Солнце и Луна ушли... будет ли рассвет?

Глава 1

Слишком шумно. Слишком ярко. Слишком много всех.

Невыносимо.

По самому сердцу чей-то смех, и стынет внутри боль. Будто ножом, острым лезвием до крови. Свыклась. Притерпелась. И смирилась.

Жизнь идет своим чередом.

Только боль в душе расплавленным комком жжет так, что сил терпеть все меньше. Миру ее слезы ни к чему. Миру до ее боли нет дела. Жизнь продолжается для всех. Эребор восстает из руин, отстраиваются и восстанавливаются коридоры и ярусы Одинокой. Гномы вернулись в старый дом, и он оживает, расцветает вновь, стряхнув с себя пыль и запустение. Ее народ радуется, спешит жить… свадьбы играют под сводами Горы. И детские голоса вновь звенят вокруг… а их родители с надеждой смотрят в будущее. У них, у их детей, оно есть.

А у нее его нет. Все, что остается – просто дотерпеть, дожить до конца. И уйти. Тихо. Незаметно. Не тревожа никого. Зачем же, в самом деле? Ее боль только ее ноша.

Дис плотнее кутается в черный вдовий покров и жалеет, что не может скрыть под ним лица. Гномы перед ней расступаются, кланяются и колют спину взорами – жалостливыми, любопытными… жадными. Мать героев. Сестра Дубощита. Кровь Трора Великого… приживалка при дворе короля Даина.

Приживалка. Тень у трона.

Даину она извечное напоминание. Живое доказательство – корона на челе кровью и смертью добыта… ее сыновей и брата. Благодарен должен быть. Золотом осыпать. Холить и лелеять в благодарность. И она последняя из прямых потомков Рода Дурин.

Не была бы сестрой двоюродной, силой женой бы взял.

А так ждет. Ее смерти. Когда она сломается.

Никак дождаться не может.

Только то Дис держит. Понимание, что пока жива – память о ее семье жива. И король за ее спиной видит тени ушедших. А умрет она… и забудет Даин с превеликим облегчением обо всем. И все забудут. И могильный склеп погрузится в Тьму. Никто не зажжет лампад. Никто не зажжёт свечу на могильных плитах, согревая огнем ушедших. Двери закроют от всех. Замуруют навек. Для надежности. Чтобы никто не осквернил покой мертвых…

Как говорил новый королевский советник? Торина с Сердцем Горы похоронили, а ворье-то бесчестное… обязательно кто-то да попытается гробницу вскрыть и украсть Аркенстоун. Лучше бы замуровать от беды королевскую гробницу. Стража у дверей ее ненадежна… и напрасно сыновей ее похоронили там же. Не рода они королевского, и в жилах их текла иная кровь. Кровь их отца… да что теперь? Тревожить могилы ушедших нельзя.

Ненависть… что такое ненависть на углях стылой боли? Даин лишь глянул на побелевшую как снег Дис и резко оборвал советника.

– Довольно! Не сметь говорить о том!

Но советника не отставил. И слушает его охотнее, чем Балина, сына Фундина. Оно-то и понятно…

Дис, и все те, кто пошел за ее братом и сыновьями, для Даина равно неудобны. И избавиться от них враз нельзя. Народ не поймет, заподозрит корысть короля, слухи пойдут тотчас… власть пошатнется. Смерть и тихое изгнание в Синегорье или в иные земли не те варианты по тем же причинам. Лучше держать подле, на глазах… у трона. Но все одно, дал им понять, что да как. Да и трудно было не понять.

Все они мешают, а Дис особенно. Но пока Даин не решил, что делать… пока, но это маленькая отсрочка.

… Пройти шумные коридоры, спустится на ярус ниже и за все время пути не поднять взгляд. Пусть подданные нового короля кланяются, пусть смотрят, лишь бы не пытались задержать, остановить. И коридоры остаются за спиной. Теперь пройти Золотой ярус, через его центр – с его фонтанами и прекрасными каменными деревьями и лавочками. Здесь так свежо, так дышит все жизнью… а всего ничего прошло со времени дракона… а молодые гномы и их избранницы уж вновь встречаются здесь.

А ее мальчики не любили…

Ярус остается за спиной и вот осталось лишь спустится на еще один лестничный проем, свернуть и… вот она. Гробница.

Дис замирает на несколько мгновений перед дверями, смотрит на них… будто набираясь сил. Стражник у дверей стоит на вытяжку у створок и молча ждет.

– Откройте двери, – негромко говорит Дис, и страж повинуется тотчас.

А за створками дверей гробницы все тонет в чернильной тьме. Не видно даже ступеней. Будто черная дыра… пропасть перед ней. А там, в этой тьме, лежат ее мальчики.

Дис достает маленький фонарик из корзинки на сгибе локтя и, зажгя свечу в нем, бестрепетно переступает порог во тьму, что тут же расступается перед ней и светом фонаря. Ступени ложатся под ноги и в полной тишине она спускается вниз.

Лестница кончается, и Дис немедля делает шаг к первой гробнице в усыпальнице. Торин. А чуть позади, по обе стороны – они. Фили… Кили… Боль сжимает тисками сердце, но глаза остаются сухими. Слез не осталось. Кончились. Но боль осталась с ней… и не уйдет никогда…

– Солнышко… – почти беззвучно выдыхают губы, и ладонь трепетно ложится на мраморное надгробие, ласково оглаживая ее край…

Золото кудрей, мягкая улыбка, прищур серых глаз… со шкодливыми, затаенными, серыми искорками озорства. Ее сын, ее мальчик… умный, храбрый, добрый. Такой гордый, такой упрямец. Вылитый Фрерин… но до странности похожий на отца…

Вили она отпустила давно. Много лет назад…

Дис достает из корзинки небольшую свечу с бронзовой круглой подставкой и в тишине, поставив фонарь у ног, зажигает свечу на надгробии сына. Пусть согреется огнем живым… пусть тепло этого огонька достигнет Чертог Всеотца и душа ее сына почувствует ее тепло и свет. Почувствует, что она любит его.

Но рядом, в каких-то четырех шагах, лежит и Кили. Как можно обогреть одного и оставить без тепла другого сына? Младшего. Неслуха неугомонного. Как можно то матери? Нет, никак нельзя. Даже на миг лишний запоздать себе непростительно. И Дис поспешно достает вторую свечу с подставкой, зажигая ее от огонька первой, шагает к своему младшему мальчику, обходя могилу брата…

Ему она тоже зажигает Свечу Любви и Памяти. Вот только… не всегда. Забываются свечи.. и Дис едва ли может себе признаться отчего – от обиды. Винит его невольно, хоть и зла не держит. Воины умирают. А ее мальчики были воинами. Но какими же молодыми! Какими юными они были! Сколько пожил Торин, сколько прожили Балин и Двалин? А они… они… что они видели?

Несправедливо. Жизнь несправедлива. Но винит она все же Торина…

Был бы жив – не простила.

Но он тоже здесь. Мертвый.

Она обходит могилу брата, обещая себе после и ему зажечь Огня. Делает шаг за его гробницу и… чуть не роняет свечу, зажженную для Кили. Дис потрясенно замирает…

На каменных плитах пола сидит зареванный, беззвучно плачущий мальчик. Совсем еще кроха. Таких еще зовут топтышками. Сидит, слезами заливается, ладошками щечки оттирает от градом текущих слез… и глазенки перепугано смотрят на нее. Дис, не помня себя, опускается рядом, не глядя поставив свечу на надгробие Торина.

– О, Махал… как ты здесь очутился, малыш? – мягко говорит она и осторожно подхватывает малыша на руки.

Тот тут же обвивает ее шею ручонками, горько вздыхая, и весь он дрожит. Конечно, оказался совсем один в темноте. Как не испугаться такому крохе?

– Тш-ш-ш… тише, маленький… все хорошо, не бойся, – ласково говорит Дис, а ручонки обнимают, а тельце малыша, дрожа, прижимается… и в сердце боль отступает, зажигая тепло и нежность…

– Папа… па… – хнычет малыш на руках.

– Ну, не плачь… ты же у нас вон какой гном! Мы найдем твоего папу…

Дис встает, держа малыша на руках. Что же делать… нельзя тут такому крохе. Как он тут оказался…

А как же Кили?!

Дис спохватывается, поспешно переставляет свечу на надгробие могилы сына, и, извиняюще коснувшись кончиками пальцев мраморной плиты, спешит прочь. Про Торина она забывает…

Подхватив фонарик, Дис спешит к лестнице, держа ребенка на руках. Она быстро подымается по крутым ступеням и толкает створку дверей, выходя на площадку перед гробницей. Стражник у дверей растерянно смотрит на малыша у нее на руках.

– Как в гробнице оказался ребенок? – спрашивает Дис, в которой в мгновение подымается гнев. Так, значит, стражи Даина хранят покой потомков Дурина?!

– Госпожа, я не знаю! При мне никто не входил в гробницу, клянусь Всеотцом Махалом!

– Вот как, – ледяным голосом роняет Дис, обжигая его яростным взглядом. – Посмотрим, что скажет король на это!

Она, уже не слушая – и не желая слушать, – оправдания испуганного стража, идет прочь, держа на руках ребенка. Даину она скажет все. И, конечно же, позаботится о ребенке – его родителей найдут, обязательно… да что же у него за мать и отец, если они так за малышом смотрят?!

Кое-кто не заслуживает такого счастья…

И Дис бездумно, повинуясь порыву, ласково-утешающе гладит вздрагивающего, всхлипывающего после долгих слез ребенка.

Она подымается на Золотой ярус и почти сразу слышит перепуганный мужской голос:

– Утер! Утер! Вы не видели мальчика?... УТЕР! – черноволосый гном с нелепыми косами морийца мечется среди толпы и все встревожено оглядываются на него и начинают растерянно оглядываться в поисках того ребенка, которого он зовет и ищет…

– Па… – со всхлипом бормочет малыш на ее руках.

Дис смотрит на потерянного морийца, что растерянно оглядываясь находит их взглядом и растерянно замирает.

Они смотрят друг на друга.

– Бофур, – холодно выдыхает она.

Один из тех, кто выжил… вместо.

Глава 2

Дис холодно смотрела на подошедшего и поклонившегося ей морийца. Он стоял перед не совершенно нелепый, несуразный… эти его косы, усы. И эта его старая, истертая временем одежда… как не было неприятно видеть его, Дис поймала себя на том, то испытывает недоумение. Им же всем, по «щедрому» повелению Даина, каждый тридцатый день выплачивалось из казны по сотне золотых – «за заслуги перед короной».

Насмешка-издевка над Балином, Двалином и тем купцом-ювелиром Глоином.

Для всех прочих вполне себе достойная награда. Ведь золотые будут отсыпаться из казны до конца их жизни. Аккурат и выйдет та самая, обещанная Торином, тринадцатая часть сокровищницы Эребора. Бедствовать всяко не должны..

А этот… как бедняк.

Стоит перед ней, смущенно теребит в руках шапку… рубаха под старым кафтаном такая же старая и там, и там зашита по-мужски грубыми широкими стежками. Штаны истерты, на коленях заплаты. Неужели нет денег купить новое? Или все спускает в пивных и в кости проигрывает?

Но ребенок на руках Дис одет в скромную, но добротную новую одежку. Разве что рубашонка слишком яркого желтого цвета да вышивка на рукавах и горловине… для девочек.

Хотя что мужчина понимает в обережной вышивке?

Странные мысли…

Молчание меж ними все тягостней. Мориец порывался что-то сказать, но каждый раз сконфуженно обрывал себя. Что за нелепость…не воин. Не силач. Не молод, не умен…

А жив.

Но злость, было вспыхнувшая и наполнившая душу огнем, испарилась в никуда, оставив тлеющую горечь.

– Па… па! – пробормотал малыш на руках, тянясь ручонкой к мужчине перед ней.

Дис опустила его вниз, бережно поставив на ножки, и легонько подтолкнула.

– Иди к отцу, – и встрепанный, как воробышек, черноволосый и зеленоглазый мальчонка неуклюже-косолапо потопал в сторону своего «па». Ну, настоящий топтыжка..

– Утер, – мужчина мягко улыбнулся и подхватил запнувшегося малыша, не дав ему упасть. – Спасибо, госпожа.

Спасибо…

– Плохо за сыном смотришь, – сухо отвечала Дис. – Что он делал в усыпальнице один?

– В усыпальнице?! – потрясенно переспросил Бофур.

– А вы забыли, где его оставили? – обожгла его ледяным голосом Дис.

– Со всем уважением, госпожа, – не выдержав, перебил ее мориец, – я никогда бы в жизни не оставил там Утера! Да, я беру его иногда с собой туда…

– Ты… бываешь там? – негромко, не своим голосом,переспросила Дис.

Значит, он… этот мориец… что выжил по попущению Махала-Всеотца, приходит в усыпальницу ее сыновей?! Да как ему наглости хватает! Брошенное вскользь обвинение, в которое она сама не верила, вдруг было подтверждено самим гномом, перебив дыхание.

