Сон в Красном саду

Дикие яблони

Баоюй огляделся. Прямо перед ним на стене висела картина Тан Боху «Весенний сон райской яблоньки», а по обе стороны от нее свешивались парные надписи, принадлежащие кисти Цинь Тайсюя. Надписи гласили:

Легкий морозец, скрепляющий сон, —

Значит весна холодна;

Запах приятный, влекущий людей, —

Это вина аромат.

Цао Сюэцинь, Сон в красном тереме

Они свернули с шоссе, но даже после моста через Протву дорога оставалась неожиданно хорошей. Все меняется, — подумал Арсений. Он так давно не бывал в этих местах! Последний раз… не девять ли лет назад? Тогда они прыгали по разбитому асфальту до самой бетонки, ведущей к Красному саду.

С моста видна была Воздвиженская церковь с отреставрированной колокольней и позолоченным куполом. Настоятель потрудился в эти девять лет для благоустроения своего храма…

А само село Воздвиженское встретило их инвазивными американскими кленами и новенькими скучными домами за глухими заборами. Дома и деревья так густо заполнили пространство, что теперь церковь с дороги было не разглядеть: лишь кое-где пару раз мелькнул золотой купол колокольни. В этом проступало нечто символическое. Семя, упавшее в терние.

Дальше они свернули направо, к Острову, и Арсений едва не рассмеялся: эту вечную лужу победить, вероятно, не может никто. Машина подняла тучу брызг, разогнав деловитых кур; еще один поворот, дорога в гору, и под колеса легла неубиваемая бетонка среди полей, рдеющих смолкой, белеющих вездесущим мелколепестником, желтеющих сурепкой. Навстречу бежали пыльные кусты ирги и шиповника, ольшаники и осинники, дикие яблони, увешанные зелеными несъедобными яблоками.

Мелькнула мысль, что где-то он читал, будто в китайской культуре цветущая яблоня-хайтан всегда служит напоминанием о родном доме. Так это или не так? Вот для него эти яблони совершенно точно были напоминанием о давно покинутом доме, о даче, где прошло детство под присмотром бабушки, среди двоюродных сестер и их дачных подруг.

Чем ближе к Красному саду, тем больше встречалось яблонь: целые яблоневые рощи. А все потому, что Красный сад некогда был большим селом с барским домом на холме, окруженным яблоневым садом. В честь этих садов, цветущих по весне, Красный сад тогда назывался Белым садом. Но после революции особо ревностные и сознательные элементы переименовали Белый сад в Красный. Обычное дело. Деревянный дом, в котором жили помещики, сожгли, а старый, кирпичный, уже давно нежилой, медленно разваливался, и до сих пор его печальный силуэт проглядывал сквозь заросли сирени и чубушника.

Арсений поймал себя на том, что мысленно пишет текст, и усмехнулся. Если бы он писал повесть или рассказ о своей жизни в Красном саду, он бы назвал ее «Сон в Красном саду» с отсылкой к Цао Сюэциню. А вот главы называл бы именами растений, как в «Повести о Гэндзи».

Въехали в Красный сад, из большого села ставший маленькой деревушкой, которой только дачный кооператив и вернул жизнь. Справа на холме — церковь, конечно же, Николая Чудотворца. Еще один поворот и слева теряющийся в зелени полуразрушенный барский дом. О, как они любили ходить сюда! Карабкаться на второй этаж по остаткам лестницы (кажется, в лучшие времена в этом доме была почта или что-то в этом роде, так что, наверное, до семидесятых годов прошлого века крышу еще перекрывали и лестницу чинили). Красться с риском для жизни вдоль стен по остаткам пола, присаживаться на крошащиеся подоконники… Диля обожала одну комнатку на первом этаже со сводчатым потолком и ямой вместо пола. Она уверяла, будто раньше там непременно стояли клавикорды. Разбитое окно было распахнуто, и яблоня протягивала к ним внутрь тяжелые от зеленых яблок ветки, мол, покушай моего яблочка, и я поведаю тебе тайны прошлого…

— Окно, распахнутое в зелень:

Дом слеп.

Он спит и дышит еле-еле:

Дом — склеп.

Лишь прошлого он слышит звуки,

Он глух.

С отчаяньем тяну я руки

Во мглу…

Диля даже стихи писала об этом доме. Арсений помнил только несколько строк.

Может быть, именно этот дом и стал его первым шагом на пути в историю. Когда он поступал в университет, был уверен, что станет заниматься началом ХХ века, но история увела его намного дальше.

С этим домом было связано еще одно событие, внезапно всплывшее в памяти Арсения. Однажды, когда они в очередной раз лазили по дому и бродили по остаткам парка, мимо совершенно зеленых от ряски и даже вообще пересохших прудов, Диляра куда-то внезапно исчезла. Они искали ее по всему саду, продираясь сквозь бурелом, наверное, больше получаса и, наконец, нашли спящей под дубом — был там такой дуб в четыре обхвата, в сплетенных корнях которого, покрытых мхом, можно было устроиться, как в кресле. Они растормошили ее со смехом, но Диля, проснувшись, конечно, не разделила их веселье. Она заявила, будто видела во сне девушку — дочь последних владельцев Красного, то есть Белого, сада и та поведала ей о своей печальной судьбе. Арсений в подробностях уже не мог воспроизвести эту историю, но Диля очень живо описала родителей и братьевСофьи. Рассказала о том, как старший брат, Дмитрий, погиб в 1916 году во время Брусиловского прорыва в районе Бродов. Как отец ее Виктор умер от удара, когда узнал об отречении от престола государя Николая Александровича. Как младший брат Юрий, не успевший из-за революции окончить Александровское военное училище в Москве, сбежал к Деникину. Как матушка Анна после этого слегла. Как сама Софья после смерти матери с тетей и дядей добиралась до Крыма, как заболела тифом, как тетя с дядей оставили ее на чье-то попечение в Севастополе, и как она умерла… Наверное, в те времена было много подобных судеб, и ничего особенного в рассказе Диляры не было. Наверное, она сама все это придумала, хотя Арсений никогда не замечал у нее пристрастия к русской истории, но он многого мог не замечать, а Диля прекрасно умела скрывать самые разные свои странности и увлечения… Однако дело не в этом, а в том, что рассказав в деталях о жизни и смерти Софьи, Диля посмотрела на Арсения с неповторимым выражением ехидства и снисхождения, а потом очень серьезно и проникновенно попросила:

— Ты уж помолись о них, Арсюша.

Была ли это шутка? Арсений никогда не понимал, шутит Диляра или говорит всерьез. Но с тех пор, когда подавал записки на литургии, всегда поминал о упокоении Софию, Виктора, Анну, Димитрия и Георгия. Тем более что из своих у него были только прабабушки и прадедушки, о которых он ничего почти не знал и которые умерли либо до его рождения, либо когда он еще пешком под стол ходил, так что он их совершенно не помнил.

Церковь, старинный дом и редкие домики местных жителей остались позади, а Арсений с матушкой выкатились на финишную прямую. Еще пара километров, и они въедут через облупленные ворота на территорию СНТ «Красный сад», отыщут свою линию, узнают свою ограду из сетки-рабицы и давно не крашенный серый домик среди яблонь и слив. И тогда… Что же тогда случится? Прошлое не оживет, не раскроется перед ними. Не покажет свои тайны и сокровища, спрятанные на дне быстротечной реки времен.

Арсений улыбнулся пышным пафосным фразам. Иногда его заносило в такие поэтические дебри, что он сам удивлялся. Он и не собирался искать в Красном саду прошлое: он просто вызвался отвезти на дачу маму, потому что ей это казалось важным, а он был свободен в эти дни.

— Чему улыбаешься? — спросила мама.

— Да так… вспомнил, как мы с сестрами тут летом гуляли.

— Весело было?

— Бывало весело, — согласился Арсений задумчиво.

— А бывало и грустно? — переспросила мама, чуть усмехнувшись.

— В жизни человека бывает всякое, — нарочито глубокомысленно отозвался Арсений. — Радость и печаль соседствую друг с другом… Ну и все в том же роде.

Грустно бывало, но сейчас те детские беды и переживания казались лишь опавшими лепестками, убелившими землю под яблонями Красного сада. Растают, истлеют, зарастут буйной снытью и недотрогой, и никто уж не вспомнит о них.

Люцерна

— Ведь это я «полон страдания, полон тоски», — пояснил Баоюй, — а ты — та, перед красотой которой «рушатся царства и рушится город».

Цао Сюэцинь, Сон в красном тереме

Люцерна вилась повсюду вдоль покосившегося забора, мешаясь с донником, икотником, пастушьей сумкой, льнянкой.

— Как же все заросло! — вздохнула мама.

И это только снаружи. А уж во что превратился участок… Царство роскошных сорняков, недоверчиво посматривающих на внезапно объявившихся хозяев подслеповатыми глазками мелколепестника, ощетинившееся крапивой, вставшее стеной лебеды и сныти.

Пока Арсений доставал из багажника сумки, мама тщетно пыталась открыть старый английский замок на калитке, кажется, все же заржавевший, несмотря на надетый сверху обрезок пластиковой бутылки.

Арсений подошел и встал рядом, терпеливо наблюдая за мамиными усилиями.

— Помочь?

— Не уверена, что он откроется, — вздохнула мама почти с отчаянием. — Неужели придется ломать?

В том, чтобы сломать старый замок, Арсений не видел большой беды, но маме почему-то было так важно, чтобы этот замок, повешенный еще дедушкой, остался целым…

— Дай я попробую: вдруг получится? — Арсений мягко отстранил маму и мысленно обратился к своему неизменному другу и помощнику: «Видишь ли, ангел мой, маме это очень нужно. Я понимаю: мелочь, ерунда… Но ведь и тебе ничего не стоит помочь? Правда?»

Подвигав немного ключ в замочной скважине, Арсений легко повернул его — и произошло чудо: механизм внутри щелкнул, отпуская дужку.

— S’il vous plaȋt, madame! — улыбнулся Арсений, открывая калитку. — Vous pouvez entrer. Пожалуйте, сударыня-матушка.

Мама тихо рассмеялась и вошла. Арсений подхватил сумки и последовал за ней по заросшей дорожке к дому.

Дом впустил их легко, словно давно ждал. Арсений не был на бабушкиной даче, наверное, со школы. Мама-то, конечно, ездила с папой и бабушкой регулярно. Бабушка, пока была здорова, проводила на даче все лето. Когда заболела, бывала реже, но родители всегда старались вывозить ее в Красный сад, хранящий прошлое, как шкатулка с фамильными драгоценностями.

Вот Арсению все было недосуг: учеба и работа в архиве, магистратура… Он погружался в свои старинные рукописи, а то, что было рядом, так мало его волновало.

Два года бабушка болела, и мама разрывалась между работой и уходом за ней: на дачу не оставалось сил. Так, приехать собрать смородину, крыжовник, яблоки — дары земли, которыми так щедро делился с ними заброшенный сад, впитавший столько любви, что вот уже несколько лет он все отдавал и отдавал ее, не требуя от людей ничего, только принять.

После смерти бабушки маме важно было сюда приехать. Папа работал, и Арсений вызвался отвезти маму и составить ей компанию на пару дней. Прибраться в доме, собрать жимолость, если есть. Прикоснуться к прошлому.

Половицы под ногами скрипнули жалобно и приветливо, будто одинокая старушка вышла встретить вспомнивших о ней родственников.

Запах дома, в котором давно не появлялись люди — запах пыли, старости, запустения — обнял вошедших. Дом принял их в прошлое.

Проверив электричество, водопровод, газ и убедившись, что все в порядке, Арсений помог маме вынести и вытряхнуть покрывала с кресел и кроватей и сделал еще множество нужных, но каких-то притом бессмысленных дел, лишь сильнее убеждавших его в собственном бессилии. Причем неясно было, откуда взялось чувство беспомощности, охватившее Арсения. Почему он ощущал растерянность и тоску? Из-за невозможности вернуть прошлое в эти пропитанные воспоминаниями стены? Вдохнуть в них жизнь, так давно их покинувшую?

Попытки, предпринимаемые мамой, казались Арсению совершенно бесплодными. Дом не оживал, воспоминания не воскресали: лежали по-прежнему мертвыми бабочками и засохшими шмелями по углам.

— Арсюша, приберись на втором этаже, пока я внизу пол мою, — окликнула Арсения мама. — Пыль вытри, пол тоже подотри. Тебе же там спать сегодня.

Арсений взял ведро и тряпку и поднялся наверх. Там располагались три комнаты: две маленькие — его и дедушкина-бабушкина, в которой позже жили подросшие младшие братья Арсения,— и большая, в которой обычно спали двоюродные сестры. Первым делом Арсений, конечно, направился в свою комнатушку. Не то что ему не хотелось или было лень прибираться, просто чувство бессмысленности не оставляло. Он принялся стирать пыль с полочек, сдувать ее с позабытых тут книг. Бабушка перевезла сюда, наверное, всю русскую классику, доставшуюся ей еще от родителей, в советское время приобретших многотомные собрания сочинений по подписке. Бордовый четырехтомник Лермонтова, коричневый десятитомник Пушкина формата А6, желтоватый трехтомник Гоголя… А вот первый том «Повети о Гэндзи» в мягкой обложке и первый том «Сна в красном тереме», каким-то диковинным образом затесавшиеся в это общество русских писателей. Первый том «Сна в красном тереме» Арсений перечитывал время от времени. Первый раз после восьмого класса, как раз ровно одиннадцать лет назад. Тогда ему казалось, будто в Баоюе он узнает себя, в Жене — Цинь Чжуна, а в девушках из Сада роскошных зрелищ видит своих сестер и их подруг. То лето вообще выдалось довольно странным…

Арсений задумчиво полистал книгу, и, само собой, она открылась настраницах, между которыми лежал сложенный вчетверо тетрадный листок, плотно исписанный почерком Арсения, с прилипшим к нему засохшим цветком люцерны, потерявшей от времени свой жизнерадостный цвет и ставшей рыжевато-ржавой. Листок прижался к низу страницы, верхним краем подчеркивая строчки:

«— Разве вы не знаете, что ваша сестрица Дайюй уезжает в Сучжоу?

<…>

Слова Цзы-цзюань произвели на Баоюя потрясающее впечатление: ему показалось, будто у него над головой разразился удар грома».

Арсений внезапно вспомнил, как приехав в Красный сад девять лет назад и узнав об отъезде Диляры, искал именно это место, чтобы вложить листок с письмом или дневниковой записью, о которой за столько лет, конечно же, позабыл. А листок продолжал лежать в книге, храня его печали. Арсений развернул свое послание никому и, снисходительно хмыкнув, прочел:

«На самом деле, я в смятении. Диляра уехала, они уехали в Китай, и она даже ничего не сказала мне. Сейчас от Бэлы только узнал! А мы ведь с ней поссорились и месяц не общались. Почему она не сказала мне, что уедет? Почему они не сообщили мне раньше? Разве бы я стал так себя вести, если бы знал, что больше ее не увижу?

Что она тогда говорила? Мне показалось, она, как всегда, провоцировала меня на эмоциональную реакцию. Ей всегда хотелось меня растормошить, почему-то казалось, будто я недостаточно живо реагирую на ее слова… Рассказывала о Китае, какая там природа, какое образование прекрасное, не то что у нас… Знала, что я на такое всегда очень обижаюсь. Мы так раскричались друг на друга из-за этого всего! Прямо как Диля любит. Но на этот раз все как-то было иначе. Она будто ждала от меня чего-то, но я не могу понять, чего именно. К тому же так увлекся спором…

А она вдруг ни с того ни с сего заявила, что раз я считаю, будто она такая дура (я не говорил ничего подобного и никогда так не считал! Диля всегда так…), то нам больше не о чем говорить. Встала и ушла. И звонки мои потом сбрасывала. И нигде не отвечала. И вообще исчезла. А оказывается, они как раз тогда и уехали. Почему я не знал об том? Чего она от меня ждала? Что я должен был сказать, чтобы она не пропала? Пусть бы уехала, но не пропала!»

Потом шло несколько зачеркнутых строчек, потом еще какие-то жалобы и вопли отчаяния… Арсений вспомнил о своей тогдашней тоске, казавшейся неизбывной. О невысказанных словах, которые никогда не будут услышаны. Боль непроизнесенных признаний, казалось тогда, будет вечно сжигать его. Он бесконечно писал ей сообщения, писал е-мейлы, пытаясь рассказать о том, о чем не сумел сказать вовремя. Но все его послания оставались без ответа, как письма, отправленные без адреса.

Арсений осторожно переложил плоский сухой цветок, готовый рассыпаться в пальцах. Предаваясь печали, Арсений целыми днями бродил по полям и лугам, и сорванное им растение должно было символизировать его боль и отчаяние. Он придумал, что в мире столько скорбящих людей, как этих цветочков-искорок в поле, а еготоска среди них не теряется, ведь она все же именно его. Люцерну он тогда выбрал, потому что в голове вертелись стихи Давида ап Гвилима, английский стихотворный перевод — какими загадочными путями он набрел на эти тексты лучше и не вспоминать…

So that nothing shines more fair

Than a pure white orb afar,

Called of God, radiant beacon,

Clear candle, brazed to beckon,

Beauty, which can never fade

Or be by deceit betrayed[1]…

«Люцерна, маленький маяк…» — почему-то так у него переводились слова «radiant beacon, сlear candle», хотя упоминалась там о свече и можно было легко перевести «свеча, сияющий маяк»…

Для него его печаль неповторима, как неповторимо и трепетное чувство к Диляре, и все это похоже на фонарик звезды в ночи, за стеклом которого трепещет зыбкое пламя свечи. Люцерна — это ведь фонарик… Все эти красивые размышления девятилетней давности вдруг всплыли в памяти Арсения при виде засушенного цветка.

Пусть время прошло и все забылось, покрылось пылью, точно книга, хранящая полные детской горечи строки. Поросло травой, как дорожка в саду. Улеглось, затихло — не стоит и трогать. И все же весточка из прошлого, вспыхнув призрачным огоньком, растревожила успокоенное сердце, сняла с него замок, и воспоминания роем устремились в узкую щель приоткрывшейся памяти, привлеченные мерцанием негасимого маячка люцерны. И таинственная жизнь наполнила дом.

________________________________________________________

[1] Стихотворение Давида ап Гвилима «Y Seren» — «Звезда» в переводе Гайлза Ватсона (Giles Watson). Подстрочник для таких же знатоков английского, как я: «…так что ничто не светит прекраснее, чем чистая белая сфера вдалеке, призванная Богом, сияющий маяк, чистая свеча, отлитая, чтобы манить. Красота, которая никогда не может поблекнуть или обманом предать…»

Клевер стелющийся

Однажды, опираясь на костыль, он вышел на улицу, чтобы немного рассеяться, и увидел безумного даосского монаха в лохмотьях и грубых матерчатых туфлях, который приближался к нему и бормотал…

Цао Сюэцинь, Сон в красном тереме

Когда Арсений, помыв пол и вытерев пыль в своей комнатке, спустился вниз, мама уже наводила порядок в сенях.

— Арсюша, — позвала она. — Может быть, наконец, нам стоит избавиться от этого хлама? — она указала на старую ржавую банку из-под кофейного напитка (дедушка, когда был жив, неизменно ее, именно ее, использовал как пепельницу), и кирпич, на котором банка стояла.

