Солярия. Пятый восход для живого

Глава первая Человек из пятой очереди

Мертвец пришёл в Дом Пяти Архивов к обеду и попросил воды.

Ишани как раз вынимала из медной кисти заклинившую пружину. На столе лежали брачный договор, расписка на лодку и жалоба торговца, которому каменный лев ночью исправил размер пошлины. Лев уменьшил пошлину прописью, а цифры оставил прежними. Торговец требовал признать действительными обе суммы и вернуть разницу.

— Кувшин у двери, — сказала она, не поднимая головы. — Чашка там же. Если вы по наследству, вернитесь после полуденного звона.

Мужчина не ответил. Потом что-то упало.

Он стоял возле кувшина и смотрел на осколки. Вода расползалась по плитам, обходя его сандалии. Левую руку мужчина держал у груди на грязной перевязи. Правой ещё пытался удержать чашку, которой уже не было.

— Простите. Пальцы не слушаются.

Ишани задвинула пружину ногтем здоровой руки. Медные пальцы собрались в кулак и не разжались. Придётся опять к мастеру, а тот за одну петлю запросит столько, сколько стоит новая дверь.

Она принесла другую чашку.

Мужчина пил короткими глотками. Лет сорока, речной загар, на щеке свежая ссадина. От рубахи пахло мазью и прокисшей водой. За его спиной тянулась тень с неестественно узкой головой: край пересекала ровная линия, как у подрезанного листа.

Ишани поставила кувшин подальше.

— В какую очередь вас направили?

— В пятую. Там сказали, сначала нужна печать. Здесь сказали, сначала очередь. Я с утра хожу.

Он достал из-за пазухи сложенный документ. Печать на нём была настоящая. Подпись тоже. Ишани узнала собственный росчерк раньше, чем прочитала имя.

Нерем, сын Асура. Навигатор нижних рукавов Арамира. Смерть от утопления. Тело принято. Свидетели установлены. Четыре Суда завершены, Пятый назначен на первый свет послезавтрашнего дня.

Внизу стоял её знак мастера: три медные черты, замкнутые в лист.

— Где вы это взяли?

— Жена дала. Хотел домой войти, а дверь не открылась. Тамет вышла на балкон. Сначала ругалась. Потом увидела меня и заплакала. Ключ бросила, только он в замке не повернулся. Я думал, она засов задвинула. Тамет говорит, нет.

— Вы называете себя Неремом?

Он поискал что-то на её лице.

— Я Нерем.

Во дворе звякнули колокольчики. Канцелярские служители потянулись к кухне; из галереи запахло жареным луком. Ишани взглянула на открытую дверь. Никто пока не заметил посетителя.

— Сядьте. За черту у стула не наступайте.

Он послушался слишком быстро. Опустился боком, придерживая сломанную руку, и побледнел. Под подбородком блестел пот.

— Девять дней как меня водой унесло. У лекаря лежал. Ни имени своего сказать не мог, ни куда лодка делась. Позавчера на ноги поставили. Вчера до дома дошёл, к ночи. Сегодня вот пришёл.

Ишани развернула документ к свету. По краям бумаги виднелись волоски, которые она всегда оставляла при обрезке. Знак перехода между первым и вторым отражениями был сделан её тонкой кистью. Но под именем тянулась лишняя черта. На привычном месте обрыва она не кончалась, а уходила в край листа.

— Вы умеете читать ритуальную запись?

— Нет. Мне вслух прочли. На причале.

— Кто?

— Писарь. Денег не взял. Сказал, с покойников не берёт.

Нерем усмехнулся, но вышло плохо. Чашка стукнула о зубы.

Черта отделяла лицо, о котором шёл спор, от тех, кто имел право участвовать в разбирательстве. В обычной записи её кончик заворачивался назад: оставлял место для возвращения. Здесь кончик был выпрямлен.

Ишани читала такие подделки в учебных делах. Ни одну не видела на собственном листе.

В галерее застучали каблуки. Старший регистратор Дарсен, проходя к кухне, заглянул в мастерскую.

— Вы ещё здесь, Медная Нить? Рис остынет.

Он был без служебного воротника. Хорошо выбритое лицо, влажная полоска на виске; в жару Дарсен всегда первым открывал окна. Увидев Нерема, он остановился у порога.

— Посетитель?

Ишани положила на документ брачный договор.

— По поводу переправы. Мне нужно закончить.

Дарсен посмотрел на мокрые плиты, потом на перевязь.

— Не задерживайте человека надолго. К полуденному приливу нижнюю галерею закрывают.

Когда он ушёл, Нерем нагнулся поднять осколки. Ишани остановила его.

— Не трогайте. Где вы ночевали?

— На лестнице у дома. Тамет одеяло спустила. Потом стража прогнала. Сказали, пугаю жильцов.

Ишани достала чистый лист, откупорила чернила и привязала тонкую кисть к неподвижным медным пальцам. Правой рукой поправила хват. Начала с места, дня и часа. Потом вписала: «Заявитель лично присутствует».

На миг кисть потянуло к краю. Она удержала её.

— Слушайте внимательно. Это даст вам право находиться здесь до вечернего закрытия. Больше я пока ничего не обещаю. Когда назову ваше имя, скажите, что слышали. Своими словами.

— Нерем, — произнёс он прежде, чем она начала. — Я уже сказал. Раз десять сегодня сказал.

— Скажите ещё раз для меня.

Он выпрямился на стуле.

За его спиной обрезанная тень коснулась стены. Выше ровного среза проступило что-то похожее на ухо и сразу исчезло.

Глава вторая Дверь над водой

Вечернее разрешение Дарсен заверять отказался.

— Он присутствует, — сказала Ишани. — Подождите у двери, Нерем.

— Вижу.

Дарсен сидел за столом с открытыми сводами. Вставать он не стал. У окна возилась женщина с верёвкой: меняла треснувшую заслонку от солнца. Каждый раз, когда она тянула, по полу проходила широкая полоса света.

— Возможно, это возвратившийся, — продолжил регистратор. — Возможна подмена. После событий в некрополях такие случаи обязаны передавать храмовой коллегии.

— Он ест, пьёт. У него жар.

— Вы каллиграф. Лекарь подпишет заключение о теле. Суд Имени установит остальное. Сегодня я могу дать охранную расписку на сопровождение.

— А запрет на Пятый Суд?

— По заявлению лица, уже исключённого из числа участников?

Он постучал ногтем по её листу. Чернила возле слова «заявитель» посветлели.

Ишани почувствовала, как под одеждой чешется рубец у запястья. В комнате было слишком жарко.

— Вы знаете, что это неправильно замкнутая запись.

— Я знаю, что на ней ваш знак.

Дарсен подвинул ей свод. Он открыл нужную страницу заранее.

При подозрении на порчу мастерской записи мастер мог потребовать проверки от собственного имени. На время проверки его личная печать передавалась на хранение. Все незавершённые работы приостанавливались.

Следующий абзац Ишани перечитала: изъятие печати не прекращало силы выданных оттисков. Для этого требовался полный отзыв знака.

С утра у Ишани было семь заказов. Четыре семьи ждали подтверждения найма, супруги из третьего квартала — раздела имущества. За брачный договор уже внесли задаток, и деньги она потратила.

— Оформляйте, — сказала она.

Дарсен вздохнул. Позвал служителя. Тот принёс узкую коробку с двумя отверстиями для шнура.

Снять с шеи шёлковую нить одной рукой оказалось неудобно. Ишани дёрнула её, узел затянулся. Дарсен предложил помочь. Она отступила.

В конце концов пришлось разрезать нить ножом. Печать легла в коробку: маленький сердоликовый цилиндр с медным листом. Двадцать два года назад она заплатила за него из первого заработка.

Служитель зашнуровал крышку. Дарсен расписался за принятие.

— До решения вы не выполняете ритуальных работ. Образцы письма представите утром.

Нерем ждал на скамье. На коленях у него стояла чашка с чечевицей — кухарка пожалела. Он поднялся, увидев Ишани, и расплескал подливу на рубаху.

— Я не просил вас из-за меня ссориться.

— Идёмте. У вашей жены сохранился первый экземпляр?

Он забрал чашку с собой. По дороге ел, придерживая её у подбородка, и всё косился назад: боялся, что потребуют вернуть.

Са-Намир встречал вечер на воде. Солнечные полосы уходили с белых колонн, зато каналы светились снизу, бросая под мосты золотую рябь. На лодках торговали угрями и горячими лепёшками. Возле ткацких рядов мужчина, сняв сандалии, промывал в канале натёртые ноги; рядом жена держала его товар и громко называла покупателей, которых он упускает.

