улицы. Обойденная топором береза, прежде тоненькая, гибкая, нынче заматеревшая. Родник, много лет текший среди обугленных бревен, а теперь снова отведенный в сруб и заботливо защищенный двускатной крышей. Вековая ель. Чтобы не потревожить ее, строители города даже мостки на улице положили косо, в обход.

Недалеко от того места, где прежде горестно торчали обугленные стрехи сожженной избы, несколько плотников возводили новый дом. Работали молча, без обычных для мастерового люда прибауток и подначек.

А дом Воибора стоял как раз там, где глядел прежде обожженными глазницами идол-хранитель. Что ж, кому как не воеводе заботу о городе приграничном принимать…

Заборов в Реченске нагородить пока что не удосужились.

Воибор сидел возле дома на завалинке. Все так же враспояску, но теперь еще и сапоги снял. Ушан развалился у ног хозяина. Увидев Вольгу, бросился здороваться.

– Мать у него дерзкая, – благодушно прогудел Воибор, любуясь псом. – Из наших кобелей ни один не глянулся, в лес убежала. Нашла там себе серого. Так вот к нему и шастает. Зато щенки все как на подбор. И сама хоть бы раз побитая или рваная вернулась. А говорят – волки…

Взгляд воеводы был быстр и остр, как удар кинжала. Нет, не буду я тебе помогать, хоробр. Не признаюсь. Сам мед заварил, сам и разливай.

– Да садись ты, что ли, – Воибор подвинулся, освобождая место на завалинке. – Отрада! – крикнул он кому-то в дом. – Кваску принеси!

В сенях послышалась какая-то возня, и на крыльцо вышла девочка. Ростом невеличка, такая же, как отец, круглолицая.

Поставила на завалинку глиняные кружки, ловко наполнила их из кувшина.

Квас был – не нахвалишься. Холодный, забористый. Настоящий, домашний, какой ставят только для своих. В трактирах и на рынках такого не отведаешь.

– Благодарствую, хозяюшка! – выдохнул Вольга.

Отрада важно кивнула и, поднявшись на крыльцо, прислонилась спиной к дверному косяку и, равнодушно поглядывая вокруг, принялась перебирать пальцами переброшенную через плечо толстую косу. Пришедший к отцу гость – худющий, неухоженный, но чистый и не рваный, красивый – уж так ей безразличен был…

– Что ж ты, Отрада, без дела стоишь? – строго прикрикнул Воибор. – Ступай в дом, матери помогай.

Девочка взглянула на отца, помедлила, как это могут делать только единственные, младшенькие, любимые дочери многодетных смольских семей, и не спеша ушла в сени. Ненадолго. Скоро появилась с прялкой в руках и, перейдя двор, ловко уселась в развилку на стволе двуглавой березы. Слышала ли Отрада со своего насеста то, о чем говорили отец с гостем, о том только ей ведомо, а вот видеть точно могла все.

Воибор хмыкнул, покачал головой, погрозил непокорной дочери. Отрада, фыркнув, гордо отвернулась.

– А ты не изменился.

Наконец-то началось. Воевода, верно, и в поединках рубится так же. Стоит до поры расслабленно, глядя куда-нибудь в сторону, и вдруг наносит быстрый точный удар. Тебе сложнее, воин. Разговор-битву ты должен вести так, чтобы твоя дочь ничего не услышала и не поняла.

Вольга отхлебнул кваса из кружки. До чего же все-таки вкусно.

– Мы встречались под солнцем?

– Ты меня вряд ли видел. А вот я был в дружине, что князь Вадим на помощь Исе послал. Крепко нас тогда балахонники в Аскхейме прижали. Утреннего штурма мы ждали, знали, последним будет. Оделись в чистое, простились друг с другом. Стоим на стене. Вдруг видим сквозь туман – что-то темное по земле пластается. Ближе, ближе. Для людей бегут слишком быстро, на конницу тоже не похоже, больно к земле низко. Был у нас один нордр востроглазый, ночью звезды на небе пересчитать мог. Рядом со мной он стоял. Пригляделся да вдруг как закричит: «Волки Одина! Волки Одина!». Смотрим – точно, серые бегут. Откуда взялись, если до ближайшего леса полдня пути? Эх, да чего там судить да думать! Волки Ревнителей лавой накрыли. Иса эрл врага бить велит. Нордру только покажи в нужное время волка или ворона, пешком по воде за ними побежит. Только пока мы ворота открывали да из города выходили, все уже без нас кончилось. Стая ушла, а уцелевших балахонников женщины тряпками побить могли бы. Кто той волчьей лавы не видел, не верит. Только я хорошо заметил, кто стаю вел. И рать твою разглядел. Вправду, что ли, волки? Или ты по колдовскому обычаю и Братству, и нам глаза отвел? Вроде не так чтоб много зверья было, а войско, что крепость взять могло, смели.

– Волки. И оборотни. Из зверей рыси еще пришли, медведи, лоси, секачей пара. Их действительно было немного. Возле Аскхейма победу над Братством одержал страх. Будто сам не знаешь, сколько народу гибнет, когда паника начинается.

– Ты что же, зверям приказывать можешь?

– Нет. Тогда я просил Лес. Единственный раз. И до сих пор в долгу перед ним. Что тебе нужно, воевода?

Воибор снова разлил квас по кружкам. Спокойный домашний жест.

– Ты уже становишься легендой, Серебряное Пламя. Но еще слишком мало времени прошло, чтобы люди перестали верить в то, что ты есть на самом деле. Вести среди человеческих селений передаются так же быстро, как в Дудочном лесу. Торговцы, странники, глядя на тебя, утешаются мыслью, что просто похож, но не преминут при случае шепнуть пару слов встреченному собрату. И говорят о тебе разное. Раньше ты никогда не приходил в Реченск. Говорят, ты родился в Белом Плесе. В том, печище.

Вольга залпом допил квас.

– Боишься за город, воевода?

– Если б боялся, сейчас с тобой не говорил бы. Да и в Реченске тебя к утру уже не было б.

– Тюкнуть ночью на улице гасилом в висок и отвезти куда подальше. И на город у очнувшегося колдуна обиды быть не должно, сами, мол, от татей страдаем. Так?

– Так.

– У ворот меня встречали, ты да волхв, посмотреть пришли?

– Посмотреть. Неждан говорит, зла в тебе много, да заперто надежно. Я спросил, против тебя кудесник выйдет ли? Неждан меня обругал и ушел. Вы, чародеи, по человечески-то говорить можете? Не сдюжит волхв, не хочет, или нужды нет? Зачем ты пришел в город?

Хитрый волхв Неждан не захотел почем зря лезть на рожон. А воевода один вышел не то к колдуну, не то к нежити, от которой неизвестно чего ждать. Без соратников, без оружия принимает того, кого уже не считают человеком, возле своего дома. Задает прямые вопросы. А дочь Воибора сидит неподалеку. Неужели воевода верит, что в случае чего успеет быстрее и совладает голыми руками? Или же… Было до войны такое слово – доверие. Доверие смолена к смолену, ратника к тому, кто воевал за то же, что и он, жителя городского конца Белый Плес к рожденному в печище с тем же именем. Воибор верил, что даже если пришелец замыслил худое, то в спину не ударит, бой будет честным. Верил и не боялся.

– Я пришел не затем, чтобы мстить людям, кто строит свои избы на пепелище моего дома. И дел у меня здесь, воевода, нет. Уйду скоро. Или хотите, чтоб остался?

Воибор с сожалением заглянул в пустой кувшин.

– Я тебя у Аскхейма помню, – повторил воин. – От людей, которым ты в войну помогал, много хорошего о Серебряном Пламени слышал. Не поверю, что против смоленов злое умышляешь. Ушан тебе обрадовался. Пса не обманешь, и сам он лгать не умеет, – воевода, наклонившись, почесал хвостатого за ушами. Вольга поймал себя на том, что его собственные пальцы уже давно перебирают серый мех на загривке зверя. Ушан млел. – Город наш молодой, только крепнуть начинает. Все бы ничего, да ушкуйники по Смолене часто набегают. Реченск-то спервоначалу как крепостцу охранную рубили, потом уже народ прилепляться стал. Нам бы год покоя, чтобы жизнь наладить. Можешь чем помочь, тогда оставайся. Нет – сам смотри. Только, думаю я, не зря ты из леса редко выходишь. Из всей нежити только домовые с людьми поладили…

Рявкнувший над городом набат разорвал тихий вечер в клочья. Вскочил, вздыбив шерсть на загривке, Ушан. Спрыгнула с дерева и бегом кинулась в дом Отрада. Люди на улице заспешили, кто туда, куда шел, кто, развернувшись, в обратную сторону. Даже облака на небе, казалось, понеслись быстрее.

