Соломенная треуголка

Глава 1

– Ты так долго туда не гляди, малец.

Джордж Новел сказал это негромко, даже немного лениво. И потому мальчишка не сразу понял, что обращаются именно к нему. Он сидел свесив ноги на краю борта, болтал башмачками, которые ещё не успели пропитаться солью, и смотрел вниз с таким глупым восторгом, с которым могут смотреть лишь те, кто еще ничего не понял.

Вода под шлюпом казалась чернильной: неподвижной, черной, со слабыми отблесками ночного неба. Только иногда она позволяла пробежать по своему телу тонкой морщине, словно кто-то на самом дне бухты медленно ворочается в глубоком сне.

Шлюп «Истиофор» стоял на якоре уже третий час.

Берега вокруг были скрыты темнотой. Только тёмные острые камни поднимались из воды, напоминая старые прогнившие зубы. Небо висело низко. И словно сквозь грязное окно с него тусклели звёзды.

Ветра не было.

Не было чаек.

Даже снасти не скрипели.

И от этой тишины Джорджу было не по себе.

В шторм и в битву всё по-честному: всё ревёт, бьёт, ломает. Тебя сразу всё пытается пустить на дно. В тихой воде же кажется, что само море тебя ждёт. А когда море ждёт, человеку лучше не высовываться.

Мальчишка повернулся. Ему было лет семнадцать, максимум – двадцать. Щёки гладкие, глаза яркие, а из-под соломенной треуголки торчат смешными непослушными прядками светлые волосы. Шляпа была самая простая, дешёвая и, скорее всего, переделанная самостоятельно. Наверняка, он думал, что с треуголкой-то он точно будет выглядеть моряком.

– Чего? – спросил он.

– Говорю, не гляди в воду долго. Особенно ночью... Особенно в таких местах.

Мальчишка усмехнулся.

– А то что? Утащит?

Джордж тоже усмехнулся, но совсем не весело.

– Утащить, может, не утащит... Ты, малец, ещё думаешь, будто море всё руками делает. Схватит, разобьёт, затопит, – он сопровождал перечисление вялыми, но широкими движениями руками. – Нет, море сперва тебе в голову влезет, а уж потом в лёгкие.

Мальчишка ничего не ответил. То ли не понял, то ли подумал, что старик был пьян.

Пьяным Джордж не был. Ром он держал в кружке скорее по привычке. Пить давно уже не хотелось. Да вообще ничего не хотелось, кроме одного: чтобы закончилось всё это уже наконец.

Он сидел, прислонившись спиной к бочке с пресной водой. Позвоночником он ощущал и старость корабельного дерева, и свою собственную.

Джорджу было сорок три. Но отражения в воде или кабацких зеркалах показывали ему старика. Лицо пожелтело и покрылось глубокими складками. Борода покрылась сединой, а ногти давно стали чёрными.

В сорок три человек может ещё пахать землю, латать крышу и подкидывать к небу сына. А Джордж уже с трудом мог держать в руках абордажный топорик.

– Два дня на борту? – спросил он.

– Три, – серьёзно поправил мальчишка. – С утра третий.

Джордж хотел спросить, с кем он пришёл, но почему-то не спросил.

– Три... – повторил Джордж. – Ну, значит, уже моряк.

Новичок понял насмешку и нахмурился.

– Я не хуже других.

– Конечно, не хуже других. Знаешь, сколько раз я это слышал? Каждый в первые дни так говорит. А потом все кишки наизнанку от качки, плачутся по ночам. Вот не поспишь неделю, когда прирежешь своего первого. И тогда уже... Тогда уже станешь... Хуже других.

Мальчишка отвернулся.

Где-то у носа тихо засмеялись. Кто-то из команды тихо перешёптывался у мачты. Кто-то пил. Кто-то спал прямо на палубе, подложив под голову мешок.

Всё было как обычно. Но Джорджу казалось, что на «Истиофоре» стало меньше людей.