Да как ему совести хватает говорить ей это в лицо?!

– Все наши ходят, – добавляет, будто оправдываясь, мориец, а к нему льнет черноволосый мальчонка.

И это признание обрушивается на нее будто потоком ледяной воды.

– Как не зажечь мертвым Огня, – эхом отдается в ушах.

Они все… бывают ТАМ.

– Нам разрешено…

Ах, да… милость и привилегия, дарованная «щедрым» Даином. Злость вновь подымается, душа, переплетаясь с ненавистью. На Бофура? На Даина? На остальных «героев» отряда? Или на Судьбу? Дис не знает ответа в этот миг, но ей очень хочется ответить, сделать кому-то так же больно, как больно ей в это мгновение.

– Простите, госпожа, – вздохнув, говорит гном. – Вы ненавидите нас, я знаю. Но мы… это единственное, что мы можем сделать для Торина и…

Он обрывает себя, видимо осознав, что Дис может не выдержать упоминания имен своих сыновей. Но сказано им уже довольно:

– Не смей произносить имена моих сыновей! – сорвавшись, воскликнула Дис, и голос ее был наполнен ясной болью. – К Торину ходи! Огонь ему зажигай! Но не смей! Не смей никогда говорить о них! Даже не приближайся к ним! Служи своему Торину, может отплатишь за отсыпанное золото Даина!

Мориец дернулся, как от удара, резко потемнев лицом. Малыш на его руках смотрел на Дис непонимающими, растерянными глазенками. В отличии от отца он, понятное дело, не мог понять, почему она так кричит. Для него она в раз обернулась страшной, орущей теткой… и Дис замолчала, оборвала себя усилием воли, от кольнувшего душу стыда.

Что же она… при ребенке?

– Я не взял ни одной монеты из его денег, – глухо отрезал мориец.

Ни ответной злости… ни негодования, что его обвинили в «продажности». А так сказал, будто не раз и не два говорил другим эти слова. И как-то враз ясно – правду сказал. Чистую правду. Не брал. Потому и одет так, как самый простой бедный гном. Одежда штопаная-перештопанная, сапоги разбитые… на что живет? А ребенок? Значит, работает? А заработанное только на маленького сына тратит?

Ни одной монеты не взял?

Из под ног будто землю выбили. И сказать нечего.

– Уж извините, что меня не убили, – горько и едко говорит Бофур и это как пощечина.

Заслуженная в полной мере.

А мориец хмуро разворачивается и идет прочь. А встрепанная головенка зеленоглазого малыша над его плечом таращится на нее недоуменными глазенками. Он вдруг тянет к ней ручонку и звонко-ясно говорит:

– Ма!

И Дис отшатывается. Будто Кили на руках морийца. Горло перехватывает, пред глазами вспыхивает воспоминание – маленький Кили стоит в детской кроватке и тянется к ней ручонками…

Дис отступает и бросается… прочь.

*** *** *** *** *** *** *** *** *** *** *** *** ***

Боль… боль… боль…

А перед глазами горят, вспыхивают яркими красками воспоминания…

Розовое, сморщенное личико… теплое, крохотное тельце в белоснежных пеленках. Ершик черных волосиков. Крохотный малыш – ее сынок. И это чудо сопит, копошится в пеленках, умильно хмуря брови…

… Щекастый карапуз отпускает руку и делает первый шаг…

…– Мама! Мама! Смотри! – захлебывающийся от радости мальчик – ростом-то аккурат со стол, – показывает ей деревянный меч. – Дядя мне меч подари-и-л!!

Губы кривятся… дядя…

И слеза по щеке.

– Дис! – в дверь комнаты ударяет чей-то кулак. Хотя, почему чей?

Даин.

Дис немедля утирает лицо от невольных слез, зная, что с венценосного кузена станется ворваться в покои… и в ответ на мысли дверь распахивается. Слова не успела сказать, откликнуться, а он по-хозяйски в комнаты ее врывается…

– А, ты здесь, – грубо говорит Даин, подходя к ней. – Тебя не было на пиру.

– Вы знаете, как я люблю пиры, – сдерживая себя, отвечает ровно Дис.

Даин хмыкает, вставая перед ней, сидящей на низкой лавке у горящего камина.

– Да уж я знаю! Затворница, вот ты кто! – весело говорит он. С насмешкой. – На пирах не бываешь, на советы не ходишь…

– С меня довольно одного королевского совета, – отрезала Дис, отворачиваясь от него. Лучше смотреть, как пляшет огонь в камине, нежели лицезреть этого рыжего борова. – И пиры не для вдов, похоронивших сыновей и всю семью из Рода Дурин.

Даин вдруг наклоняется, и его пальцы вдруг жестко вцепляются в ее подбородок. Дис дергается, не веря, что тот посмел коснуться ее, а он жестко-зло говорит:

– Род Дурин не закончился. Я здесь, перед тобой… не смей от меня отворачиваться!

Дис с ненавистью смотрит на него, и он довольно усмехается.

– Ненавидь, сколько душеньки угодно. Сидишь, забившись в темный угол, как крыса…

Ненависть к этому… ослепляет, и Дис вскакивает, сбрасывая его руки.

– Я принцесса! Жену свою рыжую крысой зови!

В следующий миг на нее обрушивается удар. Пощечина. И Дис отбрасывает в сторону, и она падает на пол.

– Моя жена – королева. Мои дочери – принцессы. А ты… давно не принадлежишь к королевскому роду. Ты никто. Все лишь мать мальчишек – одних из многих гномов! – сложивших головы в битве!

– Не смей трогать моих сыновей… – шепчет с ненавистью Дис разбитыми губами.

– Я король, я смею, – отрезает Даин. – И тебе лучше это запомнить. И еще… в затворницу играешь? Так сиди в своих комнатах! Куда ты шастаешь с Дворцового яруса? Учти, Дис, если ты что замыслила с этими прихлебателями, прикормленными Торином, я тебя не пожалею… в порошок сотру!

– Я ходила к сыновьям! – голос Дис срывается, неужели это все с ней? За что? – Мне нет дела… до прихлебателей.

Слезы обиды и боли наворачиваются на глаза – сколько отплакано, до конца! А все одно… и она, стыдясь этих слез, не имея сил их удержать, опускает голову, чтобы Даин не увидел.

Даин видит, кривится.

– Я тебя предупредил.

И он уходит, хлопнув дверью.

А щека и губы горят от королевской пощечины…

Глава 3

В комнатах пусто, в комнатах тихо и стыло. Что с того, что горит огонь в камине? Душу это греет слабо. Если по правде, совсем не греет...

Уголки губ саднят напоминанием, и Дис, забывшись, вновь и вновь тянется к ним, касаясь кончиками пальцев. Вот оно как... вот она, тяжесть королевской длани...

А она забылась.

Правда — она ничто.

Глаза пусто смотрят перед собой. В душе нет ничего. Даже горечи. Ничего. И обиды тоже нет. Полное равнодушие.

Она сидит у камина в глубоком кресле, совсем одна в своих комнатах, и кроме пламени, что пляшет в камине, лишь свет одной масляной лампы на маленьком столике разгоняет темноту по углам, что зловещими тенями давят от стен покоев.

Мрак безысходности сковал все вокруг.

Но до Дис этот холод не добирается. Пальцы ее бездумно гладят, бережно расправляя-оглаживая, ткань рубахи на ее коленях. Глубокого синего — родового, — цвета. Мужская рубаха. Недошитая. Младшему предназначенная...

Старшему она рубахи иного цвета справляла. Светлой охры, теплого ореха, под золото — то его были цвета.

Его рубаху она дошила, младшему не успела... а теперь рука не подымается. Зачем? Она ему теперь ни к чему.

Да и сама Дис... к чему ее жизнь? Ради чего жить? Ради того, чтобы каждый миг вспоминать, свое сердце терзать? Как же несправедлива ее жизнь к смерти ее мальчиков! Молодые, полные сил, им бы жить и гореть страстями, жизнью! Хотя конечно, конечно, они бы помешали.

Даину бы помешали.

Особенно Фили. Ее сын всегда привлекал взоры. С самого детства на него смотрели, забывая, кем был его отец. Правнук Трора, внук Трайна... вот о чем помнили и это всегда раздражало Даина, что сдерживал себя при Торине. А Торин... ему было все равно. О детях он не думал, не собирался и озаботится оными. Все мысли и стремления были подчинены возвращению Эребора и возрождению былой славы его народа. Его собственное будущее, будущее племянников его не интересовало.

Дис сомневалась, что он смог бы даже внятно представить себе жизнь после возращения Эребора. Он всегда уклонялся от ее вопроса — а что потом, Торин?

— Я стану королем.

— И что дальше?

— Об этом рано говорить, — был ответ. — Вначале надо вернуть Аркенстоун.

Для него будто сама жизнь ограничивалась лишь Аркенстоуном и Эребором. И она знала, что однажды это погубит его. Но то, что он утянет за собой в Чертоги ее сыновей! Как она могла бы представить себе подобное?

Дис смотрит на рубаху, оглаживает кончиками пальцев вязь вышитого узора на горловине, на рукавах, и душу царапает криво вышитый знак на правом рукаве. Узор не закончен и немного крив. Ткань собрана... исправить надобно бы...

Дис колеблется, но внутри все тянет неправильность и сдавшись, она, с усилием отгоняя мысли о нужности этого, достает иглу и нитки. Осторожно распустить узор, поддеть нитки, вытянуть... а после заново проложить стежки. И новый узор, привычно глазу, ложится на ткань.

Время скоротечно проносится мимо, и вот работа окончена. Дис непонятно для чего, повинуясь порыву, подшивает рукава и... рубаха готова.

Только кто же ее наденет?

Дис аккуратно-медленно складывает ее, встает и подходит к сундуку. Тяжелая крышка откинута, и Дис застывает, как-то обреченно смотря на содержимое сундука. Сложенные конвертики рубашек... самого разного цвета. Было время, когда каждый год она шила погибшему мужу праздничную рубаху... потом себя пересилила, перестала. Да и мальчики подросли... да и Торин, что не заботился о своих вещах... им шить стала. А эти... две дюжины рубашек, уж поблекшие от времени, обветшалые, так и лежали в этом сундуке. И поверх них уже лежит рубаха Фили. Дис не в силах уложить рядом и синюю... чтобы и она, вместе с рубахой старшего, поблекла цветом с годами...

А разбитые, саднящие губы горят соленым...

Нет, эта в гроб-сундук не ляжет.

*** *** *** *** *** *** ***

— Видеть его не могу!! Уйди, слышишь?! Уйди!!!

Её начинает чуть ли не трясти, и она так дико смотрит на ребенка, которого только что с силой оттолкнула от себя, что Бофур — от греха, — подхватывает мальчика, готового от воплей и испуга разревется, на руки.

— Да что ты!...

— Убирайся!! — жена Бомбура срывается на визг, и Бофур не выдерживает:

— Дура! — взрывается он, и, громко хлопнув дверью, вылетел из дома брата.

Видят Предки, он все, что мог, сделал. Он пытался достучаться до сердца Виеры, заставить ее вспомнить, что она мать Утера... но все было бесполезно.

Беда, как есть беда, и кого винить? Трое детей Виеры — в неё и в мужа родились рыжими, щекастыми, здоровыми и как на подбор славными девчурками. А долгожданный мальчик, Утер, родился угольком... в дядьку. В него, в Бофура. Вот такая насмешка судьбы...

И в первые мгновения после его рождения, повитуха, изумленно качая головой сказала:

— Ишь, чернявый какой... дочки Огнем поцелованные, а этот... иль вы решили... а дело не моё! Да только при муже с другим в постель да детей рожать!

Бофура ясное дело рядом тогда не было, да брат потом сам все рассказал. И слова повитухи, и как Виера взвыла от ее слов. Понятное дело от чего... когда тебя безвинно в таком обвиняют! А поди, докажи обратное!

— Бомбур, да ты что?! — ошалело спросил тогда Бофур, в ответ на слова и обиженный взор. — Да я бы не вжизнь!! Да я её терпеть не могу!!

И это было правдой. Как и то, что и Бофур Виере не нравился. Да и слабо то сказано, Виера его в открытую едва ли терпела. И Бомбур это знал, не слепым же был. И брату, и жене, поверил почти сразу.

Поверить-то поверил, а осадок остался. Будто что-то порушилось меж ними. Братья перестали быть... близкими. Но хуже было то, что увидав младенца гномки вокруг зашептали, засплетничали... что, дескать, Виера по уговору собственного мужа легла с его братом, чтобы родить ему наследника. Что, мол, Бофур-то тот еще по несуразности гном, что мало кто на него посмотрит, а уж замуж никто не пойдет! Но каким бы то он ни был, а кровь по старшим передается, вот брат ему жену и уступил...