– Ах ты, Чернобоговы штаны! – хлопнул ладонями по коленям Воибор. – Накликали-таки! Ушкуйники! Теперь все на стены.

Глава 17

Глава 17

Было тихо. С высокого неба

Город белый луна озаряла.

А. Пушкин

Морские разбойники, ушкуйники, или, как их называли на Ринке, пираты, гнездились к югу от Окаяна, на Жадных островах. Говорили, что там у татей свое государство. Северного соседа они не слишком беспокоили, предпочитая брать поживу на Матерой земле. Так сподручнее было. Закатный берег Окаяна зарос густыми лесами, и не всякий кормщик мог провести корабль по своенравной Смолене. На восходе к острову приникал узкий, но бурный пролив Бергельмир, и каждый, кто пробирался туда, оказывался зажат между отнюдь не смирными нордрами и лорейнцами. Плыть на полночь было долго, опасно, да и сунуться к тамошним суровым насельцам мог только сильно пьяный или безумный. Нордры крепко держали море и мстить не ленились. Беспощадный хирд Ольгейра эрла доходил до самых Жадных островов, и только Братство Ревнителей Истинной Веры помешало ему изничтожить разбойничье гнездо. А на полдне, в продуваемой всеми ветрами степи, где только идолы сгинувшего и забытого народа мрачно взирали на мир недобрыми каменными очами, просто некого было грабить.

В войну ушкуйники приободрились и сунулись было на Окаян. Когда два медведя в драке ломают друг друга, им нет дела до кусающих их блох. На разбой отправились чуть ли не все ватаги. Но просчитались. Нордры и лорейнцы, караулящие у берегов Окаяна корабли безлицых, не побрезговали и пиратами. Так огрызнулись, что будь у защитников острова время пуститься вдогон, разбойничье царство вывели бы под корень. Ушкуйники притихли.

А потом на Жадных островах начали появляться новые корабли и новые люди.

Битва на Бурых Пустошах положила конец Братству. От могущественного ордена, державшего в страхе всю Империю, остались побитые разрозненные отряды. Они устремились на Ринк.

На Матерой земле война качнулась в другую сторону. Умер, не оставив наследника, император Урбан. Знать делила власть. Лагейра под водительством епископа Максимилиана закрыла ворота и до поры объявила себя вольным городом. К столице двинулась рать Дитриха Лорейнского и Бертильды Ольгейрдоттир, и многие воины присоединились к ней.

Пока на Ринке царила смута, многое еще можно было изменить – затаиться, собраться вместе, накопить силы и ударить вновь.

Но Братству не суждено было воскреснуть. Пока мужчины сражались за власть в Империи, за оставшихся безлицых взялись… женщины. Полтора десятилетия прожившие в страхе перед обвинением в ведовстве, пытками и казнью, терпевшие унижения, терявшие близких, они мстили искренне и люто. Рассказы про Ису Смоленку и Бертильду Ольгейрдоттир передавались из уст в уста, и графиня заказывала оружейному мастеру легкий арбалет, а жена смерда принималась точить вилы. Старики, дети постарше, стража, оставленная в дворянских имениях, тоже не благодушествовали. На Ревнителей началась настоящая охота. Уцелевшие безлицые грузились на корабли и прорывались к Жадным островам. Поредевшая разбойничья вольница принимала всех. А у балахонников к тому же были хорошие корабли. И главное, Ревнители прекрасно знали Окаян, его реки и прибрежные воды. Они могли провести ушкуйников вглубь острова, показать укромные скрытые бухты. А тому, кто сидит в укрепленном городке в устье Смолены, и на Воеславль путь открыт.

Предводители морских разбойников и Ревнители заключили союзный договор.

Слова «ушкуйники» Лотарь не знал, но тревожный говор набата и слаженную суету на улицах Реченска понял сразу и правильно. Нападение! Все, кто способен владеть оружием, идут на городские стены. Враз сделавшийся молчаливым Третьяк, его отец и братья споро вытаскивали из сундука стеганые кафтаны-тягиляи. Секира и боевые косы ожидали, как оказалось, прямо в сенях. Горшечник спросил, не нужно ли что-нибудь Лотарю. Рыцарь отказался. Меч и кольчуга есть, а брать непривычное оружие перед боем – пользы мало, а то и вред получится.

Шли быстро, молча. Увязавшийся следом причитающий Али скоро отстал.

Рена! Опять она исчезла, стоило приблизиться к городу. Но сейчас искать девушку нет возможности. Она укроется где-нибудь вместе с женщинами Реченска… Из-за угла появилось несколько девушек и молодиц. Кто в кольчуге, кто в тягиляе. Пошли рядом с мужчинами. Но должны же в этом городе быть те, кто не участвует в битвах?

Навстречу попался давешний стражник Воибор. Верхом на коне, в сопровождении десятка ратников. Добрый бехтерец[11 - Бехтерец – доспех, состоящий из пластин и кольчужных колец.], шлем с бармицей[12 - Бармица – кольчужная сетка, прикрепленная к шлему.], у бедра меч в красных ножнах, запястье оплетает ремешок булавы воеводы. Ни следа былого благодушия и расхлябанности.

Скользнул по Лотарю цепким оценивающим взглядом.

– На забрало ступай. Если еще оружие, доспех нужны, Будимира кузнеца спроси.

Воибор махнул спутникам рукой, и ратники двинулись дальше.

– На потылице дозором встанут, – почтительно объяснил Третьяк. – На тот случай, если ворог город обойдет да в спину нам нацелится.

На забрале, близ городских ворот, уже собралось много народу. Но суеты, пустой беготни, бестолковости не было и помину. Каждый здесь твердо знал свое место и дело. Лотарю понравилось, как с умом расставлены котлы, в которых уже закипала смола, порадовали приготовленные на случай поджога ведра с водой, добротно обустроенные гнезда лучников. Видно было, не в первый раз Реченск воюет, легко не сдастся. Горожане даже баллисту собрать сумели. Сейчас однорукий ратник, на зерцале[13 - Зерцало – металлическая пластина, укрепленная поверх доспеха.] которого был выбит прыгающий волк, объяснял что-то стайке ребятишек постарше.

Подошел Вольга. За плечами смолена изогнутый лук. В пути его не было. Лотарь как-то спросил Вольгу, почему тот не пользуется этим оружием. Парень ответил: «Нечестно. Звери ведь не могут стрелять». А против людей, значит, можно… Или смолен просто не считает Ревнителей людьми?

– Пойдем к Твердиславу, – Вольга кивнул на однорукого. – Куда становиться, укажет.

Увечный воин споро переговорил с друзьями, дознался, кто что может и умеет, и указал места на стене.

– Походите пока, оглядитесь, – предложил он. – Сейчас штурма не будет. Там, – ратник указал вниз, на реку, где грозно подступали к берегу чужие корабли, – балахонники. Ушкуйники, те сразу налетают, на стены не лезут, похватают, что смогут, и след простыл. Этим же в город вломиться охота. Готовиться сейчас будут, стращать. Вот же повадка подлая – окружить и глумиться, душу мотать! Ничего, бивали пакость! – Твердислав погрозил безлицым кулаком. – Эй, геть отсюда! – этот возглас относился уже к двум шустрым мальчишкам, подобравшимся к рычагу баллисты. – Успеете напуляться! Толку нет гнать, все равно в битву лезут. А так хоть при деле, да и я присмотрю. А вы не ратьтесь пока, отдохните. Воин, до битвы уставший, в сечу не гож. Штурм, чай, на заре начнется, не проспим.

Заскрипела приставная лестница, и на стену выбрался Али. Большого труда стоило воинам сдержать смех при виде барека. Так и не сняв чалму, внук ахеддинского лекаря как-то умудрился напялить поверх нее необъятных размеров шишак. В руках будущий истребитель безлицых держал ржавую совню на длинном древке. Опытный ратный люд брызнул во все стороны. Бывалый воин так не покалечит, как неумеха с оружием в руках.

– Это кто ж такой? – изумился Твердислав. – Тоже с вами? Знаете его?

– Знаем! – сквозь зубы процедил Вольга. – Жертвенная кровь!

– Чучело для упражнения в стрельбе! – добавил Лотарь.

– Вон со стены! – гаркнули парни хором.

– А ну цыц! – приструнил их Твердислав. – Нечего гнать. В бою каждый воин ценен. Ты, добрый человек, совеньку-то положи, не по руке она тебе. Или правда убьют тебя из-за нее супостаты, или сам поранишься. Может, ты с луком али с самострелом обращаться обучен?

– Лекарь он, – встрял Вольга. – Хороший лекарь.

– Ну так и ступай под стену. Там наши женки раненых принимать будут, лекарю самое место.

Уже ступив на лестницу, Али гневно обернулся.

