Сон Ворона

Глава 1

Наконец настал тот долгожданный час. Чёрный, бесконечно длинный лимузин с тонированными стёклами затормозил возле оцепленной позолоченными столбиками красной дорожки. Место по другую сторону от заграждения, предназначенное для фанатов, журналистов, обожателей и прочих зевак, встречало автомобиль пустотой вкупе с благоговейной тишиной. Даже когда дверь автомобиля открылась, и на дорожку один за другим стали выходить они, не раздалось ни одного хлопка, ни крика, ни радостного возгласа. Потому как некому было.

Двери фешенебельного заведения для приглашённых из числа избранных открылись ровно в тот момент, когда первых из них подошёл ко входу. Гости заходили в помещение по очереди, не спеша, не толкаясь, не пытаясь опередить соседа. Каждый переступал порог именно тогда, когда подходило его время. Они плавно растекались по тонущему в полумраке залу, где освещение состояло только из светильников на круглых столиках, наполнявших помещение красновато-томным светом. Воздух пропитывал аромат виски и дорогих сигар. Музыканты на небольшом возвышении играли мягкий и расслабляющий джаз.

Приглашённые лица разоделись под стать мероприятию: в строгие, тёмные, почти без украшений, галантные костюмы. Встречаясь взглядами, они вежливо улыбались, кивали друг другу, как старые и добрые знакомые, но на этом их общение заканчивалось. Ни громких приветствий. Ни дружеских рукопожатий. Ни восклицаний вроде «Проклятье, кого я вижу!». Лишь сухие и формальные кивки. Они собрались здесь не для того, чтобы любезничать и строить из себя неизвестно кого. Каждый пришёл на званый вечер лишь потому, что не мог не прийти.

Когда почти все места за круглыми столиками оказались заняты, музыка плавно затихла. Большой зал погрузился в тишину. Гости устремили взгляды на широкую сцену. Красный занавес. Микрофон на чёрной стойке. Вспыхнувший прожектор образовал яркий круг света в океане полутьмы. Ожидание. Предвкушение. Начало.

***

Сквозь щель в бархатной материи появился ведущий, одетый в дорогой смокинг с чёрной бабочкой. Ему было много лет, очень много: сухопарый, тщедушный старец с узким подбородком, усеянным редкими седыми волосками, мягкой, закрытой улыбкой и бесцветными непроницаемыми глазами. Он вышел на сцену. Встал у микрофона. Обвёл полутёмный зал подслеповатыми глазами. Затем опустил их к полу. Вздохнул.

– Что ж. Вы все приехали, – тихо произнёс старик себе под нос. – Похвально, мои дорогие, весьма похвально…

Резко подняв голову и растянув губы в профессиональной улыбке, он объявил хорошо поставленным театральным голосом:

– Добрый вечер, добрый вечер, мои дорогие друзья! Я рад приветствовать всех вас, леди и джентльмены, в столь особенную для каждого из нас дату, в этом, даже не побоюсь показаться претенциозным, если скажу, что величественном заведении. Так позвольте же мне напомнить, ради чего мы все здесь сегодня собрались...

Несмотря на почтенный возраст ведущего, его крепкий голос с хрипотцой, прорываясь сквозь сетки множества динамиков, облетел зал, заполнил его, как пузырящееся шампанское взбирается вверх по стенкам хрустального бокала. Все глаза были устремлены на сцену. Каждый присутствующий чувствовал возвышенность, возбуждение, ожидание скорой феерии, большого бума, катарсиса! Как за пару минут до взрыва фейерверков, знаменующих наступление нового года.

Гости за столиками внимательно слушали, ловили каждое слово. Старик-ведущий, продолжая вступительную речь и перемещаясь взглядом по залу, сверялся с внутренним списком, отмечал прибывших и выискивал отсутствующих. Он знал каждого в лицо, как родного. Знал все их истории. Помнил от начала и до самого конца.

– Но с чего же начинается любой уважающий себя праздник, дорогие мои? С букетов и подарков? М-м-м… С букетов и поцелуев? Нет, определённо нет! Быть может, со здравиц и тостов? Не думаю. Праздник, леди и джентльмены, особенно столь исключительного характера, начинается со вступительного слова. И ваш покорный слуга на правах бывалого рассказчика, пожалуй, возьмёт на себя смелость преподнести его вам…

И пока голос ведущего витал по залу, озвучивая слегка помпезную, но обязательную для подобного мероприятия речь, глаза его перемещались от стола к столу, задерживались на лицах, в то время, как разум стряхивал пыль с картин давно минувших дней.