До дома Нерема они добрались пешком. Квартал лежал низко: полы первых этажей здесь поднимали над водой на сваях. От лодочной пристани к жилищу вела крутая лестница. Дверь была выкрашена в зелёный, краска облупилась возле ручки.

На верхней ступени сидела женщина с круглой буханкой на коленях. Она не встала.

— Наелся?

— Тамет…

— Вижу, что наелся. Я весь день с этим хлебом. Ты мог прислать кого-нибудь.

Она говорила ровно, глядя ему на грудь. Потом сунула буханку Ишани и обняла мужа за здоровое плечо. Нерем уткнулся в её волосы. Чашка качнулась у него в руке; Ишани успела подхватить и её.

Сверху хлопнуло окно.

— Опять он? — крикнула соседка. — У меня ребёнок всю ночь не спал!

Тамет показала ей кулак, не отпуская мужа.

Документы хранились в ящике под кроватью. Жена вынесла их на лестницу вместе с лампой и подушкой. Внутри пахло свежевыстиранным бельём. Нерем смотрел через порог на свои сандалии у стены: одну надела себе на голову кошка.

— Ты её кормила? — спросил он.

— Кормила. Ещё кого пожалеть?

Ишани разложила листы на ступенях. Свидетельство о смерти, акт передачи тела, извещение о переходе навигационного права. Последнее Тамет спрятала за спину.

— Я ничего не продала.

— Мне нужно прочитать.

— На погребение денег не было. А они дали. Сказали, плата за право три сезона водить суда через Нижнюю Петлю. Всё равно никто больше не мог. Я без его руки даже лодку там не проведу.

— Кто дал?

— Контора «Три берега». У них на причале синий навес.

Нерем отнял руку от жены.

— Петлю нельзя углублять.

Тамет уставилась на него.

— Я им не дно продала. Я им маршрут отдала. Ты умер, Нерем. Ко мне люди пришли, твоё кольцо принесли. Что я должна была делать?

Ишани взяла извещение, пока они оба ещё держали его.

Право действительно переходило конторе на три сезона. Без обычного согласия навигатора. Взамен — погребальные расходы, выкуп долгов, содержание вдовы. Вступление в силу после завершения Пятого Суда.

На акте стоял дарсеновский знак допуска.

Под ним Ишани нашла своё имя — как мастера, подтвердившего отсутствие препятствий.

Она не видела этого листа прежде.

С канала донёсся скрежет. Нерем обернулся раньше остальных. В узкую протоку входила тяжёлая баржа; по борту тянулись три белые полосы. На носу, под тканевым чехлом, громоздилась машина для подъёма грунта.

Глава третья Мастерская без печати

Ночевать Нерема отвели к Ишани. У её двери не было ритуальной записи, только скверный замок, который соглашался открываться после третьего толчка плечом. Тамет принесла чистую одежду и сама сменила мужу повязку. Под ней оказалась рука, распухшая от плеча до пальцев.

— Это сколько же ты у своего лекаря молчал? — спросила она.

— Шесть дней. Потом говорил, только никто не разбирал.

Ишани достала запасную циновку. В мастерской было тесно: ящики с бумагой, стойки для кистей, стол с высокими бортами. Возле окна стоял медный таз. Туда она положила кисть-протез, сняв её с крепления. Пальцы медленно раскрылись в воде.

Нерем посмотрел и отвернулся, но Тамет спросила прямо:

— Вам больно?

— Когда долго пишу. Сегодня мало писала.

Ночью он метался. Просил не трогать затвор. Потом проснулся от собственного крика, сел и долго слушал, как за стеной ругаются кошки. Тамет придерживала его за спину.

Ишани лежала по другую сторону шкафа. В молодости она умела спать на любой поверхности. Теперь любая поверхность напоминала о себе ещё до рассвета.

Наутро у двери стояли заказчики.

Кто-то ругался, кто-то пытался забрать бумаги. Женщина, делившая имущество, пришла с мужем. Пока Ишани объясняла задержку, они успели снова поссориться из-за ковра. Маленький служитель из Архивов записывал возвращённые листы и закрывал мастеровую печь глиняной пломбой.

— Даже просушить нельзя? — спросила Ишани.

— Я исполняю распоряжение.

— Тогда пишите, что оставили бумагу во влажной комнате.

Он записал. Ишани отдала все задатки, какие смогла собрать. На остальное выдала расписки, подписанные обычным именем, без мастерского знака.

К полудню пришла ученица.

Мера несла узел с одеждой, словно собиралась переселиться. Увидев пломбу, поставила узел на пол.

— Можно мне сразу уйти?

— Куда?

— К сестре. Она в Араване. Буду расписывать вывески.

Ишани закрыла дверь. Из-за шкафа высунулась Тамет, но мастер жестом попросила её остаться там.

— Посмотри на лист.

Мера не подошла. У неё слиплись ресницы; видимо, плакала ещё по дороге.

— Я уже посмотрела вчера. Вы тогда в Архивы ушли.

Десять дней назад Ишани разбирала записи после лопнувшего крепления в протезе. Десятки простых актов переписывала Мера: рождение, продажа, смерть. Вечером Ишани проверила первую пачку и поставила мастерской знак. Листы забрал курьер регистратора.

— Скажи по порядку.

— Первую пачку вы проверили. Потом принесли вторую. Мне сказали, это копии к утреннему заседанию, только знак нужен. Я не хотела вас будить. Вы в кресле уснули.

— Печать была у меня на шее.

Мера стояла, прижавшись к двери.

— Вы её снимали. Когда застёжку на вороте чинили.

Ишани помнила тот вечер. Дождь, разбухшие ставни. Медная кисть висела на одной скобе, а у двери ждал слуга с заверениями, что всё уже сверено в Доме. Печать она убрала в шкаф, чтобы нить не цеплялась за разорванный ворот. Потом дала ученице ключ за бумагой и задремала, сидя на стуле.

— Кто принёс вторую пачку?

— Курьер Дарсена. Такой высокий, с пятном здесь. — Мера коснулась собственной шеи. — Я спросила про знак. Он сказал, у мастера право передать знак ученице. Я думала, вы потом…

— Нет у меня такого права.

Мера кивала, глядя в пол.

Нерем вышел из-за шкафа. В чистой рубахе он выглядел хуже: лицо ещё сильнее отливало серым.

— Сколько листов было?

— Я не знаю. Пять. Нет, шесть. Я не помню.

— Ты меня не видела? Тело не видела?

Мера замотала головой. Он постоял перед ней, потом взял кружку, отпил и поставил обратно. В комнате было слышно, как трещит фитиль.

Ишани вытащила из шкафа листы, которыми Мера застилала стол. Дешёвая бумага удержала продавленные следы. Из нижнего слоя проступили обрывки формул и круглая отметка, которой ученица помечала окончание работы.

Ишани приучала её ставить точку на полях, чтобы не сосчитать один лист дважды. У Меры точка выходила с маленьким хвостом.

На свидетельстве Нерема такой точки не было.

— Они забрали не тот экземпляр, который ты печатала, — сказала Ишани. — Им нужен был оттиск на чистом месте. Рассказывать будешь то, что помнишь. Не пытайся мне помочь догадками.

Мера опустилась на ящик. Узел с одеждой остался у порога.

Внизу позвонили. Курьер передал приказ представить мастерские книги и образцы знака. Заседание по нарушению порядка допуска назначили на следующее утро.

До Пятого Суда оставалось меньше суток.

Глава четвёртая Нижняя Петля

Тамет повела их по воде. Лодка у неё была плоскодонная, с привязанным поперёк веслом. Нерем сел на корме и сразу начал советовать, как выходить из протоки.

— Я здесь девять дней одна хожу, — сказала она. — Ещё слово, пешком пойдёшь.

Он замолчал до следующего поворота.

На пристани «Трёх берегов» стояли бочки с маслом. Рабочие разгружали металлические звенья, ругая крановщика. Борт грунтоподъёмной машины скрывал большую часть канала. Ишани увидела мокрые зубья ковша и вспомнила скрежет, который слышали ночью.

У конторы их остановил приказчик. Нерема он узнал и побелел так резко, что Тамет выругалась.

— Значит, уже видели.

— Я принимал вдовью расписку. Это не я устанавливал смерть.

— Позови начальника.

— Господин Севрат на осмотре. Если вы по поводу возобновления договора, нужен документ из Архивов.

Ишани показала охранную расписку. Приказчик перечитал её, покосился на медную руку и впустил.

Они ждали в прохладной комнате с картой дельты. Над столом висел образец будущего канала: ровная синяя полоса, будто воду можно было провести по линейке. У Нижней Петли художник не изобразил ни домов, ни садов. Только пустые берега.

