Обложка Соль для ведьмы

Соль для ведьмы

Ирина Зауэр

0% прочитано
Стандартный
Ирина Зауэр

Соль для ведьмы

Лишь зеленая карета

Хорошая была скамейка, с резной спинкой. Широкие деревянные листья - как ладони, и ладони эти тянулись поддержать… Но, конечно, не Альку. Поэтому она выполнила план и даже перевыполнила: села и принялась всхлипывать, вспоминая Тошкины «причуды». «Ты не понимаешь, не понимаешь, да? Как это для меня важно! Впервые в жизни!.. Такой журнал!..» Каждый раз было именно так – и впервые, и журнал. Но каждый почему-то оказывалось, что в публикацию взяли кого-то еще, а виновата Алька с ее «неправильными» иллюстрациями.

Погода явно решила добавить себя в список «радостей жизни»: мелкий противный дождь то начинал сеяться, то прекращал, словно никак не мог решить, достаточно ли уже сырости этой девушке и этой скамейке.

Доска скрипнула; на сырое покрашенное дерево кто-то сел.

- Девушка, вы не плачьте. Вдруг сегодня последний день мира, а вы весь его проревёте.

Это было одновременно и грубостью, и таким вздором, что Алька снова отвлеклась, только хлюпнула напоследок носом. Посмотрела на вторженца в ее личное пространство… Все остальные – кто с зонтами, кто с постными лицами – шли мимо, ну правильно, эка невидаль, ревущая девица… А этот решил вмешаться.

Вполне обыкновенный «этот». Одежда как у всех – легкая куртка, легкие брюки, все с каким-то глянцем, даже лицо. Словно уличные фонари уже зажглись и на него ложился их мягкий и слегка неестественный отсвет.

А голос у вторженца приятный. Хотелось, чтобы он сказал что-то еще. Только ради этого Алька спросила:

- Может, я этого и хочу? Если завтра мир куда-нибудь провалится, то и все плохое в нем – тоже.

- Но ведь хорошее тоже. А его вокруг больше, чем плохого.

Это показалось еще большей чушью. А чушь – это ведь то, о чем никто никогда не думает. Вот, наверное, ей, чуши, обидно… Как Альке, о ней и ее интересах тоже никто не задумается, раз она не приносит пользу… Девушка снова всхлипнула, потом вспомнила про незнакомца и сделала вид, что это кашель. А «кашель» сам собой перешел в упрёк:

- Люди слишком злые, чтобы не портить все хорошее на свете.

Собеседник шумно вздохнул.

- Даже сейчас злые не все. Посмотрите!

Она посмотрела. По парку под руки прогуливалась пожилая пара. Скорее смешные, чем милые. На старушке старомодная шляпка, на старике… да что это, неужели сюртук? Глазеть было неудобно, и Алька отвернулась.

- Все это трудно не любить, - сделал собеседник свое признание, - все это разнообразие проявлений жизни.

Она мысленно посмеялась над термином. Такие слова как раз и мешают любить. Определения вроде «балбес» или «бездарная мазилка». Но она снова поглядела на уже проследовавшую мимо древнюю пару. За ними, как за лодкой, словно шли круги – все начало казаться лучше и ярче. Даже орущие детишки. Даже шаурменная, откуда несло противными ее веганскому вкусу ароматами. Даже темная сторона парка, куда солнце попадало лишь в конце дня.

А потом кто-то завопил, кто-то ответил, гуляющая пара обернулась посмотреть на скандал. Нет, все же люди злы.

Ну хоть дождь больше не шел. Странное солнце повисло среди равнодушно серых туч красным комом. Как на другой планете, мрачноватой, умирающей...

Алька решила, что на сегодня нытья хватит. Она, конечно, ушла из дому впопыхах, но не без причины и не без дела. Наблюдаем, замечаем, рисуем.

Она достала из сумки скетчбук и твердо-мягкий карандаш. Постаралась как можно скорее пролистать наброски до чистой страницы.

- Можно посмотреть? – остановил незнакомец.

Алька немного растерялась. С одной стороны – «любопытство не порок». С другой – хвалиться-то нечем, в скетчбуке в основном хлам для «рассказиков». Хотя день и так уже испорчен.

- Можно, только поаккуратней, - разрешила она и протянула ему альбом.

В нездоровом красном свете нездешнего солнца даже мысли сами собой скатывались куда-то в самый ад. «Пусть, вот пусть сейчас размажет меня, посмеется над рисунками, пусть... Они же только того и стоят. И я тоже. Надо было не приучать Тошку к халяве…»

- Мне понравилось то, что я увидел, - красивый голос незнакомца заставил ад отступить. - только, к сожалению, это все не то. Парни с бластерами, звездолеты и какие-то планеты - по-своему хорошо, но за этим ничего нет. Вот разве что здесь…

Алька посмотрела – ей пришлось, успев на мгновение удивиться, что он там смог найти. На открытом листе был подробный набросок высокой, с большими колесами кареты, с остриями-пиками на крыше и внизу, с причудливыми резными спицами. В голове снова зазвучало «Ли-и-ишь зеленая карета…». А костлявую фигуру в окне собеседник словно не заметил.

- А почему именно этот образ?

Оказывается, заметил.

- Это все иллюстрации… наброски иллюстраций к рассказам моего друга. У него есть «легенда» о «зеленой карете», которая собирает на обреченных планетах перед их концом лучшие вещи – песни, картины, книги, статуи… Только там это космолёт, Тошка просто использовал слово «карета»…

«…Но что мне те космолёты и далекие планеты? – мысленно продолжила Алька. – Мне впервые захотелось самой нарисовать иллюстрацию». Она и нарисовала, и сделала образ кареты и ее хозяйки более земным, знакомым, а значит – более пугающим. Тошка решил, что Алька издевается и закатил скандал.

- Вы рисуете на заказ? – не дал толком порасстраиваться собеседник.

Она чуть не нагрубила, высказав в жесткой форме, скорее себе, чем ему, что только так она и рисует, да был бы толк. Из-за Тошкиных придирок к рисункам для его «рассказиков» она не успевала выполнять стоящие денежные заказы; времени и раньше не хватало, словно оно в последние годы самовольно ускорилось, а с Тошкой и вовсе... Люди не только стали злее, они еще и поглупели. Она - тоже.

- Смотря что… - сморгнув очередную порцию кровавого света, ответила Алька.

- Я бы купил рисунок обнаженной души. Это должно быть красивым.

Похоже, сегодня был Всемирный День Чуши. Вот сейчас человек на успевшей высохнуть скамейке сказал очередную, и, кажется, серьезно. Обнаженная душа красива? С какой стати? Сколько в ней за жизнь собирается всякой пакости - накипь обид, налет вольных и невольных предательств, шелуха уступок, стеклянный песок самообмана… Но если собеседник серьезен, придется отнестись к нему как к заказчику и профессионально объяснить, почему он хочет невозможного.

- Уточните техзадание. Чья это душа? Как вы ее себе представляете? Хотите полноцветный вариант или черно-белый? Нужны подробности и как можно больше. Любая мелочь может иметь значение…

- Нет-нет, - остановил ее обычную лекцию незнакомец. В красном свете интересный глянец на его одежде и коже стал еще заметнее. – Я полностью положусь на вас. Вы же любите рисовать. Когда что-то любишь делать, оно лучше получается безо всяких условий.

