Сокровище для сирены

Глава 1 ЧЕЛОВЕК ИЗ ВОДЫ БАРЬЕРА

Предыдущие наши истории из мира Аквы: "Покорители шторма. Бриз" https://author.today/reader/135069 и "Покорители шторма: Циклон. Сирокко": https://author.today/reader/135236

===================

«Судьба красивых девочек понятна и предсказуема, им особые способности будут только мешать»

тератолог Айиш де ла Муссон

Я стою под деревом, под старой кряжистой яблоней с листьями, траченными гусеницами, а вокруг грохочет ливень, такой громкий, что я едва слышу собственные мысли. Холодные брызги прорываются через густую крону, горстями маленьких иголок колют мои голые руки. Я ёжусь от уколов холодной воды и наблюдаю, как быстро распухают от неё лужи. Дерево растёт на небольшом холмике, так что ноги мои пока ещё сухие.

Все остальные, кто работал в поле, успели убежать под крышу. Наверное, сидят там и посмеиваются над дурочкой Си, которая так глубоко ушла в свои мысли, что не услышала, как налетает гроза, не почувствовала, как порывы ветра дёргают за волосы и бросают мурашки на кожу.

Теперь вода вокруг меня, везде, сверху и сбоку, и вот-вот доберётся снизу – лужа под холмом растекается и ползёт к моим ногам, а я бессознательно поджимаю пальцы. Тяжёлые капли барабанят по толстым зелёным листьям над головой и громко плюхаются в лужи, рождая в них пузыри, стена дождя такая плотная, что я не вижу ничего уже в десяти шагах. Даже когда сверкает молния, кажется, будто там, впереди, нет ничего, кроме прозрачно-серой водной взвеси. Я стою и представляю, будто снова оказалась на родном острове близ Барьера, где вокруг никогда и ничего не было, кроме воды, бесконечной, привычной воды, естественней и роднее которой ничего на свете быть не может.

Она была так добра с нами... пока мы не захотели покинуть её – тогда вода разозлилась и исторгла из себя белую акулу.

Ещё одна вспышка, ещё один громовой раскат, заглушающий голос капель, и у меня звенит от него в ушах.

Отец говорил, во время грозы нельзя стоять под деревом, потому что в него может ударить молния, и тогда ты погибнешь. Я вспоминаю об этом и не сразу понимаю, что улыбаюсь, а потом начинаю хохотать, хохотать до слёз, и если бы кто услышал мой смех – он бы, пожалуй, до смерти перепугался. Может быть, оно и к лучшему – чтобы в меня сейчас ударила молния, и я погибла. Хотя бы назло отцу, который, кажется, вообще не знал, что делает, лишь только корчил такое уверенное лицо, а мы… мы верили ему вместо того, чтобы действовать по собственному разумению, как Мистраль.

Что с того, если я погибну? Никто и никогда за пределами этого острова не узнает о моей смерти, а здесь никто не огорчится, разве только хозяин, Арбаль де Циклон, подосадует, что на его плантации стало одними руками меньше и придётся купить нового раба у своих сородичей, когда они в следующий раз будут проплывать мимо. И ещё старая Барада расстроится, что некому больше унимать боль в её суставах, да темнокожей красавице Фэй не с кем будет поделиться негодованием, когда Арбаль снова позовёт её к себе в ночи и «в ответ одарит разве что горстью монеток или отрезом ткани – но никогда не позволит полдня поспать вместо работы! Что рабыне делать с монетками на острове?». Меня ужасает практичность Фэй. Если бы я была на её месте, у меня бы сердце разорвалось от стыда и негодования.

Впрочем, я не на её месте и никогда не буду. Я некрасивая. Ужасающе, отвратно некрасивая, моё лицо навевает уныние, а тело – желание потыкать в него прутиком и проверить: живое оно вообще или это просто палка, на которой болтается невзрачная одежда? Оказывается, быть такой – очень хорошо, во всяком случае, когда ты – рабыня на забытом всем миром острове и, кажется, проторчишь тут всю жизнь, окучивая грядки и таская воду для полива.

Спасибо, отец! Ты очень нам удружил! Если бы мы тебя не слушали, то я бы и представить себе не могла, что существуют места, подобные этому, и мама была бы жива, и мы не потеряли друг друга!

Новый раскат грома сотрясает дерево и землю под ногами, я от неожиданности взвизгиваю, пригибаясь. Мне кажется, будто гром рявкнул на меня: соберись, Си Фонбора! Ты не всех ещё потеряла – ты знаешь, куда увезли Паса, твоего брата-близнеца Паса – или ты уже забыла, как вы, потеряв всех других братьев и сестёр, поклялись друг другу, что ничему и никому не позволите разлучить вас?

Не прошло и месяца, как мы попали в плен к работорговцам из клана Циклон и те продали нас с Пасом в разные земли.

Самая полноводная лужа уже забралась на холмик с яблоней, ещё немного – и мои ноги в открытых сандалиях станут мокрыми, как медузы. Я сделала полшага назад, упёрлась спиной в дерево, и мне показалось, что оно вздохнуло. Как будто ему тоже не хотелось быть здесь. Может быть, его когда-то привезли сюда из далёких краёв, и оно отчаянно скучало по другим яблоневым деревьям, но дерево не может сойти с места, как бы этого ни желало, а я… Я могу.Блеск молнии на миг высветил что-то странное на границе видимости – как будто струи и капли воды собрались в фигуру человека. А на границе слышимости почудился звук – словно кто-то зовёт меня: «Си, эй, Си Фонбора, заботливая и добрая Си, почему ты здесь, почему?». Я зажмурилась. Наверняка мне привиделось и послышалось, или человек на границе видимости – это приставник Рузес де Циклон, который решил отправиться на поиски глупой рабыни, потерявшейся в льющейся с неба воде. Я на миг замерла, пытаясь уловить ругань и свист кнута Рузеса, хотя не была уверена, что кнут может свистеть под дождём.

Нет, Рузес вовсе не злой, просто грозный. За то время, что я провела на острове… год? больше? За это время он ни разу никого не ударил кнутом, но очень любил размахивать и щёлкать им над нашими плечами.

Я вжалась спиной в бугристый яблоневый ствол, нарочно сильно, да ещё поёрзала, чтобы кора хорошенько надавила на кожу сквозь полотняное платье. Ужасно неприятное ощущение, у меня от него мурашки бегут по всему телу, зато сразу хочется встряхнуться, а не сжаться в клубок. Жаль, что я не могу надавить на яблоневый ствол сильно-сильно, чтобы корни гигантского дерева вырвались на волю из мокрой земли, чтобы дерево покатилась со своего пригорка прямо в воду. Мы с ним могли бы доплыть до другой земли.