Тамет ткнула в карту.

— У меня тётка здесь живёт. Не поместилась?

Нерем смотрел на другую отметку — старый водосброс у глиняной косы.

Он выходил туда ночью вместе с смотрителем Тави. Тот прислал записку: на затворе ослабло крепление, надо провести грузовую лодку мимо отмели. Нерем знал Тави давно. Маленький, кривоногий, вечно жевал стебель и ругался на речных птиц.

— Мы пришли, а настил снят. Тави полез по балке. Я ему сказал, дождись фонаря. Он ещё ответил, что мы на одну доску опоздаем. И всё.

Нерем провёл ладонью по щеке.

— Что было потом? — спросила Ишани.

— Вода. Я в верёвке запутался. Кольцо с пальца сорвал, когда за скобу держался. Лодку развернуло. Дальше кусками. Камень у лица. Кто-то тащит. Может, я сам полз.

— Ты раньше говорил про затвор, — сказала Тамет. — Во сне.

— Не помню я.

В дверях появился сухой мужчина в дорогой одежде, совершенно неподходящей для осмотра грязного канала. Он не стал делать вид, что рад.

— Господин Нерем. Мне сообщили. Хорошо, что вы вернулись.

Тамет села прямо перед ним.

— Деньги отдам. Только дом откройте.

— Я не могу открыть вам дом. Это храмовая запись. И деньги забрать сейчас не могу: договор уже принят.

Севрат положил на стол ладони. Короткие чистые ногти, старый ожог поперёк пальцев.

— Я вложил в эту машину три года. Стоянка обходится мне в сорок серебряных за день. Если окажется, что смерть установлена неверно, мои требования будут к тем, кто её установил. Вам вредить мне незачем.

Ишани попросила копию договора с навигационной коллегией.

— Её даст Дом Пяти Архивов.

— А платёж за работу у водосброса?

Он посмотрел на Нерема.

— Какую работу?

— Снимали настил, — сказал тот. — Прежде чем мы с Тави пришли.

Севрат позвал приказчика. Тот принёс книгу, открыл на закладке. Осмотр запорного устройства, разбор настила, очистка паза. Выплачено бригаде. Разрешение выдано регистратором Дарсеном. Завершение — за день до гибели.

— Снимали доски, — сказал Севрат. — Затвор не трогали. И рабочих ночью там не было.

— Книгу я могу переписать?

— Под надзором моего человека.

Ишани достала карандаш. Дарсеновское разрешение она срисовала вместе с отметкой об исполнении. Черта при слове «настил» уходила за край и возвращалась с крючком. Привычный нажим, слишком сильный в середине.

Из конторы они вышли уже под вечер. У водосброса работали плотники. Косу разрезал свежий пролом, заложенный мешками. Перед ним вода крутилась небольшим воронком.

Тамет спросила старшего, где найти родных Тави.

— У него сестра на рыбном ряду. А что?

— Где он сам?

Плотник пожал плечами.

— Уволился. По бумагам — за неделю до прорыва. Я его и не видел.

Нерем встал с кормы. Лодка качнулась.

— Я с ним той ночью разговаривал.

Рабочий глянул на перевязь, на Тамет, на Ишани.

— Тогда не знаю. Письмо у начальника. Жалованье, говорят, вперёд получил.

На обратном пути Нерем не поправлял жену. У самого дома он попросил пристать и несколько минут сидел у зелёной двери, положив здоровую руку на порог.

Тамет ушла наверх за вещами. Возвращаться сюда на ночь она больше не хотела.

Глава пятая Сестра смотрителя

Сестра Тави торговала сушёной рыбой. Лицо у неё было узкое, обветренное, с теми же бледными бровями, какие Нерем помнил у смотрителя. Она выслушала их, убрала с прилавка чашку с медяками и поставила заслонку.

— Наконец, — сказала она. — Девять дней спрашиваю. Всё у вас человек уволился.

— Мы не из конторы, — начала Ишани.

— А мне без разницы. Вы хоть спрашиваете.

Звали её Серат. Она отвела гостей в тесный двор за лавкой. Там на верёвках сушились рыбьи пузыри, а на скамье лежала собранная сумка. Серат убрала её на пол, чтобы они сели.

— Его вещи. Хозяйка комнаты выставила. Должен был за две недели.

— Он жалованье вперёд получил, — сказала Тамет.

— Кто вам такое сказал?

Тамет прикусила губу.

Серат развязала сумку. Две рубахи, точильный камень, обёрнутый в тряпку, костяная ложка. Сверху лежал мешочек с высохшими стеблями. У Нерема задвигалась челюсть.

— Он на работе это жевал, — сказал он.

Серат протянула мешочек. Нерем не взял.

Они рассказали про водосброс. Когда речь дошла до снятых досок, Серат достала из-за балки промасленный свёрток. Внутри лежала табличка с жалобой. Тави просил сестру отнести её в коллегию, если его опять заставят подписать приёмку. Серат не отнесла: на следующий день у неё заболел мальчик, потом пришла неделя расчётов. Брат больше не заходил.

Ишани прочитала табличку дважды.

Направляющую затвора выбило из паза. Верхняя серьга держала вес, на который не была рассчитана. При сильном сбросе вода могла затопить настил, а потом пройти к жилым островам. Тави требовал закрыть работы и запретить тяжёлые баржи в Нижней Петле до ремонта.

Нерем забрал табличку. Его правый большой палец попал точно на затёртое место внизу.

— Моя отметка. Я ему помогал составить. Слово «направляющая» он писал через раз по-разному.

— В коллегии жалоба была? — спросила Ишани.

— Да. Мне ответили, что ремонт принят. Я сказал, там принимать нечего. Потом меня вызвали к регистратору. Он говорил про панику и торговлю.

— Дарсен?

Нерем кивнул.

Ишани записала день и час со слов Нерема. Он следил за карандашом.

— Вы мне не верите?

— Я записываю, чтобы потом ты не вспомнил другой день. И чтобы я не перепутала.

Серат попросила описать погибшего, которого приняли за Нерема. Никто из них тела не видел. В свидетельстве говорилось о повреждении лица и опознании по кольцу, одежде и навигационному знаку.

— У брата на ступне два пальца срослись, — сказала она. — На правой. С детства. Он на себя сапоги нигде купить не мог.

Тамет посмотрела на сандалии мужа.

Ишани больше не стала расспрашивать. Они взяли Серат с собой, и та даже не закрыла рыбу тканью. Из соседнего двора выбежал мальчик, спросил, куда мать идёт. Серат поручила ему позвать тётку и отдать ей лавку.

У лестницы в лодку Нерем задержался. В сумерках он казался прозрачным: линия причала просвечивала сквозь край его рубахи. Ишани прищурилась. Линия исчезла, но обрезанная тень стала ещё короче.

Тамет подхватила его под локоть. От её пальцев на ткани остались вмятины. Живой вес качнул лодку.

В Архивах их уже ждали двое стражников. Старший принял охранную расписку и прочёл запрещение на выход за городские пределы для мастера Ишани Медной Нити. Следствие сочло её сведения о подделке достаточными, чтобы изъять книги. Недостаточными — чтобы отменить посмертный путь Нерема.

Из глубины галереи вышел Дарсен.

— Я направил запрос в Некхем-Ару. Его рассмотрят после вашего утреннего объяснения. Раньше не успеем.

— К тому времени вы завершите суд над ним.

— Я не веду Пятый Суд.

— Тогда дайте нам лодку.

Он посмотрел на Серат, державшую сумку с братниными вещами.

— Кто это?

— Человек, который тоже не может попасть к своему покойнику.

Тамет положила ладонь на плечо Серат. Та резко сбросила её, шагнула к Дарсену и назвала Тави полным именем, с именами матери и бабки. В галерее прозвенел колокол смены.

За спиной регистратора что-то тихо заскребло.

Глава шестая Право на третью чашу

Скребли каменные львы у входа в судебную галерею. Днём их когти лежали на табличках, ночью двигались сами. Правый лев успел соскоблить два слова из вывешенного распоряжения: «лично отсутствует».

Левый вписывал их обратно.

— Они до утра так могут, — сказал стражник.

Люди останавливались. Кто-то прочёл имя Нерема вслух. Дарсен велел убрать светильник и отвести посетителей во внутреннюю комнату.

Там Ишани предложили чай.

Она села напротив регистратора, держа медную кисть на коленях. Сырость проникла в шарнир, и большой палец тянуло внутрь. Нерем и женщины остались снаружи: Дарсен хотел говорить с мастером наедине.