Он оглядел палубу. Посчитал привычно, не двигая губами. Но быстро сбился и бессильно махнул одной лишь кистью. Уставшие глаза всё чаще врали по ночам.

– Зачем ты сюда пришёл? – спросил Джордж.

Мальчишка пожал плечами и ответил:

– Жить.

– Жить, – Джордж хмыкнул. – На пиратский шлюп-то жить?

– А что не так? В порту жизни нет. Там либо грузить до хруста в спине, либо милостыню просить. И всё равно сгниёшь и пойдёшь воровать. Тут хоть доля будет.

– Доля, – снова повторил Джордж. – Слыхали, как красиво? Доля! Каждому по справедливости. У пиратов доля такая: капитану – золото, боцману – ром, самым везучим – сифилис, остальным – кишки на палубу.

Мальчишка упрямо поджал губы.

– Зато свобода!

Джордж долго смотрел на него и тихо рассмеялся.

Смех сменялся кашлем и Джордж закрыл рот кулаком. Потом сплюнул на палубу и стёр плевок подошвой.

– Вот уж слово... Свобода.

Он приподнял кружку, поднёс ко рту, но пить не стал.

– Ты когда-нибудь видел, как человек гниёт живьём?

Мальчик молчал.

– Не после драки и не в сказках про мертвецов. А вот прям так, чтобы лежал с жаром в трюме. Если зубы ещё остались, то отбивают предсмертный марш, а живот раздуло как бочонок. Он лежит и всё просит: «На берег.» А нету тут берега. Вот отсюда и до самого края света одна только вода. И вот сидишь ты рядом с ним, твоя очередь же, и слушаешь, как он мамку полночи зовёт. Вот тебе свобода.

Он провёл языком по зубам.

– Или что ты там представляешь? Абордаж? Ты думаешь там всё громко и смело? Крики, лязг клинков и дым? Как же! Сначала правда громко. А вот потом... Знаешь, какого это поскользнуться на мозгах?

Джордж ткнул мальчику в плечо.

– Море тебе ничего не даст. Оно будет жрать тебя, сначала кожу, потом зубы и сон. Потом сожрёт и память. Сначала да, будут у тебя и девки, и золото, и пойло! А потом проснёшься однажды и поймёшь, нет у тебя уже ни дома, ни души. Одна лишь соль, выедающая раны, и нож под рукой.

Мальчишка тихо спросил:

– А ты чего не ушёл?

Джордж замолчал и отвернулся к воде. Вопрос ощущался ударом под дых – хоть и больно, зато понятно. Мерцающий на пене лунный свет на мгновение напомнил волосы.

– Вот и я этим вопросом задаюсь, – сказал Джордж. – Каждый день задаюсь. Двадцать лет вот уже.

Мальчик повернулся и стал внимательно слушать. Джордж вдруг понял, что он так долго этого хотел. Чтоб кто-нибудь его об этом спросил. Не капитан или пьяный шкипер, не портовая девка и не священник перед эшафотом. А вот такой мальчишка, который не успел стать хуже других.

– У меня был дом, – сказал Джордж. – Самому не верится, но был, представляешь?

Мальчик кивнул.

– Самый обычный дом, без садов и белых стен. Крыша текла и труба пропускала дым, а пол скрипел так, что ночью чужака захочешь – не пропустишь. На пороге куриное дерьмо и по весне грязь по щиколотку. Но ведь дом.

Он вытер лицо ладонями.

– И жена была.

Слова выходили тяжело.

– И дети. Двое. Мальчик и девочка. Пацан постарше.

Имён он не назвал.

Просто не мог.

Джордж видел эти имена и они казались людьми: стоит произнести – они обернутся, посмотрят на него из тьмы. А он не имел права на их взгляд.

– Сын цеплялся за сапог... Когда я уходил. А он, глупый, смеялся. Я делал вид, что мне трудно шагнуть. А он хохотал, что папку дома оставил.

Остальные голоса на шлюпе умолкли.