Арсений внезапно вспомнил дедушку и столько всего связанного с ним, что не смог ответить сразу утвердительно. Он молча взял в руки кирпич и банку и вышел во двор. Стелющийся клевер, который бабушка ласково называла кашкой, так плотно и надежно захватил все подступы к дорожке, что никакая крапива, сныть, чернобыльник или осот не смели даже приблизиться к дому и были вынуждены отступить и выжидать под сенью яблонь и слив.

Все это говорило с Арсением о дедушке, ехидном старичке, задававшем мальчику странные вопросы о христианстве. Самую верующую в семье — маму — дедушка не тревожил, а вот Арсения дразнил и доводил порой до слез. Но именно дедушка заставил Арсения глубже вникнуть в суть православия в поисках ответов на вопросы, которые самого Арсения не беспокоили. Для него все с раннего детства было очевидно. Он даже сомневался иногда, была ли у него та самая Встреча, о которой говорит Антоний Сурожский и о которой он слышал и от других людей. Арсению казалось, эта Встреча происходила чуть ли не каждый день. Он никогда не сомневался, что Бог за ним присматривает. С ним временами случались моменты ослепительного восхищения миром или какого-то величественного страха, причину которых Арсений видел в Боге.

Поступив в университет, он вдруг осознал, что его путь, оставшийся позади, словно приготовлен Кем-то специально для него, — вот тогда-то он и решил, что именно это и была его Встреча. И именно тогда он впервые задумался о монашестве, но зная, как трудна эта стезя, оставил свое желание вызревать до времени, ведь тогда время у него еще было. Старец Паисий Святогорец советовал учиться, и до двадцати пяти лет определиться, обзаведешься ли ты семьей или встанешь на путь монашества. Третьего варианта не существовало. Можно было, конечно, говорить, будто во времена старца Паисия — в первой половине ХХ века — так и следовало поступать, что были другие времена и люди взрослели быстрее… Только, наверное, все это оказалось бы оправданием. В сентябре Арсению исполнится двадцать шесть, и вряд ли он захочет на ком-то жениться. Размышляя о будущем, он все яснее понимал, что монашество — его дорога, а иначе быть просто не может.

Следуя за мыслями, Арсений снова унесся далеко и, очнувшись, ощутил в руке тяжесть кирпича. И сразу вспомнил о дедушке так живо, точно тот стоял сейчас рядом. Даже как будто табачным дымом запахло. (Может, от соседей ветер принес?) И Арсений вновь нырнул в воспоминания, как в холодную воду, сквозь толщу которой проступали знакомые черты и слышались приглушенные голоса.

Какие странные и ужасные вещи дедушка иногда высказывал! Арсению однажды даже стало дурно, когда дед заявил, будто ученики съели Христа, ведь Он Сам им это заповедал. Вот, мол, тело и исчезло. Арсению оставалось лишь перекреститься и воззвать к милости Божьей.

А однажды дедушка хитро прищурившись, спросил Арсения:

— Так вы, христиане, в одного Бога веруете или в троих?

— Дедушка! — Арсений даже рассмеялся. — Ты прямо как древний язычник! Как можно задавать такие вопросы? Помнишь ведь, как святой Патрик объяснил тайну Святой Троицы? — Арсений нагнулся и, сорвав листок клевера, протянул его деду. — После такого объяснения разве остаются еще вопросы?

— Ничего не понятно, — захихикал дедушка.

— Ну я не знаю! — воскликнул Арсений. — Что тут непонятного? Просто эта тайна для человеческого ума непостижима. Вот и все.

— Вечно вы, христиане, так: это непостижимо, то непостижимо, — подмигнул дедушка. — Просто сами ничего вы не понимаете.

— Хорошо, — сказал Арсений. — Я почитаю святых отцов и перескажу тебе вкратце учение о Святой Троице.

— А сам догадаться не можешь? — продолжал подтрунивать над ним дедушка.

— Это сложно объяснить, я не имею такого духовного опыта…

— Все отговорки! — отрезал дед.

И тут в калитку постучали. Арсений пошел открывать, а дедушка с любопытством уставился на калитку. Перед Арсением предстал незнакомый бородатый старичок, одетый чисто и просто, в необычной соломенной шапочке. Он тепло и ласково улыбнулся Арсению, а потом, заглянув ему за спину, поманил дедушку, и тот подошел ближе.

— Вот, — сообщил старичок, протягивая деду кирпич. — Земля, вода и огонь, а? — и, сунув дедушке кирпич в руки, пошел прочь.

— Что это он? — дедушка недоуменно разглядывал кирпич.

— Это же… — Арсений изумился пришедшему внезапно воспоминанию: перед его глазами словно встали строчки из «Закона Божия». — Святитель Спиридон Тримифунтский на соборе спорил с еретиками о Святой Троице. Он сжал в руке кирпич, из него потекла вода, изошло пламя, а в ладони святителя осталась глина. Три стихии, соединенные в кирпиче, символизируют три ипостаси Святой Троицы.

— Вот если бы этот старичок такой фокус проделал, я бы еще подумал, верить или нет. Но то, что ты говоришь, не имеет смысла, — заявил дедушка. Однако кирпич, хоть и совершенно бесполезный, он все же не выкинул, хранил и никому не позволял трогать. Арсению оставалось только пожимать плечами и принимать дедушкины причуды.

Арсений отнес кирпич и банку в сарай. Если мама найдет и спросит, он все ей расскажет. А так… Он остановился перед домом, заглядевшись на кудрявый сочный коврик, сотканный из нежных трилистников. На белую головку клевера присела бабочка-капустница.

«Не умирай, моя бабочка! Ты, ты моя бабушка!» Почему так часто в голову лезут странные цитаты, прилетающие вдруг из студеных воспоминаний детства о зимних утрах перед отправкой в детский сад, когда просыпаешься под безымянный аудиоспектакль, поставленный мамой вместо будильника?

Если душа бабушки — это бабочка, то душа дедушки? Мотылек? Голубой мотылек, неизвестно откуда взявшийся, присел Арсению на плечо. Нет, конечно. Души не превращаются ни в цветы, ни в животных. Они пребывают в вечности, а память о людях растворена в воздухе там, где они жили. Но вдохнуть запах прошлого может лишь тот, что и из этого прошлого вышел.

Цветы валерианы

— Ох уж эта картавая, до чего любит болтать! — засмеялась Дайюй. — Не может выговорить «второй брат», а все «милый» да «милый»!

<…>

— Мне с тобой, конечно, не славниться вовек! — продолжала между тем Сянъюнь. — Но я молю только об одном: чтобы у сетлицы Линь был калтавый муж, от котолого она всегда слышала бы: «ой», «люблю», «ой», «люблю»! Амитофо! Вооблажаю, как то было бы забавно!

Цао Сюэцинь, Сон в красном тереме

Мама никак не могла успокоиться и перестать наводить порядок. Из сеней она перешла в комнату, совмещавшую некогда в себе столовую, гостиную и спальню, отделенную от прочего пространства пыльной гобеленовой ширмой с уточками.

— Сколько пыли! — вздохнула мама. — От нее, наверное, не избавиться… Отнеси-ка ты эту ширму в сарай.

И Арсений отнес ширму в сарай, пробрался вглубь, к дальней стенке, срывая верхним краем рамы паутину с потолка, зацепил и уронил на пол свисавший с потолка травяной веник, и, пристроив свою ношу рядом с неопределенными жердями непонятного назначения, нагнулся поднять упавший пучок сухих цветов. Это была валериана, почти не узнаваемая от времени, пыли и паутины, но неожиданно напомнившая Арсению об их прогулках с сестрами вдоль реки и пристрастии к собиранию букетов.

Солнце уже клонилось к закату и сейчас, невероятно удачно выглянув между ветвей яблони, втиснуло свои последние лучи в маленькое окошко сарая, осветив жестоко выдворенную ширму. Арсений замер, рассматривая немного выцветший и насквозь пропылившийся рисунок, вспыхнувший в апельсиновом свете: две мандаринки в пруду с лотосами. Почему-то гобелен был с китайскими мотивами, но никогда прежде Арсений не обращал на это внимания: так он привык к ширме и к узору. Солнце узкой линейкой луча указывало на аккуратный шов между мандаринками. Арсений потрогал шов пальцем и с головокружительной ясностью вспомнил тот день, когда ширма была порвана.

Они просто сидели втроем на диване: он, Саня и Диля — и болтали ни о чем. Девчонки, как всегда, поддразнивали и подкалывали Арсения, а он пытался отшучиваться. И поначалу выходило забавно. Арсений так и не понял, когда их мирная беседа потеряла свою безмятежность. Может быть, когда кто-то из девчонок заявил, что Арсений в их обществе скоро совершенно обратится в девочку?

— Да нет, — шутливо заверил Арсений. — В девочку я не обращусь. Это намного сложнее, чем кажется. К тому же в девочку меня нельзя обращать, ведь я никогда не смогу любоваться кем-то, кроме девочек.

— Конечно, — серьезно заметила Диля. — Если ты станешь девочкой, на девочке жениться уже будет невозможно.

— Вот именно. Так что оставьте меня мальчиком, — деловито подтвердил Арсений.

— Вот-вот! Станет Аrсений девочкой, и миr лишится такого завидного жениха! — заметила картавая Саня. — Ты только глянь, Диля, какой он внимательный, ласковый, какой занятный собеседник! Даже пошутить иногда умеет. К тому же он симпатичный. Вот бы тебе, Диля, выйти за него замуж.

— А почему же не тебе, раз он тебе так нравится?

— Мне-то, может, он и нrавится, да только я ему не нrавлюсь, — протянула Саня. — Ему же ты, Диля, нrавишься. Так ведь, Аrсюша?

Арсений наблюдал за девочками, потеряв дар речи. Это, конечно, было уже совсем неостроумно: за их речами таилось нечто совершенно непонятное ему,очень женское, такое, от чего становилось не по себе. Но девочки разошлись не на шутку.

— Arseniy! Parlez-vous français? Sania veut se marrier de vous![1]— отозвалась Диляра. — Саня вам очень подходит, ведь она très française[2]. У нее от пrиrоды фrанцузский [r].

— Пrекрrати, пrотивная! — Саня замахнулась на Диляру мухобойкой. — Как не стыдно пеrедrазнививать?!

— Oh, chèrie[3]! Вам надо подготовиться к vôtre marriage[4]! А у вас шёвелюrа rазлохмачена! Que faire[5]? —Диляра подскочила, схватила с каминной полочки ножницы и, щелкая ими, приблизилась к Сане. — Я сейчас этими каrтавыми ножницами rаздrазню купу ваших скаrедных волос!

Онемевший Арсений продолжал смотреть на девчонок, даже не думая их останавливать, настолько он был дезориентирован их поведением. А все-таки он отметил вплетенную в речь Диляры цитату из Мандельштама. Между тем Диля устремилась к Сане с раскрытыми ножницами. Саня взвизгнула и метнулась к ширме, Диля кинулась за ней, Саня юркнула за ширму, но, неосторожно сдвинув, уронила ее прямо на раскрытые ножницы. Диляра закрыла ножницы и разрезала гобелен.

— Вот ты дуrа, — заявила Саня, отбирая у Диляры ножницы и водружая ширму на место.

Диляра стояла в оцепенении, с покрасневшим лицом, с глазами, полными слез. Саня, не обращая внимания на состояние подруги, вынула из банки на столе букет цветов валерианы, собранный накануне, и всучила Диляре:

— На вот, подыши. Может, полегчает, — и вышла из комнаты.

Диляра швырнула цветы в Арсения и выскочила следом. Арсений, совершенно подавленный и растерянный, медленно встал с дивана и поставил валериану обратно в банку.

— Да-а, — сказала Бэла, все это время, оказывается, стоявшая в дверях. — Да, братик, ну и дела.

— Не понимаю,— пробормотал Арсений. — Я чем-то их обидел? Сказал что-то не то?

— Да тут ты должен был обидеться сильнее всех, — заметила Бэла. — Ладно, забудь. Проветрятся и сами прибегут мириться. Такими милыми будут. Но, правда, недолго.

Она подошла к ширме и внимательно осмотрела разрез.

— Ну, это не беда, это я легко зашью, — она достала с полки бабушкину шкатулку для рукоделия, подобрала близкие по цвету нитки и принялась аккуратно зашивать дырку.

Арсений внимательно следил на ней. Бэла подняла голову и улыбнулась ему:

— Арсюш, иди почитай или погуляй. Не смотри ты мне под руку: очень мешает. Да и тебе отвлечься полезно.

Арсений встал и молча вышел из комнаты.

Вечером пришла Саня. Попросила у Арсения прощения, но он не знал, за что ее прощать.

— Я рад бы простить вас, но мне не понять,

Что именно должен я вам извинять[6], — расхохоталась Саня.

Диляра продержалась до следующего дня. Арсений сам зашел за ней, когда они собрались на речку. Оба решили, что лучше вести себя как ни в чем не бывало. И вскоре этот странный случай был всеми позабыт.

Арсений очнулся в полумраке сарая. Солнце спряталось за соседним домом и больше не светило в окошко. Мандаринки погасли. Вспоминания улеглись. Арсению стало забавно и неловко, оттого что он был таким глупым в отрочестве. Но что уж поделать?

Он осторожно пристроил валериановый веник на ширму. Его странные воспоминания продолжат жить тут, в этом сарае, на задворках его памяти.

______________________________________

[1] Арсений! Вы говорите по-французски? Саня хочет выйти за вас замуж.

[2] Очень французская.

[3] Дорогуша.

[4] Ваша свадьба.

[5] Что делать?

[6] Вадим Левин, Учтивый разговор

Укроп и мята

…Вчера я видела рецепт, который прописал тебе доктор, — промолвила Баочай. — Мне кажется, там слишком много женьшеня и циннамона. Хотя говорят, что эти снадобья подкрепляют дух, я считаю, что не стоит ими чересчур увлекаться. Мне кажется, самое главное для тебя — вылечить желудок и успокоить печень. Как только огонь печени утихнет, желудок поправится, и пища будет идти тебе на пользу. Я советую тебе: каждое утро, как только встанешь, возьми два ляна ласточкиных гнезд, пять цяней сахарных леденцов и прикажи сварить отвар, и если ты привыкнешь пить его, он подействует лучше всякого лекарства и прибавит тебе сил.

Цао Сюэцин, Сон в красном тереме

Когда Арсений вышел из сарайчика, на сад уже легла легкая вечерняя тень, влажная и тонкая. Небо сияло сквозь листья яблони осколком горного хрусталя — бледное, нежное. Арсений почувствовал, что проголодался, и поспешил в дом.

Мама все же среди уборки вспомнила про ужин: жареная картошка шкворчала и трещала на сковороде, распространяя свой соблазнительный запах на весь дом.

— Арсений, — окликнула мама с кухни. — Может, поищешь в огороде укроп? Вдруг он самосевом вырос? Добавить к картошке — было бы неплохо.

Пятачок, где в прежние времена находились грядки, зарос всякой дичью, вроде сныти, мари, осота, но, как ни странно, среди этого буйства проглядывали ажурные зонтики укропа, стрелки и налитые шарики цветов чеснока и лука и даже изысканные колосовидные соцветия перечной мяты. Мята… Арсений растер в пальцах узкий зазубренный листок, вдохнул аромат.

Перечной нежностью смятой,

влажной пахнут ладони,

ухом медвежьим прядает,

вслушиваясь, мой домик…

Снова ему на ум пришли стихи Диляры. Она любила иногда жевать семена и цветки укропа, а особенно листья мяты.

— Странные у тебя вкусы, — замечал Арсений.

А Диляра смеялась:

— О, это еще не так странно, — и подмигивала ему. — Я люблю есть и кое-что более странное.

Однажды зимой, когда выпал свежий снег — пушистые опавшие облака, и вся земля, все деревья мерцали, залитые (или намазанные?) нефритовой пастой с горы Мишань[1]; Арсений застал Диляру за диким ребячеством: она наклонилась к ветке бузины и слизывала с нее снег. Потом сняла варежку и зачерпнула горсть со ствола березы. Набив полный рот снега, она с вызовом глянула на Арсения.

— Вкусно? — спросил он, улыбнувшись. Диляра кивнула, насмешливо сощурившись, проглотила то, что было во рту, и заметила:

— Нехорошо подкрадываться и подсматривать.

— Я не подкрадывался, просто шел домой. Нам ведь по пути, — пожал плечами Арсений.

— И что ты теперь обо мне думаешь? «Что он опаснейший чудак»[2]?

— Что он прекраснейший чудак, — отозвался Арсений.

Они помолчали. Диляра продолжала поглощать снег с большим энтузиазмом, а Арсений наблюдал за ней почему-то с умилением.

— Ты язык не отморозишь?

— Не-а, — Диляра мотнула головой, изо рта у нее при этом выпал кусочек слипшегося снега.

— И часто ты так… вот так делаешь?

— Угу, — Диляра откусила от снежка.

— А летом как же?

— Это мой секрет.

— У тебя уже язык еле ворочается — хватит снег жевать.

Диляра рассмеялась и бросила в Арсения остатком недоеденного снежка. А летом, в Красном саду, он раскрыл ее секрет. Тогда сестры еще не приехали на дачу, и он, бродя по линиям, наудачу заглянул к Зайдаровым. На стук никто не ответил, но дверь оказалась не заперта. Арсений проскользнул внутрь. В доме стояла тишина, только на кухне кто-то настойчиво скребся. Арсений пошел на звук и обнаружил Диляру, сидящую на полу перед морозилкой и выскребающую металлической лопаточкой иней.

—Так вот что это за мышь, — пробормотал Арсений с усмешкой.

Диляра даже не повернулась к нему, пока не доела весь свой иней. Облизав лопаточку в последний раз, она встала и, сокрушенно вздохнула:

— Мало!

— Это и был твой секрет?

— Это и есть мой секрет. Маме не говори, а то она холодильник разморозит.

— Ни слова не скажу! — заверил Арсений и, помолчав немного, добавил: — Я читал, это от недостатка железа. Называется «пагофагия».

—Пфф! Пагофагия! — фыркнула Диляра. — Ну и словечек ты понахватался. Это вовсе не из-за железа.

—Точно? — серьезно переспросил Арсений, Диляра яростно кивнула. — Тогда приходи к нам: у нас полная морозилка инея. И некому его есть.

— Ловлю тебя на слове.

И она ведь потом приходила и ела иней, а Арсений смотрел, чтобы никто не вошел на кухню, пока творится это безобразие.

— Арсюша! Арсений! Ты куда пропал? — мама стояла на веранде с огурцом в руке.

— Кажется, я унесся в прошлое, — ответил Арсений, поспешно отыскивая укроп среди сочных сорняков. — Но я уже возвращаюсь.

____________________________________________________

[1] «Неподалеку от Куньлуня на горе Мишань были залежи мягкого белого нефрита, из которого била фонтанчиком мягкая как воск, белая и блестящая паста; ею-то и питался ежедневно Хуан-ди», Юань Кэ, «Мифы Древнего Китая».

[2] А. С. Пушкин, «Евгений Онегин»

Сурепка и сныть

Никто не предполагал, что спокойная жизнь Баоюя может кончиться, но такой день настал. А живущие в саду девушки, которые представляли собой пестрый небольшой мирок, жили по-прежнему привольно и беззаботно, не чувствуя никакого стеснения, радовались и смеялись, не скрывая своих чувств и ни над чем не задумываясь, не могли знать, что творилось в душе Баоюя.