Алька вздохнула. Тошка этого не понимал.

- Яочень люблю рисовать, - сказала она без злости, беря у него скетчбук. - Даже и за деньги, когда задание интересное. Но ваше… вы совсем-совсем ничего не добавите к заданию? А то знаете, как говорят художники: «без внятного ТЗ результат всегда ХЗ».

Он рассмеялся – не очень красиво и словно бы не очень умело.

- Да все в порядке. Я даже могу отойти и не мешать, а потом вернуться.

Алька опешила.

- Вы хотите прямо сейчас?..

- Конечно. Вдруг этот день и правда последний?

Непонятно почему, эта невеселая шутка утешила Альку. Можно представить такое – тогда легче. Легче любить все «проявления жизни», даже шаурменную, и думать о том, как вернуться к Тошке и со всем разобраться. Может, обнажить душу… Или просто сейчас нарисовать ее же. Хоть посмотреть, как выглядит.

- Так мне отойти?

- Не надо, - сказала Алька. – Не помешаете. Сколько платите?

Он дотянулся до кармана, достал крупную купюру.

- Как закончите – еще столько же.

Это было щедро, или даже подозрительно щедро. Но она уже загорелась. Сделать то, что самой хочется. В любом состоянии, даже грустя, делать с радостью, потому что – желанное. Наполнять душу Красотой, а не пустотой от всяческих «надо» и «обещала».

И как-то так все сразу сдвинулось и понеслось, и стало явным и ясным. На обороте одного из ненужных никому в целом мире рисунков – потому что свободного места в альбоме не осталось - возникло существо или вещество… Некто, отдаленно похожий на ее заказчика, с глянцем на коже и пониманием простых вещей. И на нее, потому что способный испытывать боль, но предпочитавший все же радость. И на туман, потому что от плотного центра, непропорционально длинной фигуры в широких кольцах – как у Сатурна, или танцовщицы с обручами, - душа растекалась, разлеталась частицами, мелкими и странными, каждая из которых, наверное, была тоже душой. Там, где у человека голова, было лишь сияние, кинжалом устремлявшееся вверх. Четыре тонкие руки то ли пытались поймать отлетающие частицы, то ли просто прощались с каждой из них отдельным жестом.

И пришел покой, так много сразу, что даже в глазах потемнело. А впрочем, может просто тучи снова закрыли алое солнце.

Алька подняла голову от скетчбука. Парк показался ей слишком пустым, словно все вдруг услышали неблагоприятный прогноз и поспешили спрятаться под крышами. Значит, и ей пора сбежать.

- Вот, - она вырвала и протянула листок с рисунком терпеливому заказчику.

- Любопытно,- он взял двумя пальцами словно боялся запачкать или помять и одним словом вынес суждение раньше, чем рассмотрел работу. – Достоверно.

Алька откинулась на спинку скамейки, переживая «откат» после творческого прилива.

- А зачем вам рисунок души? – спросила она. - Никто никогда не просил душу, никто про нее не спрашивает. А вы спросили.

Заказчик уже сворачивал листок и убирал в карман, и протягивал ей вторую купюру. Алька ждала ответа, который, как оказалось, был ей нужен больше, чем деньги.

- В том и дело, что никто и никогда. Слишком сложно. А творец обычно создает лучшее, когда пережил потрясение. Или когда несчастен. Я увидел, что вы так просто не откажитесь грустить… увидел выгоду в вашем состоянии и решил попробовать и запросить что-то сложное. Вы прекрасно справились. Ваша душа очень… эффектна.

Почему-то слово «эффектна» возмутило больше, чем то, что кто-то использовал ее «состояние».

- Это не моя душа, - бросила Алька почти зло, но купюру из его руки все же выхватила. – Моя точно не так выглядит!

- Неважно, чья. Можете нарисовать другую, пока не совсем успокоились. А потом вернетесь к тому, кто обидел. И будете возвращаться. Потому что любите рисовать или того, кто заставляет вас расстраиваться и дает энергию вдохновению…

Алька вскочила на ноги, ухитрившись зацепиться юбкой за резную финтифлюшку на скамейке. Резко рванула. До треска. Он считает, что Алька хочет страдать? Ради хороших рисунков? Что за чушь!

Но «заказчик», тоже поднявшийся, еще не закончил:

- Можно отдавать душу кусочками, не оставляя себе ничего, а можно всю и сразу. Но заслужил ли ваш избранник хоть одну частичку вашей души? И заслужил ли вас саму? Разве это любовь, что с его, что с вашей стороны?

Это было больнее всего, что она испытывала в жизни. Больнее Тошкиных упреков и понимания, что сама создала нынешнее положение дел в тот первый раз, когда согласилась рисовать для Тошки бесплатно, отложив оплачиваемую работу. Больнее того случая, когда ее обманули и не заплатили. Больнее уведённого подругой-соперницей большого заказа. «А я всё про деньги, – вдруг поняла Алька. – Как будто люблю именно их больше всего на свете»… Это было стыдно, но разбавленная стыдом боль как-то сразу потеряла над ней власть, вернув способность думать. Любовь ли это? Любовь к деньгам – точно нет, хотя деньги Алька уважала, как средство. «Любовь ко всем появлениям жизни» - входит ли в нее способность принять кого-то, какой он есть? Послушать «заказчика» - нет, не входит и не должна. Но тогда какая же это любовь? Он точно не прав. Он не может быть прав.

«Я люблю Тошку и рисовать. А он любит свои «рассказики». Пусть любит, что хочет. Имеет право».

Она на миг закрыла глаза. Открыла. Улыбнулась глянцево-блеснувшему незнакомцу.

- Знаете что… я решила, что проведу этот день в радости. А то вдруг он и правда последний?

Человек, купивший у нее рисунок кивнул и тут же, не прощаясь, пошел прочь.

И она пошла – почти бегом по совершенно пустому парку, откуда исчезли все злые и глупые люди – к Тошке, не разбираться, а мириться, раз уж любовь, раз уж в нее входит так много, что можно даже обнажить душу или отдать ее, всю сразу или по кусочкам.

Звук Алькиных шагов тонул в тишине. Так бывает, если внезапно заложит уши… И почему-то делалось все темнее, слишком рано для пяти вечера. Но так лучше, без кровавого солнечного света. И ветерок такой приятный, и больше не пахнет жареным мясом. Только фонари гасли один за другим. Ничего. Алька успеет, даже если время еще ускорится. У нее есть причина успеть.

3.08.19

Соль для ведьмы

Возы с товаром оставили стоять на дороге, но лошадей распрягли. Кеир с удовольствием наблюдал за деловитой упорядоченной суетой и сам ей помог – четырем из восьми лошадей подвесил торбы с овсом, соорудил ритуальную оградку вокруг собранного главой каравана походного алтаря. Дин-Актар предложил ему поставить на ступенчатую пирамиду своего бога. Кеир достал из сумы статуэтку Мирадж.

- Красивая, - заметил дин-Актар, явно оценив не богиню, но женщину. А может, работу неведомого мастера, использовавшего особенности древесины так что казалось: на фигурке тоненькой простоволосой Госпожи Наград лежат живые колышущиеся солнечные блики.

- Красивая, - согласился Кеир, поставил статуэтку с краю, сделал ритуальный жест и отошел к костру, на котором уже закипал чораг.