За первым столиком сидел человек с бледной кожей и уставшими, задумчивыми глазами, что изучают мир сквозь круглые окуляры. Редеющие волосы были аккуратно расчёсаны, на губах теплилась добрая улыбка, но измождённое лицо не в силах было скрыть боль, пожиравшую его изнутри. Рядом – голубоглазый, бородатый гном, уже успевший опустошить несколько бутылок игристого. Низкорослик то и дело что-то шептал соседу на ухо и громко хохотал, стуча огромной ладонью по своей короткой ноге. На его плече сидела маленькая, покрытая рыжей шёрсткой белочка, которую он время от времени мягко поглаживал большим и грубым пальцем.

– … Любое благородное дело, особенно требующее максимального сосредоточения мысли на едином образе…

Справа от них, за соседним столом сидели двое высоких мужчин в длинных фраках. Свои широкие шляпы с вороньими перьями они, следуя этикету, держали в руках. Первый из них, с аккуратными усами и тонкой бородкой на приятном открытом лице, расточал улыбки и лучился озорством. Второй, обритый налысо, с жёстким, словно наждак, лицом и бельмом на левом глазу, хмурился и бросал по сторонам подозрительные взгляды.

– … Люди редко задумываются о том, насколько тяжёл и, порою, даже неподъёмен сей труд…

Чуть поодаль, через стол, сидели двое представителей народа сидхэ, или как их ещё называют люди – теневых эльфов. Они – братья. Оба были одеты в тёмные, отливающие свинцом, приталенные мужские платья с ветвистой вязью вдоль борта и высокими воротниками. У обоих были длинные, молочно-белые волосы, красивые, почти юношеские лица и грустные янтарные глаза. Тот, что постарше, мрачно поглядывал на хохочущего гнома, глубоко нахмурившись и сжав губы в тонкую линию. Младший, стискивая в руке чёрный круглый камень, пожирал взглядом симпатичную девушку с длинными каштановыми локонами, что сидела в одиночестве за соседним столом, не обращая на него внимания.

– … Теперь же, мне хотелось бы процитировать самого виновника торжества: «В начале было слово. И было это слово – „Кар“»...

За следующим столиком сидела колоритная троица. Первый – человек, в костюме-тройке в чёрно-белую шашечку. Хитрые глаза взирали на сцену сквозь прищуренные веки, а губы, через которые проходил уродливый шрам, кривились в жестокой усмешке. В руках он лениво теребил изогнутый кинжал. Второй – суровый зеленокожий тип в сером жилете и бордовом галстуке. Его голову венчал гребень густых чёрных волос, а грубое лицо испещряло множество шрамов. Оно находилось в постоянном движении: жмурилось, кривилось, оскаливалось. Жёлтые глаза с безумными зрачками, не отрываясь, следили за кинжалом в руках человека. Третий из троицы относился к народу нильхэ, или по-человечьи – светлым эльфам. Прекрасный лик был подёрнут поволокой муки, а печальные глаза опущены к полу. Тонкие пальцы левой руки в кожаных перчатках мягко поглаживали подбородок, пока правая, прижатая к груди, стискивала тёмно-зелёную рубашку.

– … Но тот из вас, кто ни разу не грезил о титуле великого творца, пускай первым кинет в меня камень, либо любой другой тяжёлый предмет, что подвернётся под руку…

Прямиком за троицей места занимали двое опоздавших: мальчишка с копной каштановых волос в черном пиджачке, чья незаправленная рубашка позорно торчала из-за пояса. И взрослый, степенный ментор в тёмно-синем смокинге, чьи холодные глаза сверкали превосходством и недюжинной силой разума. Они тихо пробирались мимо других столиков, не удосуживаясь даже извиняться за причиняемые неудобства. Мальчишка ловил на себе недовольные взгляды учителя и, виновато опустив нос, спешил к стульям. Наконец, оба добрались до свободных мест, где ментор, не поведя и бровью, создал щелчком пальцев сияющий шар бирюзового света. Сидевшие вокруг зрители безмолвно повернулись к нему, и даже ведущий умолк на полуслове, но ментор не обращал на это никакого внимания. Удостоверившись, что на стоящих на столе карточках написаны правильные имена, он кивнул, вместе с мальчишкой опустился на разные сиденья и только после погасил шарик.

