Сольвейг

Глава 1

У Сольвейг мамины скулы и папины щеки, отчего её лицо кажется совсем круглым. Как луна — говорит мама. Сольвейг никогда не видела луны.

У Сольвейг мамины волосы — жесткие, прямые. Но не чёрные, а слегка золотистые, словно на них падает отсвет папиных кудрей. Как поле пшеницы — говорит папа. Сольвейг никогда не видела полей.

У Сольвейг раскосые мамины глаза. Голубые, как небо — говорят родители. Но небо над домом Сольвейг всегда непроглядно черно.

Когда-то давно Сольвейг просила папу рассказать сказку — но он не помнит ничего, кроме истории их встречи. А Сольвейг уже слишком большая, чтобы ей было интересно слушать одно и то же. И всё же она просит снова и снова.

«Я был богом солнца одной чудесной северной страны» — начинает папа. Сольвейг не знает что такое страны. Сольвейг никогда не видела солнца. В её мире есть только непроглядная тьма и лёд. И единственный свет — это золотые кудри отца.

В детстве Сольвейг ужасно боялась этой темноты — и с тех пор в их стеклянном доме нет ни одной двери, чтобы дочь всегда могла видеть хотя бы отражение, отсвет папиных волос.

Да и сейчас, когда она катается на лыжах, она никогда не уезжает туда где не видно света от её дома, в окружающую маленький мирок тьму.

«Не помню каким я был богом. Был ли я единственным или частью пантеона.. » — рассказывает отец — «смутно помню свое племя — немалое было, хоть и нельзя сказать чтоб особо большое. Зато свободу и простор любящее. И помню с чего все началось.

Люди зачастую мудрее богов бывают. А может просто со стороны всё заметнее. Вот и услышал я однажды, как в святилище на южной границе старец дитё поучает. Он говорил чтоб не путал ребенок меня с другими богами, дескать наше Солнце — ласковое, наше Солнце — радость несет, яркое оно и ясное. А то солнце, что жаром выжигает, яростное и неуютное — то чужой бог старается. Как назвал он меня ясным — так и в голове прояснилось все, будто туман сошел. Недаром слово учителя драгоценным считается. Увидел я что не мир стал хуже, не трава тусклее, не люди злее — но я поменялся в вере части сынов моих — тех самых, с окраины, что чужих богов за своих считают. Хотелось было разъяриться, но то остановило, что старец добрым назвал и ласковым. Возрадовался я, что сказанное в святилище стократно усиливается, и решил пойти разузнать, кем же меня южане считают, да чем грозит эта вера мне и племени. Думал сначала посмотреть на племя соседское, на святилища их веры, послушать. о чем люди с Хваном беседуют. Не жрецов своих послал, не аватара создал — сам захотел все увидеть, своими глазами. Тяжело притаить суть свою, если память хранишь — но возможно. Потому спрятал я силу, и пошел в гости.

Люди там по большей части в городах жили, не так привольно как наши. А город их — зрелище необычное, впечатляющее. Всего там много, даже с избытком. Но особенно много людей и грязи, и грязи в людях. И все характеры у них мелкие, сложные, неясные. Все мотивы и слова запутанные. Пока шел по улице, сколько навстречу — лебезят, улыбаются, чуть мимо проходят — всякий норовит руку в карман запустить, а в душу смотришь — не то, чтоб вор, да и не нищий, а так, что плохо лежит увидел, да что чужак отметил, да кому доложиться решил. А не вышло поживится так еще и в спину обижается. Чудак человек.

До храма дошел когда уже день за половину перевалил. Горожан я к тому моменту хорошо услышал — не солнца, не жара боятся они — но грешки свои мелкие при свете ясном разглядеть. А жизнь у них сложная, запретов и правил полно, никто себя безгрешным чувствовать не может. Многое прояснилось за время похода, но храмовые традиции тоже узнать немаловажно.

А что б не прогнал никто, что бы лучше услышать — проник я в идола. Благо мало кто в городе этом истинно верил — вот и стоял он пустым напоминанием, символом, вместилищем без бога.

Недолго сидел я в храме, слушая молитвы и глядя за приношениями. Но и того хватило. Не думал я что соседи могут так сильно от нас отличаться.