Понятия не имею, что бы я стала делать на другой земле. Я почти ничего не знаю о том, как устроен мир вокруг, словам отца больше нет моей веры, а все жемчужины, что были у нас с Пасом, отобрали работорговцы. На самом деле, почти все – несколько штук самых мелких я зашила в сандалии. За то время, что я прожила здесь, мне не раз приходилось их подшивать, и я не имею представления, что буду делать, когда моя несчастная обувь окончательно износится, ведь в большом рабском доме невозможно ничего утаить.

Теперь я без всякой молнии видела сотканную из воды человеческую фигуру. Она приближалась. Я зажмурилась и снова сильно-сильно упёрлась спиной в ствол яблони. Мне действительно казалось, что ещё немного – и та рухнет, покатится в море, и мы с ней уплывём далеко-далеко. Очень далеко. Туда, где люди Арбаля де Циклона не будут искать нас в первую очередь.

Понятия не имею, где это место, и что вообще за места находятся вокруг. Я не думаю, я не думаю о сотканной из воды фигуре, которая мне напоминает… кого же?

Соберись, Си Фонбора!

Я стиснула зубы, отлепилась от дерева, открыла глаза и посмотрела на фигуру из дождя. Трудно увидеть воду на фоне воды, а ливень всё не унимался – почему он так долго не заканчивается, разве может быть на небе столько влаги?

Фигура из дождевых струй и капель махнула рукой, предлагая следовать за ней. У меня тоже были руки, и хотела ими показать ответный жест, дающий понять, что не расположена покидать яблоневое убежище, но почему-то на плечи навалилась такая тяжесть, что я не могла даже ладонью пошевелить.

Сотканная из дождя фигура напоминала мне воды родного острова, вот что. Она напоминала о той силе, которую подарил мне мой дом – от водяного человека исходила та же мощь и уверенность, которой были напитаны прибарьерные воды и которой я никогда не чувствовала здесь, на острове, хотя владения клана Циклон находятся недалеко от Барьера.

Гром гаркнул так, что у меня зазвенело в ушах, противно и тонко, словно за спиной вместо яблони оказался комар с дом величиной. Тяжесть в руках пропала, но я больше не хотела показывать водяной фигуре неприличные жесты, а ухватилась за ствол дерева, просто чтобы убедиться, что оно остаётся на месте, и под моими пальцами оказалась гусеница, смытая сверху потоками воды. Пока я трясла ладонью, а звон в ушах сменялся глухой пульсацией, человек из дождя подошёл ещё ближе, остановился в трёх шагах. Да, я видела его близко-близко, но не могла бы утверждать, что это не плод моей фантазии, потому что, стоило только чуть сместить взгляд – и он сливался с ливневыми струями.

Я вообще перестала понимать, что вижу, что слышу, что чувствую, где я, кто и зачем.

Ливень ещё усилился, хотя это казалось решительно невозможным, и весь мир пропал среди потоков холодной серебристой воды. Лужа снизу добралась до моих ног – холодная и гадкая, как смытая с яблони гусеница. Дождевая фигура протянула мне руку, и я протянула ей свою. Мои пальцы коснулись ускользающего водного потока – тёплого, в отличие от дождевых капель, и знакомого. Всё тело омыло чувством узнавания, как будто я снова купаюсь в водах близ родного острова, и они радостно принимают меня, стучатся о плечи тёплыми волнами, окружают тело упругим коконом, словно говоря: мы не позволим тебе утонуть!

Я сделала шаг, потом ещё один. Вышла из-под яблони под холодный колючий ливень, вышла следом за человеком из водяных струй. Он по-прежнему держал меня за руку тёплой домашней рукой, а я по-прежнему не была уверена, что на самом деле вижу его, я полностью вымокла вмиг, съёжилась, обхватила себя за плечо свободной рукой. Платье прилипло к ногам, в сандалиях захлюпало – ох, только бы они не развалились прямо сейчас!

Водяной человек вёл меня к болтающемуся у берега кораблику – я не знаю точно, как он называется, наверное, при мне много раз упоминали его название, но я пропускала его мимо ушей. Это большая лодка на пять гребцов и с домиком посреди палубы – люди Арбаля де Циклона выходят на таких корабликах на дальнюю рыбалку или когда охотятся за гигантскими моллюсками наутами ради их ценного жира. Не знаю, почему я видела этот кораблик с такого расстояния, ведь почти ничего нельзя было разглядеть даже вокруг себя. Я не представляла, как собираюсь одна управлять десятивёсельным корабликом, куда именно поплыву, что находится вокруг этого острова и…

Но я знала, что рядом со мной – человек из воды Барьера, а вода Барьера никогда не позволит мне утонуть.

Глава 2 ЗАТЕРЯННЫЙ ОСТРОВ

– Очухалась, ага.

Я хочу разомкнуть веки, но снаружи очень светло, потому лишь слегка приоткрываю глаза и тут же закрываю. Мягкий жёлтый свет режет меня, будто нож, достаёт до самого затылка.

Мне кажется, я проспала очень долго. Как же хорошо по-настоящему выспаться – впервые за долгое-долгое время, и как же странно, что мне это удалось! Никто из рабов не поднял гам, никто не возился, не ругался, не смеялся, не стонал, ничего не ронял? Такое почти невозможно, когда в одном большом доме, разделённом единственной перегородкой, живёт тридцать человек!

Почему мне дали выспаться? В памяти что-то шевелится, но я чувствую, что воспоминание меня встревожит, и уворачиваюсь от него. Это легко сделать в полусне. Я болела? Про меня просто забыли, когда все остальные уходили работать? Рузес теперь наорёт на меня? Наверняка наорёт.

Нужно вставать, говорю я себе. Щека ощущает чей-то взгляд, и я вяло удивляюсь: если все ушли работать, то кто смотрит на меня? Хмурю брови и на миг полностью открываю глаза. От света тут же текут слёзы, срываются с висков, щекочут уши – я лежу на спине. Надо мной – низкий бревенчатый потолок, а на стене, прямо над левым глазом, висят пучки трав. Может быть, это старая Барада насобирала травы, но потолок… на острове Арбаля де Циклона слишком мало деревьев, чтобы рубить их ради рабского дома.

Я не на острове Арбаля де Циклона. Я сбежала.

Резко сажусь в постели, и меня тут же ведёт на сторону, а чьи-то мягкие, но отнюдь не ласковые руки поддерживают за плечи, и я слышу, как женщина недовольно цокает языком. Я наконец поворачиваюсь и смотрю на неё, хотя приходится сильно щуриться: прямо у неё за спиной стоит плетёный фонарь, заливая светом всю комнату. Ставни закрыты. День или ночь на улице?