– С вашего позволения, я хотел бы продолжить. Итак, на чём же мы остановились? Ах да, на устройстве мироздания! Помню, не единожды он пытался объяснить мне все тонкости столь непростого дела, как сотворение своего собственного мира, но я, увы и ах, каждый раз был отвлечён чем-то другим…

Сразу несколько соседних столов были заняты высокородным человеком и свитой. Глаза предводителя с холодной яростью впились в нарушителя спокойствия до тех пор, пока тот не погасил шарик света. Он был одет в жилет из золотой нити под тёмно-бордовым, достойным самого короля пиджаком из сверкающей материи. Аккуратно остриженная борода ещё пока не была тронута сединой, а серьезные ореховые глаза пристально смотрели на ведущего. За ближайшими к нему столиками, тихо переговариваясь и посмеиваясь, сидела группа молодых людей. Эти были одеты в костюмы попроще. Их головы покрывали открытые полушлемы, а в руках они держали высокие пики, уперев оружие в пол тупыми концами. В какой-то момент молодые люди начали вести себя настолько громко, что их высокородный предводитель не выдержал и обернулся. Одного взгляда хватило для того, чтобы сопровождающие вытянули спины и замолчали. Но прошло время, и они вновь начали галдеть, а высокородной вновь к ним обернулся.

– … И после, я помню, он страшно был подавлен и разбит, не хотел больше браться за перо и причитал, ну словно маленький ребёнок: «Как они могли такое написать? Я же старался! Я же душу вложил!», в то время, как ваш покорный слуга сочувственно цокал языком, едва сдерживая рвущуюся на волю улыбку…

За следующим после предназначенного для свиты столиком сидела пара светлобородых и плечистых мужчин, почти близнецов – словно два жёлудя с ветки одного дуба. Но, несмотря на едва ли не братскую схожесть, были в их внешности и разительные отличия: первый – в белом смокинге и лакированных туфлях, был полон силы, энергии и жизни, об этом говорили плавные движения, ровная осанка, румянец на щеках. Второй же – в чёрном, как сама ночь, фраке, заметно горбился – так, словно земля звала его к себе. Движения мужчины были резки и лихорадочны, глаза – полуприкрыты веками, а белая и восковая кожа наводила на мысли о цветах на кладбище. Оба, подражая высокородному, не отрывали глаз от ведущего, но при этом незаметно передавали друг другу бутылку из чёрного стекла под столом. Как только высокородный отворачивался, они прикладывались к горлышку и, сделав несколько глотков, возвращали её соседу.

– … Но силы возвращались, так или иначе; днём раньше, днём позже, но он справлялся с приступами малодушия и, наконец устав себя жалеть, вновь садился за работу…

Слева от высокородного и свиты за двухместным столом сидела пара совершенно непохожих друг на друга мальчишек. То, что ребятня – те ещё сорванцы, видно было невооружённым глазом: они совершенно не обращали внимания на ведущего, ёрзали, болтали ногами и с интересом вертели головами по сторонам. В тот момент, когда высокородный за соседним столиком вновь обернулся к своей свите, один из мальчишек – светловолосый, низенький, с ехидной ухмылкой на чумазом лице – что-то прошептал на ухо второму – темноволосому и высокому. Затем спрятал руку за пазухой мешковатого костюмчика, явно пошитого на чужое плечо, и выудил набитый под завязку кошель. Темноволосый, одетый другу под стать – в дешёвый твидовый пиджак, – не веря в свалившееся счастье, с перекошенным от радости лицом схватил друга за руку, начал трясти её, но светловолосый приложил палец к губам и убрал кошель обратно.

В самом далёком от сцены углу, в почти кромешном мраке, сидела ещё одна троица. Первый – лопоухий мужчина с рыжеватыми, короткими волосами и строгим взглядом. Рядом — рыжеволосая и симпатичная девушка. Напротив этой парочки расположился старик, внешне выглядевший ещё дряхлее, чем тот, что на сцене: с пергаментной кожей, всклоченной редкой бородкой и острым, загнутым носом. Все трое одеты были исключительно в чёрное. Старик, не обращая внимания на ведущего, пытался поймать взгляд соседей по столу, сверкая озорной, жутковатой улыбкой, полной больших и квадратных, как у коня, зубов. Мужчина и девушка, делая вид, что не замечают его, держались за руки в красных, как кровь, перчатках.

– … Настолько увлекался и погружался в свой мир, что, бывало, ему что-то долго и упорно объясняешь, он вроде бы кивает, но не соглашается, а глаза смотрят на тебя, но не видят, уши слушают, но не слышат…

За столом рядом, на границе света и тьмы, сидел красивый юноша с длинными и прямыми пепельными волосами. Фривольно развалившись на стуле, одетый в светло-синий пижонский костюм и расстёгнутую на груди рубаху, он покачивал мыском блестящей туфли из белой кожи, с лёгкой улыбкой глядя на сцену. Одной рукой юноша держал прозрачный бокал с пузырящимся внутри чёрным, как тень, шампанским. Пальцы другой лениво барабанили по столу. На среднем сверкал серебристый перстень в виде трёх театральных масок, отображавших три различных настроения: печаль, спокойствие и радость. Соседний стул был занят тёмным и непроглядным, как безлунная ночь, силуэтом.