Первую чашу поставили у пустого места. Вторую Ишани выпила, едва остудив. К третьей не прикоснулась.

— Это не допрос, — сказал Дарсен.

— Удобно.

Регистратор снял воротник. На коже под ним лежали красные следы от шнуров.

— Я могу изменить время вашего объяснения. Прямо сейчас назначить двух слушателей. Вы признаете, что ученица пользовалась знаком без надзора. Передадите книги и обязуетесь возместить ущерб. Тогда я смогу отделить нарушение мастерской от оспаривания смерти.

— Мера не меняла черту.

— Мера использовала вашу печать.

— Ей принесли чистые листы под видом копий. Потом кто-то поставил под них чужую запись. У нас есть подкладная бумага.

Дарсен помассировал переносицу.

— Вы понимаете, что оттиск на незаполненном листе уже нарушение? Вам предлагали работу в Доме. Здесь бы книги хранились под двойным ключом.

Ишани ободрала ногтем засохшие чернила у края чашки.

— Я понимаю, что вы готовы ночью собрать слушателей по моему делу. По его делу — только завтра.

Дарсен замолчал.

Из двора доносились возгласы. Оба льва по-прежнему исправляли распоряжение; кто-то спорил, нужно ли заверять надпись, если она ещё не закончена.

— Мне нужно решение хотя бы по телу, — сказала Ишани. — Дайте запрет на погребение до осмотра сестрой Тави.

— Останки уже в Некхем-Аре. Запрос ушёл.

— Я поеду с ним.

— Вам запрещено покидать город.

Она придвинула невыпитую третью чашу к краю стола.

— Если я нарушу запрет, это добавят к моему делу?

— Да.

Ишани встала. Регистратор поднялся следом.

— В Некхем-Ару ночью ходят только служебные суда. Времени вы не выиграете.

Когда она вернулась в галерею, Серат сидела на скамье, прижав сумку к груди. Тамет стояла у окна. Нерем раскачивался на пятках, глядя в пол.

Мера пришла с её инструментальным ящиком. Стражник обыскал ящик и забрал ритуальные кисти, оставив карандаши, нож и маленький молоток. Ученица смотрела на мастера так, будто та могла предложить ещё один способ всё исправить, не выходя из здания.

— Ты останешься, — сказала Ишани. — Подкладную бумагу передашь слушателям. Скажешь, как было.

Мера стиснула ручку ящика.

— А вы?

— Поеду. За незаконный выход из города тебя судить ни к чему.

Из боковой двери появилась старая служительница, та самая, что накануне принесла коробку для печати. Она поставила на скамью кувшин, не глядя на них.

— У западного причала, — проговорила она, — речная коллегия разбирает застрявшую баржу. У них сегодня заседание на воде.

— Вы нам предлагаете пожаловаться?

Служительница повернула ручку кувшина к стене.

— Я вам ничего не предлагаю. Бесполезно мне жаловаться, я полы мою.

На улице Нерем сел прямо на ступень. Тамет присела рядом и заставила его выпить остатки воды. Ишани разглядывала ночные каналы. Вверх по реке уходили огни некропольских судов. Их провожали долгими трубными звуками, от которых в груди неприятно дрожало.

До первого света оставалось несколько часов. Пешком до Некхем-Ары не добраться. Даже хорошая лодка не успеет против течения.

Ишани протянула Нерему здоровую руку.

— Сможешь провести нас до западного причала?

Он не сразу поднял голову.

— До причала — смогу.

Глава седьмая Лодка Речного Венца

Храм Маэллы был на плаву. Широкая лодка стояла поперёк служебной гавани, и с неё во все стороны раздавались распоряжения. Между лавками сохли сети; к кормовой стойке привязали курицу. Женщина в венце из сухих водных растений ела печёную луковицу над картой.

— Знаю, — сказала она, когда Нерем назвал себя. — Твоя вдова передала Петлю конторе. Мои старшие одобрили. У них три новых судна второй месяц под мостами дно скребут.

Нерем качнулся. Серат подставила ему свой тюк, и он сел на него, не спросив разрешения.

Маэлла доела лук, вытерла пальцы и велела зажечь второй светильник.

Тамет выложила документы. Ишани добавила жалобу Тави и копию разрешения на разбор настила. Хозяйка лодки долго водила пальцем по строкам. Потом сказала стоявшему у борта навигатору:

— Подними платёжную книгу. Разрешение на Петлю кому выдавали, через чьи руки?

Тот ушёл.

— Он живой, — сказала Тамет. — Вы его видите.

— Вижу. И мне сейчас объяснят, что я вижу чужую маску. Или человека, которому это имя передали без моего ведома. Есть на вас кто-нибудь, кроме жены?

Нерем потёр щёку.

— На нижнем рукаве каждый второй меня знает.

— Вот каждого второго и собирай. По одному сойдёт за родню, скопом — уже причал.

Ишани показала запрещение на выход из города. Маэлла поднесла его к лампе.

— Собираешься нарушать?

— Да.

— Тогда нарушай при своих свидетелях. Моим людям не мешай.

Она перевернула карту, нащупала под ней дощечку и написала распоряжение. Речная коллегия требовала осмотра тела, принятого по навигационному знаку её служащего. Сам знак был выдан коллегией; ни Дарсен, ни храм не могли отказать ей в проверке его использования. Подпись Маэлла поставила одним росчерком.

— Этого хватит отменить суд? — спросила Ишани.

— Хватит открыть хранилище. Отменять будете у Погребальщицы. У неё печать на посмертном пути.

Маэлла подозвала двух лодочников. Один ушёл собирать свидетелей, второму велела готовить быструю служебную ладью. Ему же отдала распоряжение в храм.

Нерем попытался встать.

— Я поведу.

— Не поведёшь. Тебя несут, если до неё не дойдёшь. У меня сегодня уже одна баржа села.

Он опустился обратно. Маэлла отвела взгляд и попросила Тамет остаться на минуту. Ишани слышала, как они обсуждают деньги: сколько дала контора, сколько ещё осталось, можно ли выплатить частями, если договор развернут назад. В голосе Тамет появилось знакомое деловое раздражение. Ей хотя бы называли суммы, с которыми можно спорить.

На ладью перешли четверо. Серат поставила сумку на носу и сама привязала её к скамье. Нерема уложили под навес; он задремал, не выпуская руку жены.

Городские огни остались позади. Вода потемнела, от берега потянуло мокрым тростником. Служебная ладья шла узким боковым руслом, где течение было слабее. Навигатор выставил на носу знак коллегии, и первая речная цепь разошлась перед ними.

Ишани достала из ящика карандаш и написала Мере письмо на обороте старого счёта. Не подпускать никого к подкладным листам без свидетеля. Не подписывать готовое признание. Если сама путается в числе листов, так и говорить. Письмо передала навигатору: он обещал вернуть с ближайшим гонцом.

В темноте что-то коснулось борта.

Из воды поднялся длинный чёрный хребет. По гладким чешуйкам побежали отражения лампы. Над поверхностью открылись два жёлтых глаза.

Лодочник убрал весло и назвал своё имя, имя лодки и поручение. Лаковый дракон выслушал. Вода под носом закрутилась, но ладью не развернуло. Нерем во сне что-то пробормотал.

Дракон приблизился к его боку. Тень от навеса поползла по полотну, повторяя очертания длинной пасти.

Тамет обняла мужа. Ишани держала карандаш, словно от него была какая-то польза.

Наконец чешуйчатый хребет ушёл под воду. Навигатор снова взялся за весло.

— Он признал? — спросила Тамет.

— Пропустил.

Больше он ничего не добавил. Ишани завернула карандаш в счёт и убрала. Нерем проснулся, приподнял голову.

— Далеко ещё?

Впереди, над тёмным склоном, показались первые ряды неподвижных огней. Они поднимались друг над другом на такую высоту, что Ишани сперва приняла верхние за звёзды.

Глава восьмая Не тот покойник

В Некхем-Аре ночью торговали горячей похлёбкой, чистыми повязками и местами на носилках. Служители возили грузы по широким наклонным улицам, а между ними торопились семьи, которым предстояло успеть на поминовение до рассвета. В глубине скал гудела вода. Здесь её не видели, но слышали почти отовсюду.

Навигатор предъявил распоряжение Маэллы. У ворот сверили знак на лодке, потом знак на дощечке. Ишани пришлось отдать городской запрет: писарь сразу заметил его край в ящике.

— Задержать после осмотра, — велел старший воротник.

— Под расписки, — добавила она. — И имя своё напишите разборчиво.

Он посмотрел на неё, но написал.