Я вижу женщину взрослую… даже пожилую – на миг меня обманула её прямая осанка и сухощавое сложение. На ней свободное тёмное платье с закатанными выше локтей рукавами, на шее болтаются верёвочки с многочисленными амулетами – камни, перья, маленькие пучки трав и птичий череп. Лицо – круглое, но строгое, наверное, из-за широких тёмных бровей и мясистого носа. Волосы выглядят так, словно голова недавно взорвалась, а потом всё, что осталось, было кое-как уложено обратно и небрежно скреплено шпилькой.

Я вспоминаю. Открытый всем ветрам океан, долгая качка, хлещущий в лицо холодный дождь, тёплая рука водяного человека в моей руке и какой-то невероятный, животный восторг, который я испытывала, стоя на палубе кораблика, влекомого волнами неведомо куда. Тогда я сделалась одним целым с океаном, это я несла себя и корабль на собственной же спине подальше от острова Арбаля. Я ощущала одновременно и палубу под ногами, и холодные струи воды, и приятно-прохладную океанскую глубину, я слышала каждую тварь на расстоянии нескольких миль от корабля, я точно знала, в какую сторону нужно плыть, чтобы попасть на остров или на другой остров. И меня совершенно не заботило, где я окажусь, потому что всё происходило так, как должно происходить, и я кружилась по качающейся палубе корабля рука об руку со своим спутником и что-то кричала в насупленное тучами небо…

Потом дождь закончился, водяной человек пропал, а я наконец поняла, что натворила.

Затем была жара, страшная, изнуряющая жара и лишь одна маленькая фляга с водой, которую я нашла в «домике». Казалось невероятным, что совсем недавно шёл дождь и я была насквозь мокрой. Там же, в «домике», нашёлся мешок сухарей, от которых во рту только больше пересыхало, потому я решила ничего не есть, оставаться под крышей, поменьше шевелиться и экономить воду.

Не знаю, сколько времени прошло – едва ли много, вода кончилась, меня то колотило, то бросало в пот, язык превратился в огромную селёдку, хотелось плакать, но горло исторгало только сухие всхлипы. Несколько раз я проваливалась в сон и всякий раз выныривала из него, потому что переставала дышать. И всякий раз мне казалось, что я вернулась на остров Арбаля де Циклона, и чем больше времени я проводила без воды, тем больше жалела, что не осталась на острове. Я не знала, куда плыву. Дважды я выбиралась на палубу и отчаянно пыталась снова почувствовать океан – ответом была тишина, пустота и острейшее желание броситься туда, в солёную воду, оно наполняло меня целиком, и я с большим трудом гнала от себя эти мысли. В конце концов уверилась, что мне причудилось всё: ливень, водяной человек, чувство защищённости и уверенности в том, что я делаю.

Да я ничего и не делала. Просто пыталась поменьше шевелиться и продержаться до того момента, когда океан вынесет меня хоть к какой-нибудь земле. Всё равно к какой, лишь бы там была пресная вода.

Мне казалось, прошла вечность, но на самом деле – едва ли больше двух дней, когда на рассвете я почувствовала, как мой кораблик на что-то наткнулся. Я была так слаба, что едва сумела выползти на палубу, держась за стены «домика», и увидела перед собой остров.

Настоящий остров, полный прекрасных, сочных, зелёных деревьев. На нём наверняка есть вода, мне только нужно сделать последнее, совсем маленькое усилие, чтобы добраться до неё. Сейчас, думала я, сухо всхлипывая, сейчас, я могу спуститься, я просто прыгну в воду и доплыву до берега, я…

Соберись, Си Фонбора!

Потом я услышала вдалеке человеческий голос, и палуба кораблика пребольно ударила меня по плечу.

– Стало быть, очухалась, – повторила женщина.

Несколько мгновений она смотрела на меня, склонив голову, точно ожидая чего-то, а я замерла и едва дышала, боясь сделать или сказать что-нибудь не то. Кто знает, может быть, Арбаль объявил охоту за сбежавшей рабыней! Может быть, покружив по морю несколько дней, я приплыла к одному из соседних островов! Или сюда постоянно выносит кораблики со сбежавшими рабами, и теперь меня просто…

Отдадут обратно.

В груди протестующе трепыхнулось. Я не позволю отправить меня обратно. Я не буду больше рабыней. Я не проведу свою жизнь, поливая грядки на забытом всеми островке!

Женщина, всё это время с любопытством изучавшая меня, поднялась на ноги – я решила, что до этого она сидела на табуретке у постели – и тихо вышла из комнаты, оставив занавеску отдёрнутой. Я прислонилась плечом к бревенчатой стене и, несколько раз моргнув, сумела различить возню в тёмном закутке, потом грюкнуло, звякнуло, и закуток осветился исходящим из печи огнём – женщина сдвинула кочергой одно из печных колец. Я тысячи раз слышала такой звук и видела такие печи в кухнях-прихожих на острове Арбаля, но не знала – то ли они вообще везде такие, то ли меня действительно отнесло совсем недалеко.

Пламя освещало лицо женщины снизу, красным, и оно казалось очень старым и ужасающе суровым. Я поёжилась, натянула на плечи простыню, только сейчас поняла, что сижу в кровати совсем голая и тут же покраснела. Какой ужас!

Женщина вернулась в комнату, двумя руками держа глубокую глиняную миску, от которой шёл пар, запах рыбы и чего-то ещё, кисловатого или солёного, я не разобрала, но рот мой тут же наполнился слюной, и даже в голове чуть прояснилось.

– Ешь, – велела она, как будто мне требовалось приглашение, и поставила миску мне на колени. Сквозь простыню ноги почти обожгло.

Я едва могла держать ложку и не решалась выпрямиться, оставив свою опору – бревенчатую стену, но с каждым глотком сытного и пряного супа сил моих прибывало, и мне казалось, что я могу съесть ещё две или три таких порции, хотя миска была большая и очень глубокая. С сожалением облизав ложку, я вернула женщине миску, пробормотала «спасибо» и на миг прикрыла глаза, ощущая, как тело понемногу оживает и как проясняется в голове.

Женщина отнесла посуду обратно в кухню, вернулась и снова села на табурет, по-мужски упёрлась ладонями в колени – никогда не видела, чтобы островитянки сидели в таких позах – и решительно заговорила:

– Значит, так, милая, меня зовут Мехмен, я знахарка. Тебя как звать?

Я, видно, вздрогнула, потому что Мехмен едва заметно поджала губы:

– Спрашиваю лишь для удобства. Мне чихать, какое имя ты назовёшь, могу обращаться к тебе «эй, ты».

– Си… рена, – промямлила я. И, видно, моя голова всё ещё действовала немного сама по себе, потому что я добавила: – де Циклон.