– … Даже порой утомлял своей бесконечной болтовнёй, всё об одном да об одном, но нам приходилось слушать…

Следующий стол занимал высокий, плечистый мужчина в серебристой рубашке и белом жилете. Стараясь внимательно слушать ведущего, он то и дело бросал осторожный, полный любви и нежности взгляд на сидящего рядом симпатичного мальчонку. Ребёнок, совершенно не обращая внимания на сцену, зал, помпезное сборище, увлечённо игрался с лохматой дворнягой, что устроилась под их столиком, тыкаясь в детские ручонки влажным носом.

– … И как однажды сказал один мудрый человек – кстати, присутствующий здесь сегодня, и я думаю, вы все прекрасно знаете, о ком я говорю: «Настоящий творец должен быть одержим своим делом, иначе – грош цена его творению»…

Столик, который находился сразу же за ними, занимали двое. Первый – упитанный, седобородый, коренастый мужчина в богатом фраке с позолоченной выточкой. На его голове была золотая корона с острыми зубцами, что очень странно смотрелось в сочетании с выбранным им нарядом. Второй был полной противоположностью первому: лысый, крепкий, подтянутый, одетый в простой серый костюм. Оба ехидно улыбались, обмениваясь хитрыми взглядами, словно только они знали какой-то большой секрет. На столе находилась чёрная бутылка и одинокий кубок, из которого мужчины по очереди прихлёбывали сладкое вино.

– … Знаю, что он очень уж не любит сокращать, всегда отмахивается, мол, настоящая история должна быть изложена во всех красках, а не только чёрным и белым, и сколько ему ни повторяй, что сокращение – золото, каждый раз его реакция остаётся неизменной…

Соседний столик занимала интересная парочка: статная, красивая женщина с чёрными длинными локонами и холодными, как зимняя стужа, глазами. Рядом – молодой человек, чьё некогда прекрасное лицо покрывали жуткие ожоги. Взгляд женщины, повернувшейся к нему спиной, был устремлён на сцену. Вся её поза – ноги, закинутая одна на другую, скрещенные на груди руки и прямая спина – говорила о том, что женщина закрыта, она не желает общения. Молодой человек с щенячьей тоской в глазах время от времени поднимал обожжённую руку, тянулся к соседке, но всего в нескольких дюймах от её плеча его пальцы застывали, на изуродованном лице проступала борьба, а затем рука возвращалась на стол.

– … И помню, как однажды на одном из конкурсов его работу, которая, между прочим, вышла в финал, очень сильно раскритиковали двое оставшихся позади коллег по цеху. Как он разозлился, вы бы только видели, дорогие друзья! Впервые в жизни я стал свидетелем столь искреннего и яростного желания мести! Ну прям совершенно стал непохож на себя. Так, и что же он сделал, спросите вы? Ха! На следующий конкурс он написал рассказ, в который поместил двух второстепенных персонажей – между прочим, крайне неприятных личностей: насильников и убийц, – а затем нарёк их именами тех самых коллег, что нанесли ему столь глубокую травму. А в конце рассказа жестоко их убил. Не правда ли, оригинальный способ поквитаться со своими врагами…

Самый последний ряд занимало разношёрстное сборище: был там и рыжебородый лепр, перешучивавшийся с носатым гномом и его одноглазым братом с непроизносимым именем, и двое детей лесов альхэ с острыми ушами и отливающей серебром кожей, и огромный северный великан-велиманн с синими татуировками на лице, и свирепый зеленокожий яларг, и десяток крестьян с ребятишками на коленях, ну и, конечно же, лысый кузнец с сидящей по правую руку женой – упитанной, но красивой дурой-бабой. За всем этим сумасбродством присматривали трое: седоусый пожилой дядька, молоденький парнишка с курчавой бородкой да смуглый мужчина со шрамом на левой щеке. Рядом сидел мальчишка с беспокойным взглядом, держа на руках явно чужую трость.

– … Ну и пока я в конец вас не утомил своим старческим разглагольствованием, перейдём же к торжественной части.