Нерема вели под руки. По мере приближения к хранилищу он всё чаще спотыкался. В арке меж двух дворов его сандалия осталась по одну сторону порога, а нога оказалась по другую. Он выругался, вернулся и сел обуваться. Тамет обеими руками держала его за плечи.

Серат шла первой. Сумку с вещами Тави она несла так крепко, что узел врезался в пальцы.

Тело лежало в прохладном зале под серой тканью. Возле ложа стояли пять приготовленных носителей: именная табличка, рисунок, список поступков, свёрнутая запись поминального голоса и погребальный лик. Ишани узнала дешёвую маску из просмолённой ткани. Такие покупали целыми стопками, потом расписывали под покойного.

На этой было лицо Нерема. Не слишком похожее, только широкие скулы и линия носа. Художник, видно, работал с чужих слов.

Серат попросила открыть ноги.

Служитель принёс лампу. Женщина опустилась на колени. Долго смотрела, потом тронула край ткани и поправила его, будто брату было неудобно.

— Вот, — сказала она.

Два пальца на правой ноге были сросшимися. На щиколотке виднелась круглая старая отметина.

— Это с верфи. Ему горячий штырь уронили. Я мазала. Он три дня у меня орал, что рыбой в доме пахнет.

Нерем сделал шаг к ложу, но Тамет не пустила. Ишани попросила описать шрам в акте. Служитель замялся.

— Пересмотр проводит надзиратель. Он на верхней террасе. Суд скоро.

— Передайте ему, что здесь ошиблись телом.

— У нас опознание удостоверено. Я не могу менять запись на основании…

Серат встала и так посмотрела на него, что он замолчал. Потом пошёл за надзирателем.

В зал вошла женщина с выбритой головой. Керамические пластины тяжёлого воротника касались друг друга с сухим шорохом. Она была без свиты; за спиной поспешал молодой писарь, прижимая к груди глиняную коробку.

Ишани видела Нахет-Сури однажды, на открытом разбирательстве о двух семьях и одной погребальной нише. Помнила только, как Погребальщица заставила обе семьи выйти на улицу, а сама час беседовала с мальчиком-служителем, который убирал в спорном проходе.

Теперь Нахет-Сури прочла дощечку Маэллы. Посмотрела на Нерема. Затем на тело.

— Поднимите лампу. И позовите принимавшего.

Она сама развернула ткань у головы.

Серат вышла в соседнюю комнату. Тамет пошла за ней, но остановилась у двери. Нерем стоял, ссутулившись, и смотрел, как Погребальщица проводит пальцами над повреждённым виском.

— При утоплении так бывает? — спросила Ишани.

— Бывает при ударе. Удар мог быть о балку. Кто извлекал?

Пришедший надзиратель заторопился с ответом. Тело доставили из столицы. Опознали там. Приложены кольцо, знак и свидетельство двух служащих городского затвора. В некрополе подтвердили только сохранность и готовность носителей.

Нахет-Сури перебрала таблички.

— Тело никто не мерил?

— По ускоренному пути, госпожа. Из-за состояния лица.

— Состояние лица мешало померить рост?

Надзиратель опустил голову.

Нерем был выше мертвеца на ладонь. На рисунке, принятом как образ тела, художник вытянул ноги.

Погребальщица велела снять копии со всего комплекта. Присутствующих записать свидетелями осмотра. Затем потребовала остановить перенос в зал Пятого Суда и отправить в столицу две быстрые лодки. В Дом — за слушателями с полномочием проверять запись. К Маэлле — за подтверждением возражения коллегии. До первого света им оставалось ещё три часа.

Молодой писарь открыл коробку. Внутри лежало свежее предписание.

— Запрет на отсрочку. Из Дома. Последующие отложения — только по совместному решению коллегий.

Нахет-Сури прочла и повернула лист к лампе. В самом низу Ишани заметила два росчерка. Один принадлежал Дарсену, второй — заместителю речной коллегии.

Ещё час назад у них был один противник в столице. Теперь до рассвета нужно было получить вторую подпись за сотню проток отсюда.

Глава девятая Стебель в кармане

Нерем попросил выйти. Его отвели на маленькую террасу, где в каменном желобе текла вода. Внизу, в темноте, перекликались носильщики. Пахло маслом, которым натирали погребальные полотна.

Тамет осталась с Серат. Ишани села на край желоба. Кисть-протез разболталась: винт, который она затянула днём, опять ослаб. Она пыталась подцепить его ножом.

— Дайте, — сказал Нерем.

Она протянула руку. Его здоровые пальцы дрожали, но винт он нашёл сразу. Подтянул, придержал медный сустав.

— Теперь согните.

Два пальца послушались. Остальные остались неподвижны.

— До утра хватит.

Нерем не выпускал её кисть. Должно быть, забыл, что держит. Ишани подождала.

— Вода не сразу пошла, — произнёс он. — Я Тави видел.

По желобу плыл листок. У решётки застрял, завертелся и перевалился через край.

— Когда затвор сорвало, меня к нижним скобам прижало. Руку там сломал. Тави был наверху. Он мне верёвку спустил. Я вылез, отхаркался, смотрю: у него нога в настиле. Мы доску отогнули, а снизу ещё пошло. Я увидел, что край трещит.

Нерем положил её кисть на камень.

— Он кричал. «Назад иди, освободи». Я побежал. Там лестница дальше. Добежал, оглянулся — настила нет.

Ишани смотрела на его шею: натянутая кожа, рваная нитка у ворота.

— Ты его искал?

— С берега. Кричал. Воду видел, доски. Потом уже меня понесло, когда берег осыпался. То, что лекарю сказал, правда. Только до этого я выбрался. Тави меня вытащил.

Ишани сдвинулась, освобождая место. Он сел не сразу.

— Вы это запишете?

Она достала карандаш.

— Если ты согласен дать показание.

Нерем долго растирал здоровой ладонью колено. Потом кивнул.

Она писала медленно. Спрашивала, откуда шла вода, где стоял Тави, видел ли он кого-нибудь на верхней площадке. Нерем ответил, что видел фонарь, но не человека. Раньше там было темно. Фонарь двигался от бокового затвора к служебной лестнице. Чей — он не знал.

— А потом?

— Всё. Дальше я уже рассказал.

Ишани прочла показание вслух. Нерем попросил заменить «отступил к лестнице» на «убежал». Остальное оставил.

Тамет вышла на террасу, когда он подписывался. Наклонилась, прочла верхние строки. Он прижал лист к колену.

— Потом прочитаешь.

— Сейчас.

Он отдал. Тамет читала долго, водя губами. Возле последнего абзаца переспросила, в какой руке у Тави была верёвка. Нерем сказал, в обеих. Она вернула лист и пошла за водой.

Ишани убрала показание в ящик. Под протезом выступил пот. Ей хотелось вымыть лицо, но желоб был частью обряда, и она не знала, можно ли.

— Серат скажете сами, — произнесла она.

Нерем кивнул, глядя на дверь.

Когда они вернулись, сестра смотрителя раскладывала братнины вещи перед надзирателем. В кармане рубахи нашёлся клочок с расчётом задолженности: три недели жалованья, вычет за инструмент, ещё один — за пропущенную смену.

Нахет-Сури приложила клочок к увольнительному акту. На акте было записано, что расчёт получен полностью. Та же ровная дата, которой Тави якобы уже покинул должность.

— Кто заверял? — спросила она.

Ишани узнала знак раньше, чем молодой писарь закончил ответ.

Медный лист. Её лист. Вторая работа из той ночной пачки.

Глава десятая Зал закрытого света

Ишани задержали перед рассветом. Стражник подошёл вежливо, дал ей допить воду и попросил следовать за ним. Через внутреннее окно она видела, как по длинному залу переносят носители. Маску, похожую на Нерема, несли лицом вверх.

— Осмотр закончен, — напомнил стражник. — Теперь распоряжение о мастере.

Он отвёл её в комнату с узкой скамьёй. За дверью остался один караульный. Другой унёс ящик с инструментами. Ишани успела спрятать показание Нерема в рукав, но забрать жалобу Тави не смогла: та осталась у Погребальщицы.

Дарсен пришёл через четверть часа.

Он переоделся в дороге, однако нижний край одежды оставался мокрым. На пальцах блестело масло. Ишани подумала о фонаре и заставила себя не смотреть на руки.

— Вы догнали нас, — сказала она.

— Городское судно идёт по прямому руслу. Мне нужно передать материалы и забрать вас на объяснение.

— Вы знали про Тави?

Дарсен сел напротив. Усталое лицо, пыль на воротнике. Вид у него был такой, словно он сейчас начнёт просить Ишани перенести сдачу большой работы, потому что переписчики снова не успели.