Цао Сюэцинь, Сон в красном тереме

За ужином мама сказала между прочим, что хорошо бы скосить траву, хотя бы частично. И поскольку с утра, пока мама готовила завтрак, постоянно отвлекаясь на разгребание какого-нибудь угла, Арсению заняться было нечем, он пошел в сарай и взял косу (не хотелось шумным триммером нарушать тишину и гармонию утра). Утро действительно было прекрасным. Самым обычным летним утром, когда воздух пронизансветом, наполнен птичьим чириканьем — мокрый от росы, травяной, цветочный. Деревья и кусты, заросли крапивы и кипрея как будто улыбаются человеку, принимают его в свои безмолвные прохладные объятия, даря первозданное чувство единения с подаренным Адаму миром. Тихий восторг, приходящий в душу, — ответ Творцу и Его удивительному творению — наполнил сердце Арсения, и он ненадолго замер с косой в руках, любуясь бисерными нитями паутинки, блеснувшей в лучах солнца, горящей каплей на листке сныти, поймавшей небесный свет. А потом вздохнул и начал косить. Запах свежескошенной травы разлился вокруг. Сначала Арсений окосил кусты и деревья. Прежний огород он решил пока не трогать: вдруг укроп или мята еще пригодятся? Потом скосил траву вокруг сарая, вдоль забора и в маленьком цветничке, где уже давно, вместо любимых бабушкой космей и, казалось бы, чрезвычайно живучих рудбекий, топорщились сурепка да сныть.

Скошенная сурепка сильно пахла горькой редиской, а сныть морковной ботвой. Они не ожидали такого человеческого коварства, потому что уже много лет росли привольно и никто их не притеснял. Арсению стало жаль их наивную самоуверенную правоту и безмолвную беспомощность перед железной косой. Впрочем, стоит человеку отвернуться, как все его следы скроют зеленые заросли. Наверное, это не беспомощность, а кротость. И снисхождение кого-то бесконечно мудрого к постоянно забывающему о своей конечности человеку. Они признают свое бессилие, но и знают свою несокрушимую силу.

Арсений собрал белые и желтые цветы в огромный букет. В это единообразие, однако, затесался и горец (который почечуйный), и яснотка, и лютики, и вездесущий мелколепестник. С этим благоухающим веником он вошел в кухню и, галантно поклонившись, преподнес цветы маме:

— Oh, madame! Permettez-moi de vous offrir ce misérable bouqet [1]!

Oh, monsieur, vous êtes vraiement gentile… — улыбнулась мама. — Surtout parce que vous parlez français[2].Этот букет требует соответствующей вазы.Возьми в шкафчике на кухне трехлитровую банку. Когда цветы в банке были торжественно водружены на обеденный стол, Арсений спросил:

— Что же у нас сегодня на завтрак?

— Я вскипятила чайник. Хочешь овсяную кашу из пакетика? Нет? — мама рассмеялась, увидев разочарование на лице сына. — Я думала, ты постишься и завтра будешь причащаться.

— Почему?

— Ты же вроде бы раз в четыре недели причащаешься?

— Да, но четыре недели будут в следующее воскресенье.

— Значит я ошиблась… Тогда что ты хочешь на завтрак?

— Яичницу?

— А если я не взяла ничего скоромного, беспокоясь о тебе? — ехидно переспросила мама.

— Мы же вместе перед отъездом зашли в «Ашан» и купили десяток яиц, помимо прочего, —заметил Арсений снисходительно.

— А я-то думала, ты на такие бренные вещи внимания не обращаешь, — отозвалась мама с деланым разочарованием.

— Я бы не обращал, да. Возможно, я бы и не вспомнил ни о какой яичнице, если бы меня не морили голодом уже… — он глянул на свои часы, — уже около полутора часов. И это не учитывая тех пятнадцати минут, которые потрачены на чтение утренних молитв.

— Что ж, придется готовить яичницу, — трагическим тоном заявила мама. — А я-то надеялась, что мне больше не придется отчищать здешнюю сковородку.

— Мам, я отчищу, — примирительно сказал Арсений.

— Отлично. Ловлю тебя на слове.

Мама, пристально изучив букет, извлекла из него укроп и лук и добавила в яичницу. Самая лучшая сковорода в этом доме была слишком велика для пяти яиц, поэтому мама поджарила на ней еще и пару кусочков хлеба. Когда это великолепие наконец оказалось в тарелке и когда Арсений положил в рот кусочек с зеленью и откусил от хрустящего хлеба, а на него вдруг повеяло сурепкой, снытью и скошенной травой из раскрытого окна… Тогда — привет, Марсель Пруст! — arrivera-t-il jusqu'à la surface de ma claire conscience, ce souvenire[3]… Он вдруг увидел перед собой сестер Тасю и Ингу, Саню и Дилю, почему-то на этот раз ночевавших у них, мамину младшую сестру Феклу, привезшую показать своего красавца жениха бабушке с дедушкой, Тину, внезапно пришедшую в гости и удачно попавшую к завтраку, которую встретили смехом и песенкой Винни-Пуха. Дедушку, маму, мелких, непрестанно толкающихся и задирающих друг друга, троюродного брата Женю, тем летом сданного на попечение провинциальных родственников. Бабушку, входящую в столовую с необъятной сковородой яичницы, и Бэлу, спешащую за ней следом с горой поджаренного на постном масле черного хлеба. А потом мелькание, движение, жевание, смех, разговоры сквозь смех и жевание— это великолепное взаимопонимание, когда говорят все сразу и все друг друга понимают, хотя никто никого толком не слышит и не слушает.

Увидев все это в один миг, Арсений чуть не подавился от неожиданности.

—Ты что? — удивилась мама, когда он застыл, созерцая картину прошлого, на мгновение показавшуюся ему более живой и реальной, чем настоящее. — Пересолила что ли?

— Да нет, — выдохнул Арсений. — Просто вспомнил, как тут все было тогда.

— А… да… — качнула головой мама. — Я тоже постоянно вспоминаю. Без мамы все здесь не так: пусто, голо.

— Мгм, — согласился Арсений и, чтобы ничего больше не говорить, засунул в рот кусок яичницы. Конечно, ему тоже не хватало бабушки, особенно остро он почувствовал это здесь, но все-таки мама видела прошлое по-другому. Они оба с ней блуждали по Саду роскошных зрелищ, но никак не могли встретиться, потому что это были разные сады. Мамин сад населяли иные воспоминания, иные тени, которые влекли ее прочь. Арсений и мама если и сталкивались здесь, сами казались друг другу не более реальными, чем тени вокруг них.

Арсений ел яичницу и пытался услышать, как Бэла что-то мягко втолковывает Диляре, а та слушает с таким трогательным вниманием, что впору умилиться. Но то ли гул голосов за столом оказался слишком громким, то ли звуки не проходили сквозь толщу времени, вспомнить тот разговор Арсению так и не удалось. Зато он внимательно рассмотрел их всех: полноватую Бэлу, очень женственную, исполненную удивительного достоинства, Арсений назвал бы ее правильной. Все в ней было по-женски и все было очень правильно. Ее суждения, ее действия. Она всегда готова была помочь, утешить, выслушать, посоветовать, поговорить… Она сочиняла хорошие стихи, не хуже Диляры.

Струи дождя натянули на ткацкий станок,

лодка твоя — неугомонный челнок.

Что ты соткешь из воды и мелодий речных?

Хрупких фантазий, пронзивших прозрачные сны,

теплой влюбленности яркую легкую ткань,

что рассыпается в грубых людских руках.

Прикосновенье сквозь шелковый нежный покров,

яшмовых бусин прохладная темная кровь…

По-другому, не так, как Диля. Ее стихи завораживали, как ткущая вода. А сейчас она вышла замуж и уже родила двоих детей-погодок, сильно поправилась, перестала писать стихи. Но все равно в ней кое-что осталось от той нежной Бэлы, какой она была в юности. Женственность, плавность движений, сила и теплота, которые, правда, теперь по большей части изливались на мужа и детей, что естественно. Виделись они с Арсением редко. Предпоследний раз на крестинах младшего сына, в крестные отцы к которому, конечно же, пригласили Арсения. Мальчика назвали Марк. Арсений честно сделал несколько попыток вытащить Бэлу в храм, чтобы причастить крестника, но лишь одна увенчалась успехом. Последний раз ни виделись именно тогда. Наверное, Арсений был очень плохим крестным, раз ограничился молитвой за племянника. Впрочем, он еще дарил всякие ценные подарки, вроде книжек с изложением Священного писания для детей. Хотя, безусловно, этого мало, а делать больше Арсений не мог — не умел и не знал, как подступиться. Больше он решил не соглашаться становиться крестным.

Тася, и деловитая, и мечтательная, никогда не бывала душой компании, но без нее всегда чего-то недоставало. Она придумала, кстати, играть в стихотворную чепуху, которая на несколько лет стала для них самым увлекательным и веселым времяпрепровождением. Она мягко поддерживала любую странную идею: придумывать поэтические названия цветам, играть в фанты, читать вслух… Закончила она институт с непроизносимым названием, работает в Москве, в какой-то фирме, занимается непонятным Арсению делом, целыми днями сидя за компьютером в офисе. Не стала возвращаться в родной город. Главное, довольна, уверяет, будто это ее место.

Инга, самая религиозная из всей их семьи. Она никогда не забывала помолиться перед едой, в отличие от Арсения. И всегда слушала какие-то духовные песни.

Ничего на свете мне не надо:

Только сажень земельки,

Один сажень, сажень земельки

Да и четыре доски.

Она-то как раз причащалась часто. Асрений никак не мог за ней угнаться.

После девятого класса поступила в Калугу, в иконописное училище или в духовное училище на отделение церковной живописи, или это вообще — отделение Калужской духовной семинарии — Арсений запутался, так и не понял. Там она познакомилась с каким-то серьезным мальчиком, который потом пошел в Свято-Тихоновский, и Инга тоже поступила на факультет церковных художеств. В этом году кажется, она закончила. Надо у мамы уточнить.

Фекла такая яркая и активная, со своим красивым мужем уехала куда-то… Куда все уезжают, чтобы наслаждаться вечным летом и работать удаленно? Вот туда. Они все время путешествовали и осыпали родственников фотографиями красивых мест и вкусной еды.

Женя… Как они хорошо поладили с Арсением, хотя до того лета почти не встречались: эти родственники жили в Подольске. Непонятно вообще, как они вспомнили о своих бедных родичах. Может, бабушка поддерживала связь с племянником? Так или иначе, то лето было самым насыщенным общением. У Арсения с Женей было столько общих интересов! Ложась спать в одной комнате, они не могли наговориться порой до рассвета. И это светлеющее небо в окне, и щебечущие птицы, и столько интересных вещей, которые еще нужно обсудить… то это были за вещи? Арсений уже и припомнить не мог. Фильмы, аниме, книги, музыка.

Женя с родителями уехал в Англию уже лет девять назад и постепенно стал другим. Общаться с ним становилось все труднее, хотя в первый год они смотрели вышедший в ноябре сериал «Наследники тьмы» и активно обсуждали его, но позже… Особенно ввиду событий последних лет. Странно, странно, что, уехав, он как будто перестал понимать по-русски.

Саня, такая веселая, дурашливая, добрая… С ней всегда было просто. Можно было нести околесицу и ахинею, не беспокоясь, что на тебя обидятся или сделают выговор за бестолковые слова. С ней и сейчас хорошо поболтать иногда. Самое удивительное: она стала… логопедом! Исправила свой картавый «р», выучилась и устроилась на работу в детский сад, куда сама ходила маленькая. Она постоянно жаловалась Арсению на глупых родителей, и рассказывала, какие смешные дети. С ней, пожалуй, Арсений общался чаще остальных. Потому что она сама его всегда находила.

Тина… история Тины была самой необычной. Арсений внезапно вспомнил морские камушки. Он доел яичницу и отправился на второй этаж. Проверить. Проверял верность своих воспоминаний.

_________________________________________________________________

[1] О, мадам! Позвольте мне вам преподнести этот жалкий букет (фр.)

[2] О, месье, вы на самом деле любезны… Особенно потому, что говорите по-французски (фр.).

[3] Достигнет ли оно поверхности моего ясного сознания, это воспоминание… (Марсель Пруст, В сторону Сванна).

Сусак зонтичный

Они подошли к колодцу, Бэймин поставил курильницу и отошел в сторону. Баоюй вытащил из сумочки благовония, зажег их молча, со слезами на глазах отвесил несколько поклонов, затем обернулся к Бэймину и приказал ему убрать курильницу.

Цао Сюэцинь, Сон в красном тереме

Поднявшись к себе, Арсений выдвинул верхний ящик тумбочки, служившей ему когда-то письменным столом. Поворошив старые тетради и вырванные из них листы, Арсений нащупал мешочек мелкой гальки, привезенной им с моря для Тины.

Валентина была самой странной в их незаурядной компании. Говорили, у нее погиб отец и мама стала какая-то чудна́я, потому Тина и жила с бабушкой. Она держалась отстраненно и прохладно, однако бодрая Саня и заботливая Бэла умудрялись находить с ней общий язык, так что Тина бывала частой гостьей в доме на пятой линии, и всегда охотно принимала приглашение пойти купаться на речку. Тина обожала плавать, плавала лучше всех и могла часами сидеть в воде, даже если никто другой не решался намочить ноги.

Арсений однажды выразил при Диляре свое удивление этим свойством Тины, но та только плечом дернула: «Рыба она и есть рыба» Что Диля имела в виду, Арсений не очень понял, да и не пытался вникнуть.

Что еще вспоминалось о Тине? Она терпеть не могла имя «Валентина» и требовала, чтобы ее никто и никогда не звал Валей.

— «Тина» подходит мне лучше всего, — поясняла она с печальной и таинственной улыбкой.

— «Тина» — безусловно, самое лучшее, — усмехнулась Диля при первом знакомстве и подмигнула Тине. — Но в принципе, это все равно: Валя, Тина — оба имени синие.

Арсений тогда как-то радостно вздрогнул внутренне, оттого что Диля видела цвет слов так же, как и он. Имя «Тина» ему казалось цвета индиго, а «Валя» уходило в берлинскую лазурь.

Сама Тина представлялась ему особенно загадочной, оттого что по большей части молчала и редко участвовала в их играх. А еще она как-то особенно трепетно относилась к морю. Когда Тася ездила с родителями в Сочи и выкладывала фотографии ВКонтакте, Тина без конца пересматривала их с затаенным восторгом.

Оказалось все просто: Тина у моря родилась. У самого моря… После гибели отца мама привезла ее в свой родной город, и Тина сильно тосковала по соленому ветру и шелесту волн. Потому, когда сам Арсений поехал с родителями в Крым, он, не зная, как еще можно ей помочь, привез горсть пестрой гальки и ракушку, в которой, как всем известно, всегда слышен шум прибоя. И бутылку морской воды. Тина была очень благодарна: она приложила ракушку к уху и долго рассматривала камушки на раскрытой ладони, и в глазах ее, серо-зеленых, как морская вода, плескалось солнце. Что Тина сделала с содержимым бутылки, Арсений не знал.

Тем летом с ними на даче жил Женя. Его родители с младшим ребенком уехали в Англию: отец по работе, мама за компанию. Сам Женя воспротивился категорически, потому его и оставили бабушке. Женя отлично влился в дачную компанию. Как раз тогда Саня вытащила откуда-то из хранилищ своей мамы «Игросказ», и они, игнорируя его правила, целыми днями придумывали свои дурацкие сказки, покатываясь со смеху и создавая локальные мемы, вроде: «К нему прилетела северная птица. Пингвин».

Женя и Арсений спали в одной комнате, чередуясь через ночь: один на ракладушке, другой в кровати. Но спать обычно им приходилось немного, потому что находился миллион вещей, о которых можно было болтать до зари. Арсений хорошо помнил эти короткие ночи, катящуюся по небу луну, сначала светящую прямо в комнату поверх яблони, потом уходящую куда-то в сторону, светлеющее небо, просыпающихся птиц. Предутренняя тревога, нежный прозрачный рассвет, зябкий, осторожный, заполняющий мир водами великого потопа, до самых окон, до самых крыш…

Полночи они с увлечением обсуждали «Звездные войны» и «Легенду о героях галактики», которую Женя тоже внезапно смотрел. Придумывали альтернативное развитие событий, идеи для кроссоверов.

— А интересно, справилась бы империя Райнхарда с империей Палпатина? — задумчиво проговорил Женя, глядя, как ущербная луна потихоньку выползает из-за яблони — Арсений видел две маленькие луны, отраженные в его глазах.

— Вполне могли бы. Наука и техника у них были на высоте. У них ведь тоже было оружие массового поражения.

— Жуть. И стали бы вот так уничтожать друг друга, и остались бы без планет, без людей…

— Ну, Палпатину твоему это нормально, разве не к этому он стремится? — Арсению показалось, Жена хотел возразить, но передумал. — Вот Райнхарду вряд ли бы такое понравилось, — Арсений сел, подтянув колени к подбородку. — Но, может, он что-нибудь бы придумал.

— Может, — лениво отозвался Женя.

— А вообще ведь на поверхности тут много похожего. Давай сравнивать персонажей?

— Давай, — оживился Женя. — Хотя понятно же, что вселенные разные. В «Звездных войнах» есть Сила, а в «Легенде» нет ничего сверхъестественного.

— Ну и что? — Арсений, обняв подушку, положил на нее голову. — Люди везде люди. Да и сравнивать можно все со всем. Даже ворону с письменным столом.

Женя хмыкнул:

— Тоже «Алису» читал в переводе Заходера? Дай пять!

Они хлопнули ладонями. А потом горячо обсуждали Люка и Яна Вэньли, Оби-Вана и Кирхайса, Райнхарда и Энакина. Даже утомились и улеглись в постелях.

— Вообще-то твоего Райнхарда надо сравнивать не с Энакином, а с Палпатином, — заявил Женя.

— Нет-нет, только не это! — запротестовал Арсений и даже сел в кровати.

— А что? — не унимался Женя, подскочив на своей раскладушке. — Они оба совершают переворот и начинают завоевания…

— Но ради чего они это делают? Цель различается! — Арсений наклонился ближе к Жене. — Райнхард действует во имя справедливости, как он ее понимает, конечно. А Палпатин — воплощение зла. Злу власть нужна лишь для того, чтобы мучить все живое. Палпатин принадлежит уже каким-то метафизическим областям, приближается к абсолюту — абсолютному небытию добра.

— Э, говори попроще. Три часа ночи вообще-то, — Женя похлопал брата по колену.

— Ладно, — согласился Арсений. — Просто Палпатин уже и не человек. Разве его можно сравнивать с Райнхардом?

— Сам же сказал, что ворону с письменным столом… Кстати, а как сравнивать ворону с письменным столом? Ты пробовал?

— Нет, — озадаченно протянул Арсений, откидываясь на подушку. — Но можно попробовать. Например, у вороны есть ноги, и у стола есть ножки. Различие в форме и в количестве, но функционально они близки.

— Ну да, — подхватил Женя. — Еще у вороны и у стола есть, условно говоря, четыре стороны. Если смотреть на ворону сверху, не можно вписать в прямоугольник.

— Что угодно можно вписать в прямоугольник.

— Нет, круг, например, нельзя, но не в этом дело. Мы же сейчас говорим о вороне!

— Ладно. У вороны есть крылья, а у стола нет.

— Зато у стола есть ящички, а у вороны нет.