Мехмен подняла бровь, и я быстро, чтобы не дать себе одуматься, проговорила:

– Мой отец – капитан де Циклон. Я его признанная дочь.

Даже если бы я потратила месяц, пытаясь придумать ложь получше, мне это едва ли удалось бы. У Циклонов островная примесь не была большой редкостью, во всяком случае, у тех Циклонов, которых я успела повидать на корабле, вёзшем меня и Паса, и на острове Арбаля – потому с моей внешностью всё в порядке, если не считать того, что она навевает уныние. А от Фэй я знала, что стать членом клана может любой ребёнок от де Циклона, появившийся на свет на клановых землях и признанный отцом. Один раз Фэй обмолвилась, что Арбаль, наверное, не признал бы её ребёнка, если бы она его родила, поскольку Фэй – очень уж темнокожая, к тому же рабыня, а потому как, дескать, удачно, что духи моря не позволяют ей понести от Арбаля.

– Я сбежала из дома, – в порыве вдохновения продолжала я. – Украла корабль, вернувшийся с промысла, и сбежала, чтобы найти отца. Чтобы плавать на его большом корабле вместе. Прошлой зимой, когда отец привозил нам гостинцы, он твёрдо обещал показать мне земли других кланов, как только я стану взрослой, как только мне сравняется пятнадцать! Но прошло уже три месяца, как мне исполнилось пятнадцать, отца наверняка что-то задержало на острове Види, и тут мы так сильно поссорились с мамой…

Стоило произнести «мама», как горло моё перехватило, и я умолкла. Не была уверена, что смогу издать хоть звук без всхлипов. Прости меня, мама, прости меня за эту ложь, ведь ты всегда была так добра ко мне, я знаю, мы бы с тобой не поссорились никогда, никогда, ни за что, даже если бы море не исторгло белую акулу и ты прожила на свете ещё целую сотню лет!

– Ну что же, Сирена де Циклон, – Мехмен потянулась и ободряюще похлопала меня по плечу, а я едва сдержала облегчённый вздох. – Жаль, что тебе не пришло в голову запастись едой и водой для своего путешествия, да и деньгами тоже… Что поделаешь, молодость беспечна. Знаю, знаю: ничего у тебя не было. Я б сказала, что обшарила твои пожитки, но там и шарить-то негде.

О-ох, надеюсь, мои сандалии с жемчужинами не затерялись, а просто эта женщина не догадалась их ощупать хорошенько.

– Так что не трудись подтверждать: тебе нечем заплатить за травы, еду и время, что я на тебя извела, – продолжала знахарка. – Потому придётся на некоторое время задержаться и отработать мои затраты, милая – очень удачно! На острове прорва полезных растений, которые мне уже не по силам собирать, тут-то ты и пригодишься. Заодно, может, разживёшься здесь припасами для своего путешествия… если ещё не передумала бороздить океан на этом недоразумении, которое называешь кораблём. До острова Види он, хоть ты тресни, не дотянет!

Мехмен усмехнулась, но тут же опустила голову, поднялась, отошла к столу, на котором стоял фонарь, загрохотала чем-то.

– Недоразумение отвели в бухту, там оно будет в сохранности. Платье твоё я выстирала. Паршивое платье для признанной дочери де Циклон, но ты уж как-нибудь придумаешь, чем это объяснить, если кто спросит. Как зовут твоего отца, как называется его корабль?

Я открыла и закрыла рот. Миг промедления, два мига – и я просто ощутила, как ушло время, отведённое мне для ответа. Щекам сделалось жарко, а вслед за ними медленно запылали уши.

– Нет, милая, – не оборачиваясь, проговорила Мехмен. – Капитан – это плохой выбор, если, конечно, тебе интересно моё мнение. Тем, кто будет спрашивать, говори, что твой отец – бывший кок или рулевой, или кто-нибудь ещё, списанный на берег после… скажем, после скверного перелома руки в трактирной драке. Ты жила на маленьком острове, который вы называете Белым. И будет лучше, если ты заснула в лодке после промысла и тебя унесло в море. Поняла меня? Циклонам плевать на детей островитян, рыщущих по морю в поиске отцов, но на этом острове есть порт, милая, порт Аруман, и заправляют им дель Бризы.

Мне было так стыдно, что я едва осмелилась поднять глаза на Мехмен, которая уже обернулась к моей кровати и теперь стояла, уперев руки в бока, строгая и монументальная, как корабельная мачта.

– Я же сказала: мне всё равно, – ворчливо повторила она. – Я знахарка. Я всякого навидалась здесь, уж чего только не навидалась! Тайны пятнадцатилетней девчонки вроде тебя – едва ли хуже тех вещей, которые происходят с самыми обычными людьми в обычной деревеньке. И уж тем более – в портовом городишке. Потому мне – всё равно. Но другие? Нет, другим будет совсем не всё равно, откуда и почему сюда принесло чужачку. Уж поверь мне.

Глава 3 БЕЗУМЕЦ

Ветер играл на морской арфе и тряпками носил по берегу то ли призраков, то ли особо густые клоки тумана. Звук шёл из морской глубины, прорывался из-под толщи вод и разносился над островом. Этот звук да сырой вечер, да этот ещё белёсый туман, затянувший остров Найрэ, добавляли мрачности в угрюмое настроение, что одолевало в последнее время Эльмара, прозванного Безумцем. В былые годы, когда море покорялось ему, он бы и внимания не обращал на странные звуки, которые местные жители поэтично звали морской арфой, но сейчас… он становится старым. Да, он стареет, что само по себе неимоверно мерзко, и теперь всякие вещи, сущие мелочи, прежде не стоившие его внимания – они волнуют его душу.

Эльмар постоял на берегу, вслушиваясь в скрип ночных птиц (пением этот звук ржавых петель никак нельзя назвать) и продолжил путь, чуть прихрамывая. Когда приходят южные ветра, дующие от Барьера, у него начинает ныть нога – одна из многочисленных старых ран, которые теперь не позволяют забывать о себе. Да что там нога, нога – это так, мельчайшее неудобство – всё тело Эльмара покрывали шрамы, заросшие дырки от пуль и сабельных ударов. Лихая у него раньше жизнь была, не то что сейчас, когда каждый день напоминает предыдущий: от койки в старом доме на деревенской улочке в город, в кабак Добряка Матиуса, а потом назад к койке. А самая страшная боль, что грызла его изнутри, жила под правой лопаткой. Бывало, она неделями молчала, таилась, а потом начинала говорить, и тогда Эльмар готов был лезть на стенку, крушить всё вокруг, даже загрызть сам себя, лишь бы заставить уснуть эту проклятущую тварь. Если бы не «тихие» люди – призраки, что время от времени появлялись рядом с ним – он давно утонул бы в роме или в тёмном пиве, заглушая тоску. А призраки развлекали его, не давая забыть о том, что он живой, в отличие от них, «тихих».