Конечно, за спиной-то шептались, а осуждение и презрение в глазах всех так и светилось. Благо хоть те, кто в отряде был, в такое не поверили. Но это не меняло того, что слух по всему Эребору прошел. А все языки не заткнешь, всем не объяснишь и не докажешь.

Беда, что Утер чернявым родился... а мать его за несколько дней возненавидела. И понять можно почему, а все одно... ну мать же она ему!

Да что делать... выхода не было. Пришлось Бофуру забрать мальчонку. И ему, взрослому мужику-гному, ничего не оставалось, как выкармливать младенца с рожка-поилки да пеленки стирать. Виданное ли дело при живой-то матери?!

— Знаешь, — как-то сказал Бомбур, — а может, так сам Махал распорядился? Ну, все же в меня да в жену, а этот... под тебя сделан.

— Ты что... тоже от него отказываешься? — обомлел Бофур.

Бомбур вздохнул, отводя взор от колыбели.

— Бывают же... подмёныши.

И вот тогда-то меж ними окончательно встало что-то, разрушив ту связь, что существует меж братьями. Пусть Бофур и пытался, оправившись от таких слов брата, что-то поправить меж ними...

... Бофур шел по коридорам, держа на руках племянника-сына, и по-правде толком никого не видел, каким-то чудом не врезаясь в проходящих мимо. Ноги сами несли в привычную сторону... а в какую привычную Бофур осознал лишь когда впереди показалась лестница ведущая в нижний ярус, к усыпальнице Торина и мальчишек. Бофур споткнулся и остановился. Встряхнул головой, отгоняя муть после встречи с Виерой, и развернулся...

И ошарашенно замер.

Перед ним стояла принцесса...

Глава 4

Перед ним стояла принцесса.

О, Эру… опять. Ну, почему сейчас?!

Пожалуй, сейчас ему не хотелось – может впервые в жизни, – видеть ее. В ушах эхом отозвалось воспоминание о гневном упреке… совершенно несправедливом, ужалившем прямо в сердце. И он тогда не сдержался, а ведь ей было больно…

Бофур, не в силах смотреть на неё, опустил глаза. Ему не нужно было видеть ее, чтобы представить ее лицо, ее тяжелые смоляные кудри, заплетенные в корону вокруг чела… он бы узнал ее всякой и везде… по походке, по стати, по гордо поднятой голове и он бы среди тысяч гномок отличил ее…

Бофур стоял перед ней, обреченно чувствуя всем сердцем – пропадает. Он враз онемел, и молчание повисло меж ними…

– Он снова плакал? – негромкий голос, от которого Бофура враз пробрало до костей, разбил молчание.

Осознав сказанное, Бофур взглянул на мальчика на своих руках. Мокрые дорожки слезинок на щечках малыша не требовали ответа, и Бофур только вздохнул. Чтоб балрог пожрал эту Виеру!

– И ты вновь одел его в одежду для девочек, – укоризненно обронила принцесса.

Изумленный, гном растерянно осмотрел Утера, взглянул на стоящую перед ним принцессу и вновь потерялся… онемел, опустив голову…

– Так и будешь молчать? – тихо спросила она.

А что сказать?

– Простите, госпожа…

– Я ныне больше ничья госпожа, – горько отрезала Дис.

И такая боль в ее словах, что Бофур вскинулся:

– Для меня вы госпожа! Вы принцесса! Вы… вы…

Она склонила голову к плечу, с затаенной грустью смотря на него. И вдруг ломано улыбнулась, с болью:

– Ты так и не изменился. Все также возмутительно красноречив. Только в руках нет ромашек…

Ромашки.

Помнит?!

Он неверяще смотрит на нее…

Это было так давно… почти сотню лет назад…

«… Шатер королевской семьи был поставлен чуть в стороне от остальных. На вершине холма, а остальной лагерь раскинулся вкруг. В то же время шатер жениха принцессы Дис, единственной дочери Трайна, находился в двух полетах стрелы от ее шатра. И шатер жениха окружали палатки его свиты. В конце концов жених тоже был не из последних гномов! Потомок старого морийского рода. Пусть не особо богатого, но знатного и по крови был выгодной партией.

Но какое же счастье, что его шатер был вдалеке!

А меж двумя стоянками лагерей было целое поле ромашек! Крупных и таких душистых, что кругом шла голова. Луговые дикие ромашки, что со своей убогой, нищенской простотой завладели сердцем принцессы гномов.

Он сам видел, как она с улыбкой сорвала белоснежную ромашку и какой же счастливой, прекрасной она была в тот миг… аж сердце заныло от невозможности.

Невозможно думать на глаза попасться, слово сказать… только ненароком в толпе затеряться да глянуть украдкой.

Он пропал, совсем пропал…

Ну, кто он, а кто она?!

Она принцесса и чужая невеста, а он… нищий юнец из морийцев – чернявый, тощий, нескладный…

Но его так и тянуло увидеть ее, как она улыбается… она такая, что Бофур задыхается. И так хочется что-нибудь сделать, что ей придется по нраву, чтобы она вновь улыбнулась! Пусть и не ему… кто он, а кто ее жених?

Он права не имел даже близко к ней подойти. Она госпожа, его госпожа… которой любы ромашки.

Нарвать целую охапку душистых белых ромашек совсем не трудно. Труднее решиться и принести их к шатру. Страшно так, что коленки дрожат. Но ради неё он принесёт эти ромашки. Только ночи дождётся, проберётся тихонько мимо стражи и уложит ромашки у ее шатра…

Ничего дурного ведь в том нет?

Ночь звездная, тихая, и оглушительно стрекочут в траве сверчки… а сердце заходится в груди. Он крадётся меж палаток, прижимая к себе ромашки, боясь их рассыпать... но более всего боясь не успеть. А вдруг увидят? И уж точно остановят.

Он хоронится в каждой тени, крадётся на цыпочках, забывая дышать. Только бы ромашки у шатра, у самого полога, раскинуть. Она утром выйдет и увидит. Такая красивая…

Они ей обязательно понравятся. И она улыбнется. Может, повезёт это увидеть…

– А ну стоять! – рявкает за спиной голос, и за шиворот хватает чья-то сильная рука.

От неожиданности Бофур ойкает, чудом не бросив цветы.

А до шатра-то три шага…

– Какого балрога, ты здесь?! – рявкает грозно… сам Трайн.

Бофур перепугано таращится на сына короля, вжимая голову в плечи. И сжимает в руках букет ромашек разнесчастных…

– Что это у тебя? Ромашки?! – изумленно спрашивает Трайн, продолжая удерживать его шкирку.

Бофур молчит, только думает – всё пропало!

– Отец? Что случилось? – из-за полога шатра появляется принц Торин, а за ним выходит принцесса.

– Да вот, поймал одного! – усмехается Трайн. – С ромашками!

– С ромашками? – удивлённо-звонко спрашивает юная Дис и сердце Бофура проваливается в самые пятки, когда он видит её вот так близко...

– От жениха видать гонец, – гудит Трайн, отпуская Бофура и тяжело хлопая по спине.

Да так, что Бофур невольно делает шаг вперёд и замирает перед его дочерью.

– Ты принес мне цветы? – с улыбкой, зардевшись, спрашивает Дис.

– Д-да… – выдавливает из себя с огромным трудом Бофур. – Ва-а-ам…

А она улыбается…

– Ромашки… какие красивые… – она протягивает руки и вопросительно подымает бровь. А Бофур сжимает в руках разнесчастный букет ромашек и стоит столбом.

– Можно мне мои ромашки? – весело спрашивает она, подымая бровку, и озорно смотрит на него, под насмешливыми взорами отца и брата.

Бофур сглатывает и протягивает ей цветы.

– Ох, благодарю вас, сударь! – благодарит она его, принимая цветы. – Удивительно, что Вили заметил…

– А я тебе говорил, парень не плох, присмотрись, – замечает её отец.

Дис кивает, поднеся к лицу цветы, и поверх них смотрит на Бофура.

– Как тебя зовут? – спрашивает она.

А Бофура язык отнялся.

– Ладно, парень, – снисходительно говорит Трайн. – Ты свое дело сделал. Ступай назад к своему узбаду. Идёмте в шатер, а то ты, Дис, простудишься. Ночь ныне прохладная…

– Хорошо, отец, – склоняет голову принцесса.

Торин отступает в сторону, пропуская Трайна и сестру, а Бофур стоит и смотрит им в спину… и когда Дис дотрагивается до полога шатра, готовая скрыться с его глаз, Бофура будто что толкнуло, заставив прийти в себя:

– Я Бофур! – выпаливает он вслед и… она оборачивается.

– Я запомню, – мягко говорит она.

… А через месяц сыграли свадьбу. Шумную и веселую, королевскую. Богатую и щедрую. И еды, и музыки и, – куда без этого! – обильной выпивки было вдоволь. Пей во здравие молодых и их счастье, до смерти хоть упейся!

Бофур тогда впервые напился…»

– Вы… помните?! – потрясенно выговорил он.

Дис грустно смотрит на него.

– Вили никогда не дарил мне ромашек. Да и те ромашки… их мне ты подарил. Сам.

Бофур не знает что сказать на это. На руках всхлипывает Утер.

– Простите, – бормочет он.

А ведь ничто не изменилось, думается ему в этот миг. Кто он, и кто она… а он дурак. Столько лет прошло, а он о ромашки вспоминает.

– Это ты прости, – негромко слышится в ответ. – Я… не должна была упрекать тебя тогда. Не твоя вина. Я… вот, возьми это.

И она протягивает ему сверток. Бофур, не думая, берёт его. Надо бы сказать что-то… но миг упущен, а Дис наклоняется над Утером, ласково гладит по черным завиткам кудряшек и целует ребенка в лоб.

– Ма…– выдает Утер, а в стороне раздается потрясённый вздох.

Дис резко выпрямляется и бросает взгляд в сторону, откуда донёсся вздох. А в стороне от них, – в какой-то дюжине шагов, – стоит полная гномка, потрясённо смотрящая на них. Стоило Дис только обернуться к ней, как гномка тут же присела в уважительном поклоне, опустив голову. Дис с холодным лицом отвернулась от неё и Бофура, и поспешно ушла прочь…

*** *** *** *** *** *** *** ***

… Бофур пришел домой совершенно растерянный и не знающий, что и думать о произошедшем. А когда он чуть пришел в себя и развернул сверток, который ему дала его принцесса, он почти час потерянно смотрел на темно синюю рубаху со строгой, серебряной вышивкой по вороту и рукавам…

А еще в свертке были детские штанишки и несколько рубашонок. По всему видать ношеные, стираные, но крепкие и добротные. Ясно от кого оставшиеся…

Но детские вещи Бофур тогда за рубахой не видел...

*** *** *** *** *** *** *** ***

… Даин молча выслушал своего советника, а после велел всем выйти. Стоило дверям залы плотно закрыться, король встал и медленно сошел с постамента, на котором стоял малый трон в Малом Королевском Зале.

Король судорожно сжимал рукоять верного топора у пояса. И каждый кто посмел бы посмотреть в его глаза отшатнулся бы в ужасе. Подгорный король был в бешенстве.

Губы Даина дернулись, он взметнул топор и в ярости обрушил его на дубовый стол, заваленный свитками и пергаментами.

– БАЛРОГ!!! – взревел он…

Глава 5

Первая часть жизни Балина прошла в Эреборе. В старом Эреборе. Сияющем и великолепном в своей мощи и богатстве. Родиться здесь, казалось, было великой честью и везением – не всем же выпадала эта доля. Так он думал тогда, не желая особо думать о мире за пределами Горы. Но жизнь послала дракона, и вся наивность юности со своей слепотой был сметена под его крыльями и огнем. И в душе поселилась тоска. Сколько раз он говорил себе, как бы он жил, если бы не проклятый Смауг…

Вторая часть жизни была отдана скитаниям, сражениям и потерям. А закат зрелости мечтам о возращении Эребора, где он был когда-то счастлив… все они были.

Но вернувшись в Эребор, Балин с горечью осознал – это не его Эребор, не его дом. Все здесь было чуждо, не так как в лелеемых воспоминаниях. Он был здесь… не Эребор изменился до такой степени, что стал чужд. Нет, сам Балин изменился, и ему здесь было не место. Желание способствовать возрождению своей Родины исчезло, как только пришло осознание этой простой истины. И жизнь здесь спустя какой-то год стала в тягость. И вовсе не смерть Торина и мальчишек, которых он помнил младенцами и усаживал на колени, был тому причиной. И не Даин…

Хотя, надо было отдать последнему должное, он был достаточно опытным и сильным гномом, чтобы уверено править железной рукой. Из него вышел хороший король. Только – увы! – не его король.

Несмотря на принесенную клятву верности, Балин отдавал себе отчет, что Даин ему неприятен. И что служить ему нет желания. И даже клятва и чувство долга не могли заставить его и дальше служить новому королю. А раз так… не лучше ли уйти и пока есть силы, покуда он не окончательно не состарился, не попытаться увидеть Морию и – чем Судьба не шутит! – не попытаться вернуть кхазад еще одно королевство?!

