Соль земли

Глава 1

В Академии было два входа: один, парадный — для дорогих гостей, а другой, чёрные, — для сестёр и учениц. И это были очень разные входы. Ажурные ворота с начищенными до зеркального блеска железными вставками Айвиса, как и большинство сестёр, видела лишь издалека, когда отправлялась в окрестные поля за травами. Зато уж толстые, лишённые украшений створки чёрного хода она изучила до последней трещины, подолгу просиживая в карантинной зоне после возвращения с задания из очередного охваченного хворью поселения.

Быть Берестяной Сестрой — почётно. Многое из того, за что приличное общество осудило бы любую женщину, им позволялось. Сёстры носили любую одежду, невзирая на то, мужская она или женская, ночевали в любом доме, требовали визита к старосте, каким бы влиятельным тот ни был. Но все эти привилегии в миг оборачивались против, если их постигала неудача. За каждого не спасённого ребёнка, за поздно выявленную эпидемию ждали презрение, гонения и суровое наказание в Академии. Да и любую из них не выпускали из карантина, пока с абсолютной точностью не становилось ясно, что она не принесла с собой заразы.

Айвиса каждый раз вспоминала про то, что её ждет в случае неудачи когда грубые ворота захлопывались за её стеной, как и в этот раз. Поправив тяжёлую сумку, набитую снадобьями, она двинулась к поселению соледобытчиков.

Солнце припекало спину, а высохшая глинистая дорога уходила за горизонт, где подрагивало марево раскалённого воздуха. Впереди — два, а то и три дня пути.

***

К исходу первого дня её сапоги покрылись рыжей глинистой пылью, ко второму поверх первого слоя налип мелкий жёлтый песок. Пейзаж вокруг менялся: трава редела и бледнела, деревья мельчали, а их стволы и ветви причудливо изгибались. То и дело на пути попадались болотца, и мошкара становилась всё прожорливее. Всё говорило о том, что она движется в верном направлении, без соли не было жизни, но она принимала причудливые формулы рядом с её источником.

Айвиса устроилась на привал в тени небольшого пролеска. Набрав еловых ветвей, она соорудила под деревом мягкое ложе, присела и откинулась спиной на толстый ствол раскидистой осины. Оказавшись в тени, она прикрыла глаза, стала считать про себя и, дойдя до ста, нехотя разомкнула веки. Из сумки достала свою самую большую ценность — деревянный футляр с картой, вытравленной едкими чернилами на бересте. Вот тропа, по которой она шла с утра, вот трясина, которую обошла с юга, а вот и этот самый пролесок. Значит, ещё несколько часов — и должны показаться первые избы.

Айвиса бережно убрала берястяной свиток и, упёршись руками в землю, с трудом поднялась. Размяв затекшую спину, она перекинула тяжёлую сумку на другое плечо и вновь зашагала, а на разношенные сапоги тут же начал налипать новый слой пыли.

Приближение к поселку она почувствовала по пересохшему горлу и трещинам на губах будто те обветрило. Тропа стала чаще ветвиться, становиться плотнее и шире. На пригорках виднелись ладные избы за общим забором, отделявшим деревню от раскинувшихся по обе стороны травянистых пустошей. Несмотря на зной, воздух здесь казался чище, чем в других местах, будто соль, осязаемая на языке, вытеснила вездесущую пыль.

Стоя на высоком холме, Айвиса увидела за деревней уходящий до самого горизонта Красный лес. Она слышала о нём от других сестёр и читала в свитках библиотеки. Лес состоял из берёз, чьи листья никогда не бывали ни зелёными, ни жёлтыми, а всегда оставались багряно-красными, даже к зиме не все облетали. Никто не знал, откуда он взялся и водились ли ещё где-то на свете такие берёзы. Большинство настоятельниц в Академии полагали, что Красный лес вырос в Тёмные времена, когда Ядросвет изгнал из мира Сонцесвет и разбросал повсюду свои ядовитые семена. Выросли ли те берёзы из тех семян или просто изменились под уродующими лучами Ядросвета — так никто и не разобрался. Да и зачем, если никакой пользы от них не было? Сестры изучили их и постановили: для врачевания они не годятся.

Айвиса и сама не заметила, как, завидев впереди деревню, прибавила шагу. «Странно, — мелькнуло у неё в голове, — никто из местных по округе не шатается. Хотя погода стоит как раз для лесных вылазок, а в тех зарослях наверняка ягоды есть. Не может быть, чтобы в такой день все сидели по дворам».

В конце концов, праздные шатания — это удел босяков с чистяков или больших городов с их ярмарками. А всем известно, что у соледобытчиков с дисциплиной строже, чем в Академии. Добывать соль — дело общее, тут вся деревня работать должна.