Эльмар помнил своего первого гостя, что пришёл поздно ночью, когда он уже отходил ко сну, не расставаясь с кружкой рома. В те дни он пил много и со вкусом, пытаясь заглушить боль и обиду за навеки утраченное прошлое. Когда из стены в комнату вышагнул высокий человек, бледный лицом и с пустыми глазницами, Эльмар решил было, что подхватил белую горячку и пора завязывать со спиртным, и решительно вылил ром на пол, чтобы избавиться от искушения. Странный человек, появившийся из стены, сел напротив него на табурет. Эта колченогая деревяшка всегда отчаянно скрипела и норовила развалиться под Эльмаром, но тут даже и звука не издала. Человек просто сидел напротив и разглядывал его, если можно было так сказать о существе без глаз.

И все, кто приходил потом, после него – они никогда не имели глаз. Сперва Эльмар удивлялся этому, потом перестал. Зачем нужны глаза тем, кто постоянно смотрит в прошлое, в тот день, когда ему пришлось расстаться с жизнью? А первый визитёр с ним не разговаривал – быть может, он пытался, только Эльмар его не слышал, поэтому и прозвал «тихим». Сидел «тихий» вот так на табуретке и смотрел на него, и от пустого взгляда холодом пробирало. С того дня даже в жаркую погоду Эльмар не мог согреться, отчего и летом стал кутаться в тёплые одежды.

Первое время поутру «тихий» растворялся в воздухе, словно заботливые лучи Матушки отправляли его назад, в ту страну, откуда он пришёл. Но потом всё чаще и чаще «тихий» оставался с Эльмаром и даже сопровождал его в долгих прогулках по острову. Надо ли говорить, что Эльмар потерял покой и от былой уверенности не осталось и следа. Раньше, когда боль старых ран не слишком досаждала ему, он подрабатывал грузчиком в порту да иногда вышибалой у трактирщика Тоббса (у этого старого скряги вечно ошивался всякий сброд, так и норовящий помахать ножичками да выбить кровавую юшку из носа соседа). Но теперь Эльмар был просто не в состоянии работать, потому что за его плечом немым укором неведомо в чём стоял «тихий». Сперва Эльмара турнули из порта: мол, он своим безумным видом распугивает рабочих, теперь и они постоянно озираются, проверяя, не стоит ли кто у них за спиной. А потом и трактирщик Тоббс попросил его на выход, поскольку Эльмар дважды пропустил хорошие потасовки, которые нанесли убытки трактиру, в то время как Безумец стоял возле окна и разговаривал со шторой. Так, по крайней мере, это выглядело со стороны.

С тех пор к нему и привязалось прозвище Безумец.

Ха! Они называли его Безумцем, но это ещё вопрос, кто из них безумнее: Эльмар, что видит души усопших, или все остальные жители этого острова, для которых тайный призрачный мир навеки запечатан!

А однажды «тихий» с ним заговорил. Сперва Эльмар не поверил услышанному. Разве тень может разговаривать? Он так привык, что безглазый следует за ним повсюду беззвучно, что вытаращился на него и видел, как вместе со словами изо рта призрака вырывается морозная дымка, похожая на ту, что он видел на северных островах. «Тихий» говорил быстро и вроде бессвязно, словно пытался всё тут же и сразу рассказать, потому что у него времени мало и по пятам за ним гонятся все морские чудовища и твари Барьера в придачу. Получалась ужасная каша. Эльмар пытался в ней разобраться, но скоро был вынужден признать своё поражение. Он развёл руками и признался, что «ни кракена лысого не понимает в этой потусторонней тарабарщине». «Тихого» это, казалось, нисколько не расстроило. Видя, что его слушают, он пытался говорить снова и снова, даже хватал Эльмара за руку – разумеется, Эльмар не ощущал прикосновений. Но спустя несколько дней он разобрался в словах призрака.

Звали его Томиуш пан Мистраль, и он был очень богатым человеком. Когда «тихий» рассказывал о своём богатстве, казалось, в его бездонных глазных провалах вспыхивали костры. Он владел цехами по изготовлению корабельных орудий. От заказов отбоя не было. Цеха днём и ночью стояли под парами, выпуская оружие. Сам же пан Томиуш не вылезал с производства, друзья и товарищи говорили, что он помешался на своих плавках, но Томиуш не слушал их, а на редких попойках, когда приятелям удавалось завлечь его в кабак, энергично отшучивался и тут же пытался рассказать о том, какие изумительные стволы получились в последней партии. Такие стволы пустят на дно множество боровских посудин. Друзья говорили, что ему пора жениться, только на их захолустном острове подходящей партии для него не было видно. Девок-то полно на выданье, но покойные родители не одобрили бы ни одной партии с этими простушками. В конце концов, друзья допекли его, и Томиуш решил отправиться в столицу клана славный город Миаль, чтобы там найти себе подходящую партию. Полгода он снаряжал экспедицию. Купил самый быстрый и манёвренный фрегат, поставил на него лучшее оружие, что изготовил за всё время своей работы, трюмы набил припасами и оставил себе хорошую замену: во всех тонкостях производства помимо него разбирался только племянник Марриун, сын давно умершей старшей сестры.

Когда «тихий» рассказывал оставшуюся часть истории, его лицо кривилось в ярости, глазницы полыхали огнём, а изо рта вырывался ледяной пар. С тех пор прошло без малого десять лет, а он никак не мог смириться с произошедшим. Весь путь до Миали должен был занять полтора месяца, но он так и не доплыл в столицу клана Мистраль. По дороге он столкнулся с двумя бригантинами Циклона, которые пустили его корабль на дно. Несмотря на то, что у него были самые лучшие пушки и ружья, самые лучшие абордажные крюки и сабли, ничто ему не помогло. Пушки почему-то взрывались через одну при попытке выстрела, ядра застревали в жерлах. Ружья при выстрелах солидно мазали, так что можно было поверить, что в его цехах изготавливали кривые стволы. А сабли оказались хрупкими, словно стекло. Да что там говорить, большая часть экипажа, после того как он сошёлся с Циклонами в неравном бою, перешла на сторону врага. Его команда выбросила белый флаг и приняла Циклонов. Спустя два часа его, связанного и избитого, вывели из трюма и поставили на грубую неошкуренную доску, нависшую над морской пучиной.

Томиуш много раз слышал о старой традиции «пустить мертвеца прогуляться по доске». В детстве историями о лихих морских разбойниках он заслушивался до глубокой ночи, а поутру с палкой носился по поляне за домом и рубил головы злым пиратам – лопухам да красноголовкам. И вот теперь ему на своей шкуре пришлось испытать старую традицию.