— Да, но у вороны есть внутренности. И голова.

— И хвост. Но на стол можно поставить лампу. И вообще за ним можно сидеть, а ворона маленькая.

— И ты ее не поймаешь. И она неровная, на нее лист бумаги не положишь.

Они внезапно рассмеялись.

— Тише, — сказал Женя. — Девчонок разбудим.

— Давай вообще спать, — предложил Арсений.

— Отличная мысль.

Они улеглись, завернувшись в одеяла, но сон не шел, а лезли в голову совершенно бессмысленные и безумные мысли, потому минут через пять безмолвного лежания Арсений сказал:

— Знаешь, что я сейчас подумал?

— Ну? — Женя приподнялся на локте и уставился на брата из своей темноты. Арсений наклонился в лунную полосу:

— Что Энакин — это как мцыри.

— Чего-о? — Женя прыснул. — Почему?

— Ну как, смотри: он ребенком попадает в место со строгими правилами. Его во всем ограничивают, и это вызывает фрустрацию.

— Что вызывает?

— Неудовлетворенность тем, что невозможно удовлетворить желания и потребности. Он сирота и прочее, прочее. А он сбегает от этих правил. Мцыри бежит в буквальном смысле, а Энакин начинает раз за разом отступать от правил, нарушать их. Так ведь?

— Ну да.

— А потом битва с барсом. Это как окончательное падение можно рассматривать. Убийство.

— Поединок на Мустафаре?

— Ну да. Но интересно, что мцыри, совершая все эти поступки, приближается к себе. А Энакин наоборот от себя уходит. Потому умирает не противник Энакина, а он сам, остатки того, что в нем было человеческого. И потом — гибель.

— Зато Энакину дается возможность искупления. И он ею пользуется. А мцыри твой просто умирает, отрицая монастырь с его уставом, если я правильно помню.

— Да, потому что он шел к себе. А Энакин от себя. Отрицая монастырь, мцыри был собой. А Энакину, чтобы вернуться к себе, нужно было принять то, что он отрицал, и погибнуть. В конце концов, они обретают себя в смерти оба.

— Ну если так, то да. Забавная параллель. Вообще не пришло бы в голову.

— И мне тоже.

— Тебе же пришло? — рассмеялся Женя.

— В порядке бреда.

Поскольку они с Женей не спали, на них напал нестерпимый голод, они спустились на кухню, жмурясь от света, включили чайник, сделали бутерброды. А потом влезли в дедовы резиновые боты и какие-то безразмерные общественные сапоги, побрели по росе в туалет под луной, под звездами.

Это была такая сказочная ночь, что Арсений, замерев и вдыхая запахи спящей земли, травы, мокрых цветов и прозрачных звезд, думал, что потом будет вспоминать эти мгновения как крупицы настоящего счастья. Говорить все подряд, не боясь быть непонятым, показаться глупым. Суметь разделить чужие фантазии и мысли — и разделить таинственную красоту ночи, легкую тревогу рассвета…

Арсений действительно часто вспоминал эти минуты особенного счастья. Неповторимые. Потому что счастье всегда разное.

А с Тиной у Жени возникли какие-то особенные отношения. Их взгляды, их стремление всегда оказываться рядом, а потом… Трудно было не заметить их сплетенные пальцы, их молчаливые разговоры среди всеобщего веселья. Будто они находились в каком-то параллельном пространстве. Девчонки вели себя так, будто ничего особенного не происходит, и Арсений тоже решил делать вид, будто все так и должно быть. А может, так и было?

Они это с Женей не обсуждали. Они говорили о другом, не менее важном.

Однажды, гуляя в одиночестве вдоль реки, Арсений заметил странное шевеление в траве в стороне от дороги. Не надо было ходить, но любопытство и глупость заставили свернуть на луг и, пройдя по чужим следам, обнаружить то, что он не имел права видеть. Жени и Тину. Арсений замер на миг, потом бросился бежать. Он спустился к реке и долго наблюдал, как качается над водой бледно-розовый зонтик сусака. Он чувствовал себя немного Дафнисом, которому Ликэнион рассказала о любви. И Баоюем в монастыре Пампушек, заставшим Цинь Чжуна и Чжи-нэн. И ни с одним из этих персонажей он не был солидарен. Увиденное встревожило его, взволновало и напугало.

На розоватый цветок сусака присела черная стрекоза, посидела немного. Ветер согнал ее, тронув неосторожно растопыренное соцветие на гибком стебле. По реке проплыл желтый ивовый лист. Арсений вздохнул глубоко-глубоко и твердо решил обо всем забыть.

Поначалу забывалось плохо. Но грянул учебный год, и тревожные воспоминания отошли на задний план, оттесненные повседневными волнениями и насущными делами, вроде контрольной по химии или невыполненной домашки по алгебре. С Женей Арсений хорошо сошелся, потому они продолжали общаться. И как же он был поражен, когда брат сообщил, что уезжает в Англию навсегда. Он не хотел ехать: здесь все его друзья, здесь Тина, но разве такие вещи интересуют родителей? Женя сравнивал свой отъезд с переселением в другой мир — мир иной, как он едко выразился. Изменить ничего невозможно. Когда Арсений встречался с Женей в последний раз, тот и правда выглядел каким-то уже принадлежащим другой действительности. Наверное, сборы и споры с родителями оторвали его от настоящей жизни. «Цинь Чжуна уже переложили на циновку»[1], — почему-то вспомнилось Арсению.

— Пожалуйста, — попросил Женя напоследок, — скажи Тине, что летом я обязательно приеду.

— А сам ты разве не можешь?

— Она мне не верит.

— Думаешь, мне поверит?

— Ну а вдруг?

Арсений обещал. И даже сделал. Но Тина посмотрела на Арсения снисходительно и с горькой усмешкой сообщила:

— Оттуда не возвращаются.

— Ты так говоришь, будто он умер.

— Уехал за море, за океан — разве не то же, что умер?

— Нет, — убежденно отозвался Арсений. — Во-первых, с ним всегда можно поболтать по скайпу. Во-вторых, есть самолеты…

Тина покачала головой. Арсений замолчал, отвел взгляд. Подумал, как бы чувствовал себя, если бы Диляра уехала куда-нибудь навсегда…

— Он обещал отвезти меня на море, — тихо проговорила вдруг Тина. Это прозвучало так, будто она сказала: «Он обещал на мне жениться». Больше они с Тиной не общались.

Тем летом родители решили провести отпуск в Абхазии. Вернее, младшие братья Арсения поехали играть турнир, а его прихватили за компанию. До Красного сада он добрался к началу июля. На даче жили сейчас только Бэла и Тася. Инга поступала в свое иконописное училище, Саня — в педагогический колледж. Диля приехала на следующий день после Арсения, вечером, и сразу пришла их проведать. И только они собрались поиграть в стихотворную чепуху, как в комнату заглянула бабушка:

— Вы Тину не видели сегодня? — с тревогой спросила она.

Никто из них не видел. Когда они заходили за ней, чтобы позвать на речку, ее не оказалось дома. А бабушка сказала, что, скорее всего, на речке они с ней встретятся. Не встретились. И до вечера она так и не появилась.

В общем, началась суета. Толпа добровольцев отправилась искать Тину, прощупывать речку, прочесывать лес. Арсений тоже хотел пойти, но Диля его остановила:

— Не переживай, ничего ей не будет. Рыба она и есть рыба.

— Что значит — рыба?

— То и значит — рыба. Китайскаяя цзяожень или юйжень. Японская нингё. Примерно как русалка, только не совсем.

— Неужели? — не поверил Арсений.

— Так и есть, — спокойно отозвалась Диляра. — У нее отец был таким.

— М-м… — Арсений не знал, стоит ли поверить, и не стал продолжать разговор.

Тину не нашли.

Впрочем, эта история имела продолжение, и притом довольно странное. В августе приехала Фекла, чтобы отметить день рожденья со своим прекрасным мужем и их общими приятелями в кругу семьи и в немного экстремальных условиях, потому что гостям пришлось ставить палатку в саду.

Ее день рожденья совпал с сороковым днем с исчезновения Тины. До этого дня Арсений молился, чтобы Господь подал ему знак, жива ли Тина. Ну и о ней самой, конечно, молился.

Накануне все готовились к приезду гостей: дым коромыслом, все раздраженные и возбужденные… Арсений решил сбежать и отправился в храм с твердым намерением хотя бы свечку за Тину поставить, потому что он даже не был уверен, крещеная ли она. Но свечку-то поставить можно? Он сел на велосипед и поехал. Путь его лежал вдоль реки до висячего мостика, а потом еще немного. Всенощнаяуже началась, надо было спешить, но вязкая тяжесть на душе мешала, будто он попал в медленный сон. Чтобы немного отвлечься и взбодриться, он свернул с дороги, оставил велосипед в кустах малины и спустился к реке. В этом местечке, одном из немногих, где можно подойти к воде, они с сестрами любили отдыхать. Осока и ежеголовник, спутавшись, дружно толпились у берега, заползали в воду, сусак мерно покачивал розоватыми зонтиками в такт своим мыслям.Ива нависла низко, и течение шевелило ветви. Здесь все было неизменно, и смятение Арсения понемногу улеглось. Травы, цветы, деревья обнимали его и утешали, уверяя, что мир прекрасен и Творец присматривает за ними всеми.

Арсений прижался к склоненной иве, как к родному существу, понимающему без слов. Они с девочками часто залезали по стволу и сидели над водой, болтая ногами. В жаркие дни, бывало, толкались даже, и кто-нибудь непременно падал с визгом, хохотом и плеском.

День был холодным и пасмурным — Арсений мерз в толстовке. Он сидел на склоненном ивовом стволе и следил за подвижным небесным отражением, по которому то и дело проплывали листики и щепки. Внезапно Арсения пронзило осознание, что больше вот так они никогда не посидят на этой иве — все семеро. И никогда не вернется прошлое сумасшедшее лето. Женька не приедет, и Тина не вернется оттуда, куда она ушла. Конечно, он и раньше понимал, что все меняется и они взрослеют, но теперь он это почувствовал, и ему стало больно. И в этот миг, ощутив чье-то присутствие, Арсений обернулся. Рядом с ним стояла Тина в мокром платье, с мокрыми волосами.

— Тина? — он вздрогнул. — Ты меня напугала. Ты чего купалась в такой холод да еще и в одежде?

— Хорошо, что ты все-таки пришел, а то мне уже надоело ждать, — отозвалась она вместо ответа. — Я собираюсь в путь и хочу вернуть тебе кое-что, — она достала из поясной сумочки мокрый мешочек и протянула Арсению. — Спасибо тебе за заботу. Это на самом деле был хороший подарок. Пусть останутся у тебя. Если Женя все-таки приедет, можешь отдать ему: может, иногда обо мне вспомнит. Не уверена, правда, что он захочет.

Арсений молчал в оцепенении. Он принял на ладонь тяжелый от воды и камушков мешочек, зачем-то заглянул внутрь — там и в самом деле лежала мелкая пестрая галька, — сжал в руке. Они постояли, не произнося ни слова, и Тина уже собиралась было уйти, как Арсений спросил:

— Куда же ты пропала? Твоя бабушка волнуется.

— Не пропала, — возразила Тина. — Я здесь. А вообще я просто собираюсь вернуться домой. Бабушку предупредила.

— Мне кажется, она не поняла. Я вот не понимаю, — Арсений стиснул мешочек в пальцах.

— Если бы ты знал, как сильно зовет меня море… Человек не способен испытывать такие чувства. Ничто не может звать человека так сильно.

— Даже что-то, что он очень сильно любит?

— Это как часть естества. Человеку не понять.

— А если… — Арсению хотелось угадать, на что похоже чувство, когда цзяожень неодолимо зовет море.

— Ты не поймешь, — отрезала Тина и посмотрела прозрачно, без выражения. Будто прохладная морская волна накатила на берег. И отхлынула. — Тебе пора идти. Уже полчаса назад звонили ко всенощной.

Арсений спохватился, положил мешочек в карман толстовки и почувствовал, как толстый флис, впитывая влагу, холодит ногу даже через джинсы. Все было по-настоящему.

— Иди, иди, — торопила его Тина, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, точно море звало ее прямо сейчас и она сильно-сильно хотела к нему вернуться, а чужое присутствие держало, не отпускало на волю…

Арсений повернулся и пошел к велосипеду сквозь заросли кипрея и осоки. Поднялся на холм, с которого хорошо был виден берег реки и ствол ивы, на которой они только что сидели с Тиной. Тина стояла у самой воды, задумчиво глядя на реку и теребя в руке растопыренное соцветие сусака.

— Тина! — крикнул Арсений. — Не забывай нас! Если вернешься, непременно заглядывай в гости!

Она, обернувшись, помахала ему рукой и вошла в воду. Река обхватила ее ласково и крепко — Арсений почувствовал издалека неодолимую силу этих объятий — и потянула за собой. Он потрясенно наблюдал, как девушка в легком летнем платьемедленно скрывается под водой. Когда она зашла по шею, Арсений бросил велосипед и кинулся назад.

Подвижная стена малинника вдоль тропинки казалась бесконечной, ивовые ветви свесились до земли — густые, спутанные. Пробравшись сквозь них, Арсений увидел лишь круги на воде. Он забежал в воду по колено, но Тина не дала ему зайти глубже. Вынырнув, она рассмеялась:

— Ты чего? Глупый что ли? Простудишься еще! Иди домой сейчас же! — и нырнула обратно, да так больше и не показалась, сколько Арсений ни ждал. Он простоял долго, пока не замерз так, что зуб на зуб не попадал. Тина больше не появилась.

О походе в храм уже не могло быть и речи. Он вернулся на дачу, где веселье было в самом разгаре. Песни, разговоры, смех, шашлыки…

Арсению казалось: он вернулся из другого мира — таинственного, зыбкого, прекрасного и жуткого. Разрушать настроение загадочного и печального волшебства не хотелось: он прокрался к себе в комнату, переоделся в сухое и открыл «Сон в красном тереме» наугад (этот текст всегда успокаивал его).

Но так получилось, что книга раскрылась на главе, где рассказывалось о том, как Цзинь-чуань прыгнула в колодец. Этот эпизод неожиданно так взволновал Арсения, что когда Бэла поднялась к нему звать на шашлыки, Арсений сидел, завернувшись в одеяло, и трясся в ознобе. Бэла окинула взглядом его и комнату, где в углу были сложены мокрые вещи, и, оценив обстановку, качнула головой:

— Ты что, в речку свалился?

— На иву залез, прошелся, потерял равновесие и шлепнулся.

— М-м, — понимающе кивнула Бэла. — Значит, ужинать не будешь?

— Нет, но чаю выпью.

— Не спустишься?

— Зачем?

— Там Диля пришла.

— Так она же не ко мне…

Бэла посмотрела на Арсения странно и вышла, ничего больше не сказав.

Через некоторое время к нему заглянула Диляра с кружкой чая и куском торта. Арсений так ей обрадовался, что подскочил с постели. С ней можно было поговорить про Тину!

— Что, заболел? — спросила Диля с каким-то горьким торжеством и коснулась его лба ладонью.

— Я видел Тину!

— Это ты из-за нее в воду полез?

— Ты ее видела?

— Нет, мы с ней не очень-то… близки. Но я ее чую, чувствую, что она еще здесь. У нее ведь все в порядке, — отозвалась Диляра ровно и посмотрела на Арсения вопросительно.

— Она… как же она так? Нырнула и не вынырнула?

— Да вынырнула она там где-нибудь в кустах. Рыба она и есть рыба, что ты переживаешь?

— Так ведь холодно же!

— Она — рыба, — повторила Диляра с расстановкой. — Рыба. А рыбам всегда в воде хорошо, даже зимой. Понимаешь?

Арсений вроде и понимал, но не мог это принять.

— Торт ешь, и я пойду, — оборвала его размышления Диляра.

Торт был большой, красивый, сделанный на заказ. Украшали его нежно-розовые цветочки из мастики — точь-в-точь цветки сусака зонтичного…

_____________________________________________________________

[1] Цао Сюэцинь, Сон в красном тереме.

Тысячелистник

Раз уж мы решили создать поэтическое общество — значит, мы все поэты…

Цао Сюэцинь, Сон в красном тереме

Воспоминания так захватили Арсения, что он еще некоторое время пребывал в таинственном промежутке между прошлым и настоящим, почти бездумно перебирая содержимое ящичков. Среди прочих бумаг он с удивлением обнаружил листы, исписанные разными ручками, разными почерками. Это была их поэтическая «Чепуха»! Игра, которую ввела в обращение Тася после рассказа мамы о том, как они с подружкой в детстве проводили свои досуги. Стихотворная «Чепуха» нравилась им гораздо больше, чем эта скучная по схеме кто — какой — с кем — что делал — зачем. Тут можно было дать простор воображению и прокачать стихотворческий скилл. У них, в их скромной компании, писание стихов считалось ценным: они постоянно писали и читали друг другу свои тексты. Наверное, это было странновато, но как-то так уж у них повелось.

Может, потому что дедушка читал им, еще довольно маленьким, стихи Саши Черного, Николая Гумилева, Константина Бальмонта. Арсений особенно хорошо помнил «Фейные сказки», которые обожали его сестры-третьеклассницы и заставляли дедушку перечитывать их по несколько раз подряд.

А их увлечение Пушкиным! Классе в шестом они открыли лицейскую лирику и частенько, забравшись на свою любимую иву над водой, читали наизусть по очереди, все вместе, наперебой «Фавна и пастушку» или что-нибудь подобное. А в седьмом они сходили с ума по «Маленьким трагедиям». Даже ставили некоторые сцены из «Каменного гостя», но больше им просто нравилось читать. Арсений, конечно, читал за дон Гуана,Диляра — за донну Анну, Бэла — за Лауру, Тася — за дона Карлоса, Саня обожала Лапорелло, а Инга сразу выбрала для себя статую командора.

Как же это было захватывающе! Они с Тасей фехтовали сухими стеблями полыни, и Тася падала в густую траву.

— И кровь нейдет из треугольной ранки,

А уж не дышит он[1]…

— сокрушенно вздыхала Бэла, наклонившись над своим доном Карлосом.

А потом командор утягивал дон Гуана в ад, и Арсений, свалившись на землю среди цветов и листьев, наблюдал, как ежа и вейник красят небо кисточками-колосками в прозрачный цвет, а тысячелистник щекотал его шею зелеными мягкими лапками. Пережив такие страсти, вся их компания замирала, все они ложились в траву и любовались аппетитными пухленькими облаками.

Пожалуй, их развлечения были необычными, несовременными. Но они даже гордились утонченностью и возвышенностью своих интересов. «C’est rafiné», — говорила Бэла, с подачи которой они все и начали учить французский.

Арсений развернул пожелтевший лист бумаги, исписанный разными почерками, не удержался и стал читать, наслаждаясь погружением в прошлое.

Однажды утром наш Арсюша решил отправиться в поход.

Случилось светопреставленье, землетрясенье и потоп,

Как будто купол неба рухнул.

А надоедливая муха

Облюбовала мой пирог.

Охотники трубили в рог,

И гончие по полю мчали.

И драгоценности сияли

При свете факела в руке.

Вселенной маленький макет

Они засунули в пакет.

И шел Арсений налегке,

А в роще птички щебетали,

И раскаленные стекали

Потоки лавы с темных гор.

А день для мухи словно год —

Она состарилась немного,

И бедный зайчик-недотрога

Охотником подстрелен был.