Чораг на Лунном Юге варить умели. Одного аромата хватило бы, чтобы бодрствовать всю ночь. Те, кто собирался спать, не притронулись к напитку, но на остальных смотрели с легкой завистью. Остальных было четверо – двое стражей, близнецы поклоняющиеся Двойственному Горфелу, белый и черный, хозяин каравана дин-Актар и он, чужак, присоединившийся к обозу вчера утром. Сутки за ним наблюдали – дин-Актар и те же стражи. Сегодня пригласили к костру, бодрствовать до утра. Это было честью и трудом. Считалось, что чем больше людей разных вер не спят, тем больше богов их охраняют. А ночью в полупустыне, пусть даже никто не мог сказать о ней ничего худого, защита была нужна.

Чораг и разговоры не смешивались – мешались в чашках специи и соль. Кеир бросил щепотку в свой, вспомнил Ведьму и невольно улыбнулся.

Как только походные медные кружки с двумя ручками опустели, дин-Актар вопросил:

- Кто потешит нас историей, угодной богам и людям?

Близнецы-горфелиты переглянулись. Быть первым - означало задать тон, свободно выбрать сказку или быль, которая станет образцом, задаст направление для остальных.

- Мы расскажем, как поспорили с нашим богом, - сказал черный, Кем.

- И как потом не помирились, но примирились, - завершил белый, Чем.

И начали «вить нить рассказа из пряжи опыта», двумя голосами не похожими и все же близкими; разница между ними создавала пространство в котором все рассказанное словно происходило снова.

- Наша мать была мудрой женщиной. Как водится, при рождении близнецов она должна была выбрать, кто из нас будет поклоняться и принадлежать темной стороне бога, а кто светлой, и поступать по их правде. Она почитала Горфела и советовалась с ним, но держалась при этом своей стороны. И когда настало время посвятить нас богу, чье имя состоит из слова «гор» - хороший, и «фел» - плохой, показала нам одежду черного и белого цветов и предложила выбрать, заметив, что выбор всегда будет за нами. Мы с братом были во всем похожи, но принимать разные решения доставляло нам удовольствие…

- Потому что так интереснее и потому, что раз Горфел создал разное, то надо пользоваться им, как возможностью. Я взял темную рубаху, а мой брат светлую. И спустя неделю Горфел подтвердил наш выбор - моя кожа потемнела, а у Чема посветлела. Мы жили с этим, как со всем остальным, и выбор в самом деле всегда был за нами. Но потом, через тринадцать лет и тринадцать дней нам во сне явился Горфел…

- Нам обоим. Он сам был не бел и не черен, но голосом двулик – тонкий как у овцы для меня, и грозный, словно рев водопада, для брата. И бог сказал: «Я вас создал и разделил. Но вы до сих пор не выказали мне почтения и покорности, не признали разницу, не показываете ее всем и живете одинаково. Разве не знаете, что белый, чья правда бела, должен делать лишь добро, или больше его, а темный – служить злу? Вы же словно не отличаете одно от другого и делаете разное, не заботясь о чистоте пути. Так нельзя! Люди не должны смешивать белое с черным!

- «Ты хочешь, чтобы мир был интересным или простым? – возражали мы. - Разделяя нас на черных и белых, ты заботишься о нас или о себе? Если о нас, то давая нам для начала только два цвета, позволь решать самим, что с ними делать. Если о себе – то не давай нам выбора, или научи, как делать только плохое или только хорошее – быть как бог…»

- «Наша способность на разные поступки делает нас больше, чем двуцветными. И наверное, неправильно, когда у людей больше цветов, чем у бога, но это загадка, которую ты сам загадал себе».

- Бог тогда проявил обе свои стороны – черной ругался, а белой уговаривал. И сетовал нам: «Если бы вы хоть иногда дрались друг с другом, как полагается черному и белому, я бы все вам простил…».

- «Но прощение бога бесполезно для человека, - сказал мой брат. - Если человек сам себя винит, то сам и прощает или находит себе наказание, а уже потом обретает покой. Что толку получить прощение со стороны, которая наблюдает, но не участвует?» И так мы говорили с ним во сне, а когда проснулись, все было по-прежнему и никакой цвет не мешал нам быть собой.

Начало было положено и тон задан. Истории о богах или, может, о споре.

- Знатная история, - покивал дин-Актар, когда близнецы-гарфелиты замолчали. – Ее стоило услышать сегодня.

И посмотрел на Кеира, словно размышляя, уступить ли ему право продолжить цепь рассказов, которые служили талисманами, если были правильными. Но думал он недолго и выбрал сам.

- Вслед за историей о смене цветов, я расскажу о смене имен. Есть на Лунном Юге город Данреж, а в Данреже когда-то жил скульптор, обласканный богом, да произносятся его имена и в радости, и в нужде. Он создавал статуи во славу бога и к удовольствию людей и достиг в этом вершины - когда созданное готово ожить. Однажды скульптор задумал пойти до конца и создать то, обретет жизнь – девушку мягких форм и твердого уме, собеседницу и помощницу. Начал он с имени и придумал назвать ее Грисса что значит «верная». А придумав имя, легко и быстро вырезал из красивого золотисого со светлыми пятнами дерева. Статуя-девушка оживала постепенно во время работы, несколько раз дала ему советы и скульптор смог убедиться, что Грисса умна. И вот она перед ним -живая совершенная статуя. Он отступил, чтобы полюбоваться, а потом приветствовал ее: «Здравствуй. Как тебе нравится этот мир?»

Она посмотрела вокруг и заметила, чуть поморщившись: «Он кажется мне слишком маленьким. К тому же в нем до этого момента не было меня. Хорошо, что ты решил это исправить. Но как ты назвал меня?».

«Грисса – «верная». Но если тебе не подходит, придумаю другое», - словно извиняясь, заметил скульптор, боясь разочаровать свое создание, которое, кажется, точно знало, чего хочет.

«Не нужно, мне нравится и звучание, и значение. И я обязательно буду верной, если у меня будет причина».

Сойдя с пьедестала, Грисса тут же направилась к двери. Скульптор был так удивлен, что не остановил ее. И когда золотистая девушка ушла, тоже пошел прогуляться и подумать.

Когда вернулся, Грисса сидела на пороге. Увидав своего создателя, она встала и колыхнула складками деревянной юбки. «Мое платье слишком длинное. Почему ты сделал такое? У тебя была причина?»

«Я подумал, что для первого раза лучше самое простое», - сказал смущенный скульптор.

«Но сейчас уже не первый, - заметила девушка. - Я хочу снова пойти в мир. Сделай мне другую одежду». И она описала то, что, наверное, видела на ком-то, пока гуляла.

Сделать было несложно, превратить длинное в короткое - это ведь не наоборот. Но пришлось срезать дерево с ее ног и скульптор предупредил, что захоти она снова юбку до щиколоток, он не сумеет ей помочь. «Длинное, короткое, все это мелочи, - сказала она, получив, что хотела. - Они не имеют значения». И опять ушла.

Вернулась через пару дней с тремя девушками и двумя юношами. «Это мои друзья, - сказала она. - А имя мое теперь щедрая. Я должна дать друзьям причину звать меня так, а ты - помочь мне в этом». И скульптору пришлось отрываться от работы и готовить угощение на всех, и развлекать гостей, а потом убирать за всеми. Он пытался убедить девушку из камня помогать ему на кухне, но она ответила: «Ах, нет, я не вижу причины делать то, с чем ты и сам справляешься», и вернулась к своим гостям.