Она быстро добралась до ограды. Входные ворота, к которым вывела дорога, могли бы поспорить в красоте с парадными воротами Академии. Отличало их лишь то, что все железные детали покрывал белёсый соляной налёт, словно иней, сквозь который проступали рыжие пятна ржавчины.

«Соль не хуже воды пропитывает всё вокруг. Даже человек впитывает её, и если в теле соли слишком много, её нужно вымывать, а если мало — вносить», — вспомнилось Айвисе одно из первых правил врачевания.

Раньше она и представить не могла, как это соль может проникать во всё вокруг, но здесь, где соляные шахты день и ночь продувались ветрами, это можно было увидеть воочию. Поговаривали, будто соль настолько въедается в брёвна здешних изб, что те насквозь прорастают кристаллами, и разобрать такой сруб становится уже невозможно.

Айвиса принялась искать окошко часового или колотушку, чтобы рассказать о своём визите, но вдруг сверху донёсся девичий голос: — Эй, кто там?

Айвиса подняла голову и, прикрыв глаза от солнца, разглядела в небольшой башенке над воротами светловолосую девку с лицом, раскрасневшимся от жары. — Я — Берестяная сестра, лекарства на обмен принесла, — ответила она. — Обожди! — крикнула та и скрылась.

Вскоре за воротами послышались шаги, лязгнула задвижка, и одна створка со скрипом приоткрылась. В щели показалась деваха и скороговоркой бросила: — Ну чего стоишь-то, пялишься? Заходи, давай!

Айвиса протиснулась в проём, едва не зацепив объёмную сумку. — Ты уж извини, что широко не открываю, — тут же затараторила девушка, — петли уже неделю смазать надобно, да всё некому. — А чего так? — поинтересовалась Айвиса. — Так… в шахтах все? Кто не в шахте, тот на солеварне. А мне вот по жребию ворота караулить досталось, повезло.

Оказавшись за воротами, она с удивлением осмотрелась. Редко доводилось бывать в таких ухоженных посёлках. Все избы — одна к одной, будто по линейке выстроились. Во дворах — ни старых оглобель, ни брошенных вёдер, ни намёка на беспорядок. Дорожки между домами были отсыпаны мелкими камнями, которые, как догадалась Айвиса, оставались от разбора соляной породы.

— Ну, кто у вас за обмен отвечает? — спросила Айвиса. — Это тебе к Прокопу надо. — Староста, что ли, новый? — Да нет, он у нас лекарь местный. Деваха оценивающе взглянула на её сумку и добавила: — Только ты не серчай, если половину того, что притащила, он не возьмёт. — Как это — не возьмёт? — Так ведь у нас почти никто не болеет. А если какая дрянь к кому и привяжется, он чаем своим, из красных листьев, отпаивает.

«Ещё один лекарь-пекарь, который всё на свете слабительным лечит», — мысленно усмехнулась Айвиса. — Это из Красного леса? — уточнила она вслух. — Ну да, — кивнула деваха.

Айвиса еле сдержалась, чтобы не закатить глаза. — А где этот Прокоп-то? Девушка махнула рукой в сторону одной из одинаковых изб и уже было повернулась к своей башенке, но оглянулась и сказала: — А, ладно, давай провожу.

Пока они шли, Айвиса с растущим беспокойством осматривала дворы. Придраться было не к чему, вот только людей не было вовсе. Лаяли собаки, куры бродили по загонам, но ни одной живой души. По спине Айвисы пробежал холодок. А деваха между тем была совершенно спокойна.

— Меня Айвиса зовут, а тебя? — обратилась она к девке. — Коча. А что у тебя там за лекарства? — Всякие. От лихорадки, от трясучки, для сломанных рук-ног, для баб на сносях и для младенцев. Но раз никто не болеет, к чему спрашиваешь? — Да так, интересно просто. А что, вы красный чай никому не раздаёте? Нам вот помогает. — Не у всех же такой лес под боком… — Айвиса запнулась. — А где, кстати, все? — На работе. — Что, и старики с детьми тоже? — А как же? Кто ходить может — помогают. — А если нет? — Ну, так рядом сидят, смотрят, учатся, привыкают. Мамаши малых за плечи в сумки сажают. — А старики? — А много ли сил, чтоб раствор в котле мешать, надо? И зрение там ни к чему. Вот они и сидят ложками крутят. — Все при деле, значит. — Мы такие, — с гордостью подняв подбородок, сказала Коча. — У нас ленивых нет.

Они подошли к избе, ничем не отличавшейся от других, разве что наличники на окнах были постарше. Коча постучала кулаком в дверь и крикнула: — Деда Прокоп! Тут к тебе сестра с лекарствами на обмен!

Спустя некоторое время за дверью послышался скрип половиц, и в низком проёме, согнувшись, показался коренастый мужик с проседью в бороде. — Здорово, Коча. А ты давай в башню возвращайся, мы тут и без тебя разберёмся. — Да всё равно никого в округе не видать, — пожала та плечами и бодро зашагала обратно.