– Если вам тут бошки поотрывают, ко мне не приползайте! – грозный перст погрозил сперва Вольге, потом Лотарю. – Лечить не буду!

Ночь перед боем выдалась светлая, звездная, прозрачная. Словно прощалась она с теми, кого завтра на земле уже не увидит, и давала им возможность в последний раз на мир поглядеть. Тихо было в Реченске, тихо было под стенами его, в лагере Ревнителей. Даже тревожный гул набата, став привычным, вроде уже не слышен был. Только плыла над осажденным городом негромкая песня. Не то плач, не то колыбельная, не то дума про двух сестер – Живу да Марену, Жизнь и Смерть.

Вольга улегся грудью на край стены. Непривычно и странно было смотреть на мир вот так, сверху.

Лагерь безлицых с высоты казался тихим и мирным. Горят в ночи огни, сидят перед ними люди. Кто-то байки травит, кто-то перекусить решил, кто-то вещи свои чинит, кто-то, в плащ завернувшись, спит. Все то же, что и у нас. И странно знать, что на рассвете, когда белый туман поднимается над рекой и дрема неслышно садится на затылки дозорных, люди, мирно сидящие сейчас у костров, встанут и пойдут убивать других людей.

Нет, не умеют горожане ходить тихо. Даже воины.

Воибор, крякнув, свалил к ногам принесенный кошель. Раздались шорох и позвякивание.

– Смотришь?

– Смотрю.

– Сильны, паскуды. Много явилось. Хочешь, из города выведу?

– Чего?!

– Подвинься, – воевода тоже облокотился о камень. – Из города ход тайный есть. Те, кто сражаться не могут, в лес ушли. Что тебе до Реченска? Мы, кто на стене этой ляжет, хоть знать будем, за что. Дом свой защищаем. А ты?

– Сам-то ты, воевода, ушел бы из Аскхейма? Там ведь тоже твоей корысти не было.

– Я ратник, – задумчиво покачал головой Воибор. – Остаешься, значит?

– Остаюсь.

– Ладно. Скажи вот только – к добру или к худу?

– Когда это лишний меч в бою к худу был?

– Да кто ж вас, нежить, разберет, – вздохнул воевода. – Твоим вот уйти предлагал, отказались. А маленький, чернявый, еще добавил что-то не по-нашему. Обругал меня, что ли?

– Али и Лотарь люди.

– Вот Отраду замуж сговорю, так сказок внукам рассказывать не буду, былей хватит. А ты что ж без кольчуги? – Воибор ткнул Вольгу в плечо, проверяя не то наличие брони под курткой, не то плотскость странной нежити. – Надень, не смущай народ. Да к тому ж на стене – это тебе не в лесу за деревьями скакать, стрела выбирать не будет. Надень! – Воибор подпихнул ближе к Вольге свой звенящий-шуршащий кошель. – Ну, держись. На заре потешим Перуна, после битвы свидимся. Где-нибудь уж точно… Эх, чего только на свете не бывает!

Воевода обыденным, домашним каким-то жестом потянулся к затылку, наткнулся на бармицу, махнул рукой и пошел прочь. Вскоре стало слышно, как он разговаривает со следующим дозорным.

Вольга вытащил кольчугу из кошеля. Обычная, без затей, но надежная плетенка для небогатого воя. А вот шелом с длинной носовой стрелкой явно сам воевода некогда носил. Надо, пожалуй, и вправду надеть. Непривычно, неудобно, но Воибор прав. Убить не убьют, но со стрелой в груди много ли навоюешь?

А потом, когда все закончится, надо уходить. Без обид, без прощаний, незаметно, как гаснет в небе заря.

В любом печище чтят волхва и прислушиваются к его слову, но живет кудесник отдельно. Если ребенок заболеет, его отнесут к ведающему, но никто не позволит чаду играть подле стоящей на отшибе избушки. Люди боятся. Не самого знахаря или чаровника, а той странной непонятной силы, которой он владеет. Что будет с теми, кто окажется рядом, если однажды ведающий не сумеет с этой силой справиться? Не успеет вовремя закрыть дверь, из-за которой она приходит?

Ближе всех к Порогу женщины – беременные и роженицы. Потом дети, чья душа еще не окрепла. А Реченск город молодой, тоже, считай, ребенок. Своего волхва еще можно терпеть, а что от пришлого ждать? Тревожится «отец» Воибор.

А вот еще подумать: почему в старых крепких городах кудесники свободно живут, даже лавки свои открывают, а чем меньше печище, тем дальше ведуна держать стараются?

Эти и прочие думы – после, когда ляжет под ноги свободная дорога. А сейчас светлеет на восходе край неба и, если правы Твердислав и Воибор, скоро безлицые пойдут на приступ. Будет день, и можно будет биться на стенах, вволю используя свое бессмертие.

– А потом ты пойдешь по земле, встревая во все схватки и битвы, защищая смертных. Не думай, что твой меч может что-то изменить. Я все равно заберу тех, кому пора покинуть Явь.

Марена сидела на стене меж зубцов. С плеч ее стекал багряный вдовий плат.

– Я знаю, о чем воевода говорил с тобой. Решайся, еще есть время.

– Марена… Здесь, на стенах, стоят люди, у которых нет права самим выбирать время своей смерти. Они могли уйти, но остались. И на рассвете будут сражаться, хотя и знают, что многие из них не увидят следующей ночи. А ведь они так хотят жить, Марена! Они останутся здесь, а мне уйти, сберегая свое бессмертие?

– Один меч не спасет город.

– Марена, ты видела Реченск в мертвом озере? Город падет?

– Я выиграла многих. Но не мне знать о судьбе города. Его душу примут в ладони другие. Почему вы решили остаться? Я понимаю, ты упрям. И тебе нечего терять. Но твои друзья… Почему они отказались уйти?

– Помнишь Запретную гору? Как ты остановила огонь на мосту? Понимаешь, жизнь, она тоже… Как горящий мост над пропастью. Можно бежать только вперед, и пламя все равно настигнет тебя. Некоторые, устав и отчаявшись, сами бросаются в огонь. А кто-то пытается остановить пожар, тогда другие, может быть, успеют спастись.

– Хотите уподобиться богам?

– Нет, просто хотим остаться…

Последнее слово Вольги заглушил единый яростный вопль многих глоток. Ревнители пошли на приступ.

Глава 18

Глава 18

Город оскалился львицей,

Обороняющей львят.

Н. Гумилев

Расстреляв по подступающим безлицым весь тул[14 - Колчан.], Вольга взялся за меч. Лесному жителю редко приходилось биться в строю, привычней было одному. Влекомый круговертью битвы, он едва успевал замечать и понимать, что творится вокруг. Непоколебимый, как утес среди бурного потока, Лотарь в белой орденской тунике длинным мечом смахивает со стены подступающих Ревнителей. Могучий Воибор ловко орудует клинком да еще умудряется покрикивать, указывая воинству зажатой в другой руке булавой, что делать. Человек в черном герумском платье высунулся из-за гребня стены и метнул в наступающих склянку – внизу полыхнуло огнем. Несколько мальчишек гурьбой крутят слишком тяжелый для каждого из них ворот баллисты. Воин-смолен, пронзенный мечом, последним усилием бросается вперед и, навалившись на врага, вместе с ним падает со стены. Четверка давешних молчаливых плотников дружно берет в топоры прорвавшихся балахонников. Древний дед зацепил клюкой врага за ногу. Две румяные молодки ухватами отпихивают осадную лестницу. Склонившись над раненым, Али рвет свою драгоценную чалму на повязки.

Ушан бросился на грудь дюжему Ревнителю, сбил его со стены, но и сам полетел следом. Вольга успел поймать пса за ошейник. Ушан благодарно лизнул парня в лицо.

Тятеньку послушать, так красна девица вовсе из дому выходить не должна, разве что с подруженьками на посиделки. Все счастье – пяльцы, веретенце, печь. По хозяйству хлопочи да сиди, приданое готовь. Коли все дела сделаны, так можно и в бронзовое зеркальце на себя полюбоваться, украшениями да нарядами погордиться. А случится беда, так и без тебя, Отрада, городу защитники сыщутся. А ты хватай узелок с харчами да теплую свиту и беги тайным ходом в лесной схрон. Так-то вот.

А кто в тот схрон уходит? Те, у кого дети малые, старики совсем уж дряхлые да такие растыки, которым ничего, кроме того зеркальца, в руки и доверить нельзя. Разве место среди них дочери воеводы? Разве Иса эрл и Беркана Ольгейровна в войну по ухоронкам прятались? Разве за богатое приданое сказители триста лет княжну Брониславу хвалят? Да и свои соседушки, как набат услышат, так похватают, что под руку подвернется, и с мужьями на стену. А у Отрады даже оружие настоящее есть, вот. Как ни упирался тятенька, а все ж маленький легкий самострел купил. В лесу тоже всякое случается.