А гости в доме не переводились и в конце концов скульптору это надоело. Он не смог ничего поделать, не смог найти причину чтобы Щедрая перестала приводить в дом многочисленных друзей, и ушел сам, жить в домике в лесу, где было все для отдыха и работы. «В конце концов, - думал он, вырезая очередную статую, девочку с распущенными волосами, - гостеприимство – это хорошее начало. Правда тут, пожалуй, старая мудрость права – чем его больше, тем меньше оно стоит. Но думаю, она разберется».

Наверное, так и случилось, потому что через неделю, когда скульптор решил проведать Щедрую, дом оказался пуст. Это было причиной для радости, но нашлась и причина печалиться – никто больше не убирал за гостями и в доме остался кавардак. Разумеется, Щедрая не умела делать уборку, но ведь кто то из ее друзей мог научить, но почему-то не стал. Скульптор убрался сам и стал ждать, когда вернутся его творение.

Вечером девушка появилась, одна, без друзей. «Щедрая!» - приветствовал он. «Теперь мое имя Изящная, - поправила она. - Ты должен снова сделать мне новую одежду, юбку из тонких полосок до коленей, блузку с пышными рукавами и поправить нос, он слишком большой для Изящной». Скульптор попытался спорить, говорить, что ему придется срезать с нее слишком много камня, она сделается меньше, но девушка прекратила споры словами: «Меньше – значит изящнее!». Пришлось ему поработать для нее. Ну что же, работа еще доставляла мастеру радость.

Так и повелось. Золотистая деревянная девушка уходила и возвращалась к скульптору с новыми идеями и именами – сделать прическу, в которой волосы как лучи у нарисованного солнца, торчат в стороны, потом все пригладить и исхитриться сделать платья до коленей длинную тогу. Иногда жаловалась, что ее не принимают в серьез и она никак не может найти причину. Он срезал все больше и больше камня, и от этого, а может потому, что он дал причину, его творение делалось все молчаливее и однажды превратилось мелкую немую статуэтку. Скульптор признал, что с самого начала делал все неправильно, поставил деревянную девушку на полку и в тот же день продал за очень хорошую цену.

Близнецы-гарфелиты улыбались.

– Это очень хорошая история, - сказал черный Кем, а второй согласно кивнул.

Кеир задумался. Историю сочли лучшей чем первая - чем меньше слов в похвале, тем она дороже. Пожалуй, он и сам думал что история дин-Актара лучше, да и еще она словно была ему смутно знакома. Но настала его очередь и он не мог решить, чем продолжить цепочку историй, ведь общее в них было не то, что в каждой истории бог. О богах рассказывать было бы легче.

Спутники ждали, не торопя, но долго молчать не вышло, потому что он знал только одну историю, в которой было всё.

- Однажды у меня был друг…

* * *

- Нас с тобой прокляла Зеленая ведьма.

- Что-что? - не понял правильно ли услышал Кеир. – И поинтересовался без особого любопытства, потому что Миррим как раз принесла и поставила на стол мясное рагу по-южному. – За что?

- Думаешь ей нужна причина? – словно удивился Рефри.

Кеир покачал головой и подвинул тарелку поближе.

- Если ты думаешь о ней так плохо, то, пожалуй, тебя стоило проклясть.

Это была шутка, но Реф почему-то не засмеялся, даже не улыбнулся и свою тарелку с рагу не тронул.

- Я тебе серьезно говорю.

- И я серьёзно, - Кеир проглотил первый кусок и зажмурился от удовольствия, - Серьезно говорю, что это рагу великолепно. Попробуй.

- Но мы же прокляты!

- По-твоему проклятье хуже голода?

Шутка снова не удалась. Но Реф по крайней мере тоже заинтересовался едой.

Или сделал вид что заинтересовался, потому что стоило выйти из таверны, как он продолжил:

- Давай сходим к ведьме после завтра работы? Можно и сейчас, но пока дойдем, будет темно. Если она захочет нас заколдовать, даже солью не откупимся.

Кеир остановился. Вечерний город пах пылью и новой весной. Не хотелось думать о каких-то проклятьях.

- Да что с тобой такое, друг? Ты же никогда не был суеверен. И вообще… наша богиня – Мирадж Изменчивая, Госпожа Наград, ее сила сводит на нет любую магию.

- Не так, - поправил неточность Рефри. - Сила Мирадж отменяет или усиливает магию.

Тут Кеир наконец вышел из себя:

- Думаешь Госпожа захочет усилить проклятье? Что-то у тебя сегодня обо всех хорошее мнение! И откуда ты узнал про какое-то проклятье? Расскажи!

Рефри помялся, словно сомневался в друге.

- Помнишь ту… ну, она еще с собачками пришла в общий зал. Циркачку.

Кеир помнил. Случай был курьезный, но молоденькой девушке простительно не знать правил или считать своих дрессированных собачек почти людьми. Она вошла вместе с ними, красивая, в платье с блестками, - ошейники собачек тоже блестели фальшивыми камнями, - словно собиралась немедленно дать представление. Но о таком надо договариваться с хозяином Танердом, а хозяин Танерд едва увидев блескучее безобразии, встал, руки в боки. Правила есть правила: Рефри попросил ее выйти и даже помог управится с неожиданно взбрыкнувшей и начавшей рваться во все стороны песьей оравой. Девица не спорила. Но Рефа не было долго. Кеир один торчал дверях минут тридцать. А вернувшись друг молчал чуть не до самого вечера; впрочем, хозяин Танерд не любил, когда стражники точат лясы…

- Она сказала, что на нас лежит проклятье Зеленой ведьмы. Той самой, что живет у леса. Она разбирается в таких вещах, потому что много путешествовала, и у них в труппе есть настоящий маг, он научил ее видеть проклятья и защищаться от них. Потому что ведь каждый захочет проклясть красивую девушку, если она ему чем-то не угодит…

- Погоди, - остановил словесный водопад Кеир. Город пах уже не столько весной, сколько кострами, на которых, как и каждую весну, сжигали всяческий мусор. – Ну допустим она права. Но откуда твоей циркачке знать, что нас прокляла именно та ведьма? Разве она сделала нам что-то плохое?

Реф должен был признать, что не сделала. Они вдвоем, когда шагали по направлению в город, подошли к ее дому и попросили напиться, хотя и увидели на калитке знак – табличку с вырезанной картинкой – перевернутой солонкой. Ведьма вынесла нам воды и полкаравая хлеба. Извинилась, что не предлагает соли. Потом наполнила и зачаровала фляги так, что воды хватило на всю дорогу до города по самой жаре. Они об этом не говорили и вряд ли кто-то думал. Человек помог человеку. Потом и они помогут кому-нибудь. И вообще у них были другие заботы – найти работу найти жилье в новом незнакомом городе.

Да, Реф мог это признать, но вместо этого прозвучало:

- Ильгель сказала, что ничего не надо брать у ведьмы, если она дает сама. Вдруг там будет хоть крупица соли – и тогда она «посолит» твою судьбу. А снять это можно только дав соли ведьме, но тогда навсегда будешь ее слугой, и никакой бог не простит, что ты помог черному колдовству.