— Я знаю, что тело опознали по вещам. Такая процедура допускается. Если подтвердится ошибка, исправим после завершения.

— Нельзя сначала назвать умершего чужим именем, а потом его исправить. Вы знаете, куда выходят Стражи.

Дарсен посмотрел на дверь.

— Суда не будет, если коллегии договорятся. Я послал за свидетелями. Но до их прибытия не следует создавать в некрополе панику.

— Вы ускорили путь. Вы запретили отсрочку. И увольнение подписали задним числом.

— Увольнение заверили вы.

Ишани прижала к животу медную кисть. Стучать ею по скамье было бы слишком легко.

— Заберите свои книги, — сказал Дарсен. — Их привезли с моими вещами. Признайте, что знак использован без надзора. Мне этого достаточно для временного отстранения. На ученицу отдельного обвинения я не подам.

— Что вы хотите взамен?

— Утром вы вернётесь со мной.

Из коридора послышался голос Нахет-Сури. Она говорила с писарем, негромко, но каждое слово было слышно через дверь. Принявший тело служитель действительно не проверил рост. В образе тела отсутствовали отметины. Рассмотрение перенесено в Зал закрытого света, чтобы до завершения проверки носители не получали новую силу.

Ишани впервые за ночь почувствовала, что может глубоко вдохнуть.

Дарсен встал.

— Сами услышали. Проверяют. Вы мастер хорошей школы, Ишани. Не нужно портить дело словами, за которые потом придётся отвечать.

— Верните его жене ключ, — сказала она. — Если всё можно исправить, начните с двери.

Регистратор не ответил. Он вышел и унёс коробку, которую держал под мышкой. Ишани только тогда заметила на крышке свой обрезанный шёлковый шнур.

Через несколько минут дверь открылась снова. На пороге стоял высокий человек в бронзовой маске. Многослойная одежда не шуршала при движении. Караульный отступил к стене.

— Погребальщица требует мастера записи, — сказал Хеопсар.

У голоса не было того глухого оттенка, какого ждёшь от закрытого лица. Ишани поднялась.

В Зале закрытого света окна завешивали толстым полотном. Нерем сидел у стены. Голова его тени теперь кончалась на уровне плеч, а на белой штукатурке выше проступало чужое ухо. Серат держала его за здоровую руку. Тамет укрывала ему ноги.

Хеопсар остановился перед погребальным ликом. Медленно развернул его к лежащему телу.

На маске показался разрез рта. Губы двигались, но звука не было.

— Она принимает живого, — сказал Хранитель. — И не принимает того, кто лежит. Поставьте их по разным сторонам.

Дарсен вошёл вслед за ним.

— При всём почтении, госпожа, вы приостанавливаете совместное решение от собственного имени.

Нахет-Сури стояла за столом. Перед нею лежали бумаги, жалоба Тави и вещи из сумки.

— Да, — сказала она. — Запишите, от собственного.

Глава одиннадцатая Две записи

На стол принесли чаши с песком. В каждую положили отдельный носитель. Свиток голоса шевелился сам, пытаясь развернуться. Его пришлось прижать двумя камнями.

— Пока держите полотно, — велела Нахет-Сури служителям.

Снаружи заметно посветлело. Наступал тот короткий час, когда в Некхем-Аре гасили ночные лампы, а новые ещё не зажигали. Из верхних залов доносились голоса поминающих.

Дарсен разложил привезённые акты.

— Возражения приняты. Достоверность опознания вызывает сомнения. Я согласен назначить повторное исследование. Но личность вошедшего также не установлена. Он девять дней отсутствовал, вернулся с провалами памяти. Нам известны случаи использования временных имён. Араванские маски…

— Не перечисляйте мне учебник, — перебила Погребальщица. — Кто опознавал останки?

Он назвал двоих.

Серат вздрогнула при первом имени.

— Вель? Он на затворе с братом служил. Он Тави с закрытыми глазами узнает.

Дарсен показал запись: лицо повреждено, опознание по личным знакам. Вель удостоверил, что кольцо и навигационный знак принадлежали Нерему. Об отсутствии Тави его не спрашивали.

Ишани попросила прочитать точную формулу.

Регистратор подал лист Нахет-Сури. Та прочла, затем передала мастеру.

Вель свидетельствовал о принадлежности вещей. В следующем абзаце эта принадлежность становилась удостоверением личности. Между ними лежал маленький соединительный знак — острый, открытый с одной стороны.

— Этот переход позволяет использовать первое утверждение для второго, — сказала Ишани. — Кто его поставил?

— Мастерский лист. Ваш.

— Посмотрите на замыкание.

Она положила рядом увольнение Тави. В обоих документах черта имела одинаковый излом. На свидетельстве о смерти — тот же самый, до мельчайшего утолщения внизу.

Нахет-Сури приказала принести увеличительное стекло.

Ишани посмотрела сквозь него. Дрожание собственной медной кисти она знала. У неё было два трудноуловимых движения: перед поворотом пальцы чуть расходились, после — возвращались слишком резко. В почерке это давало неровный, никогда не одинаковый край.

На трёх листах неровность повторялась в точности.

— Здесь переносили одну запись, — сказала она. — Через прорезь. Медленным нажимом. Поэтому край один и тот же.

Дарсен наклонился к стеклу.

— Такие приспособления есть в крупных мастерских. В Доме тоже. Мы сохраняем форму, когда мастер болен или не может…

Он посмотрел на протез. Ишани не убрала руку.

— Сохраняем отдельным разрешением. Мои переходы никто не имел права переносить.

Она попросила другие листы ночной пачки. Дарсен сказал, что изъятые мастерские книги лежат у ворот. Нахет-Сури послала за ними своего служителя.

Тамет поднялась от стены.

— Я тело не смотрела. Мне сказали, нельзя. Он разбитый. Ещё сказали, что видеть не нужно, всё уже установили. Принесли кольцо и вот это.

Она сняла с шеи шнур. На нём висело кольцо Нерема: простое серебро, на внутренней стороне две буквы.

Нерем посмотрел на него, но руки не протянул.

— Вы согласились на опознание? — спросила Погребальщица.

— Мне прочли. Я спросила, точно ли это он. Сказали, точно.

Тамет сжала шнур в кулаке.

— Я подписала. Не надо про меня писать, будто не подписывала.

Нахет-Сури продиктовала писарю её слова. Дарсен сделал пометку на своём листе.

Серат переставила сумку с пола на стол. Сначала вынула камень, потом ложку, потом рубаху.

— Брата я опознала. Вы всё ещё ни разу не записали его имя здесь.

Она указала на основную табличку.

Ишани увидела, что губы на погребальной маске перестали двигаться. Теперь на ней дрожал угол рта, который у Нерема был неподвижен с утра: отёк после удара. У мёртвого такого отёка не было.

Нахет-Сури повернула лицо к Хеопсару.

— Сколько у нас?

Хранитель коснулся деревянной подставки под ликом.

— Он уже начал отвечать. Свет только закрепит.

— Что будет с человеком? — спросила Тамет.

Нахет-Сури подошла к Нерему, проверила дыхание и велела подложить ему под спину вторую подушку.

— Я такого ещё не видела. Все пять носителей обращены к нему, а тело здесь чужое. Не дам завершать.

Глава двенадцатая Под открытым полотном

Дарсен потребовал внести в запись, что продолжение обряда при выявленной ошибке не поддерживает. Приказал готовить новые носители и принёс запасной лист для отсрочки.

Нахет-Сури его не взяла.

— Ваше прежнее предписание исключает повторное отложение. Одной вашей подписи сейчас мало. У коллегии всё ещё заявлено право на завершение.

— Я не могу отвечать за движение чернил после поступления в храм.

— Пока вы будете отвечать мне.

Она велела открыть основное дело. Ишани расстелила его на длинном столе. Служитель держал угол, который поднимался от сквозняка. За полотном светлела узкая вертикальная щель.

В ритуальной записи важен был порядок чтения. Если начать со смерти Нерема, каждый следующий носитель поддерживал её. Если начать с присутствия живого, его самого объявляли противоречием: сомнительным возвратившимся или чужой маской. Прямая черта не давала ему стать стороной.

Ишани провела над нею неподвижным медным пальцем, не касаясь бумаги.

— Нам нужно вернуть место для заявления.

— Исправьте, — сказала Нахет-Сури.

— Я не могу. Пока этот лист действует, мой знак входит в него. Новое замыкание станет продолжением старого. Пятому Суду достаточно будет этого согласия.

