Солнечная княжна

Пляска Дня

Скучен день до вечера, коли делать нечего.

Народная пословица

Ночь. Госпожа Вецена накинула свой покров на белое небо, а ее дочери, яркие звезды, рассыпались по темной невесомой ткани, замерли в молчаливом созерцании. Однако не все они умели помалкивать, были и совсем юные звездочки, которые то и дело перемигивались, перекликались в густой тишине. Чуткий путник мог услышать тонкий звездный перезвон, если бы остановился да мысли, роящиеся в голове, успокоил. Но черта людей – суета и постоянный мысленный бег, а потому и звездный смех не долетает до человеческого уха.

Тиха ночная природа осенью, когда соловьи умолкают, труженики-жуки да беззаботные лягушки засыпают до теплого апреля, зверь лесной таится и дремлет. Дернется чуткое ухо косули – не ветка ли треснула под лапой рыси? Но нет, спокойны темные сосны, приятен хвойный запах. Снова засыпает косуля… Вдруг тонкий луч режет ночной покров, как острый кинжал легкую завесу. Доносятся из-за горизонта первые звонкие окрики – это батюшка День со свитой вышел на порог. Сейчас он ступит на небесную твердь, а сыновья-лучи побегут вокруг него в раздольной пляске и разорвут тонкую работу Вецены в пыль. Скроется госпожа Ночь в своем тереме, снова сядет за прялку, сначала раздраженно, неохотно, а потом увлечется работой, и звездочки уснут у ее ног, а красавица Луна будет подавать пряжу из тонкой росы. Громогласен смех победителя Велислава, вновь царствует День на белом свете, прогнав умелицу-сестру.

День не шьет полотен, он наполняет небо смехом, плясками да песнями. Звенят колокольчики, поют свирели, тянется бодрая песня: открывай очи, прохожий! И звери отряхиваются ото сна, и люди затапливают потухшие печи. Урчат животы, рысь ищет зайца, человек достает дозревший за ночь хлеб из печи и прямо на теплые ломти кладет жирное сливочное масло. Просыпаются дети, ворочаются котята под боком кошки – всюду писк, окрики. Поют петухи радостный утренний куплет, корова облегченно вздыхает, когда уверенные хозяйские руки доят молоко. Постепенно завоевывает День небесную твердь – и вот уже проворные лучи проникли в каждый угол: на щеку младенца, на ссохшийся осенний лист, в темную пасть колодца. Скачут задорные лучики по крышам, по полям и пыльным дорогам, окунаются в серебрящиеся полузамершие реки. Если остановится человек да вглядится внимательно в их бег (а это редко кому удается), покажется ему, будто видит он похожие на него очертания: словно состоящие из света люди ходят по земле. Только отведет взгляд – и пропало видение, снова по стене прыгает солнечный заяц. А если человек особенно добрый, сердцем чистый – то может уцепится за рукав одного из Лучей, и тот улыбнется ему и пронесет по дневному небосводу. Увидит тогда человек и блистающее Солнце, старшего сына батюшки Дня, и других его сыновей, и сказочный Солнечный град, что стоит между небом и землей. Может, повезет ему, пролетит по улочках чудного града, посмотрит, как живут Лучи. А если и к самому солнечному терему допущен будет, как бы не ослеп от княжеских красот! Тут уж Лучей бесчисленное море, они переливаются, смешиваются… Да вот не все! Видит человек странный лучик: вроде и прозрачен, а вроде и нет! Посмотрит в глаза – а они прямо-таки человечьи! Вот уж чудо-чудное, диво-дивное…

Человек-то улетит, а княжна солнечная улыбнется ему вслед, да снова присядет у окна. И потянется прерванная девичья дума, подопрет красавица щеку рукой да решит: пойду на облака резвиться! Как раз вон ветер подогнал одно прямиком к окошку, словно говорит: прыгай да плыви! Засмеялась княжна да и прыгнула. Вздохнуло облако, подхватил его шутник-ветер и понес. Полетела княжна по небу, замелькали внизу в лихом вихре серебристые речки и гладкие поля с маленькими перелесками, которые становились все больше и больше, пока не превратились незаметно в густое непроглядное полотно: суровая тайга раскинулась, казалось, по всему свету. Княжна припала к краю мягкого облака, во все глаза рассматривая колыхающееся зеленоватое море – то с верхушками сосен разговаривает ветерок. “Не ты ли?” – засмеялась княжна, тронув невесомые ветряные струны под собой, – “Не ты ли соснам покоя не даешь?” Донесся в ответ высокой перезвон, переходящий в свист. Так радуются ветра.