И чего говорить, что мала? Раньше маленькой была, а сейчас четырнадцать зим уже! Бушуй вон, ненамного старше, а второе лето с Твердиславом к баллисте выходит, хвастает потом…

Главное – знакомым, кто тятеньке с матушкой рассказать могут, на глаза не попасться. Да ладно, не впервой.

Мимо ниш в стене, где матушка с остальными женщинами помогала раненым, Отрада прошмыгнула быстро и незаметно. К самому забралу, где рубились в заслоне умелые ратники, лезть не стала. Ее дело вместе с другими горожанами невоинского сословия латать неизбежные дыры в обороне, пытаться остановить тех, кто прорвался сквозь строй дружинников.

Болт уверенно лег на ложе самострела. Может, и прав тятенька, и нечего женщинам браться за оружие, это дело мужчин. Но куда спокойней, когда знаешь, что можешь защитить себя сама.

– Лекаря!

Али взбежал вверх по лестнице и проворно юркнул под прикрытие щита молодого дружинника.

Место для раненых отвели под стеной, в укромных нишах. В город не отвозили. Некогда было, да к тому же, пока защитники удерживают стену, рядом с ней так же безопасно, как в городе, а если Реченск падет, живых в нем все равно не останется.

Легкораненые спускались вниз сами, тяжелых приносили товарищи, и возле лестницы их принимали волхв Неждан и городские знахарки.

Но иногда случались увечья настолько тяжелые, что, чтобы просто донести человека до целителей живым, надо было на месте остановить кровь, наложить лубки. Тогда лекарей звали на стену.

Вай, с такой раной действительно прежде к смерти попадешь, чем к врачевателю! А парень совсем молодой, жалко. Ничего… Сейчас… И вот так… Теперь хорошо. Осторожно несите, если до бабки Малуши живым доберется, то еще и правнуков своих понянчить сможет.

У самой лестницы Али окликнули:

– Эй, знахарь!

– Глянь-ка, – сивобородый воин неуверенно поводит плечом. – Булавой отсушили. Может, здесь вправишь, или вниз идти придется?

О мудрый Хусейн ибн Салах! Ты клал в мешок глиняный кувшин, разбивал его на мелкие черепки и заставлял внука ощупью сквозь ткань снова складывать посудину. Это не сложнее, чем в считанные мгновения понять из путанных слов жаждущего помощи, в чем беда, оттянуть ворот кольчуги и, нащупав поврежденное место, вправить сустав. Сивобородый еще раз повел плечом, изумленно хмыкнул, поблагодарил и опять ринулся в бой.

В стороне припал на колено еще один воин. Стрела вонзилась в ногу под самым краем кольчуги. Штанина быстро набухает багрянцем. Надо крикнуть вниз, чтобы подали чистого полотна… Поскальзываясь на лужах крови, перепрыгивая через трупы, Али бросился к раненому.

Истину говорил поэт и мудрец Гарун ибн Наме: одна половина сердца лекаря должна быть из крепчайшей стали, а другая из нежного шелка. Ибо не сможет врачевать тот, кого пугает и смущает вид человеческих мучений, но вовек не стать лекарем и тому, кто не умеет испытывать сострадания.

Перебегая от одного раненого к другому, Али и думать забыл, что перед началом битвы его прогнали со стены, строго-настрого запретив появляться на забрале иначе как под прикрытием щита позвавшего знахаря ратника. Да и вздумай сейчас кто-нибудь шугануть внука ахеддинского лекаря вниз, Али бы только досадливо отмахнулся. У него были свои враги: текущая кровь, сломанные кости, рассеченная плоть, боль. Осторожный купец, присланный отцом на северный остров, давно спрятался или вовсе убежал, и не было времени о нем вспоминать. Али лез в самую сечу, чуть ли не расталкивая сражающихся противников, и стрелы, мечи, топоры и огонь странно щадили одержимого лекаря.

Вставшего на пути воина Али сначала хотел просто обойти. Сильная рука, вцепившаяся в ремень висящей на плече сумки, остановила лекаря. Али вскинул глаза. Балахон цвета запекшейся крови, гладкая железная маска, закрывающая лицо. Ревнитель! Безлицый захохотал, срывая с Али сумку с лекарскими принадлежностями и записками о селениях Окаяна. Как странно слышать смех и не видеть рот, его издающий… Занесенный меч рассек небо над головой. Испуганный взор Али искал за спиной убийцы девушку в белом платье. Или она подкрадывается к обреченному сзади?..

…Арбалетный болт пронзил балахонника насквозь, наконечник встопорщился на груди диковинным алым бутоном. Сумка выпала из разжавшейся руки и рухнула вниз, за стену. За спиной убитого и вправду стояла девушка. Нет. Девочка. Невысокая, круглолицая. Она спокойно вкладывала в самострел новый болт.

Чудной этот чужеземный лекарь. Уставился на Отраду с большим страхом, чем на безлицего, собиравшегося его убить. Ну что смотришь, будто у дочери воеводы клыки выросли или вместо ног хвосты змеиные? Тоже думаешь, что «не гоже»? Тут, мил человек, приграничье. Так-то вот.

Блок защиты. Тело чуть качнулось в сторону. Разворот. Ответный удар. Еще один противник, словно сваленное ветром пугало, падает на залитые кровью камни городской стены.

Старая легенда гласит, что после смерти человека, хоть однажды пролившего кровь собрата, Всевышний призовет всех погубленных усопшим, дабы тот, кто пострадал безвинно, мог призвать своего убийцу к ответу.

Если это так, то Лотарь не узнает никого из требующих отмщенья. Только бесформенные балахоны, только гладкие железные пластины вместо лиц. Временами рыцарю казалось, что он снова и снова убивает одного и того же воскресающего врага.

Давно, когда юный оруженосец Лотарь фон Элленштайн только делал первые шаги по нелегкому пути воина, он спросил отца, помнит ли тот лицо первого убитого им человека? Рыцарь Зигмунд долго и пристально смотрел на сына, а потом рассказал…

Вдоль ристалища, огороженного веревками, разместились соседи, гости, зрители-свидетели. Ветер чуть покачивает гербовые флажки. Герольд объявляет, что Божий Суд свершился. Можно наконец уронить в траву меч, махнуть оруженосцу, позволить ему снять с сюзерена шлем, а чьей-то услужливой руке вытереть платком заливающий лицо пот. Втянуть в себя добрый глоток воздуха, уже не заботясь о том, чтобы сохранить правильный ритм дыхания. И наконец взглянуть на поверженного противника.

Запрокинутое к небесам лицо Карла фон Эрбеля бледно и спокойно.

Точно такой же строгий лик высек каменщик на мраморной плите, легшей на могилу барона, погибшего за пару стрельбищ пригодных для покоса лугов. Род фон Эрбель пригласил соседей на поминовение младшего сына. Многолетняя вражда, взаимные оскорбления и обвинения – все осталось в прошлом. Нельзя злиться на победившего в Божьем Суде. Если бы Эрбели имели право хоть на пядь земли в Стиервизе, зачинщик Карл остался бы в живых. Но Божий Суд не знает пощады к неправым. Ах, если бы не поглощенный разрастающимся оврагом межевой камень, если бы не небрежность домашнего летописца…

Все это рыцарь Зигмунд рассказал оруженосцу Лотарю вечером, а наутро отряд Божьих Псов, в котором были отец и сын фон Элленштайны, нарвался на засаду Братства. В беспощадной, отчаянной, первой в своей жизни сече Лотарь зарубил двоих. Даже если бы он мог увидеть лица Ревнителей, то, верно, не запомнил бы. Некогда вглядываться в черты убитого врага, когда на тебя наседают еще трое живых.

После боя поредевший отряд Божьих Псов хоронил убитых. Вырыли две большие ямы. У павших товарищей рыцари брали что-то из вещей. Когда судьба приведет Божьего Пса к дому погибшего друга, он отдаст взятое его семье. Под сколькими могильными плитами в усыпальницах древних родов лежат не гниющие кости, а пряжка от плаща, кинжал, перчатка?

Ревнителей просто сносили в соседнюю яму, а когда уложили всех, укрыли белым полотном и засыпали землей. Разбирать, кто из рыцарей кого прикончил, никому, конечно, и в голову не пришло.

За всю войну Лотарь не убил никого, кто бы не принадлежал к Братству Ревнителей Истинной Веры. А сейчас такие же безлицые лезут на стены города. Словно и не было шести лет мира. Блок. Уход. Выпад.

Могучий кузнец с подручными, орудующие подле Лотаря, ловко впихнули на осадную лестницу бревно. Тяжелый древесный ствол рухнул вниз, ломая перекладины и сшибая штурмующих стену людей. Время для короткой передышки.