Так со связанными руками он и вступил на доску. Подгоняемый уколами шпаг в спину, он дошёл практически до самого края. Остался только шаг в бездну, в небытие. Странно, что тогда он не испытывал страха и сожаления, только дикую ярость. Стоя на краю, он поклялся, что отомстит своим обидчикам. Перед тем как провалиться в жадную морскую бездну, он услышал насмешливый голос Циклона: «Марриун пан Мистраль передаёт тебе, старый работяга, пламенный привет». И дальше были холодные объятья пучины.

Томиуш не знал, сколько прошло часов, дней, лет, прежде чем он добрался до земли. Он даже не знал, как у него это получилось. И теперь он настаивал на том, чтобы Эльмар отвёз его на родной остров, чтобы он мог покарать племянника за предательство. Эльмар понятия не имел, где находится этот остров и как туда добраться, потому что посмертная память Томиуша не сохранила эту информацию. Ярость выжгла все подробности, и этот призрак мог только шляться за Эльмаром по пятам да ныть про свою загубленную жизнь и подлость, что совершил над ним племянник, «которого я ещё на ручках нянчил да сестре родной пообещал о нём заботиться до гробовой доски». Хотя если вдуматься, обещание, данное сестре, он всё-таки сдержал. Так решил Эльмар.

Безумец не знал, как избавиться от этой занозы, что не давала ему ни сна, ни покоя, повсюду следовала за ним скорбною тенью. Была минута слабости, когда Эльмар подумывал завербоваться на ближайшее судно, хотя здоровье уже много лет не позволяло ему выходить в море, но Безумец и не собирался плавать далеко, а желал только сброситься в пучину вод с камнем на шее, чтобы наверняка. Но устоял от соблазна, заглянул к Добряку Матиусу на огонёк и накачался до беспамятства ромом, а когда поутру, не помня, как дотащился до дома, очнулся в родной постели, решил, что нужно разобраться с «тихим».

Эльмар долго ломал голову, чем он может помочь ему, но чем больше думал, тем больше хлестал ром от безысходности. Вот как ему помочь: снаряжать корабль и прочёсывать остров за островом владения Мистралей, чтобы найти его вероломного племянника и повесить на ближайшем суку? Но на это у него не было ни денег, ни времени. Смириться с Томиушом, пусть себе бродит за ним след в след, кушать-то не просит? Но в последнее время Эльмар стал замечать ещё одного «тихого», что держался пока в стороне, видно, робея перед Томиушем, но с каждым днём становился всё ближе и ближе.

Нет уж, требуется план получше, не то через год за ним будут бродить целые эскадры призрачных нытиков.

Эльмар попытался убедить «тихого», но тот ничего не хотел слушать. Он был непреклонен в своём намерении найти подлеца и покарать и был уверен, что Безумец обязан ему помочь, он молил и молил Эльмара о помощи, чем совершенно свёл его с ума. Назойливая муха, которую очень хотелось прихлопнуть, только возможности никакой нет: она и так мёртвая. И наконец Эльмар увидел выход. Конечно, это была хитрость, конечно, он обманул бедное привидение, только и у него другого выхода не было. Иначе он окончательно свихнулся бы или утонул бы в ромовой пучине.

Эльмар сам не знал, почему Томиуш поверил ему. Он сам бы себе не поверил. Но «тихий» прислушался к его словам. Он поверил, что море не бесконечно, оно как грань зеркала, и если уж тому так приспичило найти и покарать поганого мерзавца племянника, то для этого ему надо лишь сделать шаг на другую грань, а не докучать старому пьянице, что хочет оставшуюся жизнь дожить без сломанной головы. И Томиуш услышал его, расцвёл (Безумцу даже показалось, что его глаза раскрылись в слепых глазницах, но это были пустые фантазии) и ушёл.

Их потом было много, «тихих». Каждый со своими проблемами и со своими смертями. Сперва это ужасно раздражало, потому что явиться они могли в самом неподходящем месте, даже пару раз заставали Эльмара в нужнике со спущенными портками, чем изрядно его пугали. Но постепенно он привык. Только вот люди всё больше и больше сторонились его, считая сумасшедшим.

Никто уже и не помнил, как несколько лет назад во время пожара он вынес из горящего дома дочку зеленщика Арвеля, и тот потом ему целый месяц наливал в кабаке у Добряка Матиуса. Никто не помнил, как во время крутого шторма Эльмар помогал спасать имущество с разбитых у причала кораблей, чуть сам не утонул (Эльмар знал, что не просто так полез спасать именно тот груз и что кой-какие вещички оттуда позволили ему безбедно жить несколько месяцев, но остальные-то этого не знали). Людская память короче штопальной нитки.

Жизнь вошла в колею. «Тихие», как оказалось, могут и помочь живым. Так однажды безглазая тень подсказала Эльмару, где искать Дарма, сына вредного трактирщика Тоббса. Дарм пропал несколько дней назад. Парня, едва живого, нашли в старых пещерах, как и сказал Эльмар, а тому указал на пещеры захлебнувшийся в собственной рвоте старый пьяница. Впрочем, Дарм, когда пришёл в себя, припомнил: накануне рокового дня, когда он спьяну пересказывал своему приятелю слухи о пиратском кладе в старых пещерах, Безумец наливался пивом за соседним столиком.

Однако чем дальше, тем больше люди начинали доверять Эльмару. Один за другим они потянулись к нему за советом. Его по привычке так и звали Безумцем, и в благополучные дни жители острова старались держаться от него подальше, но когда у кого-то случалась беда, он шёл к Эльмару, веруя, что тот может помочь.

Безумец с одинаковым равнодушием относился и к заискиваниям соседей, и к их настороженности. По большому счёту, ему было полностью наплевать на всех этих сухопутных крыс, от последнего попрошайки до конторской крысы Жабера дель Бриза, с которым у Эльмара было что-то вроде вялотекущей старой вражды. И, само собой, Безумец не собирался намеренно выступать в роли спасителя окружающих от чего бы то ни было. Он помогал им лишь потому, что это ничего не стоило, а нередко приносило ещё вполне ясную выгоду, да и подчас развлекало его.

В этот гадкий туманный вечер, когда ветер носил по берегу не то призраков, не то клочья тумана, Эльмар ещё не знал, что на остров надвигается невиданная прежде беда и что ему, Эльмару Безумцу, предстоит спасти от верной гибели многие десятки людей... а кое-кого, напротив, обречь на страшную гибель.