И в этом виден перст судьбы,

Да только мы не фаталисты,

Несправедливый мир неистов.

Про Арсения, конечно, сочиняла Диля. Это был ее аккуратный простой почерк. Про светопреставленье придумывала Бэла. История мухи принадлежала Сашиному перу, про охоту писала Тася, начитавшаяся в эти каникулы «Войны и мира», про гномов почему-то придумывал Арсений, а Инга просто писала в рифму, особенно не задумываясь о смысле. Это было похоже на нее: своим стихам она большого значения не придавала — она же была художницей. Арсений внезапно ярко и ясно вспомнил тот день, когда они, смеясь, зачитывали свои безумные стихи. Это было как раз на следующий день после дня рожденья Феклы.

Той ночью Арсений спал плохо: его знобило, в горле першило, нос не дышал. В промежутках между приступами кашля и сморканием Арсению снились смутные противные сны, где непременно нужно было отыскать траву ланду, листья которой похожи на тысячелистник. И Арсений все перебирал, перебирал эти листья, такие щекотные, теплые, рассыпающиеся в пальцах, пока под утро не уснул крепко и не перестал видеть всякую чепуху.

Встал Арсений очень поздно, уже, скорее, даже днем. Голова была как подушка, горло болело и нос заложило, зато температура спала и стало как-то особенно, болезненно хорошо.Гости уже разъехались, и от этого тоже было приятно. Арсения окутало ощущение привычного домашнего тепла: голоса девчонок тихо журчали, отчего мир казался уютнее. Арсений заглянул в комнату: Бэла, Тася, Инга, Саня и Диля сидели за столом и играли в «Уно».

— Доброе утро! — поздоровался Арсений.

— Как ты? — участливо поинтересовалась Бэла. — Всю ночь пыхтел, кашлял, ворочался. Мы с бабушкой решили тебя не будить к завтраку. Ты есть будешь?

— Чаю попью. Я так мешал вам спать?

— Нет, я вчера надулась чаю на ночь, потому вставала и слышала, как ты там страдаешь.

— Ну ладно, если не мешал. А где бабушка?

— Пошли с дедушкой в магазин.

— А где мелкие?

— Их твои родители забрали. Они на какие-то соревнования едут. Во дает! Не знает ничего о своих родных братьях! — поразилась Саня.

— Ты-то откуда знаешь? — снисходительно переспросил Арсений.

— Да они сами мне сказали.

— А мне почему не сказали?

— Все равно бы забыл. Ты же такие вещи не запоминаешь, — вставила Тася.

— А ты не умывался, — заявила Диля.

— Еще нет, — согласился Арсений.

— За это тебе полагается штраф.

— Я же сейчас умоюсь! — возразил Арсений.

— Но ты пришел к демуазелям неумытым, что совершенно неприлично. Значит, кроме того, что ты должен умыться, ты должен… должен… — Диля задумалась.

— Залезть под стол и крикнуть: «Кукареку!» — рассмеялась Саня.

— Нет, это неинтересно,— покачала головой Инга.

— Иди умойся, — сказала Бэла, — а мы тем временем придумаем, как тебя оштрафовать. Поставь чайник, кстати.

Арсений ушел, а девчонки за его спиной захихикали, придумывая наказание.

Пока Арсений умывался, Бэла вошла на кухню и принялась колдовать у заварочного чайника.

— Ты что делаешь? — удивился Арсений.

— Это твой первый штраф: выпить наш лекарственный чай.

— Надеюсь, ты белены туда не положила?

— Нет, белены тебе не надо. Там только листья смородины и малины, сныть, мята, душица, сосновые иголки и тысячелистник.

— Зачем тысячелистник?

— А остальному не удивился?

— Ну остальное более-менее понятно…

— Сосновые иголки?

— Муми-тролли их на зиму ели.

— Логика у вас, мужчин! — фыркнула Бэла.

— Так что насчет тысячелистника?

— Противовоспалительный. И пищеварение улучшает.

— У меня все в порядке с пищеварением.

— Это не важно. Впрочем, не надейся отделаться только чаем: для тебя есть еще одно задание.

— Прямо задание?

— Да. Это мы объявим торжественно, если ты выпьешь чай…

— И выживешь.

— У тебя какие-то мрачные сегодня шутки, — хмыкнула Бэла.

— Я боюсь второго штрафа. — Арсений отрезал хлеб и принялся размазывать по нему масло ровным-ровным слоем.

— О, не переживай: его Диля придумывала. Он совершенно безопасный.

— Теперь я боюсь еще сильнее. — Арсений засунул в рот кусочек сыра. — Обидно: все невкусно.

— Выпей наш горячий чай и тебе полегчает, — заверила его Бэла и понесла чайники в комнату, добавив: — Чашки прихвати.

Арсений присел за стол с чашкой, должно быть, ароматного чая, запах которого он почти не чувствовал. Девочки тоже налили себе чаю, все, кроме Дили. Она заявила, что хочет сок и, отправившись к холодильнику на поиски остатков вчерашнего пиршества, принесла почти полную коробку апельсинового сока.

— Я допил ваш чай, — сообщил Арсений, задумчиво наблюдая, как Диляра пьет сок из высокого стакана. — Объявляйте приговор.

— Какой там приговор?! — возмутилась Диляра, облизывая верхнюю губу.

— Да, на самом деле, ничего страшного, — заверила его Тася.

— Говорите уже, не томите! — взмолился Арсений.

— Кто объявит? — спросила Саша.

— Диля придумала, пусть она и говорит, — Инга налила себе сока в чашку.

— Пф! Будто это что-то неприличное, — фыркнула Диляра. — Просто сочини стихи про Древнюю Русь.

— Почему про Русь? — изумился Арсений.

— Но ты же будущий историк! Значит должен писать на исторические сюжеты, — Диляра посмотрела на него снисходительно.

— Но это слишком сложно! Я не смогу вот так взять и написать текст про Древнюю Русь!

— А ты возьми и напиши, — пожала плечом Диляра. — Хочешь я тоже напишу стихи про Древнюю Русь?

— Да, напиши, — обрадовался Арсений.

— Нет-нет-нет! — затараторила Саня. — Пусть Диля про другое напишет!

— Про что же? — Диля повернула к ней голову, и Арсений засмотрелся на ее профиль: четкий силуэт на фоне сияющего солнцем окна, маленький носик, пухлые детские губы à pèine relevéesaux comissures, мягкая линия подбородка, колечко каштановых волос надо лбом, крошечная золотая сережка-искорка в ухе, пушистые завитки над шеей… Так засмотрелся, что даже вздрогнул, когда Саня гаркнула у него чуть не над самым ухом:

— Напиши про… Вот! Про сок напиши! — Саня демонстративно потрясла опустевшей коробкой у Диляры перед носом.

— Запросто, — Диляра взяла ручку и несколько обороток с комода и задумалась, глядя куда-то мимо всех.

— Вот, — сказала Бэла. — Диляра уже сочиняет. А ты, Арсений, о чем думаешь?

Арсений, словно очнувшись, обвел взглядом девочек.

— Ты спишь что ли? — Бэла рассмеялась и добавила, четко выговаривая слова: — Пиши стихи про Древнюю Русь. Вот бумага, вот ручка, — она положила перед братом лист. — Пиши.

Древняя Русь… столько сюжетов крутилось в голове, но ни один нельзя было впихнуть в такой мимолетный текст. Эпос и пафос тут не годились. Нужно что-то лирическое, личное. «Слово о полку Игореве»? Но что тут напишешь? «О, дайте, дайте мне свободу»? Арсений вздохнул. И вдруг ему пришли в голову строчки:

Черная тень — собака

скользнула мимо луны…

И вслед за ними встала степная ночь, река Альта, одинокий шатер, едва мерцающий во тьме отраженным лунным светом. И пение вечерни — древний знаменный распев, глубокий и гулкий — над пыльной полынью, типчаком, тальником, камышами… Словно ветром тех давних времен повеяло, и Арсения накрыли стихи. Он погрузился в мир слов и образов так глубоко, что даже не услышал поначалу, как Бэла его окликает:

— Ну, ты написал? Диля уже готова читать.

—Д-да, я почти закончил. Подождите немного, сейчас…

— Нет, время вышло, — сурово заявила Саня. — Пусть все будет так, как есть. Пусть Диля читает, а то мы уже заскучали.

— Ну хоть последнюю строчку? — взмолился Арсений.

— Быстро! — Саня была непреклонна.

Арсений кое-как закончил свой текст и приготовился слушать Дилю.

— Может, кто-то другой прочтет? — попросила Диляра.

— Нет, читай сама! — распорядилась Саня. — Твой почерк в черновике не разберет никто.

Диляра вздохнула и прочла:

Отцвели Сады Придонья

И поспели апельсины —

Раздели меня на дольки,

Доберись до сердцевины,

Сок стекает по ладоням —

Сладостный, янтарный, липкий,

В золотой реке бездонной

Плещут солнечные рыбки,

Плодородное ополье

Награждает сладким даром:

Апельсиновые дольки

Золотым горят пожаром,

Раздели меня на дольки —

Лисье золото не листья,

На губах Сады Придонья

Сыплют солнечные искры,

Пальцы проникают внутрь,

Мякоть спелую ломая.

Этим соком захлебнуться

Хочет рыбка золотая.

— О-о… — протянула Тася. — Такое длинное!

— Ничего не поняла, но это круто, — заявила Саня.

— Я бы сказала, до неприличия хорошо, — отозвалась Бэла, бросая беглый взгляд на Арсения. — А ты, Арсюш, что скажешь?

— Это очень красиво, и это сравнение девушки с апельсином… Очень…

— Сладострастно? — ехидно подсказала Диля. — Или, может быть, эротично? Можно ли считать эти стихи эротической поэзией?

— Ну… я так не думал… Тут больше про чувства, про душу, про сердце, в которое сладостно и болезненно проникает любовь, влюбленность… И рисуется картина, как эти двое пьют сок и…

— Целуются, — вставила Саня. — А потом…

— Цыц! — шикнула на нее Диля. — Тут присутствуют монахи и монахини.

— Ты о ком это?— едко спросила Инга.

— О тебе и твоем брате, конечно.

— Если ты думаешь, что я не знаю...

— Знаешь, знаешь, — примирительно проговорила Бэла. — Просто, на самом деле, о таких вещах лучше не говорить. Это не comme il fault. В этих стихах можно увидеть и сладострастие, и нежность. Это интересно.Теперь очередь Арсения. Что он сочинил нам про Древнюю Русь?

— Мне трудно было что-то такое придумать, чтобы это вызывало чувства и рассказывало о каком-то событии… Получилось очень длинно. Я не знаю, хорошо ли… Я никогда раньше не писал про Древнюю Русь вообще-то.

— Ладно-ладно, хватит скромничать, — подбодрила Арсения Тася. — Ты хорошие стихи пишешь. Давай, читай уже!

— Солнца струя золотая —

брызнет горячий мед.

Мир мой на миг замирает,

движется наоборот.

Реки, презрев земное,

к синему небу спешат.

Бьется, дрожит, не строит,

стонет во сне душа —

галок шумная стая

черствый терзает хлеб.

И отзовется, вздыхая,

всхлипнет Великая степь,

рыба плеснет напряженно,

ветер скользнет в камышах.

Спугнут глухой погоней,

конский дробится шаг,

Морок в сырых оврагах —

чужие тревожные сны.

Черная тень — собака

скользнула мимо луны

разодранным облаком куцым

по чешуе воды.

Мне никогда не проснуться

в ночь той далекой беды.

Мне никогда не слушать

пенье в твоем шатре —

как озаряет душу

святая стройная речь.

И бесконечно ранит

памяти злой тоска:

гомон в княжеском стане,

темная Альта-река,

отрок, закрывший князя,

гривна в густой крови…

Горькой болезни вязью

тянется, мир обвив,

пыльная повилика

старых забытых слов.

Тонкие линии лика

сквозь смертную видно плоть.

Степь под колесами дышит,

стонет — гулка, горька.

Дальше, глуше и тише

песня речного песка,

дальше, тусклей земное —

тело в гробу лежит.

За пеленой покоя

свет разливает Жизнь.

Некоторое время девочки молчали, потом Инга спросила:

— Это про убийство благоверного князя Бориса?

Арсений кивнул.

— «Тонкие линии лика сквозь смертную видно плоть» — это хорошо, мне понравилось, —Инга согласно покачала головой.

— Ничего так, неплохо, — согласилась Диляра. — А вы что молчите? — обратилась она с Сане, Тасе и Бэле. — Что, не понравилось?

— Нет, отчего же, хорошо, — Бэла взяла в руки листок со стихами Арсения. — Есть очень интересные образы. Но все же как-то путано немного, нет?

— Мне сложно писать что-то серьезное вот так, без подготовки. К тому же у меня нос заложен и голова как подушка, — оправдывался Арсений.

— Ладно, — сказала Саня. — Для больного ты хорошо справился. Молодец. Ты искупил свою вину. Чем теперь займемся?

— Давайте играть в стихотворную чепуху, раз у нас такое поэтическое утро, — предложила Тася.

…Тысячелистник воспоминаний тянул к нему свои зеленый пальчики и щекотал его память, его сердце, все еще привязанное к светлому прошлому, к теплым чувствам. И дивная трава ланду прорастала у Арсения в душе, выпускала пушистые листья, раскрывала многоглазые соцветия.

______________________________________________________

[1] А.С. Пушкин, Каменный гость

Цикорий

— Это не совсем так, — снова вмешался Баоюй. — Правда, среди этих растений есть и фикусы, и лианы, но аромат исходит от дужо и душистой лигулярии. А вот это, вероятно, гардения, а там, скорее всего, золотая пуэрария. Эта трава называется зверобой, а вон там растет душистая лиана юйлу, или яшмовая лиана. Красные цветы несомненно принадлежат пурпурной руте, а синие — ирису…

Цао Сюэцинь, Сон в красном тереме

— Арсений! Арсений! — Мама заглянула в комнату. — Ты что тут, заснул что ли? Не слышишь меня?

— Прости, нет, я не слышал. — Арсений вздохнул и убрал свои обретенные сокровища в ящик. — Что-то надо?

— Во-первых, ты обещал отчистить сковородку, — напомнила мама. — Во-вторых, конечно, хорошо, что ты разбираешь свои вещи, но есть кое-что более актуальное.

—Что именно? — отозвался Арсений, стараясь не поддаваться досадному раздражению из-за того, что мама вырвала его извоспоминаний. В конце концов, он приехал сюда ради нее, а не для себя.

— Прибраться в верхних комнатах, пока я разбираю кладовку, например. Но сначала сковорода.

— Значит, сковорода, — кивнул Арсений.

Теперь в тесной дачной кухоньке все говорило о прошлом. Даже средство для мытья посуды осталось с тех времен, когда здесь жила бабушка. Этот резкий мыльный запах как ничто другое вызывал потоки воспоминаний о том, как они дежурили по кухне, мыли по очереди посуду. Один мыл, а все остальные развлекали его разговорами, заглядывали в холодильник, что-то жевали, смеялись… В этом доме прежде невозможно было остаться в одиночестве. Даже закрывшись вечером у себя в комнате, Арсений слышал болтовню и хихиканье девчонок. Когда они начинали обсуждать его, он выглядывал к ним:

— Я все слышу, между прочим!

— А мы ничего от тебя не скрываем, — со смехом заявляли они.

Надо отдать им должное, они ничего обидного не говорили. Наверное, непредназначенное для его ушей они все же обсуждали без него. Если допустить, конечно, что вообще случалась такая необходимость.

Попав в заколдованное место, воскресившее прошлое при помощи загадочных артефактов и магических формаций, Арсений уже не мог оттуда выбраться. Он улыбался шуткам Сани, дивился причудам Диляры, восхищался спокойствием и мудростью Бэлы.

Очистив сковороду, Арсений замер, бездумно уставившись в окно. После того, как он выкосил траву, участок приобрел более определенные очертания, смутно напоминавшие о том, что некогда он был обжитым и ухоженным, полезным и любимым.

— Tout passe, tout casse, tout lasse[1], — пробормотал Арсений, вновь ощущая ранящую скоротечность жизни. Ветер опять принес запах увядающих трав, примешал его к запахам мыла и поджаренного хлеба, все еще не покинувшим кухню. Арсений поставил ведро под струю холодеющей воды, и шум вслед за простыми ароматами жизни унес его мысли далеко в монастырскую трапезную для мирян, где он однажды вызвался помочь с какими-то мужскими делами, вроде рубки дров и таскания тяжестей. Там пахло едой, мылом, которым девчонки мыли посуду, и привезенным накануне вечером сеном, сложенным под огромным навесом во дворе неподалеку…

Вода чуть не перелилась через край ведра. Арсений покачал головой, прогоняя свои видения. Мама, услышав, видно, что на кухне больше не шумит вода, заглянула к Арсению, желая дать новые указания.

— Я помню, — кивнул он. — Прибраться в верхних комнатах.

И, подхватив ведро и тряпку, направился к лестнице.

Чтобы мысли сильно не скакали, прибираясь, Арсений напевал то Богородицу, то Се, Жених грядет в полунощи, потом его унесло в какие-то духовные стихи про молодого юноша, который коло моря шел. А за кроватью, на которой обычно спала Бэла, обнаружился еще один травяной веник. Они ведь были помешаны на букетах и травах. Тут был и цикорий, и ромашка, и короставник, и васильки… Вспомнить, когда они собирали это выдающееся произведение флористики, вряд ли было возможно. Но в памяти Арсения всплыл один пасмурный денек. Они заскучали дома, уткнулись в телефоны, и бабушка, не терпящая такого морального разложения, прогнала молодежь гулять. Гулять — так гулять. Они вышли за калитку и остановились, не решив еще, куда пойдут.

— И чем займемся? — Диля лениво потянулась, так что из-под ее короткой футболки показался голый живот с пирсингом в пупке. Арсений отвел взгляд: посторонние предметы в человеческом теле его смущали. Особенно в таких местах.

— Может, сыграем в «Контакт»? — спросила Тася.

— Да ну, я не хочу. У Арсения с Бэлой такой контакт всегда: они одни играют — скукота! — заявила Саня.

— Может, фанты? — невозмутимо предложила Бэла и, что-то решив для себя, уверенно повернула налево — к выходу в сторону реки. Остальные последовали за ней.

— Саня опять будет всех заставлять кричать петухом, — скептически заметила Инга, срывая на ходу верхушку душистого колоска. — Ничего оригинального не может придумать.

— Пфф! — возмущенно фыркнула Саня, но Бэла не дала ей продолжить, обратившись к Арсению:

— А ты что думаешь, Арсюша?

— Я на днях перечитывал «Сон в красном тереме», — охотно отозвался он. — Там был эпизод, как девушки играли в называние цветов. Растений то есть. Правда, я так толком и не понял правила игры, но суть в том, что девушки собирают букеты и называют цветы какими-то поэтическими именами. Часто это отсылка к какому-нибудь литературному источнику… Но я точно не помню.

— Не помнишь, правила не понял, — протянула Дирляра, ведя кончиками пальцев по забору с облупленной краской. Арсений с тревогой следил за ней: как бы не посадила занозу. — А зачем тогда предлагаешь?

— В книге, конечно, важно подобрать название по всем правилам, но ведь нам не обязательно подражать китайским девушкам эпохи Цинь, — возразил Арсений и с облегчением вздохнул, когда Диля опустила руку. — Можно ведь свои правила придумать, не очень сложные.