Вернули же они Эребор, назло всему? В любом случае, ему терять нечего…

– Значит, решил? – спросил Двалин. – Уходишь?

– Пойдешь со мной? – кивнул Балин согласно.

Брат вполне ожидаемо мотнул головой.

– Я должен остаться здесь.

– Служить Даину?

– Служить Эребору.

Он ждал этого. Двалин был иным. Ему не нужно было чувствовать что-то по отношению к носящему корону, чтобы идти за ним и служить ему. Он будет служить Даину не за страх, а на совесть, несмотря на то, что Торину он бы служил охотнее.

Но это Двалин, а вот Балин… он так не мог. И это еще одна причина, из-за которой ему лучше уйти.

– Из наших кто с тобой пойдет? – спросил Двалин спокойно, допивая пиво в своей кружке.

– Думаю, со мной с охотой пойдет Ори… может быть согласился Бофур. Но теперь, когда на него свалили ребенка, навряд ли… да и Ори звать я не стану. Пока, по крайней мере, – покачал головой Балин.

– Что так?

– Надо все подготовить, собрать кое-какие сведения… разведать. Я не намерен идти умирать, брат, и поспешность не мое. Я вернусь через несколько лет, вот тогда и посмотрим, кто со мной согласится пойти. И кого я возьму.

– Вначале думы, потом действие… да, брат? – добродушно усмехнулся Двалин.

– На том стоим, – по обыкновению отвечал Балин. – Я же не ты…

Младший не преминул ткнуть ему в плечо кулаком, шутя.

– О-ка! Смотри, Глоина сюда принесло, – вдруг сказал он, посмотрев поверх плеча Балина куда-то назад.

Балин невольно оглянулся и увидел на противоположном конце шумного зала пивной Глоина, крутящего головой у дверей. Заметив их за столом в самом дальнем углу, Глоин грузно зашагал к ним, уверенно огибая столы и проходящих мимо гномов.

Ювелир подошел, молча, с хмурым лицом сел на лавку рядом с братом Балина, посмотрел на них из-под бровей и обронил:

– Бофур вляпался, – и добавил: – И Дис втянул.

– Что? – напрягся Балин.

Двалин вцепился взглядом в Глоина. Тот хмуро дернул щекой, и наклонился над столом, приглушенно сказав:

– Мальчишка его Дис матерью назвал. И это слышали.

Балин моргнул. Сказанное не несло ничего ужасного по смыслу, но по спине прошелся холод, в предчувствии неприятностей. Двалин сдвинул брови, пытаясь понять фразу Глоина. Ювелир с досадой стукнул по столу:

– Что, не дошло?! Языкам блудливым много надо, а?! Что Даину донесут доброхоты, а?

– Да бред же… – неуверенно прогудел Двалин.

– Бред? А если о бреде весь Эребор загудит? Даину то на руку будет?

Балин, холодея, поднял ладонь:

– Погоди, а ты как о том узнал?

Глоин зло усмехнулся.

– Языки громко болтают. А завтра все заговорят. Вы понимаете, что придумают?!

Ответа не требовалось. Беда явилась, откуда не ждали…

– Дис скрыла от Даина ребенка с кровью Трора…

*** *** *** *** *** *** *** *** *** ***

– Госпожа, вас просит к себе Король, – отчеканил страж, войдя в комнаты Дис.

Бывшая принцесса молча посмотрела на него, обернувшись. И неспешно произнесла, будто взвешивая каждое слово:

– Что угодно Его Величеству от меня?

– Не имею чести знать, – ответствовал страж. – Велено проводить вас к королевским покоям.

К королевским покоям? Не в Королевский Малый Зал, не в зал для встреч с послами и просящих встречи подданными, а в… королевские покои?!

Внешне Дис осталась спокойна, хотя сердце в груди болезненно сжалось, предчувствуя беду. Гадкий голосок в голове зашептал мерзкие предположения, что задумал Даин, и Дис поспешила отмахнуться от них, чувствуя, как липкий страх разливается по телу.

– Так проводите, страж, – ровно сказала она в ответ служивому, подавив в себе страх и глупое желание сбежать. Ей незачем боятся Даина… он не посмеет причинить ей вред. Не посмеет, в память об ушедших.

Так думала она, ступая по коридорам подземного дворца, внешне оставаясь спокойной и уверенной. Несмотря на то, что стражники сопровождающие ее более напоминали не почетный эскорт, а конвой.

Но не могло быть так. В ее жилах течет королевская кровь. Кровь, что была главнее и сильнее любой иной крови, даже той, что текла в жилах ее мужа. Именно кровь делала ее неприкосновенной, и она же давала ее сыновьям право наследовать после Торина…

Увы, это не уберегло их от смерти…

Боль вновь уколола сердце…

… Двери в личные покои короля оказались перед ней слишком скоро. Дис с трудом взяла себя в руки, когда стража остановилась, а перед ней склонился королевский советник Марен. Тот самый, что сожалел о покоящихся рядом с Торином её сыновьях.

Как бы она хотела увидеть его мертвым!

– Госпожа, Король ждет вас в своем кабинете, – подчеркнуто вежливо сказал советник.

Дис одарила его ледяным взором, и невольно расправив плечи, с еще более прямой спиной и гордо поднятой головой прошла мимо него, в раскрытые двери. Мерзавец, однако же, не отстал, идя рядом по коридору во внутренних покоях Короля. От куда-то из глубины покоев донесся звонкий мальчишеский смех и Дис стоило труда не вздрогнуть. То был голос сына Даина, которого из лести обозвали в честь Торина…

Он не был плохим, этот мальчик. Гораздо моложе ее сыновей, каштановолосый с оттенком в рыжину, новоявленный принц Эребора многим нравился своей легкостью. Только Дис не могла на него смотреть. Слишком сильно он напоминал ее сыновей… и Даина. И о том, что не случилось.

Она невольно прибавила шаг, в надежде быстрее оказаться за дверями кабинета Даина, и не услышать вновь этот слишком живой и веселый смех.

– Госпожа, прошу… – советник в какой-то миг опередил ее и оказался у темной двери, услужливо открывая ее перед ней.

Дис молча прошла мимо него, не удостоив даже взором, шагнув в погруженный в полумрак кабинет.

После светлого освещенного настенными светильниками коридора, полумрак комнаты обернулся для ее глаз почти полной темнотой, в которой ярким пятном горел огонь в камине у стены. Кроме огня в камине Дис в первые мгновения ничего не видела.

«Почему здесь так темно?» – невольно подумала она, моргая.

В душе крепло волнение, предчувствие чего-то плохого. Слишком темно. Слишком тихо. И то, что она здесь впервые… и то, что ее сюда «сопроводили»…

Темнота начала сдавать позиции и Дис оглянулась, обводя взором кабинет… и почти сразу застыла, споткнувшись взором о Даина.

Король-Под-Горой сидел в глубоком кресле, смотря на нее холодными глазами.

А на его коленях, держа в ручонках деревянную игрушку… медвежонка?... был черноволосый малыш.

– Утер?... – эхом, неверяще выдохнула Дис.

– Мааа… – улыбнулся ей малыш, расцветая радостью.

А Дис окатило с головы до ног липким ужасом, стоило ей поймать взгляд Даина.

– Что же ты, Дис… сына прятала? – жутко спокойно спросил Даин. – Утер… какое прекрасное, королевское имя…

– Даин… – страх сковывал горло и даже слово сказать было трудно. – Это не мой ребенок!

– Вот как? – усмехнулся Даин.

Он встряхнул кистью и из рукава рубашки скользнул острый блестящий нож, тут же привлекший маленького Утера. Малыш потянулся ручонкой к ножу, который Даин ловко провернул в своей руке… миг – и острие ножа замерло у носа ребенка.

– В таком случае нам вовсе не нужны проблемы от него. Верно, Дис?

Ее трясло от ужаса. Это ребенок… просто ребенок! Который по недоразумению своему бесхитростно назвал ее матерью! Ну не может же Даин думать!

Нет, думает.

Лед в глазах Даина убивал Дис, а нож застывший у лица ребенка вымораживал душу…

– Даин… прошу тебя… это ребенок…

– Да, ребенок. Пока ребенок, – прошипел Даин.

Малыш на его коленях испуганно хныкнул, и ладонь Даина легла ему на голову, медленно погладив по смоляным кудряшкам…

– И он твой ребенок! – выплюнул Даин негромко.

Дис дрогнула, как от удара. Колени ее ослабели настолько, что Дис уголком, охваченного страхом разума, удивлялась, как ее ноги держат?

Всеотец, он действительно верит, что это ее ребенок!

– Нет… – выдохнули губы. – Он… не мой сын…

Даин смотрел на нее, не убирая нож, и кругом шла голова… нет, Махал, прошу! Только не Утер, только не этот малыш!

– Даин, прошу… – только неимоверным усилием воли Дис стояла на ногах.

А Даин смотрел на нее, и в ледяных его карих глазах проявилось презрение.

– От морийца… нищеброда-шута… лучше найти не могла?! – прошипел он. – Заткнись, или я точно его прирежу! – рявкнул он, резко втыкая нож… в подлокотник кресла.

Дис не выдержала, не помня себя, опустившись на каменный пол на колени, слабо опершись рукой о него. Ее глаза неотрывно смотрели на беспомощного, беззащитного малыша Утера…

Она не могла его защитить…

– Я не детоубийца… – медленно выговорил Даин. – Но отдать корону… мальчишке… сосунку!... Да, Дис, ты хорошо его скрывала… долго… под самым носом прятала. И так глупо выдала… а мне что делать? Все ему отдать? А, Дис? Корону, Эребор?...

– Даин…

– Маа! Иии… кх! Кх! – малыш захныкал, выворачиваясь в руках Даина.

Даин скривился, сжимая губы. Он закрыл глаза и спихнул малыша с колен на пол. Утер, всхлипнув, поспешно пополз к дрожащей, бледной как смерть Дис, и та тут же подхватила его, крепко прижав к груди.

В глазах Даина мрачно полыхнул огонь. Он встал, сделал шаг к Дис, со страхом смотрящей на него, и, скривившись, отвернулся.

– У меня тоже есть сын, – обронил он, направляясь к дверям. – И он будет королем!

Он с грохотом захлопнул дверь за собой.

Дис осталась в кабинете одна с Утером на руках, но страх так и не отпустил ее.

Что бы она не сказала, Даин ей не поверит. Он никому не поверит…

Что же ей делать?!

Глава 6

Она родилась первой и это многое определило. На семь мальчиков приходилась одна девочка. Поэтому девочки считались благословлением, а девочки-первенцы были еще большей редкостью и от того ценнее во сто крат. Считалось, что девочка-первенец лучше сына, ибо в полной мере возьмет кровь отца и передаст своим детям.

Рождение Дис, дочери Трайна, являло собой живое доказательство особого расположения Всеотца к роду Дурин. И три дня Эребор праздновал рождение принцессы.

Дис была носительницей крови Рода.

Торин появился на свет спустя три коротких года. И именно он должен был стать королем. Девочке-девушке тяжело править. Не дело женщине судить, карать, приговаривать. Не должно ей стоять во главе хирда, рубиться с врагами, воодушевляя воинов и вести за собой. Не должно женщине кровь проливать – ни своей, ни чужой.

Поэтому Наследником стал Торин. Будет воля Всеотца станет королем. Захочет, возьмет жену, что даст ему сыновей и разделит с ним жизнь, скрашивая долю короля. А ежели нет…то дети Дис унаследуют власть после него. Торин это знал и с детства был благодарен судьбе, что родился вторым. Тяжело быть Наследником – много труда, обязанностей и слишком мало воли, слишком мало свободы.

По природе замкнутому ему было особенно тяжело всеобщее внимание – принц всегда должен выглядеть и вести себя достойно. И потому редкие минуты свободы без чужих глаз, мгновения уединения, принадлежавшие только ему одному – были для него драгоценны. И он ревностно охранял ото всех эти минуты свободы, уединяясь в своей комнате. Если Торин закрывал дверь спальни, то открывалась она лишь утром.

Для Торина было облегчением узнать, что никто не станет требовать его женитьбы. Связать себя узами с кем бы то ни было для него означало потерять даже крохи свободы. Отдать редкостные минуты одиночества, разделить их с кем-то… для него было бы мучительно.

Это было столь ясно, столь очевидно, что никто не желал лишать этого Торина.

В конце концов носительницей крови являлась Дис.

Рано или поздно она должна была сделать выбор, благо принцессе крови дозволялась полная свобода в этом вопросе. Кровь мужа была бы слаба перед ней и ничего бы не изменила. И все же все ждали, что изберёт она равного себе.

А она выбрала Вила.