Глава 4 ЗУБАТОЕ ГОЛОДНОЕ ЧУДОВИЩЕ

Почти весь день я провела в постели, сил хватало только на то, чтобы дойти до кухни за своей вечерней порцией супа. Никаких гостей у знахарки не было, только на закате забежал парень-рыбак за мазью от ожогов медузы. Звали его Тибур, был он моих лет или немного старше, улыбчивый, невысокий, худощавый, очень загорелый, а волосы у него были бело-рыжие, выгоревшие, стянутые в высокий хвост на затылке и мягкие-мягкие на вид. Пока он весело рассказывал Мехмен, как у него сегодня разнесло всю руку от медузьих ожогов, я всё следила за его волосами, как они мотаются туда-сюда в свете фонаря, такие мягкие, что хочется их потрогать.

– А ты – Сирена, – вдруг заявил Тибур и обернулся ко мне.

Я полулежала в постели, завернувшись в простыню, и сейчас только глаза вытаращила от осведомлённости Тибура. Ведь никто не приходил к Мехмен, да и сама она не выходила из дома надолго! Как они узнали?

– Тебя унесло в море на лодке, – продолжал парень, весело блестя голубыми глазами, – море потеряло тебя, а я нашёл! Твой отец, пожалуй, задал бы нам жару, не сумей Мехмен тебя спасти! Ведь твой отец – де Циклон, верно?

Я молча кивнула. После утреннего разговора с Мехмен стало ясно, что лучше выглядеть дурой, которую унесло в море, чем позволить поймать себя на лжи. Тибур ещё что-то говорил, я его слышала, но никак не могла понять смысл слов. Потом он весело помахал на прощание и ушёл, и следом за ним вышла из дома Мехмен. Вернулась она вскоре, но до самой ночи ни слова мне не говорила, а я переживала, что очень её обременяю, и думала, что она ужасно сердится на меня. Нужно побыстрее встать на ноги, чтобы превратиться в помощницу, а не в обузу. Пока же Мехмен занималась домашними делами так, словно меня рядом не было, а потом сидела за столом спиной ко мне и, судя по шелесту и горькому запаху, перебирала засушенные травы.

А под утро я, можно сказать, познакомилась с человеком по имени Эльмар Безумец – своим появлением он едва не сделал безумной и меня. Я полночи не спала после короткого разговора с Тибуром, всё вертела в голове так и сяк свою новую историю, находила в ней десятки прорех и представляла сотни способов, которыми правда может найти себе путь на поверхность.

Я не знаю, что делают в землях Циклона со сбежавшими рабами. Да что там – я даже не знаю, считается ли рабство законным. Отец ни словом не упоминал о рабах, из чего я могла сделать вывод, что в Земле Бет ничего подобного не существует, но… может быть, отец просто забыл о такой несущественной мелочи! Почему бы нет?

Я представляла себе, сколько людей живёт в ближайшей деревне и городишке – нет, это Мехмен его называла «городишком», но я знаю: в городе всегда живёт много, бесконечно много людей, столько, сколько я нигде и никогда не видела! Быть может, их тут сотни сотен! Ведь здесь есть даже порт – значит, это самый пренастоящий город, наверное, ничуть не меньше Бора-Бо, про который рассказывал отец! В порт Аруман приходят всякие суда, они привозят вести, привозят людей, ещё больше людей, ещё больше вестей, все знают обо всём, мне не спрятаться даже на отшибе, в доме Мехмен, он слишком близко, слишком близко к деревне и гигантскому городу, если люди оттуда ходят к знахарке! А что если на одном из кораблей прибудет Арбаль де Циклон?

Нужно убираться с Найрэ, убираться подальше, даже если путешествие меня убьёт! Вот только отработаю свой долг Мехмен и придумаю способ пополнить запасы…

Сейчас, когда водяного человека не было рядом со мной, я понимала, что это ужасная глупость – пускаться в плаванье по чужим водам на маленьком кораблике, в полном одиночестве и совершенно не представляя, что делать там, где я могу оказаться. Я понимала, что это глупо, но мне было страшно, я хотела бежать, бежать, бежать!

Вот так я и ворочалась в постели до поздней ночи, подбрасываемая своими мыслями, а рано утром в дверь стали стучать, очень громко, гулко и, возможно, ногами. Я подскочила в кровати, зачем-то схватила подушку. Меня выследили! Меня нашли! Они требуют вернуть Арбалю его собственность!

Пружины высокой кровати, на которой спала Мехмен, скрипнули.

– Не открывай! – закричала я хриплым ото сна голосом, но знахарка лишь фыркнула и пошла к двери.

Я в ужасе оглядела комнату. Тут негде спрятаться, тут есть лишь стол, стеллаж с лекарствами, ящики и корзины, заваленные всякими вещами, две кровати и рукомойник в углу. Под столом или кроватью меня найдут в два счёта, а чтобы залезть на чердак, нужно выбраться из дома – тут лишь одна дверь, и в неё сейчас колотят люди, которые пришли, чтобы вернуть меня Арбалю…

Гавкнул засов, скрипнула дверь. На столе есть нож! Я не позволю забрать меня обратно, я…

– Эльмар Безумец! – строго и очень громко заявила Мехмен от двери. – Тебе известно, что ещё даже не рассвело?

Я сглотнула и покрепче вцепилась в подушку.

– Ну раз уж я пришёл к тебе своими ногами – стало быть, мне известно, рассвело на улице или нет. У меня страшные боли, Мехмен, я унимал их ромом всю ночь, но больше не в силах терпеть. Меня шатает от боли, как пьяного боцмана в гэлль.

Судя по тому, как хорошо я слышала этот низкий ворчливый голос, знахарка впустила человека в дом. Он звучал не так, как обычные голоса пьяных людей – я их наслушалась, когда Арбаля навещали приятели, а потом бродили где ни попадя по острову, мешая нам работать и пугая до онемения. Однажды гость Арбаля зверски избил одного парня, Мао– его возмутило, что Мао посмотрел на него исподлобья. В общем, пьяных воплей я за этот год слышала предостаточно, но язык нашего предрассветного гостя лишь едва заметно заплетался, что могло быть и признаком боли, и следствием бессонной ночи.

Однако, когда он ввалился в комнату, я поверила, что он провёл многие часы в компании бутылки рома – разило от него неистово. Прямо как в рабском доме наутро после праздника урожая. Это единственный день в году, когда рабам полагалось спиртное – всего по полкружки, но полкружки, помноженные на тридцать человек, спящих в одном помещении, к утру делали воздух совершенно непригодным для дыхания. И таким же стал воздух в доме Мехмен, как только там появился человек по имени Эльмар.