— Интересная идея, — подхватила Бэла. — Можно же просто называть цветы красивыми именами. Без всяких отсылок. Арсений — любитель ботаники и расскажет нам, как цветы называются по-настоящему. Это будет еще и познавательно.

Саня закатила глаза:

— Познавательно! — простонала она. — Тебе лишь бы пользу везде найти.

— Почему бы нет? Разве это так плохо?

— Как только ты начинаешь проповедовать о пользе, мне сразу не хочется ни во что играть, — заявила Саня.

— Как пожелаешь, — пожала плечом Бэла. — Но заняться все равно нечем, так почему бы не пособирать цветочки?

Они как раз вышли за ворота, перед ними раскинулся луг, и девочки принялись собирать букеты, а Арсений задумался, наблюдая за ними.

Любовь Арсения к растениям случилась как будто внезапно. Однажды, когда он учился еще в младшей школе, летом, здесь, в Красном саду, бабушка пошла с ним в магазин. Арсений, в отличие от многих других детей, не любил ходить по магазинам. К тому же бабушка точно никогда не купила бы ему чупа-чупс или жевательный мармелад, так что заходить внутрь не было никакого смысла. Мальчик остался снаружи, и чтобы внук вел себя хорошо и никуда не убежал, бабушка велела ему сосчитать, сколько разных растений растет рядом с магазином. Арсений очень увлекся подсчетами и насчитал столько трав и цветочков, что бабушка не смогла назвать и половину из них. Вернувшись домой, Арсений не оставил свои ботанические изыскания и стал приставать к дедушке, которого в глубине души считал более умным, чем бабушка, но и тот не сумел разрешить недоумения любознательного внука. Зато выдал мальчику определитель растений, и все вздохнули с облегчением.

Арсений тщательно изучил книгу и какое-то время не выходил без нее гулять. Родственники полагали, что он станет биологом — с какими-то интересами. Но оказалось, что прекрасные растения — совсем не то же, что вся эта биологическая «расчлененка»: строение клетки, строение цветка, строение червяка… Словом, любовь Арсения к ботанике ограничилась названиями растений.

Арсений поражал девчонок умением легко отличать кульбабу осеннюю от горлюхи ястребинковой или осота огородного. На взгляд непосвященного, говорила Бэла с усмешкой, эти растения совершенно одинаковы. И возражения Арсения, что у кульбабы один цветочек, а у горлюхи много, а у осота листочки немного другой формы, вызывали у девочек смех.

Нарвав цветов для игры, девушки принялись выспрашивать у Арсения названия.

— Арсюш, а это как называется? — спросила Тася, показывая сиреневый большеголовый цветочек.

— Короставник. А ты как назовешь?

— «Изысканная скромность».

— Неплохо-неплохо, — заметила Саня. — И по-моему, этот цветок похож на нашего Арсюшу.

— Я возражаю! — заметила Инга. — Арсюше больше подходит колокольчик.

— С чего бы?! — хмыкнула Саня.

— Колокольчик красивый и один из самых редких цветов здесь в окрестностях. Вот эти крупные колокольчики я вообще первый раз вижу. — Инга выпутала из своего букета темно-фиолетовый цветок. —К тому же Арсений звонит в колокола.

— Это вообще-то горечавка, — вставил Арсений, но его тут же перебила Бэла:

— Но фиолетовый Арсюше никак не подходит. Его цвет — небесный.

— Значит, Арсений у нас — незабудочка? — насмешливо переспросила Диляра. — Или вот это? — она указала на расползшуюся вдоль дорожки веронику.

— Нет, я протестую! — встрял Арсений. — Я не против голубого цвета самого по себе, но быть незабудкой или тем более вероникой ползучей для юноши оскорбительно.

— Ну тогда ты — цикорий, — заявила Тася. — Цикорий тебя устроит? Между прочим, название этого цветка переводится как «идущий по полю». Поэтично ведь, правда?

— Правда, это хорошо… — согласился Арсений, но тут же встрепенулся и возразил: — Нечего мне зубы заговаривать! Вообще-то правила игры были другими: не подыскивать цветок, ассоциирующийся с человеком, а просто давать красивые имена цветам. И потом, почему вы так явно при мне обсуждает меня? Это не этично, по-моему.

— «Это не этично, не гигиенично и не симпатично, вам гово'ят», — пропела Саня.

— Дурацкие у тебя шутки, — заявил Арсений. — Глупая песня.

— Зато смешная, — невозмутимо отозвалась Саня. — Но если тебя хоть немного утешит возможность придумать, на какой цветок похожа я, придумывай. И даже можешь обсуждать свой выбор вслух с кем угодно.

— И для меня подбери цветок, — предложила Тася.

— И я хочу такую игру! — поддержала Инга.

— А ты, Диля? — спросила Бэла с любопытством.

Диляра пожала плечами:

— Мне все равно. Наверняка, Арсений скажет, что я — крапива. Или даже чертополох. И ничуть меня не удивит.

— Нет! — горячо возразил Арсений. — Ты вовсе не крапива и не чертополох! Ты шиповник самого насыщенного малинового оттенка.

— Шиповник? — переспросила Диля кокетливо-капризно. — Значит, все-таки колючка?

— Ну… — Арсений задумался, как бы смягчить наличие колючек, — я думаю, шипы нужны, чтобы защищать нежные ароматные цветы. Так ведь?

— Защищать нежные и ароматные цветы твоей души, — выразительно повторила Саня, старательно тараща глаза.

— Саша, не кривляйся, — одернула ее Бэла. — Давайте Сане подберем цветок: она ведь первая попросила.

— Саша — это одуванчик, — не задумываясь, брякнула Инга.

— Похожа, похожа, — закивала Диля.

— Нет, пусть Арсений мне что-нибудь поинтересней подберет! — запротестовала Саня.

— Ну конечно, — подхватила Диля. — Давай поинтересней. Эту, как ее? Бабу? Юбабу?

— Кульбабу? — переспросил Арсений.

— Или Дзенибу? — вставила Тася.

— Не хочу я никакую бабу, — рассмеялась Саня. — Я хочу необычный душистый цветок. Арсений! Где мой цветок?

— Ну… таволга? — предложил Арсений.

— Эт-то что? — Саня склонила голову к плечу.

— А вот, у Бэлы. — Арсений указал на светлое соцветие, похожее на пену в стаканчике лимонада.

— Принято, — согласилась Саня.

— А кто же я? — мягко поинтересовалась Бэла.

— Ромашка лекарственная, — Арсений улыбнулся.

— Годится, — кивнула Бэла. — Скажи теперь про Тасю и Ингу.

— Тасе подходит жабрица, а Инге — герань луговая.

— Жабрица — какое-то не очень поэтичное название, — заявила Тася. — Что это вообще за растение такое?

— Да вот же, у тебя… — Арсений указал на душистый зонтик жабрицы. Но Тасю это не успокоило:

— А название некрасивое!

— А донник? — Арсений отломил веточку желтого донника, свесившегося на дорогу мохнатым кустом.

На донник Тася согласилась, но от называния цветов их разговор ушел далеко. В игру они так и не доиграли, что, впрочем, никого не расстроило, а вот принесенные букеты заняли все свободные банки и все пустые поверхности в доме.

Продираясь сквозь воспоминания, лезущие из пыльных углов во все стороны, Арсений провозился с уборкой до обеда. После обеда, который Арсений неожиданно даже не заметил, думая скорее о том, в каких воспоминаниях сейчас блуждала его мама, тоже как-то странно отсутствующая на кухне. По каким линиям печали и боли она бродила? Мамы как будто не было рядом — Арсений явно ощущал вместо человеческого присутствия сквозняк. Холодное движение воздуха, духа, которое невозможно поймать и прекратить. Они даже не могли толком ни о чем поговорить, а ведь были близкими людьми! Но существовали какие-то сокровенные чувства, о которых не говорилось, но которые тем не менее причиняли боль и маме, и ему. Ему — именно невозможностью разделить и хоть немного уменьшить чужую скорбь. Бессилие тяготило.В подобных случаях оставалось лишь препоручить того, кому больно, попечению Пресвятой Богородицы или Господа Иисуса. А как еще? «Носите бремена друг друга»[2], но как понесешь бремя, которое никто тебе не предлагал понести? Как разделить с человеком его боль? Только врач уменьшает страдания пациента, и то редко это проходит безболезненно. А близкий человек, сочувствующий страждущему, может лишь подать воды, побыть рядом и довериться Врачу.

Утешительно ли понимать, что без страданий не будет венца? Так Иоанн Златоуст обнадеживал Олимпиаду. Без страданий человек не научится быть человеком. Каждый должен хоть в чем-то страдать, иначе жизнь пройдет впустую. И как будто никто не имеет права брать на себя бремя страданий добровольно. Но ведь прежние подвижники брали! Они смели становиться носителями боли. И все равно человекам это невозможно. Надо терпеть. Просто надо терпеть.

Арсений так глубоко задумался, что не обратил внимания на то, как мама ушла с кухни. Он помыл посуду и заглянул в кладовку, где мама вела неравный бой со старым хламом.

— Мама, я тебе нужен? — спросил он.

— Что за вопрос!? Конечно, нужен, — рассмеялась она, не отвлекаясь от каких-топыльных мешков.

— Я имею в виду сейчас, сегодня, я тебе еще нужен?

— А что? — Мама все-таки выпрямилась и повернулась к нему.

—Хотел на службу сходить.

— Так ведь только три часа.

— Тут обычно в четыре всенощную служат, не хочется прийти к шапочному разбору.

— Ты пешком что ли собрался топать? Тут же километров пять, я думаю.

— Четыре с половиной.

— Ты же не меньше часа ходить будешь. Почему не на машине?

— Не знаю. — Арсений пожал плечом. — Хочу, как раньше всегда ходил.

— Разве не на велосипеде?

— Ну сейчас-то велосипед не на ходу.

— Ладно, ступай, пожалуй — она снова погрузилась в пакеты со старыми газетами, полуистлевшими папками бумаги, выцветшими тряпками и другими непонятными вещами.

Арсений развернулся было, чтобы уйти, но, подумав немного, спросил:

— А ты не хочешь тоже на службу?

— Да нет, тут полно дел.

— А завтра?

— Завтра бы, конечно, надо, но пешком я не дойду.

— Тебя я на машине отвезу! — заверил маму Арсений.

— Тогда договорились, — мама улыбнулась.

— Я пойду. Ты точно скучать без меня не будешь?

— Да тут не соскучишься, не беспокойся, — она указала на лежащие перед ней кучи и кучки, коробки, сумки…

— Тогда приятного времяпрепровождения, — не без иронии пожелал Арсений.

— Мгм, — отозвалась мама из другого мира. — Спасибо.

Что и говорить, с маминым пристрастием к разгребанию всякого хлама скучать ей не придется. Бабушка, хоть и любила во всем порядок, тоже имела свои причуды. Например, все сковородки с испорченным тефлоновым покрытием, все кастрюли с отколотой эмалью, тарелки с отбитым краем и чашки, надкушенные мелкими зубастыми чашкоедами, переезжали на дачу. В кастрюли бабушка сажала какие-то цветы, набирала воду для полива, а в чашки ставила карандаши и ручки, складывала резиночки для волос, собирала монетки и пуговицы, ставила маленькие букетики цветов, которые сестры приносили ей с завидной регулярностью… В кладовке и вовсе было некуда ступить из-за запасов бумаги, старых тряпок и прочих непонятных предметов.

Арсению же предстояло на час стать идущим по полю. Хотя с чего Тася взяла, что цикорий —значит «идущий по полю»? Χωριό — это вообще-то село, деревня. А «идти» по-гречески не имеет ничего общего с κι…

___________________________________________________________________

[1] Все проходит, все ломается, все утомляет — французская пословица.

[2] Гал. 6:2

Крапива

Далеко, далеко живые от мертвых,

В разлуке проносится год,

И вот уж душа твоя этою ночью

Во сне не явилась ко мне.

Цао Сюэцинь, Сон в красном тереме

Времени у него было не так много, но сейчас он остро чувствовал потребность пройти по своим полям-лугам, заглянуть под собственную иву, посмотреть, как вода несет мелкий сор, как тают в ней облака, как упрямые рыбешки плывут против течения… И услышать что-то таинственное, что можно услышать, только оказавшись один на один с молчаливым Божьим творением. Когда-то он говорил, что любит слушать осень, уходя гулять в одиночестве в середине лета. Но услышать голос текущего времени, или нет, скорее, голос вечности, можно было когда угодно. Вот и сейчас вечность говорила с ним своей наполненной тишиной, живой, солнечной, облеченной в тленные одежды трав и деревьев, облаков, реки.

Здесь, как на иконе, одновременно существовало и прошлое, и будущее. Луг, река, дорога были вечной проекцией всей прошедшей жизни в настоящий момент, как церковный праздник. Находясь одновременно десять лет назад и на десять лет впереди, Арсений дошел до висячего моста. И то, что было десять лет назад, все сильнее захватывало его по мере продвижения в пространстве.

Кажется, в середине июля — Арсению было почти пятнадцать — к Бэле приехала мама и привезла каталог «Oriflame». Все женское население дачи, включая бабушку, сгрудилось вокруг пестрых глянцевых страничек, живо обсуждая содержимое. Даже Арсения хотели привлечь, но он улизнул от них и отправился гулять по полям. Слушать осень, слушать вечность.

Его вела проселочная дорога — две тугие колеи цвета кофе с молоком и зеленое руно Сечжая посередине — горец и подорожник. Арсений любил отмечать, как меняются краски луга с течением лета. В июне преобладают маджента, пурпур, белый. Лиловый, кобальт, лимонно-желтый. К августу все больше устало-золотистой охры, кадмия, зелень уходит в изумрудный, малахитовый, в патину и аспаргус. И только голубой цикорий оживляет это вызревшее тяжелое разнотравье.

Дорога, конечно же, привела Арсения к реке — увитая ежевикой и цепкими плетями эхиноцистиса (по-простому, бешеного огурца, но Арсению нравилось сбивать всех с толку, упоминая научное название). Дорогу и реку прочно сплетали колючие стебли, связывали прутья ивняка, непролазный малинник, чернобыльник, крапива. И на всем этом растрепанном великолепии, как на спутанных волосах Офелии трепетали тонкие вуали паутинок.

Около висячего моста Арсений взобрался на старую развесистую иву, больше похожую на сказочный дом эльфов, чем на дерево. И погрузился в созерцание бесконечно бегущей мимо зеленой реки. За шиворот капнуло. Он провел рукой по шее и вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Оглянулся и увидел Диляру. Она стояла чуть поодаль и, насмешливо прищурившись, наблюдала за ним.

— Привет! — улыбнулся Арсений. — Что ты тут делаешь одна?

— Жду, когда ты меня заметишь, — Диля подошла к иве и примерилась тоже на нее залезть.

— И долго ждешь? — Арсений подвинулся так, чтобы она могла сесть рядом.

— Минут пять — десять. — Чтобы не соскальзывать с ветки, Диле пришлось прильнуть к Арсению. Он попытался отодвинуться еще немного, но уже было некуда, и он замер, прижатый к дереву теплой спиной Диляры.

— Ты здесь совсем своя, — тихо проговорил он. — Твое дыхание сливается с шелестом листьев и предчувствием осени.

— Возможно, — отозвалась Диляра и, откинув голову, пощекотала Арсению нос волосами.

Они посидели немного молча, пока Арсению на макушку снова не капнуло холодное.

— Это ива. — Арсений потрепал себя по волосам. — Пойдем отсюда?

— Идем на мост, — соскользнув с ветки, Диляра взяла Арсения за руку и потянула на дрожащие доски.

— Будем играть в пустяки? — подмигнул Арсений.

— Мост слишком узкий. — Диляра сняла с плеча неожиданный желтый листочек и бросила вниз. — Просто давай дальше слушать осень.

— Откуда ты знаешь, что я слушал осень?

— «Я просто сказал однажды, услышать она сумела»[1], — Диляра, обернувшись, лукаво повела бровью. Сжала свободной рукой железный трос, натянутый вместо перил, и, глядя на воду, прочла:

Ты уходишь слушать осень

по тропинке вдоль реки

в травяном многоголосье,

в горьком гомоне ольхи,

в тихих вздохах старой ивы

у висячего моста,

в бормотанье мух слезливых,

в паутине на кустах

и в незаданном вопросе,

что бросает реку в дрожь.

Ты уходишь слушать осень,

а меня не позовешь.

— Я… это… — Арсений растерялся. Стихи Диляры всегда очень волновали его, будто в них было что-то очень личное, будто они были обращены к нему. — Диля, это ведь очень хорошие, это прекрасные стихи! Ты что, сейчас их сочинила?

— Пока шла за тобой следом, — уточнила Диляра. — Нет, они не так уж хороши. Надо еще подумать.

— Неужели я правда когда-то говорил о том, что слушаю осень?

— Говорил-говорил, — заверила Диляра. — Когда зашла к вам и тебя не оказалось дома, сразу поняла, куда ты сбежал.

— Знаешь, — Арсений посмотрел через плечо Диляры на отраженное в воде небо, сквозь которое плыла стайка бесцветных верхоплавок. — Я не то что не хотел тебя звать… просто я не успел подумать.

— Осень тебя позвала, — Диля рассмеялась, отчего мост зашатался. Арсений крепче сжал ее ладонь. — Боишься? — изумилась Диляра и принялась раскачивать мост.

— Не боюсь, нет. Не надо, Диля! Перестань!

Мост ходил ходуном, Диляра хохотала до слез, а Арсений вцепился одной рукой в трос, а в другой стискивал горячие пальцы Диляры.

— Хватит! Успокойся, — умолял он. Небо плясало у них под ногами — синее, зеленое, кобальт-хром; мутные облака неслись по течению вниз, цепляя ветки и листья.

— Эй! А ну хватит безобразничать! Брысь с моста! — окликнули их из другого мира, прочного, устойчивого, человеческого.

Диляра внезапно перестала смеяться и смотрела на Арсения испуганно, едва переводя дыхание.

— Идем, — мягко позвал он и повел девушку к берегу, преодолевая сопротивление сумасшедшего моста.

Когда мост совсем успокоился, с противоположной стороны на доски ступила женщина с велосипедом. Поравнявшись с Арсением и Дилей, она окинула подростков строгим взглядом, в котором, впрочем, не было ни раздражения, ни досады:

— Ишь, расхулиганились, бездельники, — буркнула она, села на велосипед и скрылась за поворотом дороги, утонув в кустах боярышника и ирги.

— Запиши для меня стихи, которые сегодня сочинила, — попросил Арсений.

— Ладно, — протянула Диляра. — И преподнесу свиток, обвязанный ленточкой.

Она и в самом деле преподнесла ему листок, свернутый трубочкой, с привязанной к нему свежей крапивой. Арсений очень берег этот листок, крапива давно рассыпалась и обратилась в прах, но стихи Арсений сохранял. Только при переезде это сокровище было утеряно им навсегда.

Арсению захотелось спуститься к реке, для чего пришлось продираться сквозь заросли крапивы и иван-чая. Он даже ожегся. И вдруг вспомнил свои старые стихи того самого года, когда Диляра уехала:

Мне ладонь обожгла

и водой утекла,

и растаяла паром на глади стекла

с той стороны, где сны,

где кипрей и крапива по самую грудь,

где проложен наш летний извилистый путь

сквозь лопухи и сныть.