***

Наконец ведущий хлопнул в ладоши и театральным жестом указал за сцену. Из-за кулис, один за другим, начали появляться новые гости. Первыми под град аплодисментов вышли двое: коренастый, бородатый, темноволосый мужчина в красной рубахе, расстёгнутой на заросшей курчавыми волосами груди. Вместе с ним – горбатый, согбенный старик с щербатой улыбкой во всю ширь морщинистого лица, одетый в старомодный и затасканный выцветший фрак. Они подошли к микрофону, замерли. Когда зал затих, мужчина заговорил первым:

– Кхм… Приветствую. Я не мастер высоких речей – это вам подтвердит каждый, кто хоть раз заглядывал в мою таверну и усаживался за барную стойку. Если, конечно, речь шла не о тщетности человеческого бытия! Кхм, да, это была шутка. Жаль, что барабанной отбивки не было, может быть, тогда бы хоть кто-нибудь посмеялся… М-м-м, да, надо ведь сказать, что-то хорошее о нём. Что сказать-то? Знакомы мы давно, едва ли не дольше всех присутствующих…

Он явно волновался: лоб лоснился, пальцы то и дело пробегали по чёрным волосам, один глаз лихорадочно бегал по толпе, пока второй, искусственный, слепо смотрел в одну точку. Затем наступила очередь старика. Он, наоборот, вещал громко и радостно, нисколько не смущаясь своего простонародного говора:

– Ничоси! Ну, дела! Сколько народищу-то собралось, а, циклоп? Эх-ма, ну шо ты опять, как баба, сопли распустил? Праздник же ж! Вона, усе улыбаются, в ладошки хлопают, один ты, морда угрюмая, усё глазом своим мрачно по сторонам зыркаешь…

Закончив, они спустились в зал и заняли места за самыми близкими к сцене свободными столами для особых гостей. Следующими появились пожилой мужчина и молодой человек. У обоих были голубые глаза и схожие черты лица. Оба одеты в белые и строгие костюмы. Старший, с аккуратной седой эспаньолкой говорил первым:

– Дамы, господа, доброго всем вечера. Будь на то моя воля, я бы начал сие празднование с благодарственной молитвы Всезащитнику, но, сдаётся мне, что среди вас не очень много религиозной публики, а потому пропустим эту часть. Что же до голубчика, ради которого мы все и собрались, то скажу не много, но по делу…

Когда он закончил, к микрофону подошёл обритый практически под ноль лопоухий молодой человек. Он добавил к речи старшего всего несколько слов:

– Пускай мы знакомы не очень близко, но мне кажется, это достойный человек, преданный своему делу и идее…

Затем они спустились со сцены, также заняв свободные места в первом ряду. Следом на сцене появились две совершенно противоположные личности. Первый – огромный и плечистый, почти восемь футов ростом, рыжебородый здоровяк с татуированным лицом, золотыми серьгами в ушах и красным ирокезом на голове. Великан был одет в бриджи и красный, едва скрывавший внушительно пузцо, жилет под чёрным пиджаком. Второй – высокий, но всё же уступающий великану в росте, худой и бледнокожий мужчина с чёрными, как смоль, зачёсанными назад волосами. Этот был облачён в строгий, тёмно-синий двубортный пиджак, того же цвета штаны и серебристую рубашку. Двое мальчишек-сорванцов в глубине зала прыснули в кулаки; светловолосый пихнул локтем своего долговязого товарища. Сначала к микрофону подошёл рыжеволосый гигант. Он говорил нескладно, с грубым акцентом, его с трудом можно было понять:

– Моя не есть знать хорошо ваш язык. Думать, что это был плохой идея. Кхм. Я говорить немного. Мы с ним переживали разный вещи вместе, и моя верить, что Неназываемый его благословлял на добрые дела…

Толкнув небольшую речь, здоровяк уступил микрофон спутнику. Бледнокожий мужчина долго молчал, но всё же начал говорить. Говорил он довольно долго, о многом, о разном:

– И, с точки зрения профессионального подхода к делу, в его слоге порой чувствуется рука дилетанта, однако дилетанта усердного. Однако, если целиться на высшую публику, которой уже приелся махровый быт типичных приключений, то оценки будут явно не в пользу…

Когда зал уже начал скучать, мужчина вовремя почувствовал это и быстро закончил речь, сформировав главную мысль, да так, что гости вновь разразились бурными аплодисментами.

Когда колоритная пара заняла места среди первых столов, на сцене появилась прекрасная во всех смыслах девушка. Она была облачена в облегающее стройную фигуру, сверкающее блёстками вечернее платье винного оттенка. На изящных руках были длинные, выше локтей, чёрные перчатки. Её красноватые волосы с белыми прядками обрамляли кругловатое миловидное лицо. Полные, накрашенные алой помадой губы изогнулись в вызывающей и уверенной улыбке. Гости затихли. Девушка обвела зал взглядом сиреневых глаз из-под тонких бровей, выдерживая эффектную паузу. Затем подошла к микрофону и, одарив гостей ещё одной улыбкой, сверкнув белыми и ровными зубками, она произнесла длинную речь своим низким и чарующим контральто:

– Ну, что тут еще добавить к уже вышесказанному? Все мы его знаем уже не первый год. Я лично не вспомню, чтобы часто выигрывала от этого знакомства, и всё же грешно будет сказать, что я ему не рада…

Когда она закончила, старик-ведущий помог ей пройти к лестнице в зал, где её руку принял мужчина в красной рубахе, проводив до стола в первом ряду. Следом вышел молодой человек в костюме-тройке изумрудного оттенка. Его длинные пепельные волосы были стянуты в конский хвост на затылке; упрямый подбородок покрывала светлая поросль. Серо-зелёные глаза обвели притихший зал, губы сложились в смущённую улыбку. На этот раз мальчишки-сорванцы в глубине зала молчали, лишь долговязый кидал ехидный взгляд на белобрысого товарища. Зеленоглазый молодой человек на сцене откашлялся, пробежал пальцами по волосам и тихо начал:

– Здравствуйте. Нас сегодня много! Слушайте, как вы здесь только стояли, под этими проклятыми софитами? Жарко, словно у чёрта за пазухой! Прошу прощения, немного отвлёкся. В общем, когда еще только продумывал эту речь, я, честно признаться, не знал, как следует поступить: говорить только хорошее было бы слишком скучно, только плохое – слишком глупо, а только смешное… Ну, я – вроде как не клоун, да и это – не цирк. Так что, пожалуй, буду говорить, как есть…

Он вещал довольно долго, тщательно подбирая слова и стараясь не упустить ни одной детали. Гости завороженно слушали, не отрывая глаз от слегка смущённого лица. Когда молодой человек закончил, зал остался в тишине – не раздалось ни одного хлопка, ни скрипа стула или покашливания, – слова оратора произвели то самое, правильное ощущение, оставили нужное послевкусие, которое нельзя было просто взять и нарушить громким звуком. Последний из говоривших спустился в зал и занял место за столом в первом ряду, рядом с девушкой в сверкающем блёстками платье.

К микрофону медленной и шаркающей походкой приблизился ведущий и возвышенно произнёс:

– Что ж, уважаемые леди и джентльмены. А теперь мне бы хотелось пригласить на эту сцену виновника торжества, ради кого все мы здесь, собственно, сегодня и собрались…

Помещение погрузилось в тишину, настолько тонкую, что будь здесь настенные часы, наверняка можно было бы услышать движение стрелок. Долгое время ничего не происходило: казалось, что неназванная персона так и не появится. Но вот наконец-то красный занавес слегка вздрогнул, и сквозь щель вынырнула голова. Она обвела тонущий во мраке зал взволнованным взглядом, затем спряталась обратно. Прошло ещё время. Занавес вздрогнул вновь, и на сцену вышел он.

Человек стоял в шаге от микрофона, неуверенно топчась на месте. То поднимал глаза, то опускал. Мял в руках изжёванную бумагу с заранее записанной речью. Никто его не торопил. Не смеялся. Не кричал, чтобы он либо вещал, либо убирался со сцены. Наконец человек сделал этот последний шаг и встал у микрофона. Опустив на тёмный металл пальцы, приблизил к решётке пересохшие губы. Множество глаз неотрывно, не моргая, следили за каждым его движением. Стояла гробовая тишина. Он открывал рот и… кашлянул.

«Кхм… кхм… кхм…» – прошёл по залу этот дурацкий звук.

Человек, закрыв рот ладонью, залился краской. Обернулся к спасительному занавесу, уже готовый сбежать, словно кролик, почуявший охотника. Но всё же решительно насупился, вернулся глазами к гостям и нашёл в себе силы начать:

– Здравствуйте! – эхо подхватило приветствие, разнося от стола к столу: «Здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте…»

Человек опустил глаза к листу, судорожно его разгладил, начал читать:

– Я хотел бы…

«Хотел бы… хотел бы… хотел бы…»

– Чёрт, да что же такое?

«Такое… такое… такое…»

– Хотел бы сказать, во-первых, спасибо вам всем, что пришли сегодня…

«Сегодня… сегодня…»

– Ибо этот день важен для каждого из нас…

«Нас… нас…»

Утерев блестящий лоб, он обвёл неподвижный зал очередным неуверенным взглядом, вернулся к листу. Его руки заметно дрожали. Лоб сверкал в свете прожектора. Он не знал, что добавить. Неуверенно повернулся к старику-ведущему, произнёс одними губами:

– Я… Не могу. Не получается.

– А ты говори от сердца, – тихо, с улыбкой ответил тот. – Честно и без прикрас. Как чувствуешь. Они ждут именно этого.