Ворча, знахарка распахнула окно, а гость без всякого приглашения или стеснения уселся на мою кровать. Я запоздало поняла, что на ней Мехмен обыкновенно принимает хворых, и что мне делать сейчас – не могла сообразить. На мне была лишь ночная сорочка, одолженная хозяйкой, но я не могу появиться в ночной сорочке перед мужчиной, мне нужно хотя бы завернуться в простыню, чтобы взять своё платье и выскользнуть на кухню, а именно на простыне этот Эльмар и сидит!

– Не знаю, что могу для тебя сделать ещё, милый, – ворчала Мехмен, исследуя банки на стеллаже в свете фонаря. – Ты не становишься моложе, а погода не становится добрее, твои раны болят всё больше. Я предупреждала, что придут такие дни, милый. Я боюсь, наступает время использовать небезопасные средства, чтобы облегчать тебе самые трудные ночи.

– Маковое семя? – зашипел Эльмар. – Чтобы я повредился ещё и умом, не только телом… А-а, в дни болей я на всё соглашусь, хоть скорми ты акулам мою спину! Но чем я стану в другие дни, а, Мехмен?

Мой испуг как рукой сняло – я едва не подпрыгнула на кровати от радости. Не потому что Эльмару было дурно, а потому что я могла облегчить его страдания, ну хотя бы попытаться, и заодно – действительно помочь Мехмен! Конечно, если слухи о моих способностях разойдутся, получится не очень здорово, но… но не оставлять же беднягу страдать! Я слышу по дыханию, что ему действительно очень худо, и вижу капли пота на его виске. Он едва сдерживается, чтобы не стонать.

Вскоре после того, как оказалась на острове Арбаля, я поняла, что мои способности к лечению не так просты, как мне представлялось прежде, пока вокруг не было других людей, помимо родственников. Тогда я думала, что могу вылечить что угодно, но первый же чужой человек – старуха Барада – разнесла мою уверенность в пыль. Точнее, сама-то она не думала, будто меня постигла какая-то неудача, напротив, очень удивилась и обрадовалась, когда я смогла избавить её от боли в суставах, и благодарно сказала:

– И впрямь сильно полегчало, спасибо, внучка!

А я удивилась: почему Барада сказала «полегчало», если теперь она полностью здорова? Ведь мои способности всегда действовали именно так!

Через несколько дней боли в суставах вернулись к Бараде, и я снова их облегчила, но мне пришлось поверить, что я почему-то не могу убрать их насовсем. Несколько раз потом мне доводилось помогать и другим рабам – я старалась не очень-то проявлять все свои способности, я быстро поняла, что привлекать к себе много внимания – это очень плохая идея. Но когда Мао свалился с крыши, я вовремя оказалась рядом, чтобы залечить его сломанное ребро и лёгкое, которое проткнул обломок – никто просто не успел понять, что Мао получил смертельную травму, все решили, будто он просто лишь ушибся, потому его бок и грудь болели ещё несколько дней.

Мне это далось труднее, чем годы назад, когда Бор сломал ногу – наверное, именно потому что Бор – мой брат, но всё-таки Мао тоже выздоровел быстро. Тогда я поняла и впоследствии уверилась, что легко справляюсь с теми болезнями и ранами, к которым тело ещё не привыкло, потому что тело и само старается избавиться от них. А к застарелым недугам, к таким как больные суставы старухи Барады, тело приспосабливается за многие годы, учится уживаться с ними и немного перестраивает себя, переделывает свою работу так, чтобы болезнь причиняла поменьше неудобств: бодрее или меньше гонит кровь, изгибает кости, растягивает кожу, учится дышать и двигаться иначе, привыкает к иным положениям тела и способу действия – и я не могу полностью изгнать болезнь, которая уже стала частью человека.

Чувство вины пребольно укусило меня в живот: как теперь Барада будет без меня? И чтобы заглушить это гадкое, совершенно справедливое чувство, я громко сказала:

– Позвольте мне попробовать!

Мехмен так и застыла с открытым ртом. Эльмар, по-стариковски кряхтя, обернулся ко мне всем телом:

– Ты чего, тоже знахарка?

– Нет, – я скомкала край простыни под своей шеей, – просто я… мне иногда удаётся облегчить боль. Я могла бы попробовать…

Мехмен наконец закрыла рот и встала в позу «ну что ты несёшь?» – руки сложены на груди, голова наклонена к плечу, одна нога отставлена. Однако она молчала, и за это я была очень благодарна. Эльмар посмотрел на знахарку, потом снова на меня и решил:

– Ну, валяй. Хуже мне точно не будет.

Я выдохнула, только тут поняв, что ожидала ответа, затаив дыхание. Не могу сказать, отчего мне вдруг стало так важно испробовать свои силы на этом человеке – нет, мне никогда не моглось просто стоять и смотреть, как другие страдают, мне всегда хотелось облегчать их страдания, просто… После жизни у Арбаля моё желание помогать людям стало вовсе не безусловным, каким было на родном острове. Но вот этому мужчине, этому жуткому мужчине с грубым голосом, который ворвался в наш дом, воняя спиртным – мне просто отчаянно хотелось ему помочь. Наверное, я была благодарна, что человек, стучавший в дверь ногами, оказался не кем-то из людей Арбаля.

И ещё, что ни говори, Эльмар страдал от боли всю ночь, но не беспокоил знахарку до рассвета.

Страдал от боли – это мягко сказано, поняла я, протянув к нему руки и нащупывая его недуг. Давняя рана, очень нехорошая, сильно повредившая его внутренности да ещё скверно залеченная, сильно изменила его тело, и с тех пор прошло так много лет, что тело напрочь позабыло, как это – жить без боли, оно целиком подчинило себя этой травме, словно по-новому вырастая вокруг неё, чуть ли не собирая себя по кускам вокруг неё. Наверное, Эльмар чувствовал боль всегда и привык к ней, но временами она становилась зубатой и голодной, грызла его под правой лопаткой, отдавая вдоль всего позвоночника, выплёскивая брызги в голову, обхватывая и стискивая правый бок, временами простреливала аж до колена.

Я хватала эту боль горстями, пропуская её через себя и растворяя без остатка, я не могла и не хотела представлять, как он мог терпеть эту муку целую ночь, как это – носить в себе годами зубатое голодное чудовище, которое то и дело впивается в рёбра, опаляет спину, скручивает живот, скрежещет камнями под рёбрами слева, пульсирует под рёбрами справа, пронзает позвоночник, стреляет в голове, бьёт по глазам, не заканчивается, не заканчивается, жжёт спину, скручивает живот, скрежещет камнями под рёбрами, бьёт, крутит, опаляет, тянет, грызёт…

Я забилась от нехватки воздуха и поняла, что Мехмен зажала мне рот и нос. Она отпустила меня сразу, как только наши глаза встретились, и выпрямилась, тут же отошла на два шага от кровати – на самом деле почти отпрыгнула