– Дочка грозы боялась. Стоило небу загудеть, она сразу нырк под стол или на колени. И сидит, моргает своими огромными глазками. Помню, говорил тогда, что это по небу бочки катают. Она мне зачем-то верила.

Джордж замолчал. Вокруг стало тихо, даже с моря не доносилось ни звука. Только за бортом что-то плеснуло.

Он обернулся, но там была лишь вода.

– А жена... – Джорджу снова не удалось произнести её имени. – Она часто у окна сидела, постоянно что-то шила. Прямо вот каждый день до поздней ночи. Даже парус соседу как-то раз штопала. Руки у неё ловкие такие были. Быстрые такие. Маленькие... Я смотрел на её исколотые в темноте пальчики и всё думал, что вот разбогатею и куплю ей подсвечник с кучей свечей.

Джордж ухмыльнулся.

– У дураков всегда времени много.

Мальчишка тихо спросил:

– А что случилось?

В бухту задул тихий ветерок, словно кто-то запел.

Так тихо и неощутимо, что сперва казалось, что это просто звон в ушах. К звуку добавился ещё один. Ниже и мягче. Джордж резко обернулся.

– Ты это слышишь?

Мальчишка бестолково завертел головой.

– Что?

Звуков уже не было. Джордж мысленно проклял морок.

– Ничего. Забудь.

Он отхлебнул ром и поморщился от горящего горла.

– Я с землёй работал. Всё в бумажках возился, ездил по владениям, подписывал. И так получилось, что я всегда знал то, чего знать не следовало бы. Кто границу подвинул, а кто печать неправильную использовал. Да, не самый честный хлеб, под стать нечестному мне.

Джордж посмотрел на свои руки и продолжил:

– Один участок я продал дважды. Или чуть больше, чем дважды. Там и без меня хватало вранья. Люди по итогу сцепились. Одного нашли в лесу с пробитым черепом. Может, не в земле дело, но при нём была бумага, малец. Проклятая бумажка с моим именем внизу!

– За это вешают? – шёпотом спросил мальчишка.

– Когда как. Может, посадили бы или высекли. Я тогда решил, что точно повесят. Удобно, пожри его, решил! Страх – удобная тварь. Им можно любую подлость скрыть.

Перед глазами вспыхнула ночная и давно забытая дорога. Он быстро идёт, почти бежит. За спиной мешок с рубахами, хлебом и деньгами.

А сзади дом.

Только бы не оглянуться. Если оглянуться, в окне будет родной свет.

– Я ушёл ночью. Сказал, что нужно успеть к рассвету на подписание, – Джордж закашлялся, на глазах выступили слёзы. – Она смотрела на меня так, будто уже всё знала. Или будто ждала, что я скажу правду.

Пальцы, сжимавшие кружку, побелели от напряжения.

– Я всё твердил себе, что иначе нельзя. Что за мной придут солдаты и убьют. И ей позор, и детям. Зачем-то врал себе, что вернусь, что ещё поцелую детей, укрою их одеялом. Ты ещё не знаешь, как складно врёт себе человек, когда бежит.

Мальчишка сидел неподвижно. Джордж уже не видел его лица, там было просто светлое пятно под соломенной треуголкой.

– Я доплыл в другую колонию. Тут меня не знали и я попытался наняться к купцу. Ничего не вышло. Чёртова королева и тут меня искала! Даже грузчиком не вышло. Деньги быстро кончились, как и всегда, после обретения свободы. Один капитан предложил работу при условии не спрашивать какая, я и не спросил.

Джордж усмехнулся и поднял голову.

– Видишь, как простой жулик становится пиратом? Нет тут судьбы. Ты просто в какой-то момент перестаешь пытаться оправдаться.

Где-то у кормы раздался тихий плеск. Потом ещё один.

Джордж повернул голову.

У самого края сгорбив плечи и сведя руки на животе стоял один из матросов. Он просто смотрел в воду и притягивал к себе взгляд. А потом медленно перекинул ногу через релинг.

– Эй, – негромко сказал Джордж.