Сероглазый, с бронзовой от солнца и ветров кожей, с извечно спутанными кудрями цвета старого золота. Высокий, статный… легкий ветер знойного лета, пропахшего пылью дорог. Не зря же сын небогатого узбада Седобородов, по матери бродяга-мориец.

Он ослепил ее своей легкостью, смущал извечным прищуром насмешливых серых глаз и звонко смеялся. Любила ли она его? Если любить значило ослепнуть от света – то да, любила. Любил ли он ее? А может ли ветер любить?

Он жил легко, и для него довольно было Дис и сегодняшнего дня. Что такое завтра, если есть сегодня? Разве ветру есть забота думать о будущем?

С Торином они не ладили… Веселье Вила и его беззаботность отталкивали-раздражали брата, и тот всеми силами избегал ее ветер.

Он жил легко и также легко, светло улыбнувшись на прощание беременной Дис, умчался с мечами вслед за войском к Вратам Мории… с тем, чтобы исчезнуть навсегда.

Умер вчера сероглазый король Жаль, совсем молодой!

– Не могла лучше выбрать?! – гремят злобой слова.

Да, Даин, не могла.

Не могла молодая девушка, выросшая под крылом заботы родных, отгороженная от мира с его горестями их спинами, выбрать лучше. Лучшим для нее тогдашней был легкий ветер.

– Не могла лучше выбрать?! – гремят слова, отдаваясь эхом в сердце.

А на руках засыпает чернявый с зеленью глаз вороненок. Чужой малыш, что так доверчиво прижимается к ней…

А был ли ее выбор?

*** *** *** *** *** *** *** *** ***

Смех серебряным звоном колокольцев рассыпается, а глаза-сапфиры смотрят светло, ярко, обжигая душу. Высокая и статная, и локоны цвета вороного пера отражают зеркальным бликом свет свечей и лампад.

Она танцует, чуть возвышаясь над братом, что ведет ее в танце, и она так красива в тот миг, что нет никого краше чем она. Даин обмирает, стоя в тени колонн танцевального зала, и смотрит, смотрит… никого за ней не видя в целом круге танцующих.

И каленым железом выжигается в памяти, каждое движение, каждая улыбка…

И внутри подымается удушливой волной нечто темное, когда брат ее, Торин, ей в ответ снисходительно улыбается. Стереть бы улыбку, кулаком до крови, чтобы более никогда рук ее не касался!

Неведомая тяжесть прижимает к полу, давя на плечи. Права не имеешь. Не твоя, не твоя… он брат ее, а ты… кузен. Младший, неуклюжий, не умеющий танцевать троюродный кузен-братишка… которому она не улыбается.

И в сердце дрожит натянутой струной отчаяние, что не избыть.

Да, это любовь горячая, Что жжет и пеплом горьким стынет на губах И душу отравляет тленом!

Даин подымает руку и пальцами тушит огонек свечи.

Не принадлежит ему… и никому принадлежать не станет.

Не так трудно загасить свечу…

Еще одну.

*** *** *** *** **** *** *** *** ***

Ему никогда не везло. Это стоило признать. Жизнь не для таких шутов и глупцов.

Но разбитые в кровь губы сами кривится в нелепой, неуместной улыбке. Все так нереально-дико и даже серые промозглые стены камеры не отрезвляют, не дают сполна прочувствовать свершившееся. И, несмотря на боль в ребрах, в душе дрожит недоумение.

Как это можно?! Как можно представить его рядом с ней?!

Он не может того и сейчас.

И мучительно больно не от кулаков короля.

Я шут и я смешон, Смейтесь надо мной Сполна и всласть! Только прошу – не бейте в сердце, Даря надежду на любовь…

*** *** *** *** **** *** *** *** ***

… за тысячи миль, невообразимо далеко, лежат покатые горы, чьи склоны изъедены ветрами до серого крошева камней. Долины меж ними звенят громкими ручьями среди изумрудной травы.

Долинники, как звали себя здесь люди, жили здесь издревле, неся в своих жилах смешанную с дунаданами кровь. Они не высоки ростом, молчаливы и живут, не заглядывая за горизонт. Здесь свои законы, свои обычаи, заботы и тревоги. И с тех пор, как пало последнее королевство из осколков разрушенного Арнора, мирной жизни здесь не было. Кланы Синегорских дол привыкли жить с мечом в руке, обращая его как на врагов из вне, так и на воинов других кланов. Над каждым кланом стоял свой льер. А потому кланы разрознены и грызутся между собой за лучшие пастбища для овец, места охоты и редких, пригодных для земледелия, земель.

А потому здесь в почести сыновья, но не дочери. Мужчина – это воин, надежда на будущее, а каждая дочь разочарование.

Она была единственной женщиной, ставшей во главе своего клана.

Хэл, Белая Стрела, стояла в одиночестве на стене родового замка и смотрела в даль. Не на долину, что лежала у подножья замка, а на горы, что взмывали ввысь на ее границах. Над горами отгорал закат, и где-то за ними, так далеко, была та, что волновала думы женщины.

Тонкие пальцы коснулись оперения старого ворона, сидевшего на зубце стены.

– Лети, – выдохнули губы. – Лети в Эребор. Найди Дис.

– Карк! – с хриплым криком ворон сорвался с зубца стены и взлетел в небеса, стремительно удаляясь прочь в сторону гор…

А Хэл долго еще стояла на стене замка, смотря ему вслед и молясь, чтобы долетел. Ворон был единственной надеждой для нее получить весточку от той, что была ей названной сестрой…

Жива ли ты, Дис? Два года от тебя нет вестей…

Горы покидают гномы – многие уехали прочь. Все, что удалось узнать – Торин и твои сыновья мертвы. Упрямец и вспыльчивый Торин, солнечный Фили и легкий, неугомонный как ветер, Кили… любимец Хэл, которого она выучила владеть луком в пику Торину.

Никого из них более нет. Кто же защищает, кто бережет тебя в далеком краю, Дис?

А воспоминания из далекого прошлого вставали перед глазами…

"Гномы явились из ниоткуда. Далеко, так далеко, что Хэл представить себе не могла, лежала их родина.

– На них напал дракон, – сказал отец Хэл. – Огромная крылатая тварь, что сожгла их дом и многих из них. Те, кто пришли сюда, все кто выжили. Им нужно место, где можно жить. Им нужна еда и мир с людьми. Вот только, Хэл, они не верят людям. А доллиникам нет веры им. Хотя они искусные кузнецы и могут дать нам мечи и оружие. У нас много врагов… и им, и нам – выгоден союз, понимаешь?

Хэл понимала ровно столько, сколько было возможно ее возрасту – ей было-то неполных одиннадцать лет.

Союз с гномами отец заключил вместе с теми льерами кланов, что были дружественны им. А чтобы союз был соблюден и ни у одной стороны не было соблазна обмана… узбад гномов отправлял к людям младшего сына Фрерина, а Хэл отправлялась к гномам… на долгие пять лет… а возможно и дольше будет разлука.

– От тебя, и сына Трайна, зависит мир меж нами. Хэл, будь храброй. Гномы привыкли смотреть на людей, как на возможных врагов. Постарайся показать им, что долинникам можно доверять. Тебе будет очень трудно, но постарайся им понравится.

Было до подгибающихся коленок страшно в первый день…

– Это кто? – грубо спросил, презрительно смотря синеглазый сын узбада Трайна.

Перед Трайном, что привез Хэл в лагерь гномов, он вовсе не выглядел взрослым. И уж по правде говоря не был так страшен – глаза у него были на месте. Хэл наивно подумала, что лет ему примерно лет пятнадцать…

Не такой уж он и взрослый перед ней.

Вот только Хэл никак нельзя было с ним ссориться. Трайн стоял в дюжине шагов от них, разговаривая с каким-то гномом.

– Я Хэл, – сдержано ответила она, смотря Торину в глаза.

– Громкое имя, – презрительно ответил тот, смерив ее взглядом. – Для заморыша с луком.

Это было обидно, но истинной правдой. Хэл была мелкой и тощей, и то, что одета была она в мальчишескую одежду вовсе не прибавляло ей веса. Торин был выше на целую голову… и всяко сильнее. Хэл доводилось драться с мальчишками, но против Торина нет и шанса… да и нельзя.

Хэл обижено сжала кулачки, с вызовом смотря на грубияна.

– И что, что лук? Это оружие!

Стоящий рядом с Торином парень-гном, на вид ровесник его, хохотнул.

– Ой, оружие… против зайцев!

– Детская игрушка, – унизительно припечатал Торин.

– Этой игрушкой можно убить! – запальчиво выпалила она. – Или добыть еды! У нас все в голодный год охотятся, кто луком владеет! И за мной вдов закрепляли!

– О, конечно… – Торин высокомерно переглянулся со своим дружком. – И многих ты накормил?

Вот тут Хэл не выдержала. Это уже было слишком. Обвинять во лжи и в пустом бахвальстве!

– А ты многих?!

Слишком громко спросила, и Трайн и другие взрослые – пусть гномы, разница-то?! – оглянулись на Хэл и Торина, рядом с которым стояли его сестра и его… приятель.

Торин зло сверкнул глазами, враз сжав кулаки и Хэл подобралась, хотя сердце в пятки ушло. Что взрослым до детских драк? Подумаешь, сын их льера (ладно, узбада!) решил проучить Хэл. Ведь она человек.

Хоть бы ее домой не отправили, разорвав союз… она разочарует отца.

Все эти мысли молнией пронеслись в ее голове, но она ждала удара Торина, начала драки… хотя вздует он ее, как пить дать…

Ну и пусть. Она не отступит!

Но Торин, хоть и вспыхнул краской стыда, ударить медлил и окончательно отступил, когда его сестра сказала:

– Так ты же девочка! И ты охотилась?!

Хэл тут же смешалась, а Торин и вовсе отступил на шаг, и изумленно окинул ее с ног до головы:

– Девчонка?!

– Да, девчонка! – вспыхнула Хэл. – И ничуть не хуже тебя! И в глаз дать могу некоторым!

– Ха, а я говорил, девчонка с характером! – громко сказал гном, с которым до этого говорил Фундин. – Как бы эти трое не спелись! Еще подружаться…

Торин и Хэл дружно шарахнулись друг от друга. Еще чего не хватало!...»

Они и не подружились. Ругались, огрызались, спорили, делали вид, что другого не видели… но притерпелись и… сроднились.

Давно это было. Очень давно. Хэл давно уже не ребенок..

Женщина стоящая на стене замка, смотрела на горы перед.

Закат отгорел, и тьма опускалась на долы Синегорья…

В сердце отчаяно теплилась надежда…

Птенец чужой с гнезда родного Отброшен прочь безжалостной рукой, Но поднят был он снисхожденьем И взращен чужим отцом…

Глава 7

Он не любил ее. Рисса знала это с первого дня. Как в глаза в первый раз посмотрела – поняла. Холодный, с презрением взгляд, будто ножом по сердцу. Что хочешь делай, стучись не стучись, а лёд в этих стальных глазах не растопить.

Жизнь тянулась горькой оскоминой и чем дальше, тем меньше сил было терпеть, существовать. Ничего она для него не значила. И для себя самой стала безликой, не имеющей какой-либо цены вещью. Каждый день то подтверждал – мужу она была хоть как-то интересна разве что в постели. Подчас Рисса сама себе казалась свиноматкой, которую небрежно имели и оставляли в покое, как только она тяжела очередным приплодом. Долгие месяцы беременности, роды, годы младенчества ребенка… а затем всё повторялось вновь.

Она часто плакала в одиночестве, благо до слез нелюбимой жены Даина Железностопа никому не было дела. Плакала и проклинала свою судьбу, мужа… что за доля – вновь и вновь рожать сыновей и дочерей? Которые большей частью своей не выживали.

Рисса была благословлена Йаванной двадцать раз и из двадцати двух рожденных детей в живых осталось семь дочерей и один-единственный сын. Ни одна женщина из ее народа не была благословлена столько раз. Ни одна гномка не мола похвалиться восемью детьми, из которых семь были девочки, сплошь «огнем поцелованные».

Но ни одна женщина ее народа не хоронила столько своих детей.

Дошло до того, что Рисса вместо колыбели приказывала к родам готовить маленький гроб…

Последние четыре раза оно себя оправдало.

Каждый раз, чуть отлежавшись после мук, она собирала крохи сил и сама обмывала безвольное тельце, кутала в дорогие пеленки… целовала крохотный лобик, и, прошептав на ушко имя (супротив всех негласных законов), укладывала дитя в гробик.

Она знала по именам всех своих детей. Даже тех, кому имя было не объявлено – мертворождённых, не переживших дня и ночи… недели… месяца… года… пары лет.

Никто не плакал столько, сколько плакала она, пряча лицо в подушки и глухо воя, закусив зубами край покрывала.

А Даину было все равно. Он путал имена дочерей и не знал сколько им лет. Только сыну он уделял какое-то внимание – раз в месяц спрашивал об успехах в учебе его наставников, несколько раз жестко распек за неподобающий вид и слишком громкий смех. Да дарил раз в год подарок на день рождения.