— Ждал я тебя, сестрица, — обернулся старик к Айвисе. — Проходи, давай, не стой на солнцепёке.

Он отступил, пропуская её внутрь. Айвиса, пригнувшись, вошла в избу. Обстановка была самой что ни на есть заурядной, если бы не веники из красных берёзовых листьев, развешанные у печи, — верный знак лекарских трудов хозяина.

— Я уж думала, меня и вовсе не ждали, — сказала Айвиса. — Это почему? — Коча сказала, вы и сами со всеми хворями справляетесь. — Про чай рассказала, значит?

—Только ты на неё не серчай. — Так а чего мне серчать? Это ж не секрет. — А образец дадите? — прищурилась Айвиса. — В сестринстве любые снадобья пригодятся. — Да где уж там… Чай-то этот только местным помогает. Он только тут растёт, и мы только тут живём. Но если хочешь попробовать — угощу. Тебя-то как звать? — Айвиса. — Ну, садись, Айвиса, щас налью, он у меня уже настоянный стоит. А ты пока расскажи, что у тебя для баб на сносях есть и для деток. А то им мой чай не особо полезен, уж больно ядрёный.

— Кое-что есть, — кивнула она и принялась выкладывать на стол свёртки с порошками, травы и склянки, обстоятельно поясняя: — Этот — чтобы зубы не крошились, пока с пузом ходят, два раза в день. А вот эта трава — если ноги отекают, так что в сапог не влезть. Начинать с одного раза, но не больше трёх.

Дед Прокоп слушал, кивал, пробовал порошки и травинки на вкус. Когда Айвиса закончила, он спросил: — Сколько и какой соли надо-то? — Мне бы кусков десять белой да пять красной. — Поглядим, может, и сторгуемся. Только унесёшь одна-то столько? — Куда деваться — унесу, — вздохнула Айвиса.

Вдруг дверь резко распахнулась, и в избу ворвался жар. На пороге стояла худая, растрёпанная девчушка с тёмными кругами под глазами. — Дед Прокоп, я воду натаскала, можно я… — она запнулась, увидев Айвису, и замолчала.

Девочка казалась изнуренной так, будто вот-вот грохнется без сил, но вот глаза блестели, будто от счастья. — Ну, чего хотела-то? Не бойся, это Берестяная сестра, меняться пришла, — сказал Прокоп. Девочка отступила к двери и, помолчав, пробормотала: — Я спросить… можно я на солеварню сбегаю? — Беги, беги.

Когда дверь за ней закрылась, Айвиса посмотрела на улыбающегося Прокопа. — Ваша внучка? — Да нет, меня тут вся детвора дедом зовёт. Своих-то у меня не было, не женился вовремя. А потом и невесты кончились. Малашка-то ко мне прибилась, помогает. Сирота она.

«Не всем, значит, его чай помогает», — мелькнуло у Айвисы. Прокоп, будто угадав её мысли, по ухмылке, продолжил: — От завала в шахте никакой чай не убережёт. — А мать? В шахтах ведь бабы не работают. — Верно, не работают. Да она с горя запила. А по зиме… перебрала да и замёрзла. — Я-то думала, у вас такого не бывает. В Академии всем про ваш суровый порядок сказывают. — Это да, марку держим. Но всё же люди — они люди. Ладно, я за солью.

Прокоп открыл люк в полу и спустился вниз, так что видна была лишь макушка, и принялся доставать куски соли. «И не торгуется даже, — с тоской подумала Айвиса. — И как я всю эту тяжесть до Академии дотяну?»

Не подавая вида, она стала укладывать соль в сумку и с досадой поняла, что из-за невостребованных лекарств места не хватает. Прокоп, заметив её замешательство, хмыкнул: — Бери ношу по себе, чтоб не падать при ходьбе. — Я-то думала, вы и остальное возьмёте. А коли нет — обратно понесу. — Ладно, найдём тебе ещё одну суму.

«Не похож он на верхогляда, — размышляла Айвиса. — Те обычно свои припарки как манну небесную расхваливают, клянутся, что мёртвых поднимают. А этот молчит».

— А можно теперь и чайку испить? — с нарочитым энтузиазмом спросила она. — Ах, да… — Прокоп нехотя подошёл к печи, снял с крынки рушник. Чай был красноватым и почти не пах. Айвиса сделала осторожный глоток. На вкус — как обычная трава, чуть горьковатая. — И всё-таки, правда, что у вас больных нет? — не унималась она. — Не веришь — подожди до вечера. Народ из шахт повалит — сама увидишь. Ты давай с мёдом пей, а то он и без того пресный.