В учебных разборах всё выглядело проще. Мастер рисовал перед учениками пустой круг и показывал, в каком месте неверная черта связывает стороны. Здесь внутри круга сидел человек со сломанной рукой. Он дышал часто и неглубоко. Тамет вытирала ему шею мокрой тканью.

Ишани подняла глаза на Дарсена.

— Откройте коробку.

Он стоял у стены, прижав её к боку.

— Знак находится на хранении. До решения.

— Суд решит, — сказала Нахет-Сури.

Хеопсар подошёл к регистратору. Тот передал коробку, не глядя на него.

Сердоликовый цилиндр лежал в мягкой выемке. На вырезанном медном листе застряла чёрная пыль. Ишани не сразу взяла его. От бумаги пахло клеем и тёплым маслом: тем самым маслом, которое оставалось на пальцах Дарсена.

— Следуйте хранению, — сказала она писарю. — В коробке следы подготовки переноса. Обычная печать масла не требует.

Дарсен отступил от стола.

— Я получал её из мастерской в таком виде.

— Тогда пусть проверят служителя, который её упаковывал, — сказала Ишани. — Он видел, какой она была.

Нахет-Сури кивнула писарю. Тот записал.

Ишани попросила бумагу для снятия полномочия знака. Для этого было два способа: оспаривать отдельные оттиски или отказаться от права подтверждать этим знаком вообще. По первому пришлось бы проверять каждый лист. Второй останавливал их общую силу сразу.

Старые завершённые договоры сохранялись на свидетельствах сторон. Незавершённые работы возвращались на проверку. Чтобы получить новый знак, мастер должен был снова просить допуска у Дома.

Ишани знала цену. В Доме помнили долго, особенно если мастер вышел из-под надзора с протезом, который уже дважды отказал за один день.

— Я могу отозвать только то, что мне принадлежит, — сказала она. — Оттиск мой. Часть записи чужая. Отзываю силу знака, пока они соединены. Полностью.

— Это признание нарушения, — заметил Дарсен.

— Я не следила за своей печатью. Это я и признаю. Вашу черту я не писала.

Нахет-Сури прочла требование вслух. Ишани ответила, что понимает последствия. Трое служителей назвались свидетелями. Серат тоже назвала себя, хотя её не просили.

На новой бумаге Погребальщица своей рукой вывела формулу отзыва. Подвела черту к знаку, оставив на конце место для мастера.

Ишани взяла кисть здоровой правой рукой. Этой рукой она умела чинить, резать, есть и расстёгивать пуговицы. Писать ею училась после увечья, пока не заказала протез. Штрих вышел тяжёлым.

Она повторила своё имя и поставила последний оттиск.

Бумага зашуршала по всему столу. Сначала Ишани решила, что открыли дверь. Потом на свидетельстве Нерема черта выпрямилась ещё сильнее. Кончик потянул за собой край поля; у неё на глазах слово «присутствует» в охранной расписке стало расплываться.

Отзыв пошёл через связанные листы. Там, где была ложь, оставались пустые места. Но для исправления ещё не было ничего.

Нерем согнулся на стуле. Тамет вскрикнула. Серат прижала к себе табличку с братниным именем — пока ещё простую, новую, не включённую в путь.

Нахет-Сури взяла кисть.

— Теперь говорите. Оба имени. По порядку.

Глава тринадцатая Пятый восход

Ишани хотела начать с Нерема, но Погребальщица покачала головой.

— С умершего. Ему предстоит путь.

Серат подошла к ложу. Сестра назвала брата, родителей, место рождения. Показала сросшиеся пальцы и шрам. Передала жалобу, оставленную у неё, расчёт задолженности, вещи. Тамет принесла с соседнего стола чистый тканевый лик. Серат взяла уголь и наметила брови, узкий рот. Поправила линию подбородка. Рисовать она не умела; Хеопсар придерживал край и не вмешивался.

Дарсен попробовал возразить против замены лика. Хеопсар поставил перед ним старый рисунок тела и ткнул пальцем в вытянутые ноги.

Погребальщица записывала. Служитель повторял каждую строку, сверяя её с предметами. Когда дошли до поступков, Нерем поднялся.

— Он меня вытащил из воды.

Серат посмотрела на него.

— Сядь.

— Это нужно записать. У меня рука сломана была. Я за скобу держался. Он верёвку бросил и вытащил. Потом сам застрял. Я не помог.

Тамет стояла между ними, не двигаясь.

— Потом, — сказала Серат.

— Я дал показание. Вот оно.

Ишани вынула лист из рукава. В складке бумага намокла, но слова сохранились.

Нахет-Сури приняла показание и поручила писарю приложить его к обстоятельствам гибели. В запись поступков внесла спасение человека. Больше спрашивать Нерема сейчас не стала.

На открытом лице Тави исчезла глубокая тень. Ишани не смогла бы сказать, что переменилось: лампы стояли на прежних местах. Серат коснулась братниной ноги, потом убрала руку.

За спиной ложа открылась дверь, которой прежде не было видно. В проёме стояли двое в гладких тёмных масках. Стражи Пятого Лика не вошли. Ждали.

Нахет-Сури положила на табличку знак завершённого опознания.

— Для живого, — сказала она.

Нерема пересадили к столу. Он назвал себя. Голос был слабый, но каждое слово дошло до писаря. Тамет подтвердила имя, брак, привычные знаки на теле. Ишани передала первое обращение. Для дела были нужны независимые свидетели, а навигатор Маэллы мог подтвердить лишь ночной путь.

В коридоре послышался топот. Из-за занавеси появился лодочник, за ним — двое мужчин, женщина с подвязанной юбкой и Мера. Двое городских стражников пробовали остановить их у двери. Старший лодочник показал знак коллегии и протиснулся внутрь.

Свидетелей посадили отдельно. Мужчины знали Нерема по двадцати годам работы, женщина — по совместной собственности на причал. Мера привезла подкладные листы. Они лежали между двумя дощечками, перевязанными шнуром с печатями слушателей.

— Я пошла к воротам ждать, — сказала она Ишани. — Думала, слушатели до утра не придут. А они меня по имени позвали. Сказали, Погребальщица требует бумаги. Я всё принесла.

У дверей остались двое слушателей из Дома. Оба растрёпанные, один без второй сандалии: потерял, пересаживаясь с лодки. Они предъявили ответ на вызов Погребальщицы и попросили сперва показать исходные листы. Лодочник передал письмо Маэллы. Возражение коллегии подтверждалось; предъявителю поручалось участвовать в повторной записи от её имени.

Дарсен положил ладонь на свою папку.

— До проведения мастерской проверки материалы не должны покидать…

Слушатель без сандалии назвал время, когда принял их к осмотру. Другой записал. Папку забрал Хеопсар.

Мера осталась у стены. Она смотрела на пустую коробку перед Ишани. Мастер покачала головой, и ученица не стала подходить.

Нахет-Сури продолжила. Свидетелей вызывали по одному, и каждый называл то, что знал сам. Кто-то путал день последнего выхода, кто-то не помнил имени лодки. Это оставляли в записи. Они сходились в главном: перед ними сидел человек, с которым они работали, спорили, делили снасти. Кольцо и знак могли оказаться на другом теле. Их слова от этого не менялись.

Щель между полотнищами засияла. Первый луч пересёк стену и ударил в верхний край стола.

Нерем дёрнулся. Тень, державшаяся на стене отдельно, вытянулась к старой маске. Ишани сдвинула чашу с песком в сторону, но тень потянулась вслед. Тогда она накрыла лик здоровой ладонью. Между пальцами прошёл холод. Ладонь прижало к маске, словно та лежала на дне, под тяжёлым слоем воды.

— Существующее имя подтверждено, — сказала Погребальщица. — Смерть этого лица не установлена. Запись признана ложной в отношении имени и образа тела.

Она закончила строку. Слушатель из Дома прочёл её и поставил свою подпись. Навигатор — свою, за коллегию. Затем Тамет вслух отозвала поминальное согласие, данное мужу по ошибке.

Ишани не сразу смогла убрать руку. Пришлось отрывать палец за пальцем. На коже остался тёмный след, похожий на раздавленный стебель.

Нерем согнулся над столом и закашлялся. Его тень опустилась к ножкам стула. Обычная человеческая тень, слишком широкая от низкого света. Тамет обняла его сзади, не давая упасть.

Стражи в проёме повернулись к ложу Тави. Серат постояла рядом с братом, шепча что-то быстрое и сердитое. Потом сама накрыла его лицо новым ликом и отступила.

Погребальный путь продолжили под другим именем.