Вдруг услышала княжна далекий гомон и громкие песни – они приближались к солнечному хороводу. Первый и любимый сын Дня – Солнце – горделиво шел по небосводу, даря миру золотой живительный свет. Подчиняется Солнце малейшему жесту Батюшки Дня, исправно обходит отцовские владения в указанный час. Да и какой глупец не захочет их обходить? Весело в солнечной свите: резвятся Лучи, смеется Солнце, кружатся в танце дети Дня. Похожа служба свиты на огромный костер, искрящийся золотыми искрами.

Княжна лихо ворвалась в ряды братьев, стукнула золотящейся пяткой по стремительному облачку, да и закружилась вместе со всеми. Подхватили ее танец резвые Лучи, громогласно захохотали, изгибаясь в огненном хороводе. Еще один виток дневного праздника – заискрился хоровод, с новой силой рванули в танец Лучи… Трогало лихое веселье сердце княжны, да не долго. Улучила миг – выпорхнула из круговерти, утопила стопы в мягком облаке и поплыла дальше. А на что оставаться ей? Каждый раз одно и то же. Скучно…

Блеснул солнечный зайчик где-то внизу – то Лучик потерялся, видно. Княжна вниз направила своего воздушного друга, да и увидела Луча на верхушке сосны. Сидит, ногами машет да искры горячие разбрасывает. – Ты чего здесь? – Батюшка наказал… – Да ну! Что ж ты сделал-то? – удивилась княжна. Только за серьезный проступок может День сына от хоровода отлучить. Тут же, впрочем, все и прояснилось: – Я с людьми разговаривал, – понуро поделился Луч, разглядывая носки светящихся сапог. – С людьми?! Как же ты умудрился?! – вскрикивает княжна да поближе подплывает. Интересно же… – Да, с людьми. Купались они в полуденный час, а мне захотелось очень головы им припечь, чтоб братьев повеселить. А они раз – и заметили меня! А со мной такого раньше не было! Тут слово за слово, да и разговорились. Они мне про свой град рассказывали, а я им – про Солнечный. Да только братья рядом были… Батюшка тут же прознал про все. Вот теперь на три хоровода мне запрет наложен.

Да, за такое Батюшка День нещадно теперь наказывает. Это раньше воля была: дружи, с кем хочешь, говори, с кем вздумается… Есть даже, говорят, у людей песни про древних воинов, друживших с самим Солнцем. Ныне же… Не понаслышке княжке известно, отчего запрет наложили. – Эх, бедненький… Ну три хоровода – это не так уж и много, – попыталась она утешить Лучика. – Да это для тебя! Все нос воротишь! Заглянешь иногда, да и то со скуки. А для меня ничего нет важнее, – гневно протянул Луч, – улетай лучше, княжна!

Сказал – как отрезал. Пляска солнечная совсем уж отдалилась, еле слышно, Луч сорвался с верхушки да и поплелся вслед. Не попляшет, так послушает…

“Ну и пусть!” – подумала княжна. Полетела назад, к терему. А мысли ее все вокруг истории Лучика скакали. Разговаривал! Подумать только! До сих пор это возможно, а она так до земли и не спускалась… День запретил. А ведь ей хоть одним глазком посмотреть! Скучна жизнь в Солнечном граде, для Лучей только и годится. А княжне – мука одна. Не поймет она никогда ни прелести бесконечных хороводов, ни красоты прогулок по синему небосводу, ни одних и тех же, тянущихся друг за другом циклов… А Лучам да Батюшке с Солнцем это в радость, это дом их, это суть и жизнь. И как объяснить им, что очень уж тянет ее к людям? Разве много вреда в том, чтобы на человеческий город взглянуть?