Кеир устал спорить. Не спросил, почему за все эти три года проклятье никак не проявлялось, и почему бы ведьме не использовать соль как любой обычной хозяйке, делая еду вкуснее.

- Ладно, давай сходим, если так хочешь.

А про себя подумал: странный же способ выбрала эта Ильгель, чтобы забраться в сердце Рефу.

Но на следующий день он передумал куда-то идти. Да и в таверне тогда выступал известный менестрель и значит была толпа, а за толпой глаз да глаз. Хозяин попросил дневных стражей задержаться и поработать вместе с ночными. Концерт закончился только в полночь, но шумели еще долго, под шумок трое воров попытались срезать кошельки и к тому же под песни выпито было столько что некоторые потеряли свои берега и пришлось показать им, где порог. Словом, усталость была хорошим оправданием для Рефри. Но через сутки он повторил свое «не хочу», пойти в выходные отказался, сказал, что занят, и Кеир назло ему пошел один. Выпросил на кухне у поварихи Алессы пирог с вишней хотя понятия не имел любит ли ведьма сладкое. Ему не было интересно про проклятье, просто захотелось поблагодарить ее за помощь двум усталым странникам.

И вот уже он стоит у двери и стучит в дом Зеленой ведьмы, а через минуту - сидит за столом и пьет с ней чай с тортом.

Любому мгновенно становилось понятно, почему ведьма Зеленая – весна только началась, а в ее саду уже все оделось изумрудным пухом молодой нежной остро пахнущей соком листвы. И в доме всюду цветы, только небольшое место на окне занимал маленький алтарь – ведьма поклонялась Галиеше Миролюбивой.

Первый вопрос что Кеир задал, потому что после чая и слов благодарности нелепо и странно было б говорить о каком-то проклятье, был:

– Я думал твой бог – Ниалорд. Ведь именно он дает магии силу.

Ведьма усмехнулась.

- Если ждать, что кто-то даст тебе силу, никогда ничего не получишь. На самом деле я не очень-то кому-то поклоняюсь. Но люди считают, что у каждого должен быть свой бог. Только это примиряет с чужими недостатками и особенностями. – Она поставила чашку на стол, так, словно ставила точку. – А так же и с тем, что кто-то имеет скрытый вопрос, но не задает его, а держит при себе. Тогда спрошу я. Что тебя тревожит?

Кеир отхлебнул чаю. Но укрыться за чашкой и растянуть молчание не вышло, пришлось отвечать:

- Мой друг считает, что ты нас прокляла. А я считаю, что это чушь.

- Почему?

Кеир не понял на какое из «считает» Зеленая ведьма ждет ответ. Но решил, что может отвечать только за себя.

- Потому что тебе незачем нас проклинать. У нас нет общих бел. Мы живем в разных местах и не мешаем друг другу. У нас даже боги разные.

- Иногда все дело именно в этом, - противореча себе, кивнула она. - Но нет, я не проклинала вас. Я этим вообще не занимаюсь. И не солю ничью судьбу. На тебе никакого проклятья, на твоем друге, скорее всего, тоже.

Кеир подумал, что не знает, как объяснит это друг, и о том почему слова ведьмы казались весомее слов девчонки, хотя обеих он совсем не знал. Может, потому, что Зеленая ведьма точно то же самое сказала бы и Рефу, а девчонка сказала только ему?

Они хорошо говорили потом, легко, и Кеир ушел с легким сердцем.

- Ты веришь ведьме? Серьезно?

Кеир улучил минутку, когда зал таверны был полупуст рассказал другу о визите. Получил ожидаемое неверие и вопросы вроде:

- Ты веришь всему, что тебе говорят?

- А ты? - машинально парировал Кеир.

Реф собирался ответить, и грубо, судя по изменившемуся лицу. Ничего хорошего не скажешь, когда тебя кривит. Но тут в таверну вошла мелкая девчушка, внимательно рассмотрела стражей и протянула Рефри записку. Протянула, но не отдавала, пока он не вручил ей мелкую монетку. Друг прочел и кивнул посланнице:

- Скажи ей, что я приду.

Когда малявка ушла, Кеир спросил:

- Может все же не стоит так… стремительно?

И Реф ответил переиначив слова друга:

- У тебя о некоторых слишком хорошее мнение. Думаешь, циркачка хуже ведьмы?

Кеир, конечно, не думал ничего такого.

Потом долго-долго ничего не происходило из того, что можно заметить и запомнить. Рефри встречался с циркачкой, мелкие посланцы таскали записочки. Одну совсем уж сопливый мальчишка вручил Кеиру, не застав отошедшего на кухню Рефа. Кеир не удержался, заглянул. Место и время свидания, жалобы: циркачку Ильгель обижают и не понимают, а ведь она честная… Стражу стало неприятно от самого себя и того, что узнал, он свернул листочек с гладким красивым почерком и таким же гладким слогом - словно писала не циркачка, а принцесса - и отдал вернувшемуся другу. Тот взял нахмурившись, явно что-то подозревая, но не спросил.

Это было его право, встречаться с кем-то. Как и его же – потратить всю премию на девицу и вообще быть от нее без ума. Девицы для того и существуют. И в конце концов она заставила его забыть о проклятье.

Но зря Кеир так думал. Однажды, недели через две после визита стража к ведьме, Реф сказал:

- Я собираюсь сменить работу и тебе советую.

Кеир удивился.

- Но зачем? Тут хорошо платят.

- Разве все дело в деньгах? Особенно когда они больше не приносят радости. Я говорил тебе, мы прокляты. А лучшее средство от проклятья – дорога.

Кеир как-то сразу догадался.

- Ты собираешься охранять свою циркачку?

- Она не моя циркачка! И вообще она артистка. Если б ты хоть раз видел ее представление… Сходи, еще успеешь, а послезавтра мы уезжаем.

Кеир расстроился Ему не хотелось расставаться с другом. Реф был не очень быстрым, но держался принципов, которые никогда не нарушал. И наверное, он так же не хотел расставаться с Кеиром, потому что предложил:

- Поедем вместе? Ведь тебя ничто не держит в этом городе.

Кеир подумал. Потом еще раз. На самом деле нет, не держало. Ничего кроме нежелания охранять по дорогам цирк. Начать с того, что это опаснее…

Он постарался это изложить и снова говорил про меньшую оплату. Какие там заработки у циркачей?

- Когда как, - признал Рефри, словно уже поинтересовался этим. - Но кроме Мирадж есть и другие боги.

Вот это почему-то удивило больше всего. Кеир проводил глазами очередного посетителя таверны, выдержал долгую паузу и только потом спросил:

- Ты сменил покровителя?

Реф поиграл чем-то в кармане – может, фигуркой или значком нового бога - и только пожал плечами, так и не ответив.

- Значит, не пойдешь в цирк?

- Не пойду.

Друг вздохнул.

- Ну ладно. Только помни что я сказал. От проклятья спасает дорога.

Он в самом деле уволился тем же вечером и ушел из таверны.

Но не из города. Циркачи продолжали стоять на площадях, меняя их одну за другой, давая представления, а потом и зазимовали тут. Кеир так и не понял, зачем им понадобился еще один охранник.

Зато Реф, кажется, был счастлив, хотя, как увидел Кеир, ему пришлось исполнять тяжелую и грязную работу – таскать декорации и убираться после представления. Само представление ничем не удивило, а номер с собачками был самым обычным: псы прыгали по раскрашенным бочонкам, лаяли по команде и кружились под музыку, которую Ильгель играла на флейте.