Матрос замер.

– Ты чего там?

Ответа не последовало.

Мальчишка встал и сделал шаг к корме.

– Кто это?

Джордж напрягся, пытаясь пробиться взглядом сквозь тьму. Лица не было видно.

– Сядь обратно, дурень, – сказал он громче то ли матросу, то ли мальчику.

С кормы послышался смешок. Голос был высокий, почти женский. Был вроде такой у одного из новичков.

Человек исчез в темноте. Вода тихонько всплеснулась. Мальчишка вскочил и крикнул:

– Он упал!

– Сиди.

– Но нам же надо…

– Сиди, сказал! – рявкнул Джордж, сам не понимая почему.

Мальчишка побледнел, но послушался и сел.

Джордж смотрел туда, где исчез матрос. Черная гладь, без единого пузырька. На мгновение на поверхности показались белые тонкие пальцы. И тут же пропали.

Джордж сложил руки в молитвенном жесте, хотя никаких молитв он давно не помнил.

– Что это было? – прошептал мальчишка.

Джордж не ответил. Он снова услышал пение ветра.

Теперь уже было яснее, хотя слов всё еще не было, просто женский голос. Такой, что мог бы рассказывать сказки над кроваткой или напевать себе под нос во время вязания.

По палубе кто-то прошёл босыми ногами. У носа стояли двое. Один плакал, второй смеялся.

– Не слушай, – сказал Джордж снова не понимая, кому.

– Не слушай море по ночам. А то даст выхода слезам.

Мальчишка схватил Джорджа за рукав.

– Что происходит?

Джордж посмотрел на его руку. Она казалась ему совсем детской. Словно вот сейчас они снова ухватятся за сапог.

– Бежать надо было, – сказал он. – Я тебе сразу сказал. Хоть вплавь, хоть на карачках. Бежать.

– Куда?

– Домой, если есть. А нет – хоть в темницу. Тюрьма лучше этого.

Ночь вся заполнилась пением.

Матросы один за другим подходили к краю. Кто-то смеялся, как ребёнок. Кто-то молился. Шкипер стоял у мачты и гладил воздух перед собой так, как можно гладить только щёку.

Джордж смотрел на это, но глаза заслепило от яркого тёплого света. Свет из родного окна.

– У нас дома окно на дорогу выходило, – сказал он. – Когда я поздно возвращался, то всегда издали свет видел. Она всегда следила, чтобы огонь не пропал. А я шёл медленнее. Дурак. Не спешил. Думал, сейчас вот зайду, а она начнёт на грязь с сапог ругаться. Я нарочно в грязных пошёл бы. Дом же – это там, где ругают за грязные сапоги.

Он улыбнулся.

– По весне землю вокруг развозило так, что курица могла утонуть. Сын однажды там сапог оставил. Помню я тогда что-то читал и слышу ор, будто его собаки жрут. Дочка хохотала…

Он замолчал. Имена снова торчали в глотке.

Он их не пустил.

– Что самое ужасное, я лица уже не помню точно. Куски только. Волосы там. Руки… Голос почти забыл… С каждым годом он всё дальше уходит. Я двадцать лет боялся петли, а надо было бояться, что забуду голос собственной дочери.

Мальчишка не отвечал.

Джордж повернулся. Место рядом было пустым.

– Эй?

На палубе было пусто.

– Малец?

Он с трудом поднялся. У ног валялась кружка, ром растёкся по палубе тонкой лужицей, которая отражала фонарь у мачты. Тёплый свет фонаря. Тёплый, как в окне родного дома.

Джордж моргнул и окно исчезло.

Он осмотрелся. Пустой корабль и гладкая вода. Только у самого борта медленно кружилась в воде дешёвая и криво прошитая соломенная треуголка.

– Вот дурень, – произнёс Джордж одними лишь губами.

Он подошёл, протянул руку и подцепил шляпу кончиками пальцев. Вода была холодной настолько, что кожу тут же закололо.

– Ветром сдуло, что ли…

Он поднял голову.