Приблизился Солнечный град. Соскользнула княжна с облака на сотканную из света мостовую, что даже ночью не гаснет. Побрела по блистательному граду, о котором люди легенды рассказывают да песни сочиняют. Только вот ни одна и близко красоты его передать не может. Шла княжна по улице да думала горько, что опостылела ей красота эта. Шагнула к дому знакомому, единственному из дерева сколоченному. Дерево то не простое, его День светом своим пропитал, потому в Солнечном граде оно и прижилось. Жил в доме этом человек – дед Василий. Было это, как люди говорят, несколько лет назад, когда княжна была еще девочкой. Дед Василий водил дружбу с самим Днем с незапамятных времен. Была в нем сила неизмеримая, спас он однажды Велислава из западни, устроенной ему сестрицей Веценой, пока время ее было на небосводе. Василий разорвал голыми руками чародейские лунные цепи, которыми сковала Вецена брата глубоко под землей – и вернул людям дневной свет. В благодарность владыка открыл Василию имя свое да другом своим нарек. Много веков минуло с тех пор, да и понял вдруг Василий, что скоро придет его час уходить в мир иной. Тогда попросил он Велислава дать ему пожить в Солнечном граде, где время не идет для человека, чтоб успеть закончить записи свои о заморских землях и чудовищах великих. Хотел их потомкам передать да и уйти со спокойной душой. День рад был долг старинный отдать: построил Василию дом да и разрешил жить, сколько нужно. Долго звенел град от новостей таких, да со временем поутих. Нет ничего важнее для Дня и детей его, чем небесный цикл, а остальное едва ли интерес вызовет… Похожи Лучи на людей, да все ж не люди – если и мелькнет любопытство в нечеловеческих очах, то ненадолго. Быстро гаснет оно, да и возвращается Луч в желанный хоровод. Потому и Василий скоро прижился и стал незаметен. Только один обитатель Солнечного града изредка замирал под окнами деревянного терема, топтался у двери – да и убегал поспешно. Страшно! Дед Василий, правда, не промах был. Сразу заметил следящего за ним ребенка. Как-то раз вышел за порог да махнул рукой: “Заходи!”. Так княжна и оказалась в его доме. Ничего человеческого в ней не было на первый взгляд, только одежда из солнечных нитей напоминала людскую. Разговаривать умела совсем плохо, повадки Лучей переняла, все пыталась по стенам прыгать. Даже получалось иногда… Дед Василий за дело взялся со всей серьезностью. Княжна тоже оказалась не лыком шита – уже через год (по расчетам Василия) бегло и много разговаривала, могла по буквам узнавать простые слова, научилась ходить чинно, подражая своему учителю. – Как звать-то тебя, чудо чудное? – спросил Василий в день знакомства.

Девочка только хлопала большими золотистыми глазами, причем каждый взмах ее ресниц рождал брызги теплых искр. Василий подивился тому, как переливалась и сияла девчушка, сколько чужеродного было в этом человеческом ребенке. Протянул ей широкую ладонь, на которой давно уже исчезли мозоли от ратного меча, зато появились другие – следы постоянной работы с пером (к слову, в Солнечном граде и перо выдали особенное, чтоб не сгорело от искр Лучей). – Мое имя Василий, – четко выговорил каждый звук мудрец. Дитя помотало головой в поисках чего-то более интересного. Василий прищурился, присел, оказавшись на одном уровне с девочкой, и вновь протянул, глядя в удивительные глаза, – Ва-си-лий!

Она потрогала его нос, не обратив никакого внимания на слова. Детские пальчики были горячи, но все же не обжигали, напоминая скорее жар, какой бывает у впавших в тяжкий бред людей. Но тепло ее было здоровым, полным жизни. Василий строже посмотрел на девочку, перехватил маленькие ручки и произнес: – Василий! Дед Василий меня звать! Девочка заулыбалась. Вырвалась из бережного захвата и положила Василию на щеки горячие ладошки. – Дедь! – нежно проворковала, проводя пальчиками по глубоким морщинам, – Дедь… Она завороженно гладила его лицо, бормоча неизменное “дедь”. Василий поначалу опешил, но детская ласка быстро затопила его сердце незнакомой прежде нежностью. Он многое перенес на своем веку, но детей так и не нажил.