После Кеир подошел к ворочавшему раскрашенные щиты другу.

- Не слишком неблагородная работа для благородного стража?

Реф подпер плечом доску с нарисованным лесом для сценки с яркими западными птицами.

- Лучше помочь, чем осуждать.

Кеир и помог. Подумал, может, они поговорят во время работы пусть не неблагородной, но точно неблагодарной. Но друзья не успели или не захотели – позже к ним присоединились два клоуна; в четыре руки все пошло быстрее и для беседы времени не хватило.

Кеир все это как-то пережил бы. В таверну приняли нового стража, неплохого парня, который выказывал постоянное уважение «старичку». Зима прошла и в город вернулась весна с ее чудесными, странными, будоражащими запахами и приметами. И однажды в таверну снова пришла циркачка. Без собачек и в обычном платье она не показалась Кеиру красивой или хотя бы привлекательной. Кеир снова лакомился рагу по-южному; девица подошла и села за его столик.

- Риф просил тебя, если ты ему еще друг, уйти из города.

Кеир не понял:

- Риф? Ты о Рефри?

- Нет, он теперь Риф. Это значит «правильный».

Кеир запил это элем. Жаль, не черным первый глоток которого проясняет в мозгах. Он не знал, что означает его прежнее имя, наверное, тоже что-то хорошее.

- Почему я должен уходить?

- Потому что так лучше для него. – Быстрый ответ, даже слишком быстрый, словно приготовлен заранее.

Захотелось ей нагрубить, хотя причины не было. Она не дала повода. Вот же – просит за другого человека, не за себя. И потом, она подруга Рефа… Рифа. Значит, с ней нельзя как со скандалистами в таверне.

- Я забочусь о нем, словно услышав мысли Кеира, сказала Ильгель, а не прозвучавшее «лучше» он услышал уже сам. Может, именно это и есть проклятье - слышать больше, чем говорят?

- И ты должен уйти отсюда ради своего же блага.

Она дождалась, пока он вскинет взгляд, наверняка полный удивления – что? Угрозы? – и закончила:

- Это просил тебе передать Риф.

Он даже не слышал, как за ней захлопнулась дверь.

* * *

- Я пытался поговорить с другом, но то ли он не хотел, то ли кто-то другой. В цирке работали стражники-силачи, мне ни разу не удалось прорваться через них. А потом… потом кто-то что-то сказал моему новому напарнику, и он стал смотреть на меня с подозрением. И хозяин вскоре попросил уволиться. Потому что я приношу несчастья, а «это вредит делу». Конечно, я пытался спорить… но ведь легко приписать кому-то все разбитые за последний год тарелки, все скандалы, всех капризных гостей и даже то, что полы в нижней зале скрипят. Пришлось уйти. Устроиться в другую таверну – откуда меня попросили через три дня. В следующую просто не взяли на работу. После этого отказа я повесил на плечо дорожную сумку и просто пошел по улицам, не глядя, куда иду, не думая, зачем. Это не совсем уж неправда: от проклятья помогает дорога, вернее, когда что-то делаешь или не сидишь на месте.

Я шел всю ночь, и к утру оказался у домика ведьмы. Она пригласила меня позавтракать с ней. Ноги у меня гудели, а в голове гудело от вопросов, главный из которых был «почему». Но за порогом дома почему-то стало легче. И еда у Зеленой ведьмы была солёная и очень вкусная, а на столе стояла красивая каменная солонка.

И я снова спросил не о том: «Значит, про ведьм и соль – это все лишь суеверие? Или ты просто видишь, что моя судьба уже так просолена, что солонее некуда?» «Каждый сам солит свою судьбу, - ответила ведьма. – А всего солонее в ней вопросы, на которые нет ответа». «Но ответ бы нашелся, - заспорил я о своем, - если бы можно было поговорить». «Разговоры не помогут. Иногда от них только хуже, и не важно, с кем и о чем говоришь».

А потом она собрала мне еды в походную сумку, и прежде, чем положить соль, спросила взглядом, хочу ли я. И я кивнул. Провожая до калитки, ведьма сказала напоследок: «Он следует за тобой и сейчас. А когда-нибудь захочет догнать. Но боюсь, к тому времени от него мало что останется».

Кеир помолчал.

- Я не переспросил, потому что этот ответ знал. Тот, кто за мной пойдет, потащит с собой циркачку с ее собаками и все остальное, что кажется ему важным. И это его право.

Он думал, слушатели не поймут или история им не понравится, потому что не имеет конца. Но купец сказал:

- Лучшая из историй.

Всего два слова - как признание.

Перед тем, как лечь спать на рассвете - Кеир устроился в одной из повозок - он огляделся. Впереди был новый город, позади холмы и горизонт. Солнце уже палило и было много теней. Ни одна не двигалась. Хорошо это или нет? От Рефри осталась только тень. Иногда Кеир видел ее, иногда даже узнавал. Однажды успел задать свой вопрос, но единственный ответ принес ему ветер – «ты не поймешь».

Он и правда не был уверен, что когда-нибудь поймет.

20.03.19

Куклами не рождются

1.

Чушша орал в зале, а мы с феей на кухне пили чай. Не из пакетиков – феи такое не пьют, и ради Мирисы приходилось разорятся на «Черного дракона» в ближайшей чайной лавке. И разговор-то шел интересный – о магии.

- Ну вот берешь вещь… любую, хоть бы вот эту солонку и говоришь ей Слово. И солонка оживает. Только для Слова надо быть феей.

На тот момент мое терпение уже иссякло, потому что Чушша даже не орал, а вопил, а Мирисе словно было все равно.

- Мы с тобой сколько уже подруги? Лет десять? Могла бы давно сделать меня феей! Тогда я бы сама всё сделала, а не просила!

Она посмотрела, как обычно – даже кот в зале затих, словно почуяв сложность момента.

- Я вот уже лет десять никак не могу тебе объяснить, что феями не становятся, - тут мой полосатый снова заорал, и Мириса добавила: - котами, кстати тоже.

Я отставила в сторону чашку.

- И вот тебе точно надо было дарить мне кота?.. Хотела бы – взяла себе.

- И этого ты не понимаешь. Феи – чтобы делать подарки. Возьми я что-то себе – и перестану быть феей.

Тут я ее понимала. Кто захочет перестать быть? Мириса, как и все феи, выглядела немного кукольно – хорошенькая, всегда в чистом красивом платье, причесанная, волосы блестят, яркие глаза, яркие цвета на платье. И легкая угловатость, как у куколки – не той, которой играют дети, а у возможной бабочки. И она всегда такая.

Всегда… на миг мне представилось, что она и правда куколка, застывшая во времени, неспособная стать бабочкой, и стало жаль Мирису. А потом себя, потому что Чушша – сокращенное от «Чудовище» - опять заорал. Громче, чем прежде.

- На твоём месте я бы просто выпустила его гулять. Весна же.

Теперь уже я смотрела с упреком:

- А на твоём – сделала бы его безголосым. Или научила меня превращать кота во что-то тихое. В игрушку, - вспомнилось, как красиво картинно – точеная фигура обвитая хвостом, уши торчат строго вертикально, усы вразлёт – Чушша умеет сидеть. - Из него вышла бы красивая статуэтка.