Приходили они в храм явно не часто, в тот день поодиночке тайно пробирались. Падали на колени, едва положив подношения на алтарь — а подношения были ох как хороши, да только по-людскому: не богу они предназначались, а жречеству — и начинали голосить. Все просили прощения, что к празднику не успели. Обещали что больше не повторят ошибки. Что наказали всех причастных и непричастных к опозданию. О, как они расписывали эти наказания, обычно заканчивающиеся смертью наказанных. Когда только они нашли время на все эти действия, если они так спешили, как рассказывают? И чем больше они лебезили, умоляя о прощении,

не сердиться, не смотреть слишком внимательно — но и не отвернуться от них на пору урожая, тем сильнее поднималась волна ярости и желания сделать все наоборот. Охванился я бы с ними окончательно, если б не звучал до сих пор в ушах моих прохладной водицей голос старца-учителя: “Это чужое солнце яростное, наше же ласковое. Наше солнце зимой в стужу греет, весной землю пробуждает, летом день украшает, осенью урожай освящает.” Той фразой и спасался от хванства. Сложно было. Неприятная, жуткая, стылая вонь чуждости и огненного страха пред наказанием яростью солнца — тяжелые, грязные, непривычные чувства. Они то и утвердили меня в решении закрывать границы, превращать худой мир если не в добрую ссору, так хоть в жёсткое разделение. Ничего хорошего не несёт близкое общение с такими соседями.

Ночь вступила в свои права, разошлись последние посетители, покинули храм и жрецы, прихватив подношения.

Я тоже уже совсем было собрался возвращаться домой, когда в храм через случайно оставленную приоткрытой боковую дверь вбежала молодая девушка. Красивая, белокожая, губы тоже побелели — дрожат, а в темных глазах страх тяжелыми волнами поднимается. Страх не человека — но зверя, внезапно осознавшего что его загоняют, и не понимающего за что.

А еще в ее руках не было такого количества приношений. Вообще приношений не было. Я-Хван посуровел, но мне-Яру стало любопытно.»

Обычно в этот момент приходить мама. Она помнит всю свою жизнь — но знает слишком мало.

— Ты всегда был слишком любопытным для бога — улыбается она — а в тот раз просто не знал наши глубинные обычаи. Ведь за день даже ясный бог может увидеть лишь то, что лежит недалеко от поверхности. Да и просто ли заметить за небольшую прогулку по городу отсутствие колдунов, тому кто про колдунов то и не знает. Кем в вашем племени одарённые были? Шаманами? Учителями? А то и просто мастерами. Куда сердце звало, туда и шли, кем хотели — тем и становились. Растворялись в племени — и не выделялись среди таких же.

— Просто или нет не знаю, но вот не углядел. Даже когда полыхнуло огнем, забликовало лунным светом, заискрилось звездным шлейфом сияние твоей души, укутанное, но не скрытое вуалью слез и страха — и тогда не понял ничего, не догадался отчего так ярко выделяешься ты на фоне своих соплеменников. Словно ослеп от красоты твоей. А как начала молитву строить, не по канонам но от сердца всего умолять лишить тебя красоты твоей, выжечь яростью огненной, чтоб душу лишь призрачным огоньком освещать, а коли отдельно выжечь нельзя — так вместе с жизнью забрать — только тогда понимать начал, тут уж сил быть просто наблюдателем не осталось. И бешеный водоворот чувств захлестнул, что слетела маска смертная, как не было.

— Хорошо что к тому моменту уже никого из прихожан в храме не осталось, да и жрецы куда-то вышли. Одной мне зрелище досталось, как в ответ на мольбу мою сам бог в храме является. Сияние вокруг истинное — то как утром лучик пригревает, то обжигает летним полднем. А на лике — буря эмоция меняется. Дааа, думаю, угораздило тебя, Сиа, сначала родиться с даром колдовским, да не заметить его вовремя, лишь за считанные дни до совершеннолетия почувствовать. Так еще и бога разгневала, единственного чья милость спасти могла. И что теперь? То что самой на костре гореть — так то давно ясно, уже и не страшно почти. За те несколько дней, что выход искала, уже привыкла к этой мысли, приняла судьбу. Единственное что хотела — семью уберечь. И только хуже сделала. Теперь не только проверку родных, теперь на всю землю семьи немилость Хвана навлекла. Не видать им ни урожая, ни влаги, ни тени живительной. Ох уж эта проклятая колдовская порча. И откуда она только взялась? Как же я ненавидела себя в тот момент! И как боялась!

— а я стоял, слушал мысли, и ярость всё сильнее и сильнее захлестывала меня. Не знаю, сколько ещё оставалось во мне — меня, но только забыл я уже и старца, и племя своё. И готов уже был выполнить столь настойчивую просьбу, выжечь эту дуреху, не понимающую ценности своей души, с лица земли... но магия — не проклятье, магия — это великий дар.

И не в том этот дар, чтоб природу извращать, не в том, чтоб в чужой голове рыться — хотя с его помощью и то и другое возможно иногда бывает. Главное же в свете магии — это то, что коли виден он сквозь чистую душу, то летят к нему мотыльки удачи.