Повинуясь неожиданному порыву, он подхватил солнечное дитя на руки, осторожно пригладил золотящиеся волосики, и снова спросил: – Звать-то тебя как? – девочка молчала, перебирая его белую бороду, – Нет имени, значит… Так не пойдет! Василий думал недолго, им овладела почти физическая жажда наречь эту чужую, но почему-то так тронувшую сердце девочку, единственное живое существо в Солнечном граде. Живое в знакомом ему смысле, с бившимся в груди сердцем и с огоньком любопытства в глазах. – Будешь Аленой, – доверительно сообщил он.

Такое простое земное имя отчего-то как влитое прикипело к девочке не только в сознании деда Василия, но и в душе ее самой.

***

Алена задумчиво перебирала оставшиеся от деда Василия вещи: то самое гусиное перо, какие-то разноцветные бусины, обрывки пергамента с непонятными рисунками, хлопковый клочок ткани с красным орнаментом по краю. Сердце сжало непонятное ощущение: захотелось часто-часто заморгать, задышать прерывисто да лицо руками закрыть. Алена недоуменно прислушалась к шуму внутри, отчего это? Очень скоро странное состояние закончилось, и она вновь задумчиво прошлась взглядом по горнице. За окном уже отчетливо переливался рассвет - время перехода, когда Вецена нос из терема высовывала да все надеялась, что новое покрывало продержиться дольше предыдущих. Алена усмехнулась. Смешно это все. Смешно и скучно.

Вдруг Солнечный град сотрясся от трубного возгласа. Заволновалось все вокруг - это Лучи потекли ближе к царским хоромам. Алена выскочила за порог. Что началось! По улице, тонко звеня, поплыли прекрасные сияющие создания. Свет их был холоден, но притягивал взор не хуже солнечного. Шли медленно, и Алена завороженно рассматривала дочерей Вецены, серебрящихся Звезд. Впервые она видела их вблизи, не как далекие смеющиеся капли на ночном небе. Промелькнула осторожная мысль: “Чего это?”

Что они здесь забыли… Впрочем, все мысли улетучились, стоило показаться ей. Царица Ночи шла медленно, но не бесшумно. В повисшем безмолвии звенящая поступь ее шагов была подобна перезвону серебряных колокольчиков. Она чуть повернула голову – и Алена увидела темные большие глаза с тонкой серебряной обводкой вокруг зрачка. Взгляд царицы был совсем не похож на голубой и открытый, какой часто бывал у Велислава. Сестра его смотрела хитро, с какой-то непонятной томностью. Алене тут же захотелось шагнуть навстречу и как следует рассмотреть это удивительно чудное лицо. Как оно было величаво и прекрасно! И где та вздорность, которую так любил упомянуть Велислав?

Вецена меж тем прошла мимо, направляясь прямиком к терему. Алена, чуть помедлив, влилась в поток тихих Звезд и вместе с ними оказалась на широком царском дворе. Велислав стоял на крыльце, сведя брови к переносице. Руки его крепко держались за резные перила, одеяние колыхалось, переливаясь ярким золотом, а на голове сиял солнечный венец. – Зачем пожаловала, любезная сестрица? – громко разнеслось по всему двору. – Такой ты прием оказываешь мне, царь Велислав? – серебристым смехом отозвалась Вецена, – где же воспетые в песнях красоты и диковинки Солнечного града? В моих владениях больше радушия к дорогим гостям! – Ты пришла на закате, сестра. – А что тебе ночь? Неужто может мое полотно стать препятствием для тебя? – Я не рушу круг, сестра. Говори, зачем пожаловала, – в голосе Велислава послышалась сталь. – Ах, круг! – Вецена вновь тихо усмехнулась, – ну что ж, царь Дня, я пришла к тебе по важному делу. У вас – товар, у нас – купец! Нам нужна не рожь и не пшеница, а красная девица!

Велислав недоуменно покачал головой. Не понимал он запутанных речей Вецены. Та меж тем продолжала: – Есть у тебя дочь названная, человеческое существо с даром Солнца. Есть и у меня сын-человек, одаренный Лунным светом. Пришла я сватать его. Отдай дочь свою за моего сына – и навек прощу все долги тебе!

Велислав сжал перила. – В своем ли ты уме, Вецена?! Кабы дети солнечные жениться могли, да закон един для всех! Иди лучше восвояси, до добра твои речи, чую, не доведут. – Так дочка твоя только наполовину! Человечий дух – ее естество, сам знаешь. Я два раза просить не буду, Велислав. Отдай дочь свою за моего сына. – Не бывать этому! Уходи, Вецена, пока я дружину не кликнул!