А вот этого взгляда феи я не поняла. Но Мириса не объяснила – тут же поднялась и сказала:

- Пора мне. Дел много.

Наверняка это было правдой. Феи не врут, этого им тоже нельзя. Но я почуяла тут какую-то тайну, хотя ее вроде как и не было: когда умерла бабушка, Мириса подарила мне кота. А я терпеть не могла кошек, но мне и правда было одиноко без бабули. Чушша немного скрасил будни, хотя в начале нашего с ним знакомства – не так, как мне бы хотелось. Оказалось почти невозможно объяснить коту, что в этом доме не дерут кресло когтями, не бросаются на хозяев из-за угла и не едят из их тарелки.

Но потом, когда котёнок начал приходить ко мне на колени – я смирилась с его недостатками.

2.

Быстрее, чем смирялась обычно со своими. Когда в очередной раз после работы нашла в коридоре лужу, то поругала не кота, а себя. За то что слишком сильно люблю полосатую заразу, чтоб что-то сделать. За то, что просто не могу ударить живое существо. И просто за мягкосердечие, когда соседка опять пришла занять денег «до завтра».

Она мне дико надоела своими визитами в любом часу дня и ночи, но слова «нет» не понимала так же, как Чушша. Я и не собиралась ей занимать. Я однажды дала в долг ее престарелой матери, с тех пор и пошло. После смерти тетушки Лиды ее дочь начала ходить по протоптанной дорожке.

- Двести, до завтра.

- Пятьсот на неделю, у меня там получка.

- Сто пятьдесят, мне на проезд не хватает…

А сегодня запрос вырос до тысячи. И в общем я знаю, что жизнь сложная штука, и даже феи не делают ее проще. Но тысяча… Особенно учитывая, что дама имеет свойство забывать о своем долге.

И вот я стою и не знаю, как отказать.

Чушша пришел и потёрся о ноги мнущейся в коридоре меня. Руки уже почти потянулись к кошельку, потому что ведь неудобно, и вообще, может в этот раз на что-то важное. Но тут кот встал между нами и заорал. Вопль иерихонской трубы, от которой ангелы падают с неба пачками. Я и не знала, что он умеет так орать.

Соседка тоже видимо не знала, хотя у нее свой кот. Тут же подхватилась:

- Я потом зайду! – и выметнулась в дверь, словно ее бросили из катапульты.

Я закрыла за ней дверь и погладила Чушшу. А потом пошла на кухню и наполнила котомиску мясными кусочками в желе, чтоб отблагодарить. Кот, прежде чем начать есть, посмотрел на меня, словно хотел убедиться, что я правильно поняла произошедшее и не припишу заслугу изгнания пожирающего деньги беса себе.

Я и не собиралась.

3.

Появление в мире фей до сих пор никто и никак не объяснил. Наверное, в какой-то миг все сказки начинают сбываться, по крайней мере – главные мифы человечества. Как миф о фее-крестной и том, что добрый человек всегда получает по заслугам. А потом всем стало все равно. Есть феи и ладно. Все выглядели красиво и картину мира никак не портили. Любили появляться в гости, иногда прямо сквозь дверь, любили поболтать и хороший чай.

- А вы вообще едите или спите?

Мириса уставилась на меня огромными голубыми глазами с длиннющими ресницами.

- Ты еще спроси, ношу ли я белье.

Чушша не преминул явиться и запрыгнуть к ней на колени. Но не минуты не сидел смирно и не ждал, пока погладят – терся с такой силой, что с феи чуть не сползало ее красивое кружевное платье, мурчал так громко, что тряслись стены… И смотрел своими зелеными в ее голубые. Я завидовала: на меня он так не смотрел никогда.

А еще он словно рассказывал ей все новости, потому что вот например теперь Мириса сразу же спросила:

- И как соседка? Больше не приходила?

Я кивнула. Бес исчез, это правда. Но кот все еще иногда орал, портил кресло, оставлял лужи и спал на моей подушке вместо меня.

- Как сквозь землю. Словно ты сказала ему свое Слово.

Она фыркнула.

- Слово фей не для этого. Оно не меняет мир, просто следует мифу.

- Это какому? – спросила я тут же.

Кот перепрыгнул с коленей феи на мои – и при этом, чтоб удержаться на мне, впился когтями. Я завопила «уй!» и скинула его на пол. Но вопрос свой не забыла и вопросительно уставилась на гостью сразу, как потерла больное место.

- Каждый раз новому, - ответила она наконец. – Но в сущности, есть только один миф: каждый получает то, во что верит.

- Но я никогда не верила в фей!

- Тогда почему в них играла?

Действительно. Мое детство прошло не в лучших условиях, из игрушек – старая немецкая кукла, вернее, голова такой куклы, прилепленная на нелепое тело пластикового пупса и совсем ей не подходящее. И нарисованные бумажные куколки с бумажными же одежками. И даже глиняные человечки. И все были феями – я просто не знала другого слова для волшебства. Со всеми я говорила. Всех видела прекрасными. Так что когда уже в моей взрослости ко мне пришла по-настоящему прекрасная фея, сразу заявившая что она тут не для исполнения всех моих желаний, я не удивилась.

- Ну хорошо… я верила и играла. Но другие-то? Почему к людям пришли только феи, а не, скажем, ангелы? Не волшебники? Не говорящие коты?

Она засмеялась:

- Могу сказать Слово, и твой кот заговорит. – И тут же стала серьезной: - Суть одна, просто слова разные. Феи. Джинны. Ангелы. Даже бог. А так много слов не нужно, когда форма одна. Поэтому и слово осталось одно.

Я так и не поняла, о чем она. Форма не была одна. У меня вот такая куколка в ярком платьице. У других – то длинноногий клоун, то мягкий плюшевый медведь, то барабанщик, то еще что. Ожившие игрушки.

Она словно услышала.

- Ну да. Мы ваши ожившие детские игрушки. Вернее, то, какими вы нас видели, какими считали. Есть и злые феи. И Слово у каждой своё, которое дал ей хозяин.

Хозяин… Мне не понравилось это слово в устах той, что была мне другом. И хотя откровение про игрушки не удивило – ну я же не слепая, я вижу яркие фигурки, которые сопровождают людей на улицах – остальное стало неожиданностью.

Но тут в зале раздался чудовищный грохот…

Вот именно – чудовищный, как «устроенный Чудовищем».Чушша постарался: обрушил семиярусную стойку с цветами. И когда я увидела мои традесканции вперемешку с моими же фиалками и кактусами, и землю на ковре, и землю на кресле, и землю везде… Я заорала так, что содрогнулся потолок. И рванулась в ванную за веником, потому что не терплю грязи, а грязь, стоит ей хоть сколько-то пролежать на одном месте, въедается.

И не знаю, куда делась фея. Если б я могла тоже использовать миф о вере, то поверила бы в неспособного ничего уронить кота, или в жизнь вообще без кота, особенно такого, которого зовут Чудовищем.

4.

Но когда она снова появилась, я – как ведьма после шабаша или вампир утром, результат тот же, красные глаза и желание умереть, но выспаться – тут же с порога потребовала:

- Скажи уже своё слово. Сделай и моего кота игрушкой. Хоть на время.

Она смотрела жалобно, но меня было не разжалобить.