***

С приближением вечера солнце окрасило округу в медный цвет. В деревню потянулись люди, и всё разом стало на свои места: послышались смех, разговоры, скрип дверей. Посёлок наполнился жизнью. Айвиса и Прокоп стояли на крыльце. Старик кивал знакомым, перебрасывался парой слов. Айвиса же вглядывалась в толпу и поначалу не видела ни одного немощного. Даже старики шли бодро. Среди резвящихся детей она заметила Малашку, и на их фоне девочка казалась ещё более болезненной. Присмотревшись, Айвиса разглядела пожилую женщину, которая, казалось, была настолько измождена, что «краше в гроб кладут», но при этом улыбалась, трепала по голове веснушчатого пацана и болтала с нарочито румяной соседкой. Чуть поодаль шёл мужчина, прихрамывая на одну ногу, но двигался он так быстро, будто не замечал увечья. Ещё несколько человек выглядели явно нездоровыми. Толпа редела, люди расходились по дворам, и те, кто казался хворым, неспешно двинулись к дому Прокопа.

Хромоногий мужик, подходя к крыльцу, будто не замечая Айвисы, хрипло бросил: — Ну, что, Прокоп, чаю-то заварил? А то после солеварни горло сводит, пить охота. Его бодро поддержали остальные. — Заходите, заходите, всем уже готов, — отозвался старик и, кивнув в сторону Айвисы, добавил: — Вы гостя-то нашего не замечаете? Берестяная сестра к нам пожаловала, чаем нашим интересуется.

Деревенские закивали. — В Академию его к вам надо, — вступила измождённая женщина. — Меня на ноги поставил за три дня.

Шумная толпа «выздоравливающих» ввалилась в избу Прокопа. Все расселись на длинной лавке вдоль стены, а хозяин тем временем достал новую крынку и принялся разливать травяной настой по разномастным стаканам и кружкам.

Айвиса принюхалась: пахло иначе, не так, как днём, да и цвет у напитка был гуще, темнее. «Видно, дед угощал меня слабым отваром, — мелькнуло у Айвисы. — Но что-то тут нечисто… Здоровые-то в избе — только я да сам Прокоп».

Стараясь, чтобы радушный хозяин ничего не заметил, Айвиса подсела к Малашке и тихо спросила: — Дай глоточек, а? У вас от здешней соли глотку першит, а с непривычки — совсем сохнет. Девочка оглянулась на остальных, будто сомневаясь, и тонкими, трясущимися руками протянула ей пузатую кружку. Но в тот же миг Прокоп повернулся и резко выхватил её из рук Айвисы. — Э, нет! Я тебе, если надо, сам налью. А у меня все порции на счету, своя система. Я же не учу тебя, как в других поселках кого лечить, — и ты в моих порядках не наводи.

Айвиса лишь успела заметить, что чай, который он разливал своим, был явно не тем, чем угощал её днём.

Вскоре все допили своё снадобье и разошлись; осталась лишь та самая девчушка. Прокоп вышел на крыльцо поболтать с молодой женщиной, которая с гордостью поглаживала выпуклый под сарафаном живот. Малашка устроилась в углу избы и принялась перебирать камушки с яркими зелёными и красными прожилками — такие обычно попадались в шахте, и местные умельцы делали из них затейливые поделки и украшения. Айвиса заметила, что девочка что-то бормочет про себя и сдавленно кашляет. — Ты чего это? — тихо спросила она. Малашка в ответ лишь сильнее закашлялась, прикрыв рот кулачком. Звук был влажным, хлюпающим, будто внутри что-то лопнуло. Айвиса подбежала и увидела на сжатых пальцах девочки алые капельки крови. — Да у тебя же соляная чахотка! — не удержалась она. — Знаю я, — прошептала Малашка. — Чай мне скоро поможет. Дедушка мне его три раза в день заваривает. — И снова зашлась в приступе кашля.

По всему состоянию девочки Айвиса поняла: чахотка у неё давно, и чай, чем бы он ни был, ей явно не помогает. — Давай-ка ты мой отвар попробуешь, — ласково предложила Айвиса. Она порылась в сумке и достала самый увесистый свёрток с Каменносечкой. Смолотые в труху сушёные пластины лишайника, тёмные с изнанки и голубоватые с листа, сестры использовали там, где люди работали под землёй. Говорили, его целебные свойства от чахотки открыли наугад — уж больно в сухом виде он напоминал человеческие лёгкие. И что удивительно — сработало.

Айвиса насыпала растолчённый лишайник в опустевшую кружку Малашки, подогрела воды в котле у печи, залила и протянула ей. Та сделала глоток и сморщилась: — Красный-то чай повкуснее будет. А это что за отрава? — Так в чай-то вам дед мёд подмешивает, вот он и сладкий. А этот с мёдом мешать нельзя. Лекарство оно на то и лекарство, — убеждала её Айвиса. Малашка отодвинула кружку. — Да ну его! Я у деда лучше ещё красного попрошу. И зачем мне твоё горькое, если наше сладкое помогает?