И все.

Не мужское дело детские носы подтирать.

Мужчина должен править, воевать, выгоду блюсти, честь свою и народа блюсти, да золото добывать. И хороший муж тот, у кого в доме все должно да в порядке, никто не голодает и все справно одеты.

Ежели так посмотреть, Даин был «хорошим» мужем.

Но Рисса уже много лет не имела сил посмотреть ему в глаза.

Он отравил ее жизнь, украл молодость и красоту, заставив забыть что такое счастье. Из красивой, яркой, рыжеволосой девушки она обернулась за годы брака в расплывшуюся от частых родов гномку, с жидкими, тусклыми волосами и потухшими глазами. Даже дети, ее дети, войдя в разум, отворачивались и отдалялись от нее, стыдясь… что же можно сказать о иных?

Рисса крайне редко покидала свои покои.

– Здравствуй, Дис…

Дис, вздрогнув, обернулась. Рисса стояла в дверях, грустно смотря на нее.

– Здравствуй, – вновь, бесконечно устало, повторила жена Даина.

– Рисса? – неуверенно откликнулась Дис.

Гномка не ответила, посмотрев мимо неё на черноволосого малыша, самозабвенно пробующего на зуб тряпичного зайца. Рисса тяжело вздохнула и медленно подошла к одному из деревянных кресел, обитых мягкой кожей. Грузно опустившись в кресло, она, не отводя взора от мальчика, тихо сказала в пустоту:

– У меня было десять дочек и двенадцать сыновей…

Тихо, пусто, горько… и Дис застыла стоя перед Риссой, в единый ослепительный миг осознав весь ужас сокрытый в этих словах.

Только мать может понять осиротевшую мать.

И в тот же миг Дис стало мучительно стыдно. До боли. Как могла она презирать Риссу? Эту потухшую женщину с больными от горя глазами?

– Рисса… – повинуясь порыву Дис опустилась на колени перед несчастной королевой Эребора, взяв ее безвольные руки в свои ладони. – Прости меня…

– За что? – эхом отозвалась та, посмотрев на дочь Трайна. – Ведь не за что…

– Есть, – повинилась со стыдом Дис, опустив глаза.

Но объясниться не успела.

– В камин полез! – вдруг резко сказала Рисса, и Дис подбросило, развернуло в сторону малыша Утера.

Неслух! Вот же неслух! Так и тянет его огонь!

– Кили, нельзя! – вырвалось само из уст.

И лишь подхватив на руки маленького негодника, Дис осознала что сказала только что… и как подломленная села на скамью у камина.

Уже не раз и не два, Дис ловила себя на том, что малыш Утер напоминает ей младшего сына. Когда он также был малышом… и разум играл с ней дурную шутку – смотря на Утера, искала невольно взглядом другую маленькую черноволосую макушку.

Вот только тот кареглазый неугомонный неслух давно уже не дышал…

И Дис вновь почувствовала что задыхается от острой боли. И так ясно-четко прозвучал в голове звонкий, родной голос…

«Мама!»

На плечо легла рука.

– Хочешь этого хоронить, у меня гроб есть…

Дикость слов отрезвила и Дис отшатнулась от Риссы, широко распахнув глаза.

Королева понимающе-грустно кивнула ей.

– Или беги, пока не поздно. Позволь мне помочь.

… Спроси кто Риссу, отчего она решила помочь Дис, она бы не ответила. Не потому, что не знала, а потому что правда была и так кристально ясной. Обида. Гнев. И ненависть. Не к Дис, к мужу. За годы брачного союза она не услышала от него даже слова утешения, заботы. Ни-че-го. Он превратил ее жизнь в существование, лишенное всякого смысла. В ее жизни не было ничего за что стоило бы держаться. Даже ее дети могли прекрасно обойтись без нее. Рядом с ними было полно нянек и наставников.

Смешно сказать, но единственным существом, что держало и поддерживало королеву Эребора в последние пятнадцать лет была… кошка. Просто кошка. Бесполезный комок шерсти в глазах большинства, Сашшэ скрашивала жизнь Риссы – спала с ней, следовала по пятам, ластилась и своими проделками иногда заставляла забыться и невольно улыбнуться.

Это была уже старая кошка… и Даину не стоило срывать на ней злость.

Всего один пинок и кошка сорвалась с моста… и сердце королевы оборвалось.

Мир стал пустым, и она стала совершенно лишней на этом свете.

Но перед тем как уйти, она имела полное право отомстить мужу. И какая удача эта неприятность с Дис, которую вдруг Даин фактически запер в ее покоях, превратив в пленницу дворцового яруса. Отчего? Узнать все оказалось не так трудно… и Рисса почувствовала легкое удовлетворение от осознания – та, на которую заглядывался и не смел тронуть Даин, предпочла ему другого. Морийца, бродягу, нищего… а не Даина, такого богатого, знатного, бывшего воином и королем. Какой удар по его самолюбию! А Дис еще и сына тому морийцу родила.

Ребенок был не просто неприятным открытием. Он был угрозой Даину, который всегда мечтал войти в историю вторым Дурином… и сделать это будучи королем было гораздо проще. Но этот мальчик… стань о нем известно и угроза потерять корону была бы очень велика.

Рисса знала, что Даин примет только одно решение. Его никогда не волновали дети – одним больше, одним меньше… и вырвать ребенка и женщину, что царила в его мыслях, у него из под носа, было бы славной местью. И помощь в этом можно было легко получить. Дочь Трайна любили, о ней помнили, слуги жалели ее…

План был продуман, было отправлено пару писем и получен ответ через верную служанку.

Ей поможет Балин, сын Фундина.

На него можно было положиться…

Обиженная женщина. Она Способна на различные деянья. Обиженная вами, никогда Просить любви не будет подаянья.

Красны глаза, ослепшие от слез, Лицо опухшее так некрасиво... Она очнулась, наконец, от грез, И только месть питает жизни силы.

Глава 8

... В Синегорье мало хлеба. Почва в долинах камениста и мало годна для землепашества. Хлеб покупают со стороны. Зато горные реки полны форелью и прочей рыбой, а по склонам и долинам вдоволь зайцев, которых хватает и двуногим, и хвостатым хищникам. Осенью через горы летят стаи уток, гусей и лебедей - птицы набить можно вдоволь.

Но главное - это туры.

Огромные быки, покрытые длинной коричнево-черной шерстью, с мощным туловищем и длинными, загнутыми рогами. Опасные звери, что придя в ярость, могли легко убить своими копытами или пронзить грудь рогами. И все же для двуногих хищников они были не более чем мясо. А также шкуры и шерсть. Из выдубленных шкур шили теплые куртки, полушубки, срезая излишне длинную шерсть, что мыли, пряли в шерстяную нить и вывязывали в теплые носки, кофты и шарфы. Но главное было мясо - дюжины туш хватало, чтобы прокормить небольшой сорт в течении всей зимы, а зима в горах - даже в таких, как Синегорье, - длилась гораздо дольше, чем где бы то ни было в Средиземье.

А потому, в начале середины осени, все кланы высылали охотников-следопытов, что долгие дни дожидались в засаде явления стад туров. Стада тур пересекали горы (уходя на юг, где переживали зиму) всегда через одни и те же тропы и перевалы - из поколения в поколение. Люди давно то усвоили и еще в седые времена устроили ловушки на каждой из известных троп.

Каждому клану принадлежала своя тропа и своя ловушка.

В свое время и пришлым гномам была щедро выделена одна из троп...

Охотники-следопыты клана, во главе которого стоял сын Старой Хэл, семидневье провели в засаде на подступах к своей ловушке. И когда стадо туров появилось, сей же час гонец-мальчишка помчался в замок. Все охотники клана были тут же подняты, а вместе с ними к ловушке устремились все подростки и старики. Роли всех были расписаны.

Старики и подростки достигнув узкого перешейка у крутого перевала залегли за валунами на высоте чуть более человеческого роста, накрывшись шкурами туров - они до сих пор пахли турами и человеческий запах не мог пробится сквозъ них. А значит, животные не смогут почуять людей.

Взрослые мужчины в расцвете сил разделились на две части - одни из них поспешили к концу устроеной ловушки вместе с оружием, а другие направились к середине тропы, где та разбивалась на два туннеля. Взобравшись по отвесным стенам перешейка, мужчины также залегли в тени камней, что грудой нависали у края.

Все были на своих местах, оставалось только ждать...

Когда солнце высоко поднялось в небе, достигнув своего пика, стадо вступило в узкий тонелль ловушки. Приглушенный стук копыт и утробное мычание возвестило притаившимся людям, что стоит приготовится. Сплошная лавина мощных животных неспешно-размеренно двигалась по тропе, зажатой скалами. И когда последние быки вошли в туннель, позади них послышался грохот камнепада. Быки дрогнули в волнении и устремились вперед, а сзади затрубил в рог один из охотников, подавая знак остальным.

Стадо хлынуло вперед нескончаемой рекой повинуясь страху, что поднялся в турах от громогласных воплей вскочивших на ноги подростков и стариков, играющих роль загонщиков. Страха добавлял и звук рогов, в которые дули старики. Стадо неслось вперед, обезумев и тропа дрожала под их копытами. Достигнув развилки ловушки, стадо хлынуло в обе ветви, разделившись на два потока. Но левый тоннель был уже правого.

Светловолосый юноша, чьи волосы были собраны в низкий хвост, поднял руку и, помедлив, резко рубанул ей воздух. Спустя мгновение в туров, что бросились в левый тоннель была сброшена груда камней, отсекая от основного стада. Убитые камнями туры, своими тушами перегородили дорогу и остальные животные устремились в правый к своему спасению.

Быки и самки с детенышами, что остались в левом перешейке были обречены. Тропа пошла под уклон и мчавшиеся в страхе животные, подталкиваемые бежавшими позади, падали, не успевая, спотыкаясь об камни, под копыта собратьев. Левый тонель заканчивался тупиком и мычавшие туры оказывались заперты в ловушке. В мечущихся и мычавших животных полетели стрелы...

Около четырёх дюжин туров лежали на камнях, истекая кровью. Кто-то еще хрипел и бился в последней агонии, но большинство уже было мертво. Спустившиеся со "стен" ловушки охотники хладнокровно добивали животных острыми копьями и топорами.

-- Хорошая добыча, льер, -- довольно прогудел высокий горец, вырвав из горла добитого им тура свой топор. Он обернулся к светловолосому юноше, что стоял рядом, опираясь на окровавленное копьё.

-- Да, неплохо в этот раз... часть туш засолим, часть закоптим, -- кивнул тот. -- Надо и гномам "подарочек" отправить.

-- Зачем?! -- искренне возмутился горец, набычившись. -- Со всем уважением, юный льер, но на кой вам это?!

-- Ты сомневаешься в разумности моих решений? -- вкрадчиво спросил юноша, сощурив пронзительно-синие глаза.

Горец из клана Старой Хэл отрицательно стряхнул головой и примирительно пробормотал:

-- Да я же за вас обиду держу... вас ведь гномы-то эти пришлые не уважают.

-- Не твоя печаль, -- отрезал Фарей, льер клана. -- Что я, баба, чтобы меня любить?

Горец крякнул одобрительно. В глазах мужчины, лишь по притворству глупому, зажглось веселое одобрение и уважение.

-- А гномам мы все одно, мясо отошлем. Не по нашим обычаям, чтобы дети, пусть и чужие, голодали... гномы со своей ловушкой так и не сладили, -- весомо заканчивал юноша и мужчина с ним согласился.

Действительно, не по обычаю-то кланов. Да и гномы уж век рядышком обретаются.

До ночи охотники с помощью стариков и подростков снимали шкуры и разделывали туши. А затем каждый взял, сколько мог, добытого и все направились назад к оставленному сорту-поселению и замку.

Звезды сияли над Синегорьем, когда Фарей и люди клана вернулись назад.

-- Фарей! -- окликнул юного льера голос его матери.

-- Матушка? -- юноша с улыбкой обернулся к женщине.

Старая Хэл, как звали его мать, медленно спустилась со ступеней замка на двор. На плечах ее был тяжелый плащ, подбитый мехом. В горах и долинах ночами стоял холод.

-- Я вижу, что могу поздравить клан с хорошей добычей? -- негромко спросила Старая Хэл.

-- Вы правы, матушка, -- кивнул юноша. -- Часть из добытого я отправлю с подводами гномам. Как можно забыть о добрых соседях?

Мать посмотрела ему в глаза:

-- И родичей, сын.

Фарей помрачнел.

-- Со всем уважением, матушка...

-- Фарей...

-- Они забыли кто был моим отцом! -- негромко, но резко отвечал юноша. -- Я для них человек и только!

-- Не для всех, -- возразила его мать.

Фарей горько усмехнулся.

-- Вы о дяде, матушка? Он видеть меня лишний раз не желал. Кузены? Так нет их.