Удивительно чиста была Сиа, вся окружена удачей, потому никто и не мог дар её уловить.

Вот и на этот раз смогла она найти единственные верные слова.

«люди с севера говорят что добр ты — помоги мне!» — и вспомнил я себя, и племя свое. Не стало больше гнева.

«говорят, что ласков — спаси мою семью»

И снова разгорелось желание защитить и уберечь. Но как? Ведь закон их жесток: в день совершеннолетия проверка огнём, да не простым, божественным. Даже малую искру дара он подхватывает и высвечивает, так что обжигает она своего же носителя. А что же будет с её пожаром? Даже если её дотла не сожжет, жрецы огня внимательны, не пропустят. И вновь будут проверять всю семью, внимательно, поодиночке, да не пронося рядом факел — но проводя сквозь костры. Мало кто может пережить это испытание.

«говорят что ясен ты, подскажи, всевидящий! » - не всё творится при свете дня, не всюду луч солнца может проникнуть. Не был я всевидящим. Но то, что творили жрецы этой страны увидел ясно — под чистым небом творили они дела свои — и стало мне ещё страшнее.

Мало кто сгорал действительно на кострах. Большинство отдавали свою удачу государству, а их опустевшие оболочки становились жрецами. Потому не открывали они своих лиц. Потому так легко они чувствовали чужой дар.

Никому не пожелал бы я такой судьбы — и захотел спасти Сию любым способом.

Но как? В чужой стране, в чужой вере я в любой момент мог потерять себя. Долго я думал, почти весь вечер, и всю ночь. Долго говорил с ней — и всё прекраснее раскрывалась мне её душа, все страшнее становилось потерять её. И только к утру мы решились бежать.

Сольвейг уже знает наизусть всю эту историю. И она никак не может поверить — как можно было променять такой громадный, такой интересный насыщенный мир — на прозябание в маленьком стеклянном доме, посреди вечных снегов и вечной ночи. Впрочем, снег Сольвейг нравится. Но как же тесно в их маленькой долине! Как хочется заглянуть за её пределы. Хочется — но страшно. Она до сих пор боится этой тьмы.

«Не стоит бояться» — говорит отец — «если тебе так хочется узнать что там — ступай. Прошло уже много времени с той истории. Достаточно, чтобы порвавший со своими верующими, почти умерший бог, хоть и не восстановился полностью, но верой жены своей смог помочь любимой дочери. Возьми кончик моего волоса, и прикрепи к себе. Пока он живой — он будет светить, освещая тебе окружающее и дорогу домой. А я... я постараюсь не дать ему порваться»

Так и получается. С отцовским волосом совершенно не страшно, и Сольвейг отходит всё смелее, все дальше и дальше от дома.

Лёд сверкает калейдоскопом под отцовскими лучами, посылает голубые блики на небо, и, иногда, тает, обнажая грани скал. В воздухе появляются первые течения ветра.

И вот уже вдоль самых любимых троп камни позеленели.

— это мох — говорит мама — смотри, этот мир тоже живой!

Сольвейг радуется, и уходит из дома ещё чаще, ещё дальше в поисках жизни. Она мечтает хоть раз увидеть людей — но там, в дали, только тьма и мёртвые льдины. И всё же Сольвейг отчаянно верит, что люди где-то существуют, просто так и не попались на её пути. И она идёт и ищет все дальше. Пока однажды, обогнув по кругу весь небольшой мирок, не приходит к дому с обратной стороны. И, когда она уже видит родной свет — перенатянутый волос рвётся, рассыпая искры по всему небосводу. А сам, как натянутая пружина, сворачивается клубком — и улетает вперёд.

Теперь в небе есть сияющий шар, он летает вокруг мира, и делит время на день и ночь. Теперь ночью есть звезды — и тьма отступила, спряталась где-то далеко, и забрала с собой страхи. Сольвейг больше не боится ничего — и гуляет везде, куда глаза глядят, практически не возвращаясь домой.

Ей интересно смотреть на этот новый, громадный, сияющий мир. И наблюдать как он меняется, как все быстрее тают льды — и обнажаются земля и моря. Как появляются первые ростки зелени.

Одним чудесным днем она замечает в море расходящиеся круги, а другим — находит на снегу олений след.

Она не знает как выглядят олени, и какие у них следы — но ей хочется верить в то, что эта полоса ямок — это именно оленьи следы.

Тогда Сольвейг делает лук, и днями, неделями, пропадает сидя в засаде меж скал. Так проходят месяцы, и годы. Нечасто попадается ей добыча, но каждый раз находит её меткая стрела.