Человек лихорадочно кивнул. Опять посмотрел на лист в своих руках. Нахмурился, смял его, спрятал в карман брюк. Подняв глаза, вновь обвёл взглядом зал. И, втянув полную грудь воздуха, снова начал говорить – тише, спокойнее и увереннее:

– Кхм. Сколько к речи ни готовься, а до конца подготовленным всё равно не будешь. Ну да ладно! Я хотел бы поговорить о многом. Например… О том, когда всё только начиналось. Когда были написаны первые строки… Ха! Я помню, что у меня даже не было никакой чёткой идеи. Просто какой-то фантомный образ в голове. Средневекового, фэнтезийного города, большого и густонаселённого разными народами. И название: Миротаун. Почему именно «миро»? Ведь с ароматным маслом он никак не связан! И ещё это дурацкое «таун», хотя я изначально планировал писать так, чтобы все названия звучали, как имена собственные. Получилась такая странная помесь из двух разных, совершенно непохожих друг на друга языков. Нелепица… В общем, несмотря на то, что я это прекрасно понимал, какая-то внутренняя упёртость всё равно заставила меня оставить именно это название для столицы Семирии. Знаете, бывает так, что нравится – и всё тут! Потом появился образ вора… Эдакого благородного и обаятельного подонка, не лишённого внутренних принципов. Лео, без обид!

Пепельноволосый юноша поднял раскрытые ладони, мол, всё в порядке. Гости в зале, наконец, заулыбались.

– Ну я, собственно, и подумал: а куда он может идти, этот вор? Конечно же, на базар! Ну, где ещё можно украсть яблоко на завтрак? Ведь именно так, а не как иначе, добывают пропитание все уважающие себя воры. Так вот, пришёл мой вор на базар, стащил это дурацкое яблоко, а тут столько всего интересного! Конечно же, если подумать логично, такой персонаж за свою жизнь наверняка не раз посещал это место… Но я-то там не был! Мне-то хотелось посмотреть, что лежит на прилавках миротаунского базара, понимаете?

По залу прокатился ряд смешков; раздались жидкие аплодисменты.

– И тут же я захотел увидеть клетку с диковинным существом – бесокрылом, которое вовсе и не бесокрылом окажется, чего на тот момент, я, конечно же, ещё не знал. Короче говоря, написал я несколько страниц, а потом – дай, думаю, схожу, выкурю сигаретку да обмозгую, что там дальше должно произойти. Сходил. Выкурил. Возвращаюсь. Смотрю, а на моём ноуте – синий экран и проклятое слово: «Обновление». Ну словно приговор. Скажу честно: меня едва удар не хватил. Вы знаете, оказывается, кнопочка «Сохранить» – очень даже полезная вещь при работе с текстом! К сожалению, осознал я это лишь после того, как Билл Гейтс услужливо подкинул мне грабли.

Человек прочистил горло, проверил, слушают ли его гости, и продолжил:

– В общем, когда мой ноут наконец перезагрузился, я обнаружил, что мой новорожденный мир уже постиг апокалипсис: вместо шести исписанных страниц остался пустой белый лист. Меня охватило такое жуткое отчаяние, что я с гневом захлопнул чёртову технику и сказал себе: «Ну и в задницу это всё! На свете найдётся еще множество интересных дел, на которые можно потратить лишнее время».

Человек усмехнулся, покачал головой.

– Правда, через полчаса, остыв не без уговоров моих близких, я всё же решился на вторую попытку. На этот раз кнопочку «сохранить» нажимал через каждые десять секунд. Что отнюдь не ускоряло процесс.

На этот раз рассмеялся весь зал. Человек, зардевшись, продолжил:

– В общем, к чему я всё это? В тот день было принято определённое решение: я хочу придумывать, фантазировать, сочинять и записывать всё то, что придёт мне в голову. Хочу показать людям именно свой мир, поделиться всеми этими пленительными образами и картинами, что царят в моей голове, кричат на меня, просят выплеснуть их на бумагу. Попробовать объяснить читателям свои взгляды на такие вещи как дружба, честь, верность, любовь, ненависть и прочие, и прочие аспекты человеческой души. Быть может, даже кого-то чему-то научить. Ну, по крайней мере хотелось бы в этом верить. В общем, если подытожить, то ноша оказалась далеко не лёгкой. Бывало ли у меня за эти годы желание отказаться от всего? О да, чёрт побери, и не раз! Опускались ли мои руки? Ещё как! Казалось ли, что все мои труды – просто бесполезный и никому не нужный детский лепет? Да, проклятье, тысячу раз «Да»! Но всё же определённое упрямство в характере не давало отступиться. Каждый раз, когда я точно решал, что пора заканчивать, какой-то внутренний голосок говорил мне: «Пс-с-с, дружище! Если ты сейчас отступишься, то непременно пожалеешь, мы оба это знаем». Так вот, дорогие друзья. Как хорошо, что в моей голове нашлось место этому голосу, и я его послушал. Глядя на вас, я понимаю это, как никогда. Ведь здесь и сейчас передо мной сидит столько прекрасных людей – и нелюдей тоже, – которые никогда бы не собрались вместе, не прими я однажды то самое решение.