Лотарь огляделся. Из тех, кого хотел увидеть, углядел только Вольгу. Странная все-таки у мальчика манера боя. Словно нахватался приемов у разных людей, а потом попытался свести все воедино. Защита – лучшего и желать нечего, а в нападении появляются самые неожиданные ошибки. Не умением Вольга побеждает, а непредсказуемостью. Неужто Добрыня Сапожок так учит?

Али не видно. И это хорошо, и правильно. Нечего безобидному лекарю делать в безумии битвы, пусть под стеной раненых принимает. Рена, наверное, с ним…

Железный крюк со скрежетом зацепился за край стены. Не зевай, защитники Реченска!

Уже разворачиваясь навстречу подступающим врагам, Лотарь оглянулся. Короткий скользящий рассеянный взгляд. Так, говорят, смотрят ведуны, чающие увидеть запретное.

Ангел смерти в сиянии восходящего солнца шествовал по стене Реченска. Он протягивал руки к защитникам города и штурмующим и собирал что-то в широкие рукава. Он был очень похож на Рену.

Пройдут годы, и бродячие сказители-баенники будут воспевать оборону Реченска. Летописцы уделят ей многие страницы хроник. Ну а сами жители не долго будут помнить об этой битве. Эка невидаль – оборона городка приграничного!

Соберутся воины и простые горожане-ополченцы в харчевне на рыночной площади. Первую кружку доброго меда выпьют стоя, молча, в память погибших. И горечью свяжет рты сладкий напиток.

Потом дело веселее пойдет. Скажут похвальное слово Воибору – догадался заслон на потылице поставить, отряд балахонников, город обойдя, как раз туда полез.

Потом будут вспоминать каждый свое. О том, как сражались, воины обычно молчат, как не говорят земледельцы о хорошо вспаханном поле, а дровосек – о срубленных им деревьях. Все молодцы, кто на стену вышли, что друг перед другом геройством меряться. Вспоминают больше смешное, необычное. Вот, например, тетка Доброгнева. Огрела она вальком, которым на берегу реки одежду колотит, вражеского воеводу и жезл у него отобрала. Ну, Доброгневе-то не привыкать – каждый день муженька, выпивоху беспутного, тем вальком уму-разуму учит.

А перед тем, как разойтись по домам, поднимут реченцы последнюю кружку. За набат, города голос, да за Улеба-звонаря.

Смольские звонницы открыты всем ветрам. Ничто не должно препятствовать легкокрылым внукам Стрибога подхватывать и нести дальше по миру голос города, колокольную молвь. Но не все, принесенное вольными ветрами на прозрачных крыльях, во благо. Нет поднявшемуся к колоколу безоружному звонарю укрытия от метко пущенной стрелы. Словно огонь в ночи виден он. Но не помнит Окаян, чтобы звонарь от набата бежал. Гибли, но веревку из рук не выпускали. И сами собой плакали над убитыми колокола.

С того мига, как показались в устье Смолены чужие паруса, не смолкал набат реченский, звал на выручку, предупреждал о беде. И был услышан. За много стрелищ от города могучий муж с лицом суровым и властным склонил голову, прислушиваясь к тревожному колокольному звону.

– На Реченск!

Выехавшая в полюдье воеславльская дружина развернула коней.

Когда из-за деревьев показались всадники, Улеб сперва себе не поверил. Надежда обманывает усталые глаза, заставляет видеть не то, что есть, а то, что хочется.

Но нет, все ближе конники, все больше их появляется из леса, на скаку перестраиваясь в клин, разящий кинжал. А впереди, на самом острие, витязь в алом плаще и златом шеломе – сам князь Вадим.

Улеб поудобнее перехватил веревку натруженными стертыми руками. Со вчерашнего дня не смолкавший колокол затих на миг, словно вместе со звонарем приглядывался к спешащей на выручку Реченску дружине, и снова заговорил. Только теперь молвь его звучала не зовом. Короткие яростные рявки будто задавали ритм битве.

И сливался с ними многоголосый боевой клич смоленов: «Заграт!».

Поток серых плащей, солнечные блики на обнаженных клинках. Вырвавшаяся на берег дружина князя Вадима казалась сверху еще одной рекой, рукавом Смолены, отчаянно врезавшимся в грязно-бурую плотину Братства. Оставив осаду, отряд Ревнителей развернулся к нападающим и споро перестроился. Нет, не даром восставшие против Братства не могли одолеть его целых десять лет. Мелкоту, зелень, сдачу, которую война смахивает в свой кошель не считая, повыбили и разогнали быстро. Осталось ядро ордена – хитрые, хладнокровные, прекрасно обученные воины. Только объединившиеся рати Ринка и Окаяна, собранные воедино железной волей воинских вождей и словом Мартина Волчьего, смогли загнать безлицых на Бурые Пустоши и там попросту сломить числом. Оттуда на Жадные острова уходили лучшие из лучших.

А теперь они вернулись. Шесть лет ждали, пока Окаян разомлеет от мирной жизни, упьется спокойствием, но не успеет оправиться и окрепнуть. Время Братства прошло. Уже не вернуть Ревнителям былой власти и могущества, но нет страшней мести людей, лишенных будущего.

Теперь, когда две рати развернулись друг против друга, они еще больше напоминали грязевую плотину и бьющийся об нее водный поток. В сече конный сильнее пешего, но слишком мало всадников наскакивало на плотно сомкнутый железный строй безлицых. Эх, помочь бы чем воеславльцам!

– Дружина! К воротам! – гаркнул Воибор, проворно разворачиваясь к лестнице.

Но реченцев опередили. Грозно запел боевой рог, и на берегу Смолены появился новый отряд. То часть княжьей дружины под водительством воеводы Асмолда, обойдя город, ударила Ревнителям в спину.

Воеславльцы зажали находчиков с боков, а реченская рать, выйдя из города, обрушилась на середку. Так сокол, закогтив добычу, бьет клювом.

Теперь Ревнителям оставался один путь – назад на корабли. Но словно гигантская рука размахнулась на стене города баллиста, и разлетелся на палубе ближайшего судна горшок с огненным зельем. Следом дружно понеслись горящие стрелы.

Первыми вспыхнули просушенные на солнце паруса. Потом горючее зелье растеклось по деревянной обшивке, по палубам кораблей.

Много после высокомудрые имперские летописцы скажут: «В тот день у стен Реченска был зажжен погребальный костер Братства». А сейчас у защитников города было только одно слово, короткое и звучное:

– Победа!

Глава 19

Глава 19

Калена стрела венчала

Среди битвы роковой…

«Черный ворон». Казачья песня

Битва закончилась. Умолк набат реченский. На берегу княжьи дружинники обыскивали и обезоруживали пленных Ревнителей. Кузнец Будимир, ворча, осматривал попорченные тараном городские ворота.

Князь Вадим присел на подкаченный кем-то чурбачок. Снял златой шелом, скинул алый плащ и совсем неотличим сделался от подошедших Асмолда и Воибора. Такой же усталый, поживший, но мощный еще гридень. Отрада и Бушуй осторожно, по полшажка подкрадывались к князю. И посмотреть вблизи лестно, и боязно.

Какая-то воительница вспомнила, что с вечера оставила в избе опару. Ахнула, бросила охотничью рогатину на руки стоящему рядом ратнику и бегом кинулась спасать тесто.

В нише у знахарей кипела работа. Раненых оттуда относили в просторную чистую избу волхва Неждана. Родичам разбирать по домам порубленных воинов пока не разрешали. Ног не хватит целителям метаться по всему городу, блюдя разом с десяток болящих в дальних концах. Вот подзаживут раны, отступят лихоманки и гнилой огонь, тогда…

Легкораненые, ожидая своей очереди, сидели в сторонке. Помогали друг другу с перевязками, судачили о своих нетяжких увечьях, неуверенно посмеивались, радуясь, что отделались малой кровью.

А по стене шла меж убитых древняя старуха в черном. Никто в Реченске не знал ни имени ее, ни рода. В мирное время она помогала уйти тем, для кого в свою пору в Яви не нашлось легкой смерти, и провожала в последний путь тех, кого некому было хоронить. Строгой тенью скользила она, заглядывая в лица павших, и громко называла богам имена воинов, нынче отдавших за родной город жизни свои:

– Святослав. Ждан. Свен. Генрих. Умила.

К Лотарю и Вольге подошел мрачный, перемазанный кровью и гарью Али. Странно было видеть его без чалмы, с плохо выбритой головой.

– Сумка моя пропала, – пожаловался барек. – В ней снадобья были. Хорошо еще, что весь запас красной змейки я оставил сушиться в доме Третьяка.