Так почему этот прекрасный олень хромает? Почему в его ноге рана, которую не мог нанести ни хищник ни сук.

Неужто мечта исполняется? Сольвейг ищет, ищет... И наконец то находит следы, по которым выходит к человеческому поселению.

Никем не замеченная бродит она по пустым улицам. Все мужчины ушли на промысел — кто на охоту, а кто и в море.

Женщины же сидят каждая у своего очага, и тихо напевают колыбельные.

«спи малыш мой, спи мой свет

Спи мой дорогой

С неба шлёт тебе привет

Лучик золотой

Пусть всегда тебя хранит

Наш далёкий бог

Пусть осветит, освятит

Путь любимых ног

Будь всегда к тебе добра

И его жена

Не страшна тебе тогда

Моря глубина

Ну а главное, родной,

Пусть богиня — дочь

Всегда рядышком с тобой

Будет день и ночь

Навсегда запомни, милый

Эти имена:

Солнце — Яр, а море — Сия,

То — его жена

В прошлом тайною покрыто,

Знание — держи:

Дочери их имя — Вита

Это значит — жизнь...»

....

И льётся над землёй первый тёплый, живительный дождь. Это плачут Яр и Сия.

— От чего ты плачешь, отец?

— Дочь моя, знаешь ли ты, что ты совершила?

— Я нашла людей. Я смотрела и слушала — разве это плохо? Я ведь никому не показалась!

— Доченька, доченька. Ничего то ты не поняла. Не нашла ты их, а создала!

— Создала? Как создала? Я же не богиня?

— Ты богиня, родная. Теперь ты богиня! Прости, я не мог рассказать тебе раньше ничего. Ведь мне нужна была твоя вера, абсолютная вера в моё могущество.

Быть богом — это совсем не то же самое, что быть человеком. И дело не в силе, не в магии. Просто.... Быть богом — это жить долго, очень долго, почти вечно — но лишь пока в тебя верят. Знать и мочь много, почти бесконечно много — пока в тебя верят. Уметь созидать из ничего, даже не замечая этого — пока в тебя верят.

И умереть навсегда с последним верующим. Нет у богов загробия, нет возрождения.

Зато бог может создавать новые миры, и заселять их — если имеет надёжный тыл своих поклонников. Но слишком поздно я тогда забеспокоился. Только успели мы с любимой убежать из нашего мира, как культ Хвана — а их бог и оставался с ними — победил. Вот и хватило мне сил только на дом наш, и льды вокруг.

Лишь верой Сии держалась моя жизнь — но для того она должна была оставаться смертной. Не передать тебе, как больно было мне видеть на ней следы безжалостного времени. Не передать, как боялся я, пока она под сердцем носила тебя.

Но ты родилась, прекрасная, нежная... И такая же смертная, как твоя мать. Теперь я мог пережить одну из вас — и это было для меня ещё страшнее, чем умереть вместе. Но зато потом ты подросла, и вера твоя дала мне сил начать восстанавливаться. Так ужасно медленно... Я все ещё не мог ничего создавать, ничего оживлять — только освещать чуть дальше, чуть ярче, чуть теплее.

Но недаром имя тебе дано было — солнечный путь. Как жрица смогла ты взять силу мою и направить её. Так мир вырос и растопился.

А Сия поверила что это ты сама творишь. И, как полубогиня, ты смогла эту веру получить. Только использовала ты её сразу, не успевая почувствовать — так возникла жизнь в этом мире. Так появились здесь столь желанные тобой люди.

Созданные богами смертные обычно знают кто их создал. И пусть сила их веры не так велика, как у свободных уверовавших, она надёжна. Много поколений сменится, прежде чем отвернуться такие люди от своих богов.

— Так значит теперь, когда появились у тебя верующий, ты стал сильнее?

— Не только. Я снова стал богом, сильным, могучим. Я снова уверен в том, что буду жить — близость смерти все же страшила меня. Но главное не в этом, милая! Неужели сама не расслышала в колыбельных? Не только меня они считают богом. Жена моя,, Сия, тоже стала богиней!

— Мама? И она больше не будет стареть? Выискивать морщинки, седину?

— Божественность не значит молодость. И нередко морщины будут покрывать её прекрасное лицо, да и седеть ей придётся каждую зиму. Но всегда будет она прекрасной, плавной, глубокой и наполненной, как моря и океаны этой планеты. Благодарю тебя за это, родная! Дочь моя! Богиня! Не милостью прошлых богов, но творчеством своим прошла ты инициацию, ты созидательница, ты жизнь. Вита! Вот твоё настоящее самостоятельное взрослое имя!