- Ты уверена? Если попросишь в третий раз…

- Уверена! – рявкнула я. – Эта скотина уже три ночи не дает мне спать! Мне пришлось стирать ковер, потому что его кошачество изволили решить, что ходить в лоток ниже его достоинства! И он погрыз все провода в доме!

Я умолчала о том, как пила валерианку – под пристальным жадным взглядом кота – когда поняла, что один погрызенный провод был под током, а значит кот мог превратиться в жаркое.

Она смотрела уже чуть не со слезами.

- Могу я попросить тебя подумать до завтра? Обещаю, сегодня кот будет тихим и даст тебе выспаться. И вообще завтра будет удачный день.

И как бы не было мне плохо, я вдруг поняла, что ей, кажется, еще хуже. Но во мне не было места для любопытства, для новой какой-то правды, для чего угодно, кроме желания наконец отдохнуть.

Мириса чуть все не испортила, решив прочесть мне мораль:

- В коне концов, кот это же не игрушка.

- А ты – да! – рявкнула я. – Притом ты моя игрушка! Я имею право распоряжаться тобой, как хочу!

Она как-то сразу съежилась, и платье потускнело и стало не таким пышным.

- Хорошо, как скажешь.

Мне стало бы стыдно, чувствуй я себя лучше. Но невыспавшийся человек – это зверь без стыда. Меня хватило только на:

- Ну что ты, я же пошутила.

Мириса подняла кукольно-лучистые голубые глаза:

- С верой не шутят.

И после этого мы молча пили невкусный чай и думали о чем-то своём, очень невесёлом.

5.

Кот и правда присмирел, а новый день оказался удачным – и погодой, и обстоятельствами. Только Мириса не пришла, хотя вроде как обещала. Наверное, боялась, что я попрошу ее снова превратить Чушшу в статуэтку. Но я уже передумала. Я наслаждалась мирным милым покладистым котиком, который всюду ходил за мной, забирался на колени и громко «пел», не просил есть, не грыз проводов и вообще стал ангелом.

Целых два дня наслаждалась. На третий мне стало грустно от этой милоты и покладистости. Не знаю почему. Убираться по два раза в сутки из-за того, что кот опять уронил-разлил-рассыпал надоедает, но не так, как если кота словно совсем нет. Ну или просто это был не мой кот. Не тот, которого любила. Ведь любят не за что-то – вопреки чему-то. Лужам на ковре, уроненным и съеденным цветам, испачканному мокрыми лапами платью, украденным и заигранным ножницам, шестым по счету… Ангелокот меня устраивал, как не создающий проблем. И не устраивал как… как кукла. Я никогда не играла в такие, не давала моим куклам такую жизнь – тихую, без приключений и взрывов характера, внезапностей и в одном сплошном сладком, как сироп, счастье.

И еще тем меня не устраивал кот-ангел, что когда соседка снова пришла «занять до завтра», мне нечего было ей противопоставить и никто меня от нее не защитил.

Но когда это мягкое, полосатое и почему-то вызывающее желание заплакать хвостатое вышло в коридор, поглядеть, кто там пришел, я почему-то обрела внезапную твердость:

- Так, Оля… Я до лета никому не могу занять ни копейки. Извини.

Это «извини» было данью прежней моей слабости и нашим обычным с Олей отношениям, но она услышала только мое «нет». Попыталась просить – я настаивала на своем уже безо всяких извинений. Как на экзамене – пять минут позора и свобода на год.

Она ушла, а я заперла за ней дверь и посмотрела на моего нового жалкого доброго котика, которому больше не подходило имя «Чудовище».

- С завтрашнего дня, пожалуйста, стань прежним, - сказала я, не зная, слышит ли меня тот, кто должен слышать, тот, то приходит не для того, чтоб исполнять все наши желания, но все же приходит. – Я верю, что станешь. Ты нужен мне именно такой. В конце концов, коты и правда не игрушки. И феи тоже.

6.

И когда Мириса пришла снова, выглядящая так же кукольно как и раньше, я поняла, что меня и это уже не устраивает. Почему? Не знаю. У меня в детстве не было красивых игрушек, я просто представляла, что мои уродливые пупсы красивы. Сейчас нужно что-то еще. Как кот, который не ангел, но с характером, а значит, с душой.

Вот именно – у Чушши, способного прыгнуть мне на плечи с книжного шкафа и сгрызшего в труху ни одну пачку карандашей, была душа. А у Мирисы… когда она пила мой чай, то как-то оживала. Но и тогда эти ее яркие цвета словно скрывали пустоту. Но ведь ее создала моя вера, и если она пуста – вина на мне.

- Что мне для тебя сделать? – сказала я, даже не пытаясь разбавить наш разговор чаем.

- Отпустить меня, - она смотрела на меня кукольными глазами с длинными махровыми ресницами, но ее слова – они посмотрели на меня взглядом усталого, уставшего надеяться человека. – Ты же уже чувствовала это. Что я кукла. Куколка. И мне никак не стать бабочкой, пока ты мной играешь. Твои желания рождают во мне пустоту.

- Но ведь феи приходят не для того, чтоб исполнять желания, - напомнила она.

- Но именно этим нам и приходится заниматься. Потому что люди так верят.

Я помолчала. Я услышала в ее ответе новый вопрос, новое сомнение и еще немного усталости. И осознание, что вела себя хуже, чем гадкий кот, который живет только ради себя.

- А у тебя… у фей есть собственная вера?

Она словно вспыхнула изнутри.

- Конечно. Мы верим, что найдем свое место в этом мире, или отыщем свой мир. Если ты меня отпустишь, я уйду. Только… я должна сказать то, после чего обычно человек сразу передумывает. У тебя больше никогда не будет феи. И не с кем будет поговорить. И никто не сделает тебе живого кота из фарфоровой статуэтки.

Я засмеялась, немного нарочито, но все же лучше так, чем показать еще одну свою слабость.

- Тут же люди кругом, Мириса. И у меня уже есть кот. Я всегда найду с кем поговорить. Или помолчать.

Она улыбнулась. А я решила завершить начатое.

- Иди. Отпускаю.

И вот я не знаю, как описать то, что увидела потом. Кукольная красота Мирисы сразу померкла, сделалась серой, сырой, блёклой, фигура феи потеряла четкую форму – но взамен нее перед моими глазами прошел весь ряд любимых игрушек – и та немецкая кукла, и керамический лев с отбитым хвостом, и бумажные куколки в ярких но нелепых платьях, и пластмассовая девочка в кокошнике… А напоследок я увидела то, что придумала сама уже потом: куколку бабочки, из которой выходит новый сверкающий мир. Куклами не рождаются. Феями и мирами – иногда.

Чушша в комнатах снова чем-то загремел, словно ставя точку, и оказалось, я стою и пялюсь на полированное дерево входной двери. Гладкий лак едва заметно светился, словно намёк: в эту дверь можно теперь выйти не только в коридор дома и дальше на улицу с ее тополями, скамейками и людьми. Но я решила, что проверю это потом. Просто потому, что кот продолжал чем-то яростно греметь, и, если не прийти, потом придется собирать с пола какие-нибудь осколки.

Ну, по крайней мере это будут не осколки фарфорового кота, которому так нравится быть живым, даже когда за это влетает от хозяйки.

12.02.20

Спасибо за чтение

Вернуться к книге