Гости в зале, кивая и мягко улыбаясь, обменялись понимающими взглядами. Человек дал им время, затем, дождавшись, когда внимание вернётся на сцену, продолжил:

– Несмотря на то, что всех вас придумало моё воображение, вы… Понимаете ли… Вы для меня – живые. Настоящие. Не просто литеры, складывающиеся в строки на бумаге, а реальные личности. Я смотрю на ваши лица, вижу ваши глаза и верю, что вы существуете. Да и как не верить-то, когда вы – здесь, во плоти, сидите передо мной и улыбаетесь? У каждого своя история. Своё прошлое. Своё будущее. Кого-то уже не стало… А кому-то ещё предстоит доиграть свою роль. И, черт побери, это так прекрасно – стоять перед вами на сцене, знать каждого, словно близкого друга… Неповторимое чувство. Неописуемое простыми словами. Но, что еще прекраснее, так это осознание, что вас вижу не только я. Слышу не только я. Переживаю вместе с вами ваши истории не только я. Но и все те люди, кто однажды решился открыть мои работы. И даже если их во всём мире от силы наберётся едва ли десять человек, я всё равно не пожалею ни об одной минуте, проведённой вместе с вами. Спасибо всем вам, дорогие мои. Спасибо, что вы есть. Вы наполняете мою жизнь смыслом.

Отойдя от микрофона на шаг, человек низко поклонился. Когда он распрямился, в зале стояла гробовая тишина. Пристальные глаза гостей неотрывно смотрели на него. На мгновение на лице человека проступило смущение, отразив неожиданную, как звонкая пощёчина, мысль: «Быть может, перегнул? Слишком пафосно и глупо вышло?»

Но когда все гости одновременно встали со стульев, и зазвучал гром оваций, человек расслабился, ухмыльнулся. Не перегнул. Сказал именно так, как нужно было. Все лица, без исключений, тепло улыбались ему, глаза сверкали радостью. Ладоши выбивали хлопки, которые обращались гудящим морем почтения. Кто-то свистел. Кто-то улюлюкал. Человек видел искренние улыбки и не мог не улыбаться в ответ. Такие знакомые и родные лица. Так здорово, что они есть в его жизни!

Постепенно овации стали затихать. Оно и не удивительно – нельзя же чествовать его до бесконечности. Однако гости продолжали хлопать с прежним рвением. Тогда в чём же дело? Почему кажется, что они стихают? Приглядевшись, человек увидел, что силуэты постепенно бледнели, истончались. Медленно и неотвратимо развеивались, становились прозрачными, дымчатыми, невесомыми. Его объял ужас.

– Нет, пожалуйста! – крикнул он, в отчаянии протягивая руку. – Не уходите! Я верю в вас. Пока я верю, вы существуете! Останьтесь со мной. Останьтесь…

Но он не мог ничего изменить. Человек бросил взгляд на ведущего. Старик, сквозь которого уже проступала сцена, грустно улыбнулся и пожал плечами, словно говоря: «Ты знал, что этим всё кончится».И затем они растаяли, аплодируя до самого конца, пока эфемерность их не поглотила.

Человек остался на сцене, в одиночестве, посреди огромного, тонущего в полутьме зала. Пустые столы и стулья. Мягкое свечение ламп. Тишина. Он стоял так ещё какое-то время. Затем, едва переставляя ноги, подошёл к пологу, бросил прощальный взгляд за спину. Едва слышно вздохнул. И скрылся за красным занавесом.

***

Ворон раскрыл глаза-бусинки. Обернулся. Щёлкнул клювом. Переставил лапки по голой и сухой ветке дерева. После чего встрепенулся, нахохлился.

Холодно. Со свинцового неба белыми хлопьями медленно падает снег. Зима пришла. Ворон громко каркнул, распушил чёрные крылья. Вокруг простирались замёрзшие, белые пустыни. В этих краях уже не осталось жизни. Нужно улетать в другие земли. Туда, где ещё что-то осталось.

Спорхнув с ветки, он полетел прочь. Подальше от того места, где его застало это странное видение. И никто и никогда так и не узнал, что же снилось Ворону.

Джонни Рэйвэн

Декабрь 2019