Солнечные воины встали напротив изящных Звездочек Вецены. Те ощетинились, потеряв напускную хрупкость, обнажили лунные мечи. – Битв много пережил я, сестрица. И воинов твоих побеждал, не счесть сколько раз. Крепко мое царское слово: коли не поворотишься – мигом поднимут твою свиту на копья мои богатыри! Вецена чуть помедлила, а потом повернулась к брату спиной, сделала шаг – и вдруг Алена с замиранием сердца увидела, как исказилось от гнева лицо лунной царицы. Казалось, Вецена удержала себя в руках, однако не успела княжна выдохнуть, как разнесся по двору громкий вопль: – Уходим, дети мои! А ты! – Вецена на миг обернулась, – я зарок даю, что отберу у тебя человеческое отродье, иначе исчезнуть мне и всему сотворенному мною с лица земли! Жди ночное войско у ворот своего града! Велислав молчал. Только еще больше потяжелел воздух, еще сильнее вытянулись по струнке Лучи. Вецена, полыхая злобой, направилась к воротам. Алена все смотрела на нее и гадала, как мог ей понравится облик царицы. Теперь он не внушал восхищения – и все вокруг стояли, не шелохнувшись. Только Велислав стоял невозмутимо, как скала. Все видели, кто вышел победителем из словесной схватки.

Неожиданно Вецена остановилась. Алена от охватившего ее непонятного окоченения с трудом осознавала, что Вецена смотрит ей прямо в глаза. Царица вдруг зловеще усмехнулась и резко шагнула в сторону Алены. Та не могла двинуться с места, лишь услышала, как грозно взревел Велислав: “Не смей!” Жесткие пальца впились в подбородок, и княжна будто посмотрела в бездонный колодец. Вецена была выше ее почти на две головы, и пальцы ее были холоднее льда. – Так вот ты какая, – прошипела властительница Ночи, – оставлю тебе на память маленький дар, – схватила ослабевшую от ужаса человеческую руку и дунула прямо в ладонь. Потом отбросила Алену от себя, и вышла со двора. За ней потянулись ряды Звездочек, и вскоре ночной свиты и след простыл.

Алену подхватили теплые Лучи. Горячие ладони Батюшки Дня коснулись ее лба, потом щек, потом ладоней – и постепенно леденящее чувство ушло. Княжна глубоко вздохнула, затем поняла, что может стоять. Лучи отпустили ее, ласково грея издали. – Что это было? – странно хриплым голосом спросила Алена. – Хотел бы я знать, – хмуро ответил Велислав, осматривая потревоженную Веценой ладонь, – ничего не понимаю… – Нет, я о том… у меня в груди… камень был как… как будто… Я и шелохнуться не могла! Что… что произошло со мной? Батюшка? – Это был страх. Люди часто его чувствуют, – пояснил Велислав. Потом развернулся и ушел, так ничего и не найдя в ее ладонях.

***

Алена растерянно осталась во дворе. Лучи потихоньку расходились по солнечным домам, закат как-то слишком скоро гас. Гневалась Вецена… Княжна побрела в свои хоромы. Они тоже были сотканы из солнечного света, как и все дома во граде. Нужно было пересечь царский двор – а там рукой подать. Жила Алена в башне, самой высокой из всех. Ухватилась за солнечную нить – и полетела прямиком в круглую небольшую комнатку. Там, как обычно никого не было. Хоть в Алене и была часть силы батюшки Дня, все равно она навсегда останется чужой для обитателей Солнечного града. Грустно… Алене было незнакомо большинство человеческих чувств, знала только те, которые растолковал в свое время дед Василий. Печаль, скука, радость, еще, пожалуй, злоба. Дед Василий объяснять не сильно умел, да и в детских чувствах, честно говоря, был не мастак. Алена помнила, как бежала к нему через весь град, боялась, что не успеет. Ворвалась в дом, громко хлопнув дверью – Василий аж вздрогнул: – Чего это ты, Аленушка? – Дедушка, у меня внутри будто тепло разливается, да так, что хочется бегать, плясать да на небо голубое смотреть! – Что ж случилось с тобой? – Ко мне в оконце залетела птица! Я узнала по твоим рассказам, что это птица… Она мне что-то сказала по-своему да и выпорхнула! Ах, дедушка, я до этого никогда птиц не видела! – То-то вижу, что радуешься! Есть такое чувство у людей, голубушка, когда хочется в пляс пуститься. Алена молча прижала руки к груди. Хорошо быть человеком! Едва ли Лучам знакома радость! – Дед, а ты? – Что я? – Ты радуешься? – Вот когда ты, деточка, ко мне заглядываешь – всегда радуюсь.