-- Фарей!

-- Простите, матушка. Но мне было сказано, что с моей кровью мне в Эреборе делать нечего! Фили же и сказал!

Хэл вздохнула.

-- Фарей, ты был рожден для Синегорья. Это твой дом.

-- Я знаю, -- сухо огрызнулся тот, отворачиваясь к лошади и снимая с нее сумку.

-- И они это знали.

Юноша замер.

-- Они... ты просила?

-- Я ни о чем не просила. Фили поехал только из-за брата и дяди, боялся за них. Если бы он мог, то и Кили бы сказал не менее обидное. Лишь бы здесь оставить. Сын, два года прошло...

Фарей помолчал, не оборачиваясь.

-- Мы плохо расстались... в ссоре. Я... жалею об этом, -- надтреснутым голосом признался он.

-- Знаю, в детстве вы часто играли вместе...

-- Когда тетушка уезжала из Палат в пику дяде, -- Фарей обернулся к матери с невеселой улыбкой. -- Он ни разу не говорил со мной.

-- Потому что ты слишком похож на отца, -- мягко сказала Хэл, с болью смотря на единственного сына.

И это было истинной правдой. Фарей, сын Фрерина, был похож на него не только цветом волос, но и лицом. Только ростом выше и фигура его была по-человечески более легкой. Не камень, но не ветер человеческий.

-- Никаких вестей? Ворона не было? -- спросил он мать.

-- Нет, но я послала нашего ворона в Эребор.

-- Значит, ждать еще очень долго, -- горько заметил сын Фрерина.

*** *** *** *** *** *** *** *** ***

Небо не земля, а крылья не ноги. Черный ворон летел над землей и с каждым взмахом крыльев был все ближе к своей цели. И все же он был очень далек от Одинокой Горы...

Ведущая, старая гномка, подслеповато щурилась, сидя у камина. Годы, сложенные в три столетия, согнули спину, выбелили волосы и остатки бородки, что жалкими, слипшимися сосульками безвольно свисали с подбородка.

Стара стала ведущая, но глаза ее по прежнему видели более иных. Таких, как она, среди гномов осталось хорошо ежели трое -- она сама, всю жизнь до того прожившая в Железнохомье, Оин из Эребора, да юный Ори, что сам себя еще не осознал.

Но король позвал ее.

Даин вошел грозовой тенью, тяжелой поступью и мрак с раздором, что царили в его сердце и душе враз стали явны для гномки.

Ведущая встала и поклонилась королю.

-- Чем могу я служить королю? -- проскрипела она, обращаясь в чувства.

Глазам веры нет, а чувства позволят заглянуть глубже.

-- Правдой, -- резко рубанул король. -- Ты была при моем рождении и видела моего сына в первый его вдох. Ты прочла знаки нашей судьбы и сказала, что нам стать первыми среди гномов. Что мой сын станет королем Эребора.

-- Сказала, сказала... -- согласно закивала ведущая. -- И вновь то скажу. Ваша это доля, ваша...

-- Сомневаюсь я, что это правда, -- процедил Даин.

-- От чего же? -- изумилась ведущая -- никто в ней не сомневался до короля.

-- У Дис, дочери Трайна есть сын...

-- Погоди, погоди король! -- подняла ладонь ведущая хуря брови. -- Так мертвы же дети ее...

Старуха отвернулась от Даина, прошаркала к камину и протянула ладонь к плящущему огню.

-- Да... мертвы, мертвы юноши... нет их душ в мире живых... но что это?! Кто этот... мальчик... мальчик с черными волосами...

-- Это третий сын Дис! -- рыкнул Даин.

-- Вижу... вижу я тень принцессы. За ребенком стоит... да... король... от рода отца отлучен, принят сердцем последней из рода... Утер! Вот его имя!

Даин скрипнул зубами, сжав кулаки.

-- Ты корону моему сыну обещала!

Гномка хмыкнула, фыркнула и вновь села на низкий стул у камина.

-- Я сказала, так и повторю. Торин, сын Даина, станет королем после отца. После тебя, не скоро, но станет... зря боишься, король. Чужую корону возьмет твой страх. Утер, король Синих Дол... я вижу знамя его... красный дракон на белом стяге... славный будет король!

Глава 9

– Балин будет ждать вас и ребенка в полночь у четвертого яруса. Он выведет вас тайным ходом из Эребора… – негромко проговорила королева.

Рисса держала на коленях Утера, что сосредоточено хмуря бровки перебирал пальчиками затейливые яркие бусы из цветного стекла – редкость по красоте, стоящая многих денег. Единственная любимая драгоценность королевы… которое она меж тем всегда скрывала легким платком-паутинкой на шее. Слишком стыдилась Рисса в тайне от мира своего подурневшего вида – от былой красоты ничего не осталось. А прекрасные бусы излишне четко подчеркивали это…

Дис молча кивнула в ответ. От былой неприязни к королеве не осталось и следа… а к этой ушедшей неприязни примешивалось в глубине души осознание того, что в роду Риссы нет и грамма королевской крови… и, несмотря на это, та была королевой. Королевой, к которой следовало обращаться «ваше величество».

– Странный ребенок… – тихо проговорила Рисса, несмотря на Дис. – Он… есть в нем что-то… смотришь, и возникает странное чувство…

Рисса вздохнула.

– Даин звал к себе Видящую. Не трудно догадаться о чем он ее спрашивал. У тебя мало времени.

Дис это прекрасно понимала, но ее мучили противоречивые чувства. Как же уйти от могил сыновей?! Кто зажжет им Огня в холоде склепа?! Забудут, закроют, замуруют… сердце ныло от боли. Но что же делать ей? Стоило представить Даина и все внутри завязывалось тугим комком. Как жутко иногда он смотрел на нее… будто порвать хотел, да позволить себе не мог. Боялась она его, что тут скрывать…

И Утер… Дис смотрела на малыша и понимала, что не может позволить Даину причинить ему зло. Убить ребенка, он не убьет… но зачем убивать и навлекать на себя проклятье детоубийством? Можно просто тайно заключить в тюремной камере глубоко по горой и ждать… ждать, пока ребенок не умрет сам в одиночестве и забвении, потухнув как огонек… а если станет взрослым… то взрослый не ребенок, его убить можно.

Могилы сыновей с одной стороны, а с другой ребенок вверенный ей Судьбой – его жизнь.

Дис знала свой долг – что ее чувства? Та, что рождена в королевской семье, всегда исполняет долг перед живыми и Предками. Ей непростительно самолюбиво поддаться желаниям и остаться у могил сыновей.

Значит, надо бежать… Надо уходить из Эребора, вот только куда? Где власть Даина до нее не дотянется? Но кто, смотря на нее с ребенком, узнает ее? Мало ли в мире вдов с малыми детьми… она должна попытаться.

Дис все понимала, и была благодарна судьбе, что Рисса и Балин (что всегда ей был постыдно равнодушен) решились ей помочь в бегстве. Она надеялась, что они не пострадают… но в глубине души бывшая принцесса знала – это ее не особо заботит. Что их жизнь со смертью ее мальчиков? Дис гнала от себя эту мысль. Слишком недостойно и неблагодарно… и упрямо себе повторяла – хватит, хватит и того, кто пострадает за ее бегство.

– Я не могу уйти, – еле слышно сказала она, вставая.

– Что?! – Рисса думала, что ослышалась. – Что ты говоришь?!

– Я должна… обязана поговорить с Даином, – решительно сказала Дис. – Ради отца этого мальчика, я должна попытаться. Даин не пощадит его, если я исчезну.

– Он не пощадит его в любом случае, – жестко отрезала Рисса. – Но возможно, оставит ему жизнь. Ведь вы, выбрав этого морийца, без сожалений оставили его, скрывшись с ребенком. Даина это утешит, уверяю вас…

– И все же… я должна поговорить с Даином перед уходом, – твердо выговорила Дис, смотря в глаза Риссы.

– Зачем?! – Рисса ушам своим не верила. – Вы всем рискуете! Рискуете жизнью этого мальчика!

– У Утера есть отец, – негромко, выделяя каждое слово, ответила Дис королеве. – Я должна поговорить с Даином. Останьтесь с мальчиком… я попрошу стражу проводить меня к королю.

Рисса обречено прижала к себе Утера. Убедить Дис оставить ее затею по всему выходило было бесполезно… оставалось лишь смирится и молится, чтобы обошлось…

Королеву терзали плохие предчувствия.

– Дис, не делайте этого, – в последний раз взмолилась она.

Но ответом было все тоже упрямое:

– Я должна.

Дис стремительно прошла мимо и решительно распахнула дверь покоев:

– Проводите меня к королю, – громко приказала Дис страже, выходя прочь.

Дверь за ее спиной закрылась, и пути назад не было.

Страх – вот что чувствовала Дис, идя по коридорам дворцового яруса. Сердце глухо билось в груди и рой мыслей, как и что сказать Даину, терзал ее, порождая сомнения в принятом решении. Но разве можно поступить иначе?! Как после смотреть в глаза малыша Утера, зная, что своим страхом обрекла его отца на смерть, не попытавшись спасти?

Стража привела Дис к королевскому кабинету и случилось это слишком уж быстро. Миг она помедлила, набираясь духа. Один из стражей сделал знак слуге, что стоял у дверей, и тот скрылся в кабинете. Дис услышала приглушенный голос слуги-гнома, который явно объявил королю о ее приходе. А затем он вышел и с поклоном открыл перед ней дверь…

*** *** *** *** *** *** *** *** *** *** ***

– Я приказал не покидать своих покоев, – ледяным голосом произнес Даин.

Он стоял к ней спиной и Дис не видела его лица. И это придало ей решимости.

– Я помню о твоем приказе, как и то, что ты запретил мне покидать дворцовый ярус, – негромко, взвешивая каждое слово, ответила она. Стоило ей заговорить и кузен обернулся к ней. – Мы должны поговорить. Объясниться…

– Объясниться? – переспросил Даин едко. – Что ты хочешь объяснить?

Все слова, что приготовила Дис, обессмыслились. Одним полным сарказма вопросом, он перечеркнул их и лишил какого бы то ни было смысла. Дис поняла, что он не намерен слушать ее… и его дальнейшие слова подтвердили это:

–… Что? – спросил он. – Как из сотен достойных ты выбрала рудокопа? Нищего морийца без рода?

– Даин…

– Что, Даин? – выплюнул он и Дис вздрогнула, когда он резко шагнул вперед. Его глаза обожгли злобой, когда он заметил ее невольный быстрый взгляд на его железный протез – тяжелый, массивный и уродливый… до колена правой ноги.

Дис была бы счастлива сбежать сейчас из кабинета… но за дверью была стража. А Даин уже встал вплотную, схватив ее за руку стальными пальцами.

– Что же ты… Дис? Сколько отвращения… на него ты смотрела иначе? Верно он кажется тебе куда красивее… с двумя ногами?

Ужас подымался в душе, заставляя мертвенно побледнеть. От него пахло крепким вином, злобой и отчаянной решимостью… как же Дис жалела, что не послушала Риссу! Ничего она не добьется… только хуже сделала своим приходом.

– Даин, что ты говоришь? Ты пьян, – дрогнул ее голос, выдавая страх. – Отпусти меня, брат…

– Брат? Брат? – он вцепился в нее обоими руками, притягивая, нависая горой, обдавая горячим дыханием и жаром своего тела. – Что же ты не любишь меня, сестра? Я бы все для тебя сделал… твой трон стоял бы подле моего…

– Даин, ты пугаешь меня! – Дис дернулась в его руках, пытаясь вырваться… бесполезно.

– Так зачем ты пришла?! – он в ярости отшвырнул ее от себя к стене и Дис прижалась к ней спиной, будто ища спасения от безумца.

– Зачем?! – рыкнул Даин. – За него просить?!

– Даин, прошу тебя… – дрожащим от страха голосом попыталась вновь Дис. – Прошу тебя, отпусти меня и его…

– Отпустить? Просто отпустить? А зачем? Что я получу за это? А, Дис? – проникновенно спросил Даин, так смотря на нее… будто был оголодавшим зверем.

Дис обмерла перед ним.

– Что ты дашь мне? – тихо, с потаенным рыком, спросил Даин.

Он стоял так близко… слишком близко… что Дис чувствовала его горячее дыхание. Его силу, заключенную в тело воина. Воина, что привык побеждать и убивать.

Что она перед ним?

Он медленно, ласково огладил кончиками шершавых пальцев ее щеку.

– Разве я не лучше… для тебя? – прошептал он с горящими похотью глазами.

Сердце оборвалось. Нет, нет! Этого не могло быть… он же не хочет?!

– Брат…– еле выдохнули губы, а ужас, перемешанный с отвращением, подымался из глубин души.

– Да, – согласился он, безумно оскалившись в улыбке. – И у меня больше прав на тебя. Я хочу видеть… тебя!