В избу вернулся Прокоп. Его взгляд сразу упал на развязанный свёрток с Каменносечкой. — И чего это ты удумала? — грозно спросил он. — Деда, деда! Я только глоточек сделала, пить не стала! Твой чай куда как лучше, дай ещё кружечку! — залепетала Малашка. Прокоп отмахнулся от неё и набросился на Айвису: — Разве не слыхала в своей Академии, что смешивать лекарства нельзя? У двух лекарей больной в гробу в два раза быстрее окажется! — Это от чахотки! От той, от которой твой чай никого не вылечит! — сквозь зубы процедила Айвиса. — Малашка, ступай к бабе Фекле, — резко приказал Прокоп, не глядя на девочку. — Но… — Я что сказал?! Девочка, сгрёб свои камушки и пошла к двери. Когда та закрылась, Айвиса начала: — Я знаю, ты их не красным чаем поишь! Признавайся! — А ты на старшего не кричи, — спокойно, но твёрдо парировал Прокоп. — Сядь да послушай.

Голос его был уверенным, и Айвиса невольно смолкла. — Ты в моё врачевание свой учёный нос не суй. Мы, соледобытчики, народ не простой. Мы не бездельники с Чистляков, не речные пьяницы. Нам на роду особый путь написан. Свои лишайники ты для других прибереги. От вас, сестёр, нам только бабские да детячьи снадобья нужны. — А что, твоя бормотуха не помогает, что ли? Или ты пока окончательно из ума не выжил! — не выдержала Айвиса. — Оскорбления прибереги. Переночуешь и ступай завтра по добру, по здорову. И в Академии скажи, что нам другие лекарства, окромя тех, что я взял, не надобны. Мы народ крепкий. — Но ведь… — Я что тихо говорю или ты глухая?

Айвиса поняла, что спорить бесполезно. — Так что ты им даёшь-то? — спросила она уже без вызова. — Это моё дело. Я в Академии не обучался и делиться не обязан. Соли я дал, сколько просила, настоятельницы довольны будут. Чего тебе ещё?

Нарываться Айвиса не стала. Молча убрала свёрток. Прокоп выплеснул недопитый Малашкой настой Каменносечки за домом и, вернувшись, сказал: — Я тебя к Фекле отведу. У неё спать будешь. И Малашке домой пора, заберу её.

Они молча дошли до соседней избы. Прокоп постучал. — Ты что ли, Прокоп? — донёсся из-за двери голос. — Я, — отозвался он. — Так заходи.

Войдя внутрь, они оказались в просторной, уютной избе. Всюду чувствовалась женская хозяйская рука: от двери тянулась домотканая дорожка, в красном углу стояла прялка, а рядом лежало веретено. За прялкой сидела невысокая, бойкая старушка и, усадив Малашку на колени, показывала ей, как ровно тянуть нить. — Ой, так ты с гостями! — обрадовалась она. — Давайте, я вас хлебом угощу, напекла как раз. — Я ненадолго. Вот, на ночлег её привёл, сестру из Академии, — пояснил Прокоп. — Ты ей, кстати, суму какую-нибудь дай, завтра перед уходом провожать будем.

Старушка закивала, потянула Айвису в дом, а Прокоп с девочкой ушли.

***

Дотемна Айвиса сидела со старушкой Феклой, слушая её неторопливые пересуды про односельчан, а сама думала, как бы разузнать, что же задумал Прокоп.

Фекла уложила Айвису на составленных вместе лавках, а сама улеглась на печи и быстро захрапела. Айвиса же заснуть не могла — да и не собиралась. Она прислушивалась к дыханию хозяйки, и когда оно стало ровным и плавным, поняла — та крепко спит. Медленно, стараясь не скрипеть, она поднялась. Осторожно ступая, двинулась к двери. Под ногой скрипнула доска, но домотканый коврик приглушил звук. Старуха на печи беспокойно ворочалась, но не проснулась. Айвиса, затаив дыхание, продолжила путь. Нащупав ручку двери, она обнаружила, что ни замка, ни щеколды не было. Медленно потянула её на себя. Просоленные петли скрипели и плохо поддавались, но вот зазор стал достаточно широким, чтобы протиснуться на улицу.

В посёлке стояла гробовая тишина. Все окна были тёмными, и лишь стрекот ночных насекомых да перекличка коростелей нарушали безмолвие. От земли поднималась ночная прохлада, смешиваясь с дневным жаром, ещё не ушедшим из воздуха. Пригибаясь и стараясь слиться с тенью ограды, Айвиса двинулась к жилищу Прокопа.

Вдруг дверь в его избе распахнулась, и дед с большой плетёной корзиной вышел наружу. Айвиса едва успела прижаться к тёмному бревну забора. Стараясь не дышать, она следила, как его силуэт движется к окраине. Сердце колотилось так громко, что, казалось, от этого стука проснётся вся деревня. Монотонное уханье в висках заглушало все мысли, и лишь усилием воли она заставляла себя следить за Прокопом.