Ух, самого князя Вадима видели! И Асмолда, воеводу славного! И дружину воеславльскую, с красными щитами, с яловцами[15 - Яловец – флажок на навершии шлема.] на шеломах. Воеводская дочка с соседом-приятелем белками носились по берегу Смолены.

Бушуй вдруг остановился и удивленно уставился на Отраду.

– Слушай, а ты чего здесь?

– На стене сражалась! – надулась дочь воеводы. – И не хуже других!

– Голыми руками, что ли, балахонников давила?

– Нет, у меня самострел есть.

– Так где ж он?

– Ой… – Отрада замялась. Не хотелось признаваться, что, когда побежала смотреть князя, мешающее оружие оставила на стене. Хорошо, хоть тятенька дочь непутевую не заметил.

Все пропало, все погибло!

Брат Рудольф застонал. Не от боли, от безысходного отчаяния.

Братья Ревнители бежали с Окаяна, словно нищие, из жалости пущенные ночевать у порога, жили на Жадных островах, терпели насмешки и издевательства пиратов, исполняли любое приказание их грубых вожаков – все ради одного: выждать, скопить силы, вернуться и отомстить.

Лучшие из лучших собрались вместе, в единый грозный кулак. Нанести один удар, но верный и сокрушительный. Язычники не устоят!

Захватить приграничную крепость, запереть устье Смолены, а потом двинуться вниз по реке во главе пиратской армады. Пусть пылает остров, пусть морские разбойники упиваются убийствами и грабежом! После найдется управа и на них.

Крах. Гибель. Конец.

Цвет Братства, выжившие в годы войны и травли. Они верили, что Господь сохранил их для победы в новом крестовом походе. Но Он собрал вместе уцелевших служителей Своих затем лишь, чтобы уничтожить всех разом, сжечь, словно негодящий мусор.

Цепляясь за каменную кладку стены, брат Рудольф поднялся на ноги. Боль дробит череп, глаза застилает красная муть. Все равно. Что значат страдания одного ничтожного тела, когда погибло Братство?

У бойницы оставленный кем-то маленький арбалет. Прежде брат Рудольф шутя натянул бы игрушку голыми руками, но сейчас пришлось зацепить тетиву за каменный выступ. Рывок. Боже, какая боль! Зато арбалет взведен. Болт. Их здесь много валяется. Главное, поднять и не упасть самому.

Цель. Смольская девчонка с открытым ртом уставилась на уцелевшего Ревнителя. Ее белобрысый соплеменник, сняв шлем, обернулся на шум. Бритоголовое чучело в барекском халате. Долговязый рыцарь в ненавистном одеянии Божьих Псов. Некогда выбирать и выцеливать более достойную жертву. Брат Ревнитель навел острие болта на рыцаря.

Что-то щелкнуло по затылку, словно сам Господь, разгневавшись, отвесил безлицему щелбан. Мазнув по щекам концами порвавшегося ремешка, маска съехала вниз.

Братьям Ревнителям нельзя являть миру лицо свое! Только в уединении, в закрытом покое можно снять маску.

Брат Рудольф заслонился широким рукавом. Но за миг до этого его пальцы успели дернуть спусковой крючок арбалета.

Железная маска соскользнула с лица Ревнителя. Балахонник вскинул руки, и арбалетный болт полетел в сторону от изначально выбранной цели. Туда, где стояла Рена.

Пущенный дрогнувшей рукой болт ушел безопасно в сторону от стоящих на стене людей. Почему же высокий рыцарь в белых одеждах кинулся под выстрел?

Отрада закричала.

– Лотарь! Стой! Ее нельзя…

Поздно. На вздох, но поздно. Бесполезен отчаянный длинный прыжок, ладони вытянутых рук уже не встретили плечо Лотаря. Арбалетный болт, выпущенный почти в упор, отшвырнул назад рыцаря, заслонившего собой богиню Смерть.

Вольга, промахнувшись, не удержался на ногах и рухнул на колени рядом с Лотарем. Следом подскочил Али. Сквозь зубы бормоча что-то на своем языке, барек склонился над раненым.

– Как это снимается? – лекарь нетерпеливо дернул за край кольчуги Лотаря.

Зашуршала под руками подоспевших ратников совлекаемая с рыцаря броня. Вольга с горечью подумал, что кольчужка у Лотаря совсем легкая, тонкая. Никогда герумы не умели делать прочные кольчуги, всегда надеялись на надеваемый поверх панцирь.

Куртку и рубаху Али просто разрезал взятым у кого-то ножом. Болт глубоко, чуть не по самые летки вошел в тело Лотаря. Приноровившись, барек все-таки ухватился за древко, наклонившись, спросил что-то у рыцаря и, когда тот хотел ответить, резко рванул стрелу на себя. Захрипев, Лотарь выгнулся дугой, но тут же снова упал на доски настила.

Смуглые руки барека замелькали над раной, сплетая непонятную непосвященному вязь целительства. Вольга отрешенно подумал, что никогда прежде не замечал, какие у толстяка Али ловкие тонкие пальцы.

– Руки давай! – рявкнул барек и, ухватив парня за запястья, сложил его ладони на груди Лотаря. – Прижимай! Держи! Собаку заберите! – лекарь попробовал оттолкнуть лижущего края раны Ушана.

– Оставь, знахарь! – пробасил кто-то из стоящих рядом смоленов. – Пес вонюч, да на языке от ста болезней снадобье!

Барек взглянул недоверчиво, но спорить не стал, а, вскочив, схватил за плечо всхлипывающую Отраду.

– Скажи мне, о прекрасная, собирала ли ты когда-нибудь мелкие красные цветы, похожие на звездочку с желтой серединкой?

– Да… Под стенами растут…

– Показывай!

Стоящие на берегу люди видели, как из ворот города выбежали невысокая круглолицая девчонка и человек в странной полосатой одежке. Сначала показалось, что чужеземец гонится за смоленкой, но они, промчавшись вдоль стены, принялись рьяно рвать в четыре руки невзрачную травку, вся краса которой – мелкие красные цветочки. Да и те только по весне распускаются…

Кровь вздувалась на губах Лотаря алыми пузырями. Взгляд беспомощно метался, искал.

– Рена?..

– Жива.

Рыцарь улыбнулся. Словно еще одна рана налилась кровью.

– Я защищал… Город, людей… Рену… Умирать… Не страшно…

Лотарь устало закрыл глаза.

Кто первый додумался считать время на вздохи? Это было, было не раз. Жизнь, отмерянная друзьям в этом мире, течет сквозь пальцы горячими кровяными струйками. Удержать, вернуть! Но слабеют и немеют руки, зажимающие рану, и все дальше от тебя стоящий на обочине, уходящий друг…

– Ну-ка, паря, дай я.

Кузнец Будимир, чуть оттеснив Вольгу плечом, пристроил свои могучие кулаки рядом с руками ведьмака.

Подошел седоусый гридень из дружины Вадима, посмотрел, покачал головой и тоже опустился на колени, заменяя уставшего кузнеца.

Потом был еще кто-то из горожан, из дружины…

Ушан, пытавшийся зализать рану Лотаря, вдруг сел на хвост и, запрокинув морду к небесам, завыл протяжно и горестно. Мудрые псы чуют подкрадывающуюся к людям смерть и не в силах защитить, изменить что-то, оплакивают уходящих.

Вольга поднял глаза.

Марена склонилась над Лотарем. Сейчас она подбросит в воздух двуцветный камешек. Он упадет черной стороной вверх. Легким неуловимым движением руки богиня Смерть заберет жизнь рыцаря. Что останется в цепких пальцах?

Не надо!

Узкая бледная ладонь скользнула над раной, останавливая ток крови.

Марена склонилась еще ниже. Зачем она опустилась на колени?

Бледные губы коснулись губ Лотаря.

– До встречи, мой рыцарь.

Смерть поднялась, оставляя живым живого.

Людям, кто смотрел в этот миг за реку, померещилось вдруг: стоит на том берегу черный человек. Вроде далеко, только что виден может быть, а всего разглядеть можно. И лицо его, ухмыляющееся, будто из железа отлито. Смолены и те, кто с лесовиками долго жил, кто к оружию потянулся, кто знак охранительный творить принялся. Признали Чернобога, всякого зла родителя, самой Марены-смерти брата родного.

А через вздох встала рядом с всезлым фигура белая. Вроде женщина в платье с рукавами широкими. Обнялись мороки и сгинули.

Долго потом толковал люд реченский об этом видении. Сошлись на том, что померещилось. Солнце, облака да гарь от пожара хитро смешались. Ибо где ж это видано, чтобы темные боги ушли, зла не сотворив? Просто быть такого не может. А что сосед твердит, будто видел Чернобога с Мареной так же ясно, как сестру твою через улицу, так некоторые толкуют, будто с самим Серебряным Пламенем плечо к плечу на городских стенах бились. Каких только побасенок не наплетут вои после битвы! Что ж теперь, всему верить?