Крик ужаса встал в горле, когда его пальцы сжались на плечах, комкая ткань платья, и… он резко рванул, разрывая и стягивая его вниз. А ладони его, жесткие и грубые, мозолистые от рукояти топора и меча, прошлись по ее коже, опустившись на обнаженную грудь.

– Как долго я мечтал о тебе…

Она не могла пошевелиться. Ужас переполнял ее, обездвиживая и приводя в смятение. Чувство полной беспомощности и позора – убивало. А его руки бесстыдно оглаживали ее нагой стан, кожу и тянули, тянули разорванное платье вниз… слезы потекли по лицу, а Даин жадно целовал ее шею, не видя, не помня себя…

– Никто… никогда… не любил тебя сильнее, чем я, – хрипло прорычал он и остатки платья упали к ее ногам бесформенным комом тряпья.

Дис в ужасе от происходящего закрыла глаза, крепко зажмурившись. Ей не вырваться… не дозваться до совести безумца.

Она всегда о его любви… о том, что желанна ему.

И от того, при одном имени его, презирала…

Она не сопротивлялась. Бесполезно. Бессмысленно. Он сделает это. Перетерпеть. Выдержать. Он отпустит ее. После. И можно будет сбежать…

Внутри расползалась пустота и гадливость… поцелуи, касания, его сорванное дыхание… жар его тела.

Он остановился. Дис открыла глаза, пусто посмотрев в совершенно трезвые карие глаза напротив.

– Ты все стерпишь…? – эхом спросил он.

Она не ответила.

Его пальцы, что совсем недавно жадно оглаживали ее внизу, выскользнули из складок ее лона… и он отступил, потухнув.

– Я не стану тебя держать, – пусто сказал он, отводя взор. – Уходи.

– Я хочу видеть его, – сказала она мертво. Дис смотрела на него так… будто он был никем.

И это было так.

Рыжий, нелюбимый кузен перестал для нее существовать.

– Я не отпущу его.

– Я хочу его видеть. Говорить с ним, – упрямо повторила Дис.

– Я прикажу страже отвести тебя, – сдался Даин, не имея сил посмотреть на нее.

Он взял свой плащ, лежащий на кресле у дубового стола и протянул ей, по-прежнему не подымая на нее глаз.

– У тебя будет время… потом позовешь стражу.

Дис молча приняла плащ.

*** *** *** *** *** *** *** *** *** ***

Сколько времени прошло – он не знал. Но пришло понимание – это конец. Слишком непростительно было его преступление – влюбиться в ту, что была… принцессой.

Он никогда бы не посмел… даже дотронуться.

Он запрещал себе думать о ней и спустя годы жизни, приучил себя избегать даже мысли… но над снами он власти не имел. О, за одни эти сны он вполне заслужил наказание! Он был слишком слаб духом… Дни так обыкновенны, а жизнь течет своим чередом… да и кто узнает о снах? Снах, от которых сердце поет счастьем – где она. И старый дом на горном плато, где горит очаг… и мнилось, что она не принцесса. И зовут ее иначе…

И они счастливы там.

А где-то там за стенами домика, шумит водопад… и кажется, что они одни на целом свете. Но он знает, что скоро откроется дверь, и внутрь с громким смехом, подначивая друг друга, ввалятся их мальчишки… живые. Их сыновья… их Фили и Кили.

Да, дико! Дико и смешно! Но ведь во сне все бывает, верно? И как представить мать без детей? Разве мог он помыслить лишить ее счастья, как матери?

Он бы не отпустил их ни в какой поход… но в жизни решал ни он.

И винил себя – не смог ничего поделать. Да что он мог? Но в жизни он видел ее бледную тень из сна, сломленную горем и болью… и что он мог?

Сколько слез она пролила…

Ему вновь чудился сон… только он изменился, эхом отразив реальность. И стены домика обернулись сырыми каменными стенами камеры. И она… бледная, будто замерзла от промозглой сырости и холода подземелий. И следы слез на ее лице… измученном, но по-прежнему таком прекрасном.

Как бы хотел он стереть следы ее слез, чтобы никогда более она не плакала!

– Бофур… – прошептала она, склоняясь над ним.

– Моя принцесса… – шепчет он, объятый жаром лихорадки, что не осознает.

Все для него сон.

– Не уходи, – просит он. – Побудь хоть не много…

И она садится рядом на жесткие деревянные нары.

– Бедный… Мне так жаль… – дрожит ее голос.

– Я счастливый, – возражает он. Ведь это сон! – Самый богатый на свете гном… я бы звезды тебе достал… сплел из них ожерелье… чтобы ты улыбалась…

– Мне не надо звезд, – плачет она и это ужасно.

– Это же сон, не плачь! – просит он. – Как бы я хотел…

Мысли путаются…

–… но там у меня ничего нет. Я ничего не могу тебе дать…

– Можешь, – возражает она. – Можешь.

Сон или явь их поцелуй? Явь или сон их любовь? Он весь горит от жара и лишь просит, обнимая-целуя, чтобы она не плакала…

Все смешалось и вот вновь он видит старый сон.

Старый дом и ее улыбка…

И в очаге горит огонь…

А Дис плакала. Плакала, обнимая его, лежа рядом на узких нарах. И просила прощения молчаливыми, тихими слезами…

Что была в его жизни.

За ромашки.

За то, что оставляет его…

А потом она встала и вытерла слезы. И плащ Даина лег на плечи, скрывая наготу ее тела. Последний взгляд полный боли и сожалений… и она подошла к дверям.

И ушла.

Навсегда.

А он никогда не узнал...

Глава 10

Никто не знал, что произошло – король пил три дня без просыха, и пил бы дольше, если бы… не умерла королева Рисса. Ее нашли в кресле у камина и со стороны казалось, что она спит… и сон ее был так хорош, что она улыбалась – легко и светло. И как шептались служанки, в смерти королева была лучше, чем в жизни.

Говорят, король остался безучастен, и холодно-спокойно отдал распоряжения о погребении.

Говорят, что прибирая свою госпожу в последний раз, служанки обнаружили в плотно сжатых пальцах небольшой стеклянный флакон.

Говорят, король на похоронах был задумчив, и смотрел на гроб жены с удивлением… будто поверить не мог, что она ушла.

Много чего говорили, но никто не знал, что Рисса оставила короткое письмо своему мужу.

« Знаешь, Даин… я не желала быть твоей женой. Твое сердце было отдано той, с которой мне было не сравниться. Ты мог быть добр со мной, отослав прочь в изгнание… но вместо этого ты мстил мне со всей безжалостностью. Я была лишь безгласной вещью для тебя. Знаешь, я устала так жить…

Махал милостив, он добрее живых… я ухожу.

И, знаешь… любовь даруется тому, кто добр и открыт сердцем. У тебя его просто нет, и я рада, что помогла ей избежать тебя.

Прощай.»

Никто не знал о письме, но многие знали, что король равнодушен к королеве. Но и народ не любил королеву Риссу. О её смерти поговорили, и забыли…

А о том, что принцесса Дис исчезла… знали лишь единицы. Но куда она уехала, даже они не знали. Им было только известно, что с ней из Эребора уехал и Балин. Они были спокойны, уверены, что принцесса с ним в безопасности. Спустя год ворон принес от него короткую весть –"Все благополучно". И друзьям, и брату Балина, оставалось лишь ругаться последними словами, а после вознести хвалу Махалу, что королю Даину сказать им нечего.

Принцесса Дис просто исчезла без следа…

И, как говорят, в чертогах Эред Луина ее никто не видел.

Десять лет спустя Балин, сын Фундина, вернулся в Эребор один. С тем, чтобы с малым количеством гномов-спутников, покинуть его спустя пару дней. Говорят, с ними уехал странный гном, чье лицо было скрыто железной маской. Кто это был, никто не мог сказать. Только один из стражей по секрету признался другу, что это был узник-мориец… как-то связанный с самим королем.

Говорили, что отряд Балина отбыл с тайной миссией… в саму Морию.

Но это были не более чем домыслы.

Никто из отряда не вернулся.

*** *** *** *** *** *** ***

– Ма-а-а… ма-а-м… ма, ты спишь? – таинственный шепот.

Чей-то пальчик тычет в руку и вновь слышится упрямое:

– Ма-а-ам!

Дис обречено открывает глаза.

И видит две чернённые макушки.

Киэн и Лиэн, сидя на полу у кровати дружно расплываются в улыбках.

– Доблое утло!! – и два неугомонный вихря, нисколько не сумлеваясь, бросаются на кровать.

Дис только охает, когда на нее запрыгивает один, приземляясь на живот, а второй, отпихивая братца, засаживает ей локтем в подбородок…

– Мам! Мам! Тулы идут! Мам, а можно нам? Мам, а дядя говорит! ... а Утела он берет!… а тетя Хэл не велит!

И хором:

– Мы тоже хотим!

– Слезли с меня, живо! – набрав воздуха в грудь, прикрикивает она и двое пострельцов скатываются с неё горохом.

Когда Дис, переведя дух, садится, то обнаруживает, что и Киэн, и Лиэн с двумя возмущенными мордашками обретаются в руках названного братца… что держит их за шиворот ночных небеленых рубах.

– Простите, госпожа Дис, – сердито говорит Утер. – Они от меня сбежали. Я говорил им, что вы спите.

– Ничего, Утер, все в порядке, – успокаивает его Дис, и укоризненно смотрит на близнецов. – Вы почему не слушаетесь брата?

– Мы слушались!! – искренне заявляют те.

Взгляд Утера очень красноречиво говорит об обратном.

– Он говолил тебя не будить! Мы и не будили! – шмыгнув носом, гудносит Киэн.

– Мы просто сплосили – спишь ты или нет! – тут же добавляет Лиэн.

Утер только глаза к потолку возводит на эти заявления.

Сердиться на троих мальчишек не получается.

– Мы поговорим о вашем поведении позже, – строго говорит Дис. – А сейчас отправляйтесь к себе и приведите себя в порядок.

– Я прослежу! – уверяет её Утер, и утаскивает мальчишек из комнаты Дис.

Она успевает одеться и заплести косу, когда в комнату вновь проскальзывает один из близнецов. Дис только вздыхает – да что же это такое? Как объяснить, что не позволительно врываться в комнату женщины, даже если она твоя мама? Первый порыв – жестко отчитать мальчишку, – она подавляет. И крохотной этой заминки хватает, чтобы упрямый шкода влез на колени, и, обняв за шею, жарко зашептал:

– Мама, мам, мне сегодня сон плиснился! Но я только тебе-тебе скажу! Я спал, и будто взлослым был! Пледставляешь? Взаплавду, взлослым! Большим-большим! И я из лука стрелял, как дядя Фалей! Я длался, и все воклуг длались… стлашно, аж жуть, как было! Но я не боялся, я не тлус! А еще… а еще… меня как-то не так звали… я когда плоснулся, так удивился – почему это я Киэн? Меня как-то по длугому зовут…

У Дис перехватило горло…

В комнату просовывается голова Лиэна:

– А мне тоже сон снился! И я тоже взлослым был, вот! И у меня было два меча, вот!

– Вланье!! – визжит от возмущения Киэн, подпрыгивая на коленях Дис. – Ты все выдумал! Ты подслушал мой сон!

– Ничего я не выдумываю!! – обиженно вопит в ответ Лиэн, вываливаясь из-за двери.

Но за его спиной тут же появляется Утер.

– Они опять убежали! Я только отвернулся! Я все дяде скажу!

– ЯБЕДА!! – хором припечатывают близнецы.

– Вы должны меня слушаться! – сердито заламывает брови Утер, до боли напоминая Дис… того, кто давно ушел. – Или я не возьму вас с собой! Я вас вообще не возьму, потому что вы маленькие!

«Я не намерен брать вас собой… вы слишком молоды,» - эхом из прошлого.

У Дис кругом голова…

Этого просто не может быть.

– ТИХО! – гаркает, появляясь в дверях светловолосый Фарей. – На выход, все трое!

Мальчишки, тут же, захлопнув рты, мышами проскальзывают мимо него.

Дис крепко зажмуривается, переводя дух.

– Тетушка, все в порядке? – негромко спрашивает племянник-полукровка.

И когда Дис решается открыть глаза… напротив серые глаза Фрерина.

И все, что она может, это через силу кивнуть…

– Хорошо, мы с матушкой присмотрим за мальчишками, пока вы спуститесь к завтраку, – усмехается Фарей. – Утера-то они совсем не слушают!

Дис отстраненно думает, что они никогда его не слушали.

Фарей выходит из комнаты, притворив двери. И Дис остается одна в оглушительной тишине.

Не в силах даже думать, она как во сне встает, и, подойдя к окну, распахивает ставни.

Ослепительные лучи утреннего солнца ослепляют ее…

За окном рассвет.

… А бесконечно далеко от синегорского замка, умирающая видящая смеется и отчетливо шепчет на ухо ученицы:

– Смерти нет!