И засохшие стебли уносит река,

обожженную руку я прячу в рукав,

и блуждаю в грязи бездорожья, пока

не пройду по забытой тропе.

Вновь зеленой волною накатит весна,

поднимая скопившийся мусор со дна,

я в дурном продолженье хорошего сна,

а к началу его не успеть…

Диляра, все-таки найденная им через некоторое время в соцсетях, оказалась какой-то другой, непохожей на девочку, с которой он гулял по окрестностям Красного сада.

Может, дело в том, что они с Дилярой учились в разных классах, так что Арсений не мог наблюдать, как она вела себя с другими и как изменялась каждый день. Оказавшись в привычной дачной компании, она занимала прежнее место чудаковатой, слишком импульсивной, язвительной и обидчивой придиры. Но тепло, нежность и беззащитность свою она не могла скрыть. Диляра из Инстаграмма была облачена в глянцевую непробиваемую броню. Арсений больше не видел в ней свою Дайюй — трогательную, страстную, ранимую, беспомощную. Это его даже не огорчало, а пугало. И он перестал следить за Дилярой.

_________________________________________________

[1] Хуан Рамон Хименес, «Я просто сказал однажды…»

Подмаренник

Буддийский монах замолчал, несколько раз погладил яшму рукой, что-то пробормотал над нею и, протягивая ее Цзя Чжэну, сказал:

— Эта вещь вновь обрела чудодейственную силу, будьте осторожны и не пренебрегайте ею! Повесьте яшму в спальне мальчика и не позволяйте никому из грешных людей, за исключением близких родственников, прикасаться к ней. Через тридцать три дня ваш сын поправится.

Цао Сюэцинь, Сон в красном тереме

Было непросто, но Арсений смог преодолеть притяжение прошлого и добраться до храма. Открыв дверь и вдохнув запах, свойственный только этой церкви — особого ладана, который любил отец Лев, старого деревянного пола и еще чего-то неопределимого, очень деревенского — Арсений опять будто на десять лет назад вернулся. Попаданцем в собственное тело. У дверей стояли те же женщины, и хотя Арсений заметил пару новых лиц, а кого-то не нашел, но впереди возвышался тот же дядя Борис, те же бабушки сбивались в кучку, освобождая проход священнику… Пели сто третий псалом, отец Лев вышел с кадить. Проходя мимо Арсения, батюшка качнул кадилом, будто специально прицелившись ему в нос. Арсений глотнул дым с какой-то особой радостью. Но не успел насладиться узнаванием, как к нему подошла баба Люба и сообщила, что батюшка ждет в алтаре.

Старый стихарь стал коротковат, как прошлое, которое на Арсения больше не налезало. Но все равно надеть его было приятно. В алтаре отец Лев встретил юношу с улыбкой. Он читал молитвы и, как раньше, показывал Арсению знаками, что нужно делать.

Служба в алтаре, как и на клиросе, проходит совсем не так, как если ты просто стоишь и молишься. Она сгорает ярко и незаметно. Заканчивается внезапно. И вот уже читают первый час, а в руках у тебя огарочек свечи.

— Не уходи пока, Арсений, — попросил отец Лев. — Расскажешь хоть о своей жизни.

Арсений подумал, что и сам хотел бы поговорить с батюшкой. В конце концов, тот ведь монах. Кто как не он сможет понять и посоветовать что-то. Вдруг именно для этого разговора он и приехал вчера в Красное село?

Вопреки ожиданиям, разговор с отцом Львом поначалу показался Арсению поверхностным. Они сидели на скамейке во дворе храма, и батюшка расспрашивал о работе, о сестрах, о маме и бабушке. И вдруг Арсений понял, что взглянуть на ту жизнь беспристрастно, со стороны, как бы с высоты птичьего полета довольно полезно. Наконец отец Лев спросил, не собирается ли Арсений жениться.

— Я думаю о монашестве, — признался Арсений. — Но отец не благословляет. Говорит: быть монахом эгоистично. — Он смущенно улыбнулся.

— Отец Паисий Святоргорец называл монахов радистами Церкви. — Отец Лев улыбнулся тоже. — Они уходят от мира, от радиопомех мирской суеты, чтобы связь была лучше. И кричат, кричат, зовут на помощь. Потому помощь приходит.

— Но я никогда не буду таким, как старец Паисий, — покачал головой Арсений.

— У каждого своя мера. Богу не нужны одинаковые люди: Он любит разнообразие. От инфузории туфельки до кита, от секвойи до одноклеточных водорослей… Так и человеческие души. Лишь бы ты вырос в полную меру своей любви, стремясь совершенно воплотить замысел Творца о себе.

— Батюшка, а как вы поняли, что монашество — это ваш путь?

— Просто однажды ясно увидел, что это так и иначе быть не может. Рядом с деревней, где жили мои бабушка и дедушка, начали восстанавливать монастырь. Приезжая на лето, ходил сначала помогать, в алтаре, на клиросе стал петь… Одно лето так провел, другое, третье… Поступил в семинарию, учился заочно. А потом настоятель мне и говорит: «Давай, Аркадий, мы тебя пострижем». И постригли.

— А родители?

— Ну а что они могли сказать? Видят, я отступать не собираюсь. Благословили.

Арсений вздохнул.

— Конечно, — продолжил отец Лев, — монах приносит обеты и таким образом приносит в жертву часть себя, своих потребностей, чтобы быть немного ближе к Тому, Кто ради спасения человека пожертвовал Своим Сыном. Монахи добровольно становятся носителями боли мира, даже если они не занимаются благотворительностью, особенно если они ею не занимаются, а просто молятся по мере своих сил. Хотя любой христианин призван принести себя в жертву, отвергнуться себя… Без жертвы не может быть христианства. Монашество — лишь особый уклад жизни, подходящий для человека определенного склада. Может быть, прежде чем принять окончательное решение, стоит примерить этот уклад на себя. Думал уже о каком-то конкретном монастыре?

— В последние годы часто ездил в Святогорский Успенский монастырь. Мне нравится там. Особенно было хорошо в скиту в Глухове. Очень тихо. А еще там блаженный Тимофей Святогорский. Почему-то люблю его.

Отец Лев согласно покачал головой, подумал немного и спросил:

— А как же твое образование, работа, рукописи? Не пожалеешь?

— Ну… я размышлял об этом. Образование ведь не цель, а путь, некий этап пути. Учеба в университете много дала, но сейчас я готов даже просто пойти и всю жизнь копать огород, грядки полоть. Или на конюшню. Что касается рукописей, то, конечно, без них мне будет не так, как с ними. Но вы же сами говорите: жертва. Это еще наименьшее, что я принесу в жертву, наверное. Все-таки наука… Бесконечно уточнять список древнерусских городов, упомянутых в различных источниках, или выискивать названия ремесленных специальностей, или без конца всматриваться в начерки букв, титл, тильд, начертания инициалов и заставок, чтобы еще лучше понимать, как точнее датировать эти рукописи… Все это очень хорошо, так хорошо, что сердце замирает. Будто тонкой ниточкой связывает меня с прошлым, с людьми, которые когда-то жили и которые сейчас продолжают жить и, возможно, молятся обо мне в сонме святых, прославленных и неизвестных. Но разве не проще общаться с ними молитвенно? Не вернее?

— Понимаю. — Отец Лев встал. — Стемнеет скоро. Ты пешком пришел?

Арсений кивнул.

— Иди уж. Завтра приходи пораньше: позвонишь к обедне и в алтарь.

— Благословите, батюшка! — поклонился Арсений.

— Бог благословит! — Отец Лев широко перекрестил его и положил теплую ладонь на макушку.

Арсений вышел за ворота. Как же здесь, в церкви, все становилось понятно и просто! Все ставало на свои места. Солнце уже висело над самым горизонтом, наполняя влажный воздух оранжевым мерцанием. Арсений прибавил шаг: становилось прохладно. Бодро шагая по дороге, он напевал «Воскресение Христово видевше», и все наваждения рассеивались.

Недаром же душу сравнивают с невестой, а Христа называют Женихом. «Влеки меня, мы побежим за Тобою»[1]… Арсений видел свой путь: он лежал впереди — ясный, понятный. Только дайте сигнал на старт. Последний знак, оклик: «Пора!». Может быть, даже чудо. Картина закончена, осталось лишь нарисовать глаза дракону, чтобы тот полетел.

Он шел вдоль реки. Сгущались сумерки, над водой тянулся туман, тонкий влажный аромат травы, цветов, дремлющей воды растворялся в сизоватом воздухе, и тающий мир казался невероятно трогательным, такой мятной щекочущей нежностью отзывалось на этот покой сердце… Дорога сделала очередной поворот вдоль излучины. Отсюда был очень хорошо виден молодой месяц и его отражение. Арсений свернул в высокую траву, подошел к обрывистому берегу. За щиколотку зацепился подмаренник, Арсений выпутался из его мягкого захвата, машинально поднес нежное соцветие к лицу, вдохнул сладкий аромат и подумал, что любовь как подмаренник: трепетные золотистые цветы, но под землей — корень, дающий краску красную, как кровь. Как там сказал святитель Николай Сербский о любви? Арсений достал телефон, чтобы уточнить: «Любовь — это радость, но цена любви — жертва. Любовь — это жизнь, но цена любви — смерть».

Это о божественной любви. О том, к чему человек должен стремиться и что невозможно человеку без Божьей помощи…

____________________________________________________

[1] Песн. 1:3

Шиповник

— Так нельзя, — заметила Дайюй. — Здесь-то вода чистая, но лепестки уплывут туда, где живут чужие люди, и там их осквернят. Я сделалав углу сада возле стены могилку для опавших цветов. Я подмету оставшиеся лепестки, мы положим их в шелковый мешочек и похороним там, они через некоторое время сгниют и вновь обратятся в землю. Разве так не будет аккуратнее?

Цао Сюэцинь, Сон в красном тереме

Пока они ехали из храма, маме позвонила тетя Соня. Арсений так был рассеян, что не вслушивался в разговор. Толком он ни о чем не думал. Следил за дорогой, время от времени впуская в мысли обрывки воспоминаний, так что когда мама обратилась к нему, он даже вздрогнул.

— Сейчас звонила тетя Соня, — сообщила мама радостно. — Инга выходит замуж. После Петрова поста венчание. Приглашали нас.

—М-м, — кивнул Арсений. — Рад за нее.

— Ты даже не спрашиваешь за кого? — улыбнулась мама

— Ну как же, за этого своего семинариста?

— Все-то ты знаешь.

Конечно, он знал. Он общался с ними в Москве довольно регулярно. В последний год, правда, реже.

И вот, окончив учебу, они, наконец, поженятся, мужа рукоположат в диаконы и, в конце концов, наверняка, он станет священником и уедет с матушкой Ингой в какую-нибудь глушь.

Арсений тоже хотел уехать в какую-нибудь глушь. Он вспомнил скит в Глухове, запах дыма, воска и травы, блеск реки Великой между деревьями, аромат смолистых досок и ладана в новенькой деревянной церкви, ежедневный круг богослужений, свои простые послушания: колоть дрова, полоть маленький огородик, окучивать картошку, мыть посуду. Петь и читать на клиросе тоже иногда пускали.

Он вдруг с ужасом подумал, что никуда не уедет. Будет копаться в своих архивах, покрываться пылью и зарастать плесенью, становясь похожим на старинную рукопись с простенькими киноварными инициалами, с разводами влаги на потемневших, покоробившихся страницах. Кожа на переплете изотрется, жуковины отвалятся… Арсений улыбнулся, представляя теплые доски старинного октоиха, поспешные, ладные почерка переписчиков, трехногую «твердо», «ять» с длинной мачтой… Он любил их, как живых. «Иностранные слова ползают», — внезапно вспомнилось ему.

Он снова подумал про историю как науку. Иногда совершенно непонятно, зачем она нужна. Только ли чтобы связывать человека с человечеством и его историей? Чтобы понимать, что и он пришел из Промысла Божия и уйдет в вечность? И ощущать себя и все текущее время, всю историю, настоящее, прошлое и будущее в руках Божьих пригоршней воды, отражающей небо и прозрачной для Творца — от начала до самого конца…

Мысли снова унесли далеко, а мама не прерывала его задумчивости. Так их разговор повис в воздухе обрывком летящей паутинки. Арсений улыбнулся этой воображаемой тонкой нити, лежащей на ладони ветерка, и отпустил лететь.

— О чем ты задумался? — спросила мама, увидев, что Арсений вернулся из своих мысленных странствий.

— Да так, ни о чем. О рукописях и о Божьем Промысле. Сложно объяснить.

— Понимаю, — кивнула мама. В ее отношении к Арсению часто проступало это «понимаю». После того, как он сообщил, что хочет уйти в монастырь — и, уступив отцу, не ушел, она перестала спрашивать про приятелей и приятельниц, про дружбу и отношения. Потому что, в общем-то, отвечать Арсению было нечего. Папа еще иногда посмеивался: «Ты не влюбился случаем?» — когда заставал Арсения рассеянно смотрящим поверх книги или мимо экрана ноутбука. Но, кажется, вся чувственность и сладостная нежность утекли в землю Красного сада во времена отрочества и юности. Больше не находилось ничего, что могло бы его опьянить, вскружить ему голову так, как тогда. Любовь не в этом, конечно, любовь больше чувственности. Но как их разделить? С чего начать? И где искать человека, который встанет в один ряд с теми, без кого жизнь немыслима, кто сравняется с рукописями и чтением Часов в полумраке храма? Кто станет с ним единым в сиянии паникадил и торжественном Евангелии на литургии? Единой и единственной. Все это так сложно, когда убираешь чувственность.

Увидев, что Арсений снова улетел в какие-то свои дали, мама тихо повторила:

— Понимаю.

Но понимала ли она на самом деле? Скорее всего, это «понимаю» было лишь смиренным согласием с тем, что один человек никогда не поймет другого.

Поставив машину у забора, Арсений вышел и не сразу осознал, что не так. Нет, ничего страшного не произошло. Соседи остригли кусты шиповника рядом со своим забором. Пахло розовой розой и зеленой травой.

— Жалко, — проговорил Арсений, не в силах отвести взгляд от кучи веток на земле.

— Да, — протянула мама. — Хороший был куст.

— Я хочу их похоронить. — Арсений внезапно вспомнил, как они с Дилей точно так же хоронили когда-то обломанные ветки, и прямо-таки кинулся в дом.

Нашел перчатки, мешок. Мама с недоумением наблюдала за ним, но молчала, не вмешивалась. Только когда он собрал все ветки и направился по дорожке в сторону ворот СНТ, неуверенно окликнула:

— Ты хоть бы чаю выпил сначала!

— Я быстро! — и, правда, пошел очень быстро.

Лето 2015 года было не таким насыщенным эмоционально, как предыдущее лето, когда в Красном селе жил Женя, когда Тина не уплыла еще к своему морю… Сестры приехали на месяц и к концу августа разъехались, Саню тоже родители забрали в какое-то путешествие. Остались только Арсений и Диляра. Они мало общались. То ли потому что девочки очень выросли за год и стали настоящими девушками, а Арсений все еще оставался прежним Арсением. То ли что-то такое и в нем переменилось, но переменилось в какую-то не ту сторону. Наверное. В общем, когда сестры уехали, Арсений с Дилярой перестали видеться. Хотя один раз они все-таки встретились под ивой.

Диляра царапала палочкой на земле, Арсений заглянул ей через плечо. Это были какие-то иероглифы. У Арсения дрогнуло сердце, он вспомнил, как Лингуань писала на песке имя своего возлюбленного. Диля аккуратно выводила на земле: 菊苣[1].

— Что ты пишешь? — с трепетом спросил Арсений.

— «Цикорий», — ответила она, не оборачиваясь.

— Ты китайский учишь?

— Почему бы нет? Сейчас это становится все актуальнее. К тому же красиво.

— Пойдем погуляем? — неожиданно для себя предложил Арсений. — Тут недалеко, ну, около церкви, цветет белый шиповник. Хотя он обычно не цветет в августе. Неожиданно. И красиво.

— Белый шиповник, дикий шиповник,

Краше садовых роз —

Белую ветку юный любовник

Графской жене принес, — пропела Диряла.

— Не люблю эту песню, — сказал Арсений, морщась. — И вообще всю эту историю.

— Конечно, ведь с юными любовниками поступили так жестоко! — сокрушенно покачала головой Диря, выпрямилась и чуть не столкнулась лбом с наклонившимся к ней Арсений. Они рассмеялись.

— Нет, не поэтому, — возразил Арсений. — Не люблю, когда романтизируется супружеская измена.

— Ну нет! — горячо запротестовала Диля. — А как же истинная любовь?

— Истинная любовь совсем другая.

— Какая еще другая? Когда любишь, хочешь всегда быть с тем, кого любишь, хочешь принадлежать ему и обладать им. Это желание непреодолимо.

— Все преодолимо, — мрачно отозвался Арсений. Ему не нравился этот разговор, он чувствовал, что ничем хорошим это не закончится, но остановиться было трудно. — Тем более нельзя идти на поводу у греховного желания.

— Ах, греховного желания? — воскликнула Диляра. — По-твоему, любовь — это грех?

— Нет, конечно! — возмутился Арсений. — Любовь — это самая главная добродетель. Любить Бога и ближнего — две первые заповеди. Но ты говоришь не про любовь, а про страсть. Вот страсть — это уже не божественное дарование.

— Не божественное, а чье же? — дерзко спросила она.

— Ну как чье? Бесовское! — решительно ответил Арсений.

— Может, я тогда, по-твоему, бес?

— Нет! Ты что?! Ты человек! — воскликнул Арсений почти с ужасом.

— Человек?! — Диляра нервно расхохоталась. — Человек? Я-то?! — Она хохотала так долго и яростно, что на глазах у нее выступили слезы — шатаясь, согнувшись пополам, и Арсению показалось, будто она сейчас упадет. Он сжал Диляру в объятиях, и та потихоньку успокоилась.

— Прости, — сказал Арсений. — Если не хочешь, можно не гулять. Я провожу тебя домой.

— Нет, пойдем посмотрим на твой диковинный шиповник, — вздохнула Диляра. — Прости меня. Просто… Однажды мы поговорим об этом. — Она отстранилась. — Да, шиповник. Шиповник— это красиво. И пахнет хорошо. — Она вдруг оживилась: — А перчатки ты прихватил?

— Зачем? — не понял Арсений.

— Букет мне нарвешь.

— Для тебя я и голыми руками нарву, — улыбнулся Арсений.

— Ну нет, не надо! — Диляра так замахала руками, что чуть не попала Арсению в глаз. Он поймал ее за запястье.

— Не буянь.

Она рассмеялась, высвободила руку.

— Идем уже, — сказала нетерпеливо.

Всю дорогу до храма они перешучивались и говорили о незначительных вещах. А около церкви вдруг оба замерли.

— Это что? Это и есть твой прекрасный куст? — Диляра указала на развороченный и поломанный куст шиповника.

— Ох, ничего себе… — вздохнул Арсений. Будто кто-то проехался по кусту на грузовике. Даже следы шин отпечатались в грязи.

— Печально, — согласилась Диляра. — Даже букет сделать не из чего.

— Можно попробовать. — Арсений принялся осторожно перебирать истерзанные ветви, отыскивая уцелевшие цветки. Найдя несколько, аккуратно сломал их.

— Это? — фыркнула Диляра. — Это только похоронить.