Такие же истории были с познанием других чувств. Когда День навсегда запретил ей спускаться к людям, Алена полыхала от злости. Когда Василий собирался уходить – печалилась. Ну а скука… Скука была с Аленой часто, а когда Василий ушел из Солнечного града на землю, и вовсе стала ее постоянным спутником.

Страх… Раньше Алена такого не испытывала. Даже само звучание слова, которым называют это чувство, вызывает внутреннюю дрожь. Если бы Алена хоть раз видела лесную гадюку, то шуршание травы под длинным телом змеи вызвало бы в ней те же ощущения, что рождались от проговаривания странных новых звуков. Дед Василий как-то поделился, что все чувства могут быть как маленькими, так и не вместимо огромными – зависит от случая. Алена задумалась, какова же крайняя степень страха? Возможно ли, чтобы сегодня, когда Вецена говорила с ней, страх внутри Алены дошел до предела? Ведь она и шевельнутся не могла. И странное помутнение, начавшееся после того, как Вецена оттолкнула ее, – что это? Ноги ослабли и подкосились, дыхание замерло, перед глазами поплыло. Интересно, люди часто чувствуют подобное?

А крайняя степень радости? А печали? То, что жизнь в Солнечном граде навевала крайнюю степень скуки, Алена не сомневалась. А сколько еще бывает оттенков чувств? Мог ли Василий забыть про какое-то из них и ничего ей не рассказать? Может ли злоба тихо гореть внутри, а не вырываться наружу горячим пламенем?

“Ненавижу. Ненавижу,” – шептала княжна в темное небо, – “дар батюшки Дня не даст мне быть той, кем я родилась. Полукровка, бесполезное существо, которое заперли в тереме да и забыли, что оно есть!” Глаза защипало. С Аленой такое часто бывало ночами, когда град затихал, и мысли не давали спокойно рассматривать новое полотно Вецены. Алена знала, что не осмелится спрыгнуть с высоких стен. Дед Василий как-то предположил, что такой поступок ее убьет. Убьет – про смерть Алена тоже ничего не знала. Ей с братьями это не грозило. Но вот дед Василий ждал смерти. Он верил, что не исчезнет, но продолжит жить, только по-другому. Алена не понимала его рассказов, но почему-то не хотела умирать. Если она умрет, то никогда не увидит мира людей. Вот бы найти способ сбежать!

Алена подставила ладони лунному свету. Он был другим, холодным и тихим, но не пугающим. Что-то блеснуло в руке. Алена изумленно разглядывала серебрящееся на пальце колечко, тонкое, сияющее. Попробовала снять – не выходит. Колечко было заполнено непонятными, очень маленькими узорами. Рассмотреть их, как следует, не получалось.

Раздался еле слышный свист. Алена выглянула в окно – там, тихо смеясь, парила Звездочка. – Разглядела подарок госпожи? – спросила Звезда. – Подарок? На растерянный вопрос та ничего не ответила. Только улыбнулась хитро: – Царица знает о твоих чаяниях. Хочешь, помогу тебе добраться, куда пожелаешь? Законы небесного мира Алена знала хорошо: – А что взамен? – Взамен? Это милость госпожи! Говорю же, подарок! Алена долго молчала. Потом спросила нетерпеливо вертящуюся Звездочку: – А если я хочу к людям? – Отчего ж нет? Она махнула тонкой ручкой, и прямо от окна Алена протерлась широкая лунная дорога. – Садись! Так и доедешь! – прищурилась Звезда.

Алена думала недолго. Она была неопытным человеком и никудышным Лучиком, а потому почти не сомневалась. Подхватила подол солнечного платья и скользнула вниз по лунной тропе.