Тем временем он дошёл до ограды, отодвинул в заборе две шатающиеся доски и скрылся в темноте. Чуть погодя Айвиса быстрым шагом рванула к той же прорехе. Она прильнула к щели и увидела, как Прокоп пересекает травянистое поле, направляясь к ближайшему пролеску. Двигаться за ним по открытому пространству было самоубийственно — он бы её сразу заметил. Айвиса метнулась к ближайшему дровянику, втиснулась в узкий проём между стопками поленьев и, отыскав щель между досками, уставилась на прореху в заборе, ожидая его возвращения.

Прокоп вернулся не скоро, близилось уже утро. Его корзина была полна вязанок с травой, усыпанной мелкими бледными цветками.

«Так это же…» — похолодела Айвиса. «Не может быть!» — не хотела она верить собственным глазам. Трава в корзине была знакомой. Дурманиха. Растение, которое не лечило, как и красный чай, но давало последнюю усладу. Его настойкой поили лишь умирающих настоятельниц, чтобы те, забыв о немощи, могли завершить земные дела перед уходом в мир Сонцесвета.

Прокоп тем временем спокойно вернулся в свою избу. «Получается, он никого и не лечит, — с ужасом осознала Айвиса. — Просто потчует их дурманихой, чтобы не жаловались. Вот и нет у него больных. Только или «здоровые», или мёртвые». «Но как же Малашка? Она ведь ему как родная! Неужели и её травит? Но если бы он не ведал, что творит, то и от меня не скрывался бы…».

Решив проверить догадки окончательно, она, не имея чёткого плана, подобралась к избе Прокопа. Кругом царила тишина. Она обошла дом, пытаясь в темноте что-либо разглядеть в окно, и в отчаянии прислонилась спиной к стене. В тот же миг окно отворилось, и из темноты высунулась голова Прокопа. — Не показалась, значит? Сунулась таки, — тихо прошипел он.

Айвиса замерла от ужаса, но, собрав волю в кулак, прошипела в ответ: — Сестры меня искать будут! — Да нужна ты мне, как заноза в пятке, — устало бросил он. — Заходи, только тихо. Людям завтра работать.

Айвиса, не понимая, что происходит, вошла в избу. «Хотел бы прибить — прибил бы уже», — с горькой решимостью подумала она.

Прокоп зажёг в углу сальную свечу, и её тусклый свет выхватил из мрака полати, где ворочалась и хрипло кашляла во сне Малашка. От её хрипов Айвиса вздрогнула. — Не стой на пороге, иди сюда, — прошептал Прокоп.

Когда она приблизилась, он продолжил: — Ох, и шабутная же ты баба. Ну зачем ты за мной поперлась? — Не зря пёрлась то! Узнала я твой секрет! Травишь ты их! — выдохнула она громким шёпотом. — Не травлю, а избавляю от страданий, — глухо ответил Прокоп. — Так ведь есть нормальные лекарства! — И много кого твои лекарства на работу вернули? Или, может, соляная чахотка теперь твоими порошками лечится? А? — Ну… до конца не лечится, но жить-то ведь можно! — И что это за жизнь? Одно угасание. Родным — кручина, а проку — ноль. Ни ведра воды поднять, ни в шахту, ни на солеварню. Так какая от них польза? — Так что ж, ты их просто убивать вздумал?! — Не убивать, а освобождать. Это и для деревни благо, и для них самих. — Какое же это благо?! От этой травы тяга наступает, что родную мать готовы продать за пучок! — Знаю я это, — безразлично отозвался Прокоп. — Только вот не успевают они. Угаснут в радости — и всё. Схороним по-хорошему, и жизнь дальше пойдет. — А Малашка? — в голосе Айвисы дрогнули нотки отчаяния. — А что Малашка? Она что, особенная? С чахоткой ей долго не протянуть. А деревне нужны крепкие бабы, а не заморыши, что таких же хилых деток родят. Ну и куда это годится? — А ты, значит, за всех решаешь?! Я вот возьму да расскажу всё твоим соседям! Поглядим, как они тебя отблагодарят! И в Академии скажу! Тебя на Большом Совете в кипятке сварят! — Говори, — спокойно, почти лениво бросил он.

— Я ведь не просто так, скажу ведь, — сказала Айвиса. — Знаю. Видно, что ты баба дурная, — он тяжело вздохнул. — Говори завтра. Только вот и я кое-чего скажу. И поглядим, что будет. А теперь иди к Фекле. Спать мне пора.

Прокоп открыл дверь. Айвисе как, оглушённая, вернуться к своей постели в доме старухи. Она не сомкнула глаз, вглядываясь в темень и ей все казалась что она слышит, как в соседней избе глухо и надрывно кашляет Малашка.