— Жаль их. — Арсений повертел помятые веточки в пальцах. — Можно пойти к реке, бросить с моста, и они уплывут.

— Ага, — скривилась Диля. — И ниже по течению смешаются с водой, которую сбрасывают очистные. Думаешь, цветы не осквернятся?

— Ты рассуждаешь, как Дайюй! — Арсений пораженно посмотрел на Диляру. — Тогда давай похороним их под ивой?

— Под ивой не получится: там слишком плотная почва. Нужен песок.

— Тогда пойдем в лес к той воронке, — предложил Арсений.

Прошли до леса два километра от села вверх по течению. Во время войны тут проходила линия фронта. Следы боев в виде воронок от снарядов все еще оставались довольно глубокими.

Цветов было немного, Арсений и Диляра раскопали руками сухой песок и опустили туда несчастные ветки. Засыпали и притоптали.

— Вот и все, — заметила Диляра. — Хоронить несложно.

Арсений промолчал. Ему казалось, будто что-то странное происходит, будто все их действия значат нечто иное. Они постояли еще немного над цветочной могилой, глядя как долгие сумерки расползаются между деревьями. Не сговариваясь, развернулись и пошли обратно. А подходя к селу, столкнулись со стайкой маленьких девочек в белых платьях. Они промелькнули, мерцая, в вечерней голубизне, закружились роем бабочек-поденок, растворились в густеющей тени кустов.

— Будто души цветов. — Слова сами собой слетели у Арсения с губ.

— Почему «будто»? — тихо отозвалась Диляра.

…Сейчас Арсений, конечно, не пошел в лес. Он прихватил с собой лопату и отправился к иве. На этот раз веток было гораздо больше, но он выкопал неплохую ямку немного в стороне, так что все туда поместилось.

У самых ворот СНТ на Арсения налетели смеющиеся девочки в розовых платьях. Закружились, пронеслись мимо — лепестки, подхваченные легким ветерком, и исчезли за поворотом дороги.

— Души цветов… — тихо выдохнул Арсений.

__________________________________________________

[1]菊苣[jújù] — цикорий.

Пастушья сумка

Конечно, Баоюй ушел с хэшаном. Когда он хотел отдать монаху яшму, я чувствовала, что он хочет уйти из дома. Я пыталась его задержать, он неистово отбивался, и в нем не было никакой жалости ко мне.

Цао Сюэцинь, Сон в красном тереме

Арсений закрыл багажник. Мама что-то там еще домывала на кухне, закончит, и они поедут домой. Он испытывал необъяснимое разочарование, как на Новый год: снова ждали чуда, а оно опять не произошло. И вроде как разум говорит о невозможности и о ненужности глупых волшебных чудес, а вот сердце ждет. Арсений усмехнулся своим мыслям, обернулся, чтобы пойти в дом, и увидел Диляру. Ту самую Диляру из его воспоминаний, а не из Инстаграмма: живую, с человеческой улыбкой и тягучим медовым теплом во взгляде.

— Привет! — сказала она. — Какая удача, что я тебя встретила.

Арсений растерялся. Воскресшие воспоминания разом навалились на него, закружили, одурманили. Он почувствовал всем существом, что Диляра на самом деле ничуть не изменилась, осталась той же страстной, скрытной, мнительной и щедрой, той самой девочкой, которая обижалась на слово, молчание, взгляд и сочиняла удивительные чувственные стихи, похожие на первый снег, березовый сок и туман над водой. Всплыли в памяти написанные им давным-давно строчки:

Эта нежность — жгучая, как сычуаньский перец:

от нее немеет язык, набегают слезы,

жизнь превращается в сон, в красный какой-то терем,

и даже неловко от этой метаморфозы…

Его охватил трепет, накатила обжигающая волна, будто кто-то окунул с головой в бочку, наполненную безумным дождем, от которого помутился разум сира Эрвана де Керморвана, — и схлынула. И после тревоги и болезненной нежности пришло неколебимое божественное спокойствие, ясное, как небо и прозрачное, как святой источник. Арсений даже огорчился немного и попытался найти внутри себя и снова глотнуть растаявшее сладкое волнение, но ничего подобного больше в нем не было. Тень, отзвук, аромат — все ускользнуло вслед за набежавшей волной и исчезло, растворившись в полуденном воздухе, натянутом и прогретом до звона.

Внезапное смятение длилось, наверное, не так уж и долго, раз Диляра не торопила, не переспрашивала, а ласково наблюдала за ним.

— Привет, — отозвался Арсений. — Вот и чудо, которого так не хватало. Пойдем в дом? Выпьем чаю, пока мама еще не упаковала печенье.

— У меня к тебе серьезный разговор,— деловито заметила Диляра, чуть сдвинув брови — прямо как раньше, когда вспоминала что-то или подыскивала рифму. — Но чаю выпить можно, пожалуй. А потом прогуляемся и поболтаем. D’accord?

Мама приняла Диляру радостно, достала уже убранное печенье, чайные пакетики, поставила чайник. Диляра непринужденно болтала, рассказывала что-то про Китай, мама ее расспрашивала, кажется, даже с искренним любопытством. Арсений сидел и смотрел как будто из другого мира. Как описывают люди, пережившие клиническую смерть, внезапное состояние отделенности от материального бытия. Ощущение было странным, но в некотором роде даже вдохновляющим.

Допив чай и потолковав с мамой еще немного о том о сем, Диляра поднялась.

— Спасибо вам, тетя Марина! Можно я ненадолго Арсения у вас похищу?

— Конечно-конечно! — закивала мама даже будто с излишней готовностью.

Естественно, они пошли к иве.

Диляра молчала, и Арсений ни о чем не спрашивал. По большому счету, ему было все равно, что она скажет. Ее появление и оказалось тем самым: «Пора!» — которое он ждал.

Внезапно Диля остановилась и посмотрела на Арсения прямо:

—Думаю, не стоит мне ходить вокруг да около. Давно хотела тебе признаться. Я на самом деле не человек, а лиса.

— М? — такого признания Арсений никак не ожидал и смотрел на девушку потрясенно. А она повернула голову, глянула так, что в ее облике, действительно проступило что-то лисье, хищное и озорное одновременно. — Я думал, лисы-оборотни только в Китае живут, там, в Японии, Корее какой-то… А почему у тебя татарское имя?

— Не веришь? — она улыбнулась лукаво, и вдруг в ее глазах заструилось медовое пламя, пряное и игристое, как вино. Арсению даже показалось, будто он ощутил его вкус, в голову ударило, в носу защипало. Он с трудом отвел взгляд.

— Значит, то, что я чувствовал, было всего лишь чарами… — вздохнул он немного разочарованно.

— Нет, — поспешно возразила Диляра. — Зачем нужны были чары, если я и без них тебе всегда нравилась?

—Так ты знала? — Арсений изумился мысли, что Диляра могла знать о том, о чем он и сам едва догадывался. Диляра рассмеялась:

— Все знали, кроме тебя.

— Так почему же, когда я понял и хотел поговорить с тобой, ты всегда избегала разговора?

— А ты хотел поговорить? — нарочито удивилась Диляра. — На самом деле, я не была в себе уверена. Боялась даже поцеловать тебя: вдруг не справлюсь с собой и выпью тебя до дна одним глотком. Я ведь и без того не могла удержаться, чтобы не хлебнуть твоей вкусной энергии.

— Что же теперь изменилось?

— Я научилась соблюдать баланс. К тому же я… как бы сказать? Наполнила резервуары янской энергией. Теперь для тебя я безопасна.

— Наполнила резервуары? — с горечью переспросил Арсений. — Безопасна для меня?

— Но что такого? Поверь, я никого не убила. — Она скрестила руки на груди и строго спросила: — Ты ведь останешься со мной?

— Допустим, я соглашусь остаться с тобой, и когда тебе нужно будет восстановить баланс, ты снова станешь наполнять резервуары чужой ци? — он чуть усмехнулся.

— Все сложнее, и я не хочу тебя запутывать, пытаясь объяснить, — покачала головой Диляра. — Просто скажи: любишь ли ты меня, как прежде, хочешь ли быть со мной всегда? — она взяла Арсения за руку и заглянула ему в лицо. — А во мне не сомневайся. Ты для меня единственный. До тех пор, пока я не умру и не исчезну навсегда из памяти вселенной.

— Почему?

— Почему я исчезну? Так решил твой Бог.

— Откуда тебе знать, что Он решил?

— Все же знают про животных, что их души исчезают после их смерти. Мы живем очень долго, но умерев, конечно же, тоже исчезаем. Мы ведь в некотором роде звери — оборотни: лисы, волки, енотовидные собаки…

— Это не укладывается у меня в голове. Я не знаю, как об этом думать и как это понять…

— Ты не думай, не беспокойся, — Диляра мягко улыбнулась, ласково гладя Арсения по руке. — Просто знай, что для меня нет никого, кроме тебя.

— Но ведь я умру, и что? Ты так и будешь до конца времен любить меня? Разве такое возможно?

— Конечно, я буду любить тебя даже после твоей смерти, — спокойно сказала Диляра. — Это не помешает мне полюбить еще кого-то. Воспоминания о тебе я буду хранить всегда. Память духов не так устроена, как у людей. Чем дольше живешь, тем больше помнишь.

— Прости, — Арсению вдруг ясно стало, что он говорит не о том и думает совершенно не о том, о чем нужно. — Это все не главное. Просто ты очень удивила меня, и я не могу привыкнуть к тому, о чем узнал.

— Я понимаю и ничуть не сержусь.

— Это странно: раньше ты обижалась из-за всякой мелочи.

— Ты так считаешь? — Диряла посмотрела на Арсения с каким-то непонятным затаенным чувством или тайной мыслью, которую совершенно нельзя было прочесть или угадать.

— По правде сказать, иногда мне так казалось, хотя я и пытался убедить себя, будто, если ты обижаешься, если для тебя это важно, то не такая уж это и мелочь. Во всяком случае, за мелочью что-то стоит.

— Безусловно, — кивнула Диляра. — Я часто делала из мухи слона. Во-первых, потому что, впервые столкнувшись с подобными переживаниями, я не умела совладать с собой, мне трудно было справиться с желанием пить тебя, и твои эмоции хотя бы немного утоляли мою жажду. Теперь я научилась удерживать равновесие.

— Скажи, почему ты ела снег? — вдруг спросил Арсений. Диляра рассмеялась:

— Ты и об этом помнишь?

Арсений пожал плечами.

— Твоя ци — такая чистая и прохладная, чуть сладковатая, нежно тающая от прикосновения, искристая, белая… м-м-м, — Дилара блаженно прикрыла глаза, как бы смакуя этот вкус. — Твоя ци — солнечная и обжигающая, как морозный воздух, так похожа на снег, лед, далекие звезды, зимнее ослепительно-голубое небо, великолепные сияющие нежные облака, Арсений… Снег давал иллюзию прикосновения к тебе. Иллюзию насыщения.

— Диля… — Арсений смотрел на нее потрясенно.

— Ну что ты так уставился на меня? Ты что, боишься?

— Может быть, — согласился он.

— И сильно ты испугался? — язвительно усмехнулась она.

— Нет, самую малость, — улыбнулся Арсений. — Прости. Все это так неожиданно. Ты обрушила на меня целый водопад. Это так потрясающе. Я не знаю, что и думать, не пойму, что чувствую.

— Если не знаешь, что думать сейчас, значит, подумав, ты скажешь «нет», — с горечью отозвалась Диляра и отвернулась.

— Почему ты так считаешь? — зачем-то спросил Арсений, вместо того чтобы прямо сказать, что никуда он с ней не пойдет и нигде с ней не останется. И дело даже не в том, что она лиса…

— Потому что если кто-то кого-то любит, ему не надо думать. Ему все равно, совершенство перед ним или чудовище: он просто хочет быть рядом, делить каждую минуту, боль и радость, речь и молчание… Потому что и в совершенстве, и в чудовище есть человеческое и божественное — то, к чему прилепляешься телом и душой.

Арсений смущенно потупился: Диляра была права. Расскажи она ему десять лет назад, что она лиса, он бы нимало не сомневался и был бы готов идти за ней куда угодно, даже в небытие. Но сейчас он был уверен в совершенно ином решении.

— Я ведь тоже за эти годы переменился, — попытался он оправдаться.

— Знаю. Ты хотел уйти в монастырь. Тебя отец не пустил.

Арсений вспомнил, как мама плакала, отчаявшись уговорить папу, а тот, раскрасневшийся, все повторял, что нечего заниматься ерундой, что есть множество других, угодных Богу путей, что есть волонтерство, помощь ближним… Монашество в наше время — блажь, мираж, иллюзия. Никто нынче не может приблизиться к Богу, следуя по пути монашества. Это эгоизм. Личное спасение — это эгоизм, нежелание брать ответственность за себя и других, за происходящее в мире. И Арсению пришлось отступиться, потому что в чем-то отец был прав, и нужно было разбираться в этом хитросплетении устремлений, желаний, страхов… Только этим летом, здесь, в Красном саду, для Арсения все прояснилось окончательно.

— Да, твой приезд оказался тем самым чудом, — отстраненно повторил он. И вдруг встрепенулся и удивленно посмотрел на Диляру. — Но откуда ты знаешь про монастырь?

— Мне Инга сказала, — пояснила Диляра.

Вот оно как… Он-то полагал, тот разговор с родителями не вышел за пределы их квартиры. А оказывается, мама сказала тете Соне, та сказала Инге, Инга сказала… Арсению стало неуютно. Как самые сокровенные желания сердца, высказанные не вовремя в надежде на понимание, становятся достоянием посторонних, которые обсуждают их, жалеют, осуждают или одобряют его… Подобные вещи всегда ввергали Арсения в уныние. «Меньше рефлексии!» — как бодро говорил его духовник. Вообще-то полностью это звучит так: «Меньше рефлексии — больше покаяния». Где тире ставится перед частью со значением следствия. Потому что самокопание и зрение своих грехов не одно и то же.

— Чего молчишь? — спросила Диляра.

— Думаю, — Арсений улыбнулся.

— И о чем думаешь?

— Почему вы уехали в Китай? — Не то что бы сейчас узнать это было так важно. Скорее Арсению просто нужно было, как говорится, закрыть этот гештальт. Добавить недостающий паззл к почти собранной картине. — Родители очень хотели вернуться на родину предков, — хмыкнула Диляра. — Но как же получилось, что ваша семья оказалась так далеко от Поднебесной? — Что касается нашей семьи, то история эта невероятная, однако вполне похожая на правду. В стародавние времена, еще при хане Батые, некто из рода мерянского, а может, из веси, а может даже и вятич какой, все еще не желавший расставаться с верой своих предков, отчаявшись сделать карьеру при православном князе, с несколькими своими товарищами отправился в Орду. Там этих пассионарных добровольцев определили в войско и направили воевать с Южной Сун. И как это ни удивительно, лет через десять он вернулся в Сарай с двумя красавицами-сестрами. Не знаю, видно совсем плохи были дела у наших прапрапрабабушек, раз они с каким-то дикарем из западных земель отправились за тысячи ли от дома. А может, это была любовь, кто знает. Так что поселился он в Сарае с этими дамами, они ему родили деток, те смешались с местным тюркоязычным населением, а когда Золотая Орда распалась, стали поволжскими татарами. Похоже на правду? — Ну, похоже. Но неужели так хорошо сохранились в них лисьи гены? — Лисьи гены, как ты выразился, — Диляра хихикнула, — настолько сильны, что совершенно съедают человеческие. Они абсолютно доминирующие. Учитывая, что лисы живут очень и очень долго, они всему успевают обучить свое потомство. Ну а скрещиваться предпочитают все же со своими, — Диляра подмигнула. — Здесь, правда, уже почти не осталось лис. Вот родители и решили ехать в Китай. Хотели породниться с более чистокровными. — А ты мне предложение делаешь, — с укором сказал Арсений. — Мало ли чего родители хотят? К тому же они могут брата женить. — Диляра помолчал, глядя прямо на Арсения. — Но ты ведь все равно не хочешь. О чем тут говорить? — Прости меня. — Вот глупости, — фыркнула Диляра, тряхнула головой и вдруг обернулась лисицей. Описав несколько вензелей вокруг Арсения, онаподбежала, встала на задние лапки, а передние поставила ему на бедро и весело заглянула в лицо. Арсений потрепал ее за ухом и рассеянно отвернулся, залюбовался рекой, зеленой, торопливой. Лиса снова стала девушкой. — Насильно мил не будешь, — пробормотала она себе под нос. Арсению было очень стыдно, он чувствовал себя жутко виноватым перед ней. И за то, что прежде Диляра ему так нравилась, и потому даже спустя время не усомнилась в нем. И за то, что теперь он не чувствует по отношению к ней ничего, кроме жалости, едкой и безысходной. Господи, как же ей помочь? — Что я могу сделать для тебя? — Да что тут сделаешь?! — с легкой досадой переспросила Диляра. — Может быть, если… из меня, конечно, тот еще молитвенник, но, может, если молиться о тебе, что-нибудь изменится? — Почем мне знать? — Диляра раздраженно дернула плечом. — Нет — значит, нет. Тогда я пойду.

— Диля, пожалуйста, прости меня! — взмолился Арсений.

— А если не прощу? Что, не сможешь жить спокойно? — ехидно спросила Диляра.

— Не смогу.

— А в монастырь все-таки уйдешь?

— Уйду, конечно.

Диляра не глядя на него ступила на тропу в травяных зарослях, мимоходом сорвала пастушью сумку, отщипнула несколько семян-сердечек и сунула в рот.

— Ты продолжаешь жевать все подряд? — ласково проговорил Арсений.

— Хм… — Диляра резко повернулась к нему, привстала на носочки и поцеловала в губы. Сладкий и слишком ароматный, как манго, от которого щиплет язык и першит в горле — таким был вкус этого поцелуя. У Арсения даже в носу зачесалось , и он, поспешно отстранившись, чихнул несколько раз подряд.

Диляра расхохоталась:

— Да у тебя аллергия на поцелуи! — она снова отщипнула зеленое сердечко от стебелька пастушьей сумки и вдруг запела:

— Вынесли ему,

Ой, вынесли ему,

Ой, вынесли ему

Долгий посох и суму.

«Это вот мое,

Ой, это вот мое,

Ой, это вот мое,

Богом даденое»…

И так же внезапно замолчала.

— Ты откуда эту песню знаешь? — изумился Арсений.

— Да Инга все время что-то такое слушала. Не помнишь что ли?

— А ты помнишь до сих пор?

— Я все думала, вдруг ты однажды скажешь про свет-Настасьюшку, что, мол, это вот мое… Да что уж теперь.

— Прости меня, — снова повторил Арсений.

— Вот заладил! — сердито отмахнулась Диляра. — Прощу когда-нибудь.

И Арсений даже не успел понять, как девушка перед ним шмыгнула в кусты рыжим вихрем. И исчезла.

Он подождал немного и направился в сторону дач.

***

Оказалось, это был тот самый камень, которому не выпало счастье участвовать в починке небосвода и который был принесен в этот бренный мир учителем Ман-маном и праведником Мяо-мяо и брошен здесь, у подножия скалы. На нем было записано, где ему суждено появиться на свет из материнской утробы, перечислялись мелкие семейные события, говорилось о том, как он будет проводить время в женских покоях, приводились стихи и загадки, которыми он будет увлекаться, и только годы и название династии стерлись бесследно…

Цао Сюэцинь, Сон в красном тереме.