Такелаж не шевелился. Флюгарка висела бездушным куском ткани. Ветра не было.

Джордж долго смотрел на треуголку, пытаясь нащупать мысль. И у мысли почти вышло, она чуть не коснулась его разума, но там снова загорелось окно.

– Отдать надо, – бормотал Джордж. – Без неё голову себе спечёт.

Он прижал треуголку к груди и снова сел у бочки.

– Знаешь, малец, она всегда мне говорила, чтобы я надевал шляпу, иначе замёрзну. Там, откуда я, холодно. Я смеялся, не надевал. Сейчас бы надел.

Палуба «Истиофора» стала длиннее, а дорога ближе.

Мокрые доски казались влажной землёй. Подул холодный ветер, заскрипела калитка.

– Вот что я скажу, малец, я бы пришёл и встал вот так у порога. Без топора, без золота встал бы. А главное – без вранья. И стоял бы пока не дали бы взглянуть на них.

Высохшим горлом Джордж сглотнул воздух.

– Я бы сам пришёл в ратушу. Пусть вяжут. Пусть вешают. Только бы побыстрее. Я тут двадцать лет в петле болтаюсь, добейте!

Он услышал торопливые детские шаги. В доме кто-то бегал, женский голос что-то говорил.

Сердце ударило так больно, что Джордж согнулся.

– Не зови, – прошептал он. – Не надо, я сам…

Он поднялся и протянул руку к двери. Знакомое, родное дерево. С зарубками, оставленными сыном подаренным ему ножиком. Мокрое правда.

Почему мокрое?

– Дождь же, – сказал Джордж сам себе.

За спиной что-то плеснуло. Он не обернулся, ведь перед ним горел свет, а там стояла она.

Сквозь грязное окошко он видел забытое лицо.

Она ждёт его.

Она ждала его двадцать лет.

– Я вернулся, – беззвучно прошептал Джордж.

Дверь открылась без единого звука. Изнутри запахло тиной. Джордж остановился.

Нет. Это запах родного дома после дождя.

Она улыбалась. Так искренне. Так широко… Слишком широко.

Но Джордж уже шагнул.

– Я хотел… – начал он. – Я хотел…

Голоса не было, горло свело и не давало прохода воздуху.

Он видел её мокрые пряди, лежащие на плечах. На полу под ногами растекалась чёрная лужа. Родные глаза были тёмными, без белков, цвета воды в бухте. Холодные нежные пальцы гладили его по щеке. Слишком длинные пальцы. А между ними тонко блестела перепонка.

Джордж моргнул и дом дрогнул. Окно погасло. Дверь исчезла. А вместо лица жены перед ним была лишь чёрная вода и его собственное лицо уже касалось её.

Холод уже обжёг щёку и стал сводить глаза. Джордж попытался вдохнуть, но лишь хлебнул соли. Он не успел даже крикнуть, что-то держало его за шею и тянуло вниз.

Мокрые руки совсем не похожие на те, что он так ждал, обвивали его плечи и грудь. Сильные, но ласковые объятия уже ощущались на руках и поясе. В темноте под водой белели спокойные женские лица.

Лишь на мгновение среди них мелькнуло одно почти мальчишеское. Совсем юное. Без треуголки.

И тогда у Джорджа всё сложилось. Не рассказывал он ничего никакому мальчишке, он просто исповедовался воде.

Джордж захотел ухватиться за борт, но руки уже были глубоко. Тогда он попытался зацепиться сапогами, но и ноги уже ушли в глубину.

Тогда он попытался крикнуть её имя. Но не посмел даже сейчас.

Русалка тянула его вниз. Беззвучно и нежно влекла его за собой.

Дно «Истиофора» взмыло над ним и стало уходить далеко наверх. Вода проникла в уши вместе с громким прекрасным пением.

А на поверхности ещё некоторое время плавала соломенная треуголка.

Она медленно кружилась недалеко от шлюпа в неподвижной воде.

Ветра не было.