***

Наутро, едва заслышав, что деревня начала просыпаться, Айвиса вскочила и, не успев ничего объяснить растрёпанной Фекле, выбежала на улицу. Она помчалась к башенке у входных ворот, и чуть не сбила с ног молодого парня, спускавшегося с неё после ночного дежурства. Запыхавшись, она кое-как забралась наверх и оттуда закричала срывающимся голосом: — Стойте! Стойте все!

Деревенские стали переглядываться, многие подходили со дворов, чтобы узнать, в чём дело. Айвиса замешкалась, но, набрав воздуха, сказала громко и ровнее: — Ваш лекарь Прокоп — обманщик!

Лёгкий гул пронёсся по собравшейся внизу толпе. Все взгляды были устремлены на Айвису. — С чего это? — крикнул Хромой, спешивший вчера в избу за чаем впереди всех. — С того, что его красный чай вовсе не из Красного леса! Это он дурманиху заваривает и мёдом её вкус прячет, чтобы вы не догадались!

На секунду гул разговоров стих, но лишь для того, чтобы вернуться с новой силой. — Брешешь! — завопил Хромой. — Нет, вы слыхали?! — поддержала его девка, которая вчера открыла Айвисе ворота. — Да эти сёстры совсем обнаглели от жадности! Дали им соли, сколько просили, а им всё мало! — возмутился рослый мужчина. — Только бы обвинять! — взвизгнула тонким голосом толстуха, уперев руки в бока. — Да мы просто слишком уж крепкие, вот они и боятся, что мы и остальных вылечим, и Академия их по миру пойдет! — кричал кто-то, кого Айвиса уже не могла разглядеть.

Айвиса бегала глазами по толпе. Ладони вспотели, ноги подкашивались. Но тут она расправила плечи и выпалила то, о чём продумала всю ночь напролёт: — Я докажу!

Толпа стихла. Детина, обвинявший сестёр в наглости, вышел вперёд. — А вот это уже серьёзно, сестрица. Я по праву старосты, требую, чтобы ты либо слезла оттуда и пошла восвояси, либо объяснилась на свой страх и риск. — Объяснюсь! — крикнула Айвиса и пошла вниз. — А где Прокоп-то? — спросил кто-то в толпе. — Пусть выходит и утрёт ей нос! — поддержал староста.

Прокоп вышел из избы. Толпа перед ним расступилась, и он подошёл к Айвисе под ободряющие крики. — Спокойно! — взмахнул рукой староста. — Дадим слово сестре, пусть докажет, коли сможет! Он повернулся к Айвисе: — Ну, что тебе надобно для этого? — Пусть ко мне Малашка подойдёт и любой другой ребёнок, которого не поили чаем, — сказала Айвиса.

Прищурившись, Прокоп обратился к людям: — Не слыхали, что ли? Малашка — сюда, и ты, Ерёмка, выходи. Ты, Марья, не против? — Как Прокоша скажешь, — ответила круглолицая женщина в платке, выталкивая вперёд рыжего паренька. — Иди к дяде Прокопу, не робей.

Перед Айвисой стояли Малашка, едва державшаяся на ногах, и розовощёкий паренёк, который был, наверное, младше девочки, но почти вдвое выше. Айвиса повернулась к людям: — Я сейчас срежу прядь волос у них, сожгу их и пепел размешаю в растворе каменного порошка. У тех, кого дурманихой поят, раствор синим окрасится. А у кого нет — так и останется мутным. — Ярмарочные фокусы! — присвистнул Хромой. Староста бросил взгляд на Прокопа: — Согласен с таким судом? — Согласен, пущай показывает, — кивнул Прокоп.

Айвиса срезала пряди с голов детей. Малашка ничего не сказала, только хлопала глазами, глядя то на толпу, то на Прокопа. Паренёк сжался, но старался не показывать страха и, наверное, не заревел бы, если бы его мать не сказала вполголоса: — Ведьма чёртова... Мальчик побежал к матери и вцепился в её юбку. Малашка потопталась на месте и подошла к Прокопу: — А когда чай пить будем? — Обожди, скоро, — тихо ответил он.

Тем временем Айвиса по отдельности сожгла пряди над каменной глыбой, которую принёс Прокоп. Когда перед ней лежали две кучки пепла, она попросила кого-нибудь из местных баб принести каменного порошка, чтобы всё было по-честному. Когда нашлась та, что принесла порошок, Айвиса на глазах у всех в двух стаканах приготовила раствор и размешала в одном пепел от волос Малашки, а в другом — от волос паренька.

Через мгновение Айвиса высоко подняла стаканы над головой. В Малашкином вода была синяя-синяя, будто чернила, а в стакане с пеплом волос паренька так и осталась мутной. Стало тихо, как в тот час, когда Айвиса только вошла в деревню, — вот только теперь все её жители стояли перед ней.