Когда служители подняли носилки, из рукава покойного выскользнул сухой стебель. Серат нагнулась, подняла его и зажала в кулаке. Ишани смотрела, как она уходит следом, не оглядываясь на Нерема.

За окнами светлели террасы. Вода в канавках зазолотилась, и в одном из верхних залов заиграла тонкая свирель. Там встречали ещё одну семью.

Глава четырнадцатая Чужие чернила

Дарсена задержали не за убийство. Слушатели распорядились изъять его служебные знаки до проверки переноса записей. Он потребовал копию распоряжения и получил её. Попросил вызвать защитника от Дома. Погребальщица назвала служителя, который передаст просьбу.

Ишани сидела у стены, опустив обе руки на колени. В здоровой покалывали кончики пальцев. Под креплением медной кисти с рассвета сводило мышцы; снять протез сама она уже не могла.

Один из слушателей подошёл с листом.

— Вы признаёте хранение знака без надзора?

— Да.

— Использование ученицей с вашего ведома?

— Нет. Ключ дала я. Разрешения ставить знак не давала. Но она могла взять, и взяла.

Он записал. Спросил про подкладную бумагу, про порядок сушки. Попросил утром явиться в Дом.

Ишани посмотрела в окно.

— Утром уже было.

— Следующим утром, — поправился он.

Мера сняла с мастера протез. Нажала скобу слишком резко; Ишани втянула воздух сквозь зубы, но руку не отдёрнула. Без медной кисти рукав стал пустым и непривычно лёгким.

— Я думала, вы меня прогоните, — сказала ученица.

— Я думала, ты сбежишь в Араван.

Мера положила протез в ящик.

Они посидели рядом, пока в галерее собирали показания. Нерема осматривал лекарь. Тамет стояла над ним и вмешивалась в каждое прикосновение. Серат ещё не вернулась с верхней террасы.

В коридоре объявился второй гонец Маэллы. Он привёз книгу выплат «Трёх берегов» и вызванного свидетеля — того самого Веля. Запыхавшийся смотритель уверял, что никогда не опознавал тело. Только вещи. Ему показали полное свидетельство, и он замолчал.

Утром, когда он пришёл на смену, водосброс уже был закрыт. Тело нашла другая бригада. Кто именно подписал передачу, Ишани не знала. Слушатели отправили за списком.

Из платёжной книги выяснилось, что работу у затвора принимал помощник Дарсена. За два дня до прорыва ему заплатили отдельное вознаграждение — под видом вычерчивания нового маршрута. К книге Севрат приложил расписку и письма регистратора. Дарсен обещал открыть Петлю для конторы, как только снимут возражение Нерема.

Вель рассказал про жалобу Тави. Её не потеряли: Дарсен потребовал заменить её увольнительным актом. Велю объяснили, что смотритель покинул должность, а прежние требования больше некому поддерживать. Когда нашли тело с вещами Нерема, регистратор сам подготовил передачу. Свидетелей к погибшему не подпустили.

Слушатели велели запечатать рабочую комнату Дарсена в Доме. Там должны были оставаться прорези для переноса и книги исходящих листов. На разрешении об обыске Ишани поставила обычную подпись свидетеля. У неё уже не было знака, который можно было бы использовать вместо неё.

Дарсен сидел под охраной в соседней комнате. Через открытую дверь Ишани видела, как он поправляет складку на колене. Время от времени просил воды. Ему приносили.

Нахет-Сури подошла к мастеру.

— Вас отвезут обратно на служебной лодке. Запрещение не отменено. Осмотр руки — здесь, за счёт некрополя.

Ишани подняла потемневшую ладонь.

— Это пройдёт?

Погребальщица взяла её за запястье, повернула к свету.

— Лекарь скажет. Власти на эту руку у меня нет.

Она передала Ишани копию решения. Тави назван Тави, сыном Лесет. Нерем жив. Навигационное право приостановлено до рассмотрения договора, а не передано конторе. Все носители, содержавшие подмену, изъяты.

Слова занимали меньше страницы. Ишани прочла их дважды и попросила Меру убрать лист в сухое место.

Нерема вывели во двор. Он шёл сам, цепляясь за стену. Тамет несла его старое кольцо. Надевать пока не стала: пальцы ещё опухли.

Серат догнала их у лестницы. В руках у неё больше не было сумки. Нерем попробовал заговорить, но она остановила его.

— Что видел, расскажешь следователю. Мне потом. Когда я смогу.

Он кивнул.

— Пришлю деньги за Тави. Что контора должна была.

— Его деньги контора пришлёт. За тебя я с ними не расплачиваюсь.

Серат спустилась по соседней лестнице. На полпути остановилась, поправила сандалию и пошла дальше.

Обратно ладья шла быстрее. Солнце било прямо в лицо, и Ишани прикрыла глаза рукавом. Мера заснула на дне, подложив под голову ящик. Тамет кормила мужа похлёбкой из купленной у ворот чашки. Он ворчал, что в ней мало соли.

Тамет дала ему ложку.

— Сам тогда.

Он попробовал. Часть пролил, но ел уже без помощи.

Эпилог Вывеска над каналом

Спустя месяц Ишани всё ещё не получила нового знака. Старый храниться не мог: полномочие сняли, цилиндр раскололи при свидетелях. Осколки ей вернули в мешочке, и она держала их в ящике, где прежде лежали запасные перья.

Суд взыскал с неё расходы на повторную проверку незавершённых работ. Мере запретили пользоваться мастерским знаком до нового испытания. Дело о подмене записей шло отдельно. В комнате Дарсена нашли прорезные пластины: излом на трёх ложных актах совпал с повреждённым краем одной из них. Увольнение Тави написали после его гибели, датой неделей раньше. На осмотре водосброса обнаружили разбитый паз, о котором он предупреждал в жалобе.

Вызовы приходили через день, иногда дважды за день. На вопрос, когда закончат, служители отвечали одинаково. Ишани уже не спрашивала.

В мастерской снова сушилась бумага. Только теперь на ней были вывески, объявления, стихи к семейным праздникам. Обычная каллиграфия не требовала ритуальной печати. Первые дни Ишани злилась на каждую заказанную надпись. Потом пришёл сапожник, долго объяснял, как написать слово «починка», и ей стало легче: он спорил с ней так, словно ничего не случилось.

Мера работала за отдельным столом. Перед ней лежала доска с чистым полем и образцом новой строки. Ключи теперь висели у Ишани на поясе. Когда ученица хотела что-нибудь взять, спрашивала. Иногда это раздражало обеих.

За месяц здоровая рука привыкла к кисти. Почерк выходил шире прежнего. Медную отдали в ремонт: мастер обещал заменить большое сочленение, если найдёт нужный нефрит. Он приходил трижды с разными кусками и всякий раз рассказывал, почему все три не подходят.

В тот день Нерем принёс вывеску для причала. Сам снял её, сам донёс, хотя рука ещё лежала на перевязи. Тамет ждала в лодке.

Дом открылся перед ним на второй день после возвращения. Не сразу: сначала пришлось прийти со служителем и прочесть решение у самого порога. Кошка выскочила наружу, пока они читали, и потом до ночи сидела на крыше соседнего склада.

— Тут название старое, — сказал Нерем, кладя доску на стол. — Надо дописать.

Под словом «Переправа» он карандашом наметил имя Тави.

Ишани прочла.

— Серат согласилась?

— Она сама велела. Там у неё доля теперь. Задолженность контора выплатила, остальное я добавил. Она сказала, вместо денег возьмёт долю в настиле. Плохой торг, по-моему. Весной опять чинить.

С канала раздался голос Тамет:

— Не «я добавил», а мы! И не отвлекай мастера!

Нерем выглянул в окно.

— Сейчас вернусь.

Тамет показала ему пустую корзину. Рыбный ряд скоро закрывался.

Нижнюю Петлю пока не углубляли. Машина Севрата стояла у берега, укрытая старой парусиной. Контора судилась с Домом, Дом — с подрядчиками. Навигаторы меняли разбитую направляющую. Нерем собирался вернуться к работе, когда лекарь разрешит держать весло обеими руками. До тех пор сопровождал Тамет и ужасно ей мешал.

Он оставил доску и ушёл. Лодка качнулась, внизу опять начали спорить о дороге к рынку.

Ишани переставила вывеску на низкие козлы. Мера принесла краску.

— Какой размер?

Мастер посмотрела на карандашную строку. Под именем Тави Нерем оставил место для ещё одного слова, но не решил какого. Ишани стёрла пустой отступ влажной тряпкой.

— Такой, чтобы с воды прочли.

Она обмакнула кисть. Мера придержала доску с другой стороны, и они начали с первой буквы.