Глава 20

Глава 20

И пусть наутро мы уйдем,

И затеряется наш след -

Останется открытым дом,

И не погаснет в доме свет.

Тэм Гринхилл (Н. Новикова)

Путь выздоравливающего долог и нетороплив. Одолеваемый болезнью мечется и рвется, мечтая поскорее выбраться из огненной ямы прицепившейся хвори. Человек здоровый озабочен делом, вечно спешит, обуреваем чувствами, озадачен думами, и нет ему ни времени, ни покоя. И только выздоравливающий, тот, кого не тревожат окружающие и кто сам себя щадит до срока, может часами сидеть на завалинке, прислонившись спиной к согретой солнцем стене дома, и следить за купающимися в пыли воробьями. И пытаться вспомнить, что говорил старый конюх в отцовском замке: к дождю птахи себе баню устраивают или, наоборот, к суше? И память эта куда важнее, чем пересказ слова князя Вадима, к реченцам обращенного.

– Да ты не слушаешь!

Отрада, взглянув с обидой и возмущением, вскакивает и, гордо махнув косой, уходит за дом.

Хорошо, что мое невнимание может принести кому-то радость, хотя бы такую, как повод с чистой совестью и благородной обидой покинуть надоевшего немощного, которого надо развлекать, когда за огородами поджидает куда более интересный сотоварищ – соседский Бушуй. Идите, дети, не думайте о чужих хворях и увечьях, которые в ваших глазах удел малых да дряхлых. Я и сам так полагал несколько лет назад.

Но, боже мой, какое счастье, какое блаженство, когда рана не болит и есть силы самому выйти из дома и добраться до завалинки!

Место рядом недолго остается пустым. Вольга подходит и садится. И сразу, сияя во всю пасть, появляется Ушан.

Можно задать главный вопрос:

– Никаких вестей?

– Ушла она! – мгновенно ощетинивается Вольга. Не любит он Рену. За что не любит? – Уж если кто уходит, не простившись, – сердито говорит Вольга, пытаясь вытащить носок сапога из-под бока вольготно развалившегося Ушана, – то уж верно не хочет, чтобы ее пытались разыскать!

Это он от Али научился. Лекарская повадка – причинить малую боль, чтобы избавить от большой. Только мне не больно.

– Лотарь, не ищи встречи с… Реной. Не надо.

– Вольга, скажи, она ведь очень красивая?

Когда смерти вдруг вздумается показаться людям воочию, всяк видит ее по-своему. Скелет с косой, смутная тень, до глаз закутанная в погребальное покрывало, объятая пламенем фигура или хрупкая девушка с темными глазами. Кого зрели откровенно боящийся Марену Али и почтительный Лотарь? Вольга не спрашивал.

И вот те на…

Вольга растерянно взглянул на Лотаря. Рыцарь не был склонен к греху влюбленных – бесконечно говорить о своей радости, требуя от собеседника подтверждения похвал. Он просто спрашивал. Но почему?!

– А сам ты… как думаешь?

– Я не могу хорошо видеть лица людей, – спокойно ответил Лотарь. – В наших скрипториях не всегда было достаточно света. Али говорит, это очень прискорбно для глаз. Чтобы разглядеть черты, мне надо подходить очень близко и всматриваться пристально, а это может быть неприятно и оскорбительно для людей. Вижу только силуэты. И еще что-нибудь… Ты высокий, тонкий, как стрела, одет в черное. У тебя очень светлые волосы, а на лбу темная полоска. Ремешок? И… Прости, но ведь тебе довольно мало лет? Али широкий, приземистый. Раньше была аккуратная барекская бородка, а за время странствий зарос. А Рена… Там, на стене, когда она склонилась надо мной, я мог бы разглядеть ее лицо. Но солнце сияло за спиной Рены, и я видел только свет. Говорят, что те, кто удостаивается благодати зреть Пресвятую Деву, видят то же. Но это не было божественным сиянием Благой Веры. Обычные лучи солнца, но они проникали Рену, и она растворялась в них, сама становилась светом. Только глаза оставались непроницаемыми. Черные, глубокие. Помнишь, я говорил, ради чего отправился в странствия? Раньше я искал смерти. Но с тех пор, как встретил Рену, забыл о своей цели. Мне захотелось жить. В том же мире, где живет она…

– Лотарь, Рена…

– Я знаю, что она не человек. Но разве только люди достойны любви? Я буду искать Рену по всему свету, если понадобится, то до самой смерти. И даже если встречу ее за миг до своего конца, я буду счастлив.

Светел и благ Лотарь в своем неведенье, невиденье. Ничто не сокрушит созданную им любовь. Но горькой, мучительной станет она, если узнает рыцарь правду, которая, впрочем, не изменит ничего.

По узкой тропке, петляющей по веселой зеленой лужайке, беспечно идет человек. Он не знает, что мирная с виду мурава скрывает трясину Гиблой Топи. Крикнуть, предупредить… Но поздно, слишком далеко зашел человек. Испугается, начнет метаться и тогда точно погибнет. Остается только смотреть ему вслед, бессильно сжимая кулаки, и молить всех богов, удачу и Тропу, чтобы вывели.

– Вы встретитесь, Лотарь, – сказал Вольга. – Вы обязательно встретитесь.

Вернулся от Неждана Али и решительно погнал Лотаря в избу. Рыцарь не противился – он и сам уже подустал.

В доме воеводы в горнице Лотарю обустроили лежанку у окна. Элленштайн с наслаждением вытянулся на перине. Еще одна радость выздоравливающего – сколько угодно валяться на мягком. Странствующему рыцарю это удается нечасто: то возможности нет, то времени…

Али, что-то бормоча себе под нос, орудовал у печи. Лекарь быстро научился у смольских женщин управляться с горшками и ухватами и теперь сноровисто варил, парил, настаивал и смешивал разные зелья.

Вдоволь полюбовавшись на работу мастера, Лотарь уснул.

Али еще раз помешал бурлящее в горшке зелье, осторожно, с кончика ложки, попробовал и аж прищелкнул языком от удовольствия. Хороший отвар получается. И пусть Вольга и Лотарь сколько угодно кривятся и кричат, что, мол, горько, в горечи этой целительная сила. Теперь главное – правильно остудить варево.

Али покосился на спящего Лотаря и, подцепив горшок ухватом, поспешил на улицу, где у крыльца поджидал ушат со студеной водой.

Горшок погрузился в воду не накренившись. Али довольно улыбнулся. Еще недавно он и представить себе не мог, что доведется держать в руках такой странный инструмент, похожий на подкову, насаженную на длинную палку. А ведь удобно и сберегает руки от ожогов. Надо будет по возвращении в Ахеддин заказать кузнецу Мустафе несколько таких ухватов и научить деда ими пользоваться.

Вытирая руки вышитым смольским полотенцем, Али рассеянно озирал улицу. Вольга увлеченно носился взапуски с Ушаном. Мирное зрелище, радостное. Но показалось Али, что мало веселья в возне, затеянной смоленом с псом. Словно хочет он движением заглушить некую боль, утишить душевную смуту, убежать от памяти о деянии, свершенном во благо и, может, даже благородном, но противном свершившему его. Подсыл, пробравшийся в лагерь неприятеля, дружески пирует с врагами; праведный ворует хлеб, чтобы накормить голодных; честный лжет во спасение…

Али хотел окликнуть Вольгу и спросить, что же такое успел парень натворить, но не стал. Он лишь вздохнул, поправил новую чалму, наверченную из белого смольского полотна и, подхватив горшок с остывшим зельем, ушел в дом.

Жизнь не любит лениться. Реченск похоронил и оплакал своих погибших, залечил раны, встряхнулся, словно вышедший из воды пес, и снова стал прежним. Опять потянулись в приграничье отчаянные купцы. Князь Вадим на десять лет освободил Реченск от даней и податей, и тороватым приходилось платить только местную виру городу. Выгода была столь велика, что даже страх перед морскими и лесными разбойниками мерк и терялся. Реченск принимал купцов охотно – город торопился богатеть.

Все больше торговых обозов встречала стража у ворот. Реченцы почесали в затылках, крякнули, поднапряглись да и закатили ярмарку на все приграничье.

И на торжище этом, еще молодом и бестолковом, Лотарь вновь увидел своего украденного еще в Тинггарде коня. Неприметный человечек с бегающими глазками был по-своему прав, решив, что если кто и купит свирепого боевого жеребца, так это только герумский рыцарь. Он и предположить не мог, что покупатель окажется прежним хозяином проклятого коняги и что они признают друг друга. На шум сбежался народ. Дознание и установление истины не заняло много времени. Конокрада собрались по обычаю бить всем миром, но Лотарь на радостях простил и заступился.