К Айвисе вышел Прокоп и начал речь: — Да, сестра права. Я больным давал дурманиху.

Молчание затянулось. Люди будто не поняли, что только что услышали. Прокоп продолжил: — Вот только, прежде чем камнями в меня кидать, вспомните, как до красного чая страдали чахоточные. Как уснуть нельзя было в деревне от кашля по ночам. Как в немощи своей изводили они домашних, как солеварни простаивали, потому что все шли домой ходить за лежачими. Разве хуже сейчас, когда страдания заканчиваются? Разве стало в деревне меньше соли? Ну-ка, подумайте!

Тут-то толпа и зашумела. Из толпы выбежала женщина и, набросившись на Прокопа с кулаками, завопила: — Так ты сына моего отравил, получается?! Не пытаясь защищаться, Прокоп стоял и, глядя ей в глаза, сказал: — Думаешь, жив бы он сейчас был, коли я его сестринскими порошками поить стал?

Женщина будто окаменела на секунду, но тут выбежала другая и тоже набросилась на Прокопа. Теперь уже староста принялся её оттаскивать. Между тем в толпе люди стали спорить меж собой. Одни кричали: — Убить его мало! Другие их осаживали: — Вот как красный чай пить стали, так мы и забыли, как до темна не спать и за больными с припарками бегать. — От смерти лекарств нет! — Так до последнего дня ведь довольный был, с сыном играл, улыбался!

Айвиса смотрела и не понимала, что происходит. Прокоп подошёл к ней и тихо сказал: — Ну, что теперь придумаешь?

Споры в толпе разгорались, в ход пошли кулаки, и тут уже староста пробасил так, что, казалось, окна задребезжали: — А ну тихо! Вопли затихли. — Выйдите те, кто красный чай пьёт!

Перед толпой собралась та же компания, что вчера пришла в дом Прокопа. — Вот вы теперь правду знаете. Будете и дальше красный чай пить? — обратился к ним староста. Те лишь закивали, а худая женщина, которую Айвиса заприметила ещё вчера, сказала: — Я вот сначала обозлилась, а потом думаю... Прав Прокоп. Не хочу обузой своим быть, как бабка моя. К Хромому выбежал рослый паренёк: — Батя, ты что же это? Оставить меня решил? Да я же тебя выхожу! — Не надо, сын, не надо, — отвечал Хромой. — Я своё пожил. И помирать на полатях в мокрых штанах не собираюсь. Соль сильных любит.

Только одна женщина помоложе отделилась от остальных, подошла к Прокопу и плюнула ему в лицо, а потом обратилась к толпе: — Что, обуза я вам? Помираю, а вы ещё спорите за убийцу! — А пить меньше надо было да по шахтам шляться! — крикнул кто-то из толпы. — Тихо! — снова вмешался староста. — Голосуем. Кто за то, чтобы Прокопа на суд за его «лечение» отправить?

В толпе поднялось несколько рук. — А кто за то, чтобы оставить его и чай? К ужасу Айвисы, поднятых рук было больше. — Видишь, сестра, как народ решил, — обратился староста к ней. — Да вы что, не понимаете? Он же душегуб! — закричала она. — Да ты просто никогда за чахоточным не ходила! — крикнула какая-то баба. — Пошла ты в Академию свою права качать! Сами целые деревни в изоляцию закрываете, и ничего!

Вмешался Прокоп: — Сестра важное дело сделала, сбор наш организовала. Рад я, люди добрые, что вы мудрыми оказались, я и не сомневался. А сестру я предлагаю отпустить в Академию с вестью, что нам теперича лекарства не нужны и что отныне соль только на товары менять будем.

Айвиса уже и не удивилась, как толпа поддержала Прокопа. — Ну что, сестра, сума я вижу при тебе. Соль твою отдадим — и ступай, — улыбаясь, сказал Прокоп.

Взгляд Айвисы заметался и она решила попытаться спасти хотя бы кого-то: — Да подождите вы! Может, кто со мной пойдёт из больных? В лазарете сестринском, может, ещё и на ноги поставят! Давай, Малашка, пошли со мной!

Малашка смотрела на Айвису исподлобья и спросила: — А у вас там красный чай будет? — Нет, но... — Не пойду тогда. — Так ты же помрёшь, дуреха! — Всего ты знаешь! Мне красный чай помогает. Не пойду я с тобой.

Малышка спряталась за спиной Прокопа. Женщина назвавшая его убийцей, только махнула рукой и отвернулась.

Вскоре староста призвал всех разойтись. Перед воротами остались он, Айвиса и Прокоп. Староста молча отворил ворота и показал Айвисе на выход. Она лишь поправила сумку, тяжело вздохнула и пошла в обратный путь. Ворота за ней захлопнулись, тяжелые куски соли впивались в спину через толстую кожу сумки.