А на следующее утро рыцарь собрался в дорогу.

Если подняться на высоту, одному лишь Вечному Псу доступную, и взглянуть оттуда на землю, то, верно, дух захватит от восхищения – до того красиво и затейливо будет разостланное внизу узорочье, Матерью Миров по канве Яви вышитое. Вот синими жгутиками реки протянулись, вот зелеными петельками леса выведены. Горы складками заложены. Тут и там пестрые бусины городов нашиты, от них желтые да белые стежки – дороги. Иногда мастерица крепости ради или для затейливости крестик в вышивке кладет. И чего бы тут, казалось, особенного, а ведь именно о перекрестках наибольшая слава идет, и люди на них чаще всего встречаются или расходятся.

К приметному большому камню ведет одна дорога. А от него уже три. Если счистить с валуна густо выросший смарагдовый мох, можно различить смольские резы. «По праву руку Тинггард, по леву руку Хофенштадт, прямо Воеславль». Три дороги. Выбирай любую.

Лотарь скинул перчатку и, закрыв глаза, протянул руку к камню. Пусть путь назначит судьба. Уж она-то не ошибется.

Он покинул Реченск на рассвете, когда все еще спали. Может быть, поступил плохо и нечестно, не дав друзьям возможности проводить его. А может, так и надо. Ведь не зря же Рена решила уйти не прощаясь.

Проводы дряхлы, немощны и завистливы. Час прощания тягостен и неуклюж, это время печали, отведенных взглядов, мучительного подыскивания неких «главных» слов и говорения ненужных. И все это может заслонить, стереть из памяти живое прошлое.

Людям, ставшим друг другу ближе и роднее, чем кровные братья, не нужно слов больше, чем сказано ранее, в дни странствий. А то, что не произнесено вслух, Вольга и Али и так знают.

Рука коснулась выбитых в камне знаков. Что решила судьба? Что ж, этот путь не хуже и не лучше других.

Лотарь фон Элленштайн легко вскочил в седло.

Дорога по раннему часу была тиха и безлюдна. Лотарю вдруг показалось, что далеко впереди на вершине холма мелькнуло белое платье.

Рыцарь фон Элленштайн улыбнулся и дал коню шенкеля.

Вольга и Али, сидя на высоком берегу, смотрели, как внизу готовится к отплытию купеческая ладья. Смолены не ходят в Бару, но кормщик Межамир обещал отвезти Али в Сэгард и там назвать хороший кнорр, отправляющийся за море.

– А ведь выходит, ты не соврал Лотарю, – задумчиво протянул барек, продолжая начатый ранее разговор. – Все мы в конце пути встретим ее.

Вольга сорвал травинку и принялся ее грызть.

– Выходит, не соврал. Нежить обманывает правдой.

– Нежить! – проворчал Али, отбирая у друга покусанный стебелек и всовывая в руку другой. – Хочешь тянуть в рот непригодное в пищу, грызи лучше это. Хоть какая-то польза.

– Когда ты догадался про Рену? И про меня?

– В тинггардской харчевне. Бареков не зря именуют проницательным народом. Не надо быть великим кудесником, чтобы почуять, какое зло и какая сила исходили от того железноликого страшилища. Та, кого он привел, и тот, кто осмелился с ним спорить, не могут быть простыми людьми. Потом было много поводов удостовериться в этом.

Внизу мужички-трудники, носившие по сходням на ладью товары, сошли на берег и степенно расположились кружком. К ним подсел бородач в добротном купеческом кафтане. Вокруг засуетились корабельщики, поднося блюда со снедью и глубокие ендовы. У смоленов издавна заведено кормить работников по окончании трудов.

– Скоро уже, – сказал Вольга. – Потрапезничают и в путь. Так что, остаться не надумал?

– Нет, – Али задумчиво огладил заново подстриженную, как пристало приличному человеку, бородку. – Путник должен всегда возвращаться туда, где жили его предки. А задержаться на Окаяне… Я буду ходить, смотреть, слушать. Многое узнаю. Запомню. Мой отец, хитроумный Джаффар-ад-Дин, спросит о том, что я видел на Окаяне. Врать отцу – страшный грех. Но как можно солгать о том, чего не знаешь?

Небо прохудилось. Серый скучный дождь как зарядил с утра, так до вечера и не прекращался. Выйдет человек по такой погоде на крыльцо, поглядит на раскисшую землю, на хмурое небо, плюнет да и вернется в избу, на печи бока греть.

Но витязю слякоть и сырость не помеха. А то и на пользу, в науку – не всегда ж придется только на утоптанной земле перед восхищенным народом под одобрительным взглядом князя в потешных поединках силушку молодецкую пытать. Бывает, судьба воинская в такое болото заведет, куда и пиявки жить не просятся.

Так приговаривал Добрыня Сапожок, с утра выгоняя учеников под дождь. Неча лодырничать.

Забор и ворота, как всегда, облепили мальчишки. Этим любое ненастье нипочем. Следили за бойцами восторженными глазами, перешептывались, некоторые пытались, взяв палки, повторить движения. Добрыня мальцов не прогонял. Пусть смотрят. Может, что переймут. А там, боги сподобят, через несколько лет кто-то из этих отроков вернется на двор Сапожка.

Но все же мальчишек иногда приходилось шугать. Засмотревшись, увлекшись, лезли они чуть ли не под мечи ратоборцев.

Сурово сдвинутые брови Добрыни да грозный рык – и будущие воины и герои воробьиной стайкой порскнули прочь. Но один остался. Старше других. Со своим мечом. В сером плаще, из-под капюшона видны длинные волосы. Совсем седые.

– Что мнешься, будто денег просить пришел? – спросил Добрыня Сапожок. – Заходи.

Мастер меча взглянул на затянутое тучами небо, прикидывая, где сейчас может быть солнце. Дажьбоговы кони на покой, и люди в дом.

– Заходи, – повторил Добрыня, – махнув рукой блудному ученику. – Есть еще время.

– Довольна ли ты странствиями своими, сестра? Удалось ли тебе узнать то, что ты хотела?

– Нет. Люди удивительны и странны. Они любят жизнь, цепляются за нее, а потом вдруг легко отдают. Но что является ценой и почему она вдруг становится столь привлекательной? Даже сами люди не могут понять себя до конца. И если когда-нибудь появится тот, кому это удастся, то мы, могучие вечные боги, должны будем покинуть Явь или же стать бледными тенями, покорными слугами его. Нет, теперь загадок еще больше. Но это была очень забавная игра.

ПОСЛЕ СКАЗАННОГО

Да, Лейла, луна моего небосвода, больше я никогда не бывал на Окаяне и не видел Вольгу и Лотаря. Ты ведь знаешь это не хуже меня. Вай мэ, разве Аллаху было угодно незаметно изменить мир, и жены теперь знают о гостях мужа не больше, чем он сам? Разве можно заделать все щелки в стенах харама и завязать узлом болтливые языки старых служанок? Разве Ахеддин лишился базара? Разве я когда-либо скрывал от тебя свои дела и цели?

Нет, отрада моей жизни, я не грущу в разлуке с друзьями. Ведь те, кого хранит наша память, всегда с нами. И я надеюсь, что и они сумели отыскать каждый свой город…

Нет, моя сладкоголосая птица, я говорю не о домах, окруженных стенами, хотя и не променяю наш благословенный Ахеддин ни на один город мира, как не оставлю тебя, звездоглазая, ради всех пэри джанны.

Это трудно объяснить словами, но мой дед, мудрый лекарь Хусейн ибн Саллах, не раз говорил, что великое счастье для человека – отыскать свой город. Он не имеет постоянного места под солнцем, он не виден глазу. Будешь ты странствовать за сто морей или считать далеким походом покупку благовоний в лавке на соседней улице, но вдруг поймешь, что ты там, где нужен больше всего, и все в твоей жизни правильно. Теперь, куда и где бы ты ни шел, твой город, дом твоего сердца, будет с тобой. Если только ты сам не предашь его… Мало кому удается найти свой город, и не всем счастливцам удается удержать его. Слишком много врагов стремится его разрушить, слишком трудно бывает сражаться, слишком велик соблазн бросить и забыть все.

Да, ты понимаешь меня, моя отважная Лейла. А я впервые увидел свой город на далеком северном острове. Бывало, я не узнавал и покидал его, но теперь вернулся навсегда. Чем меньше волос приходится мне сбривать с головы, чем белее становится моя борода, тем вернее я понимаю, что воистину мудр был мой дед. И как хорошо, что у меня еще есть время и силы биться на стенах моего города.

Следующая книга цикла - Правило игры.

https://author.today/work/378066

Предыдущая книга цикла - Осень Окаяна.

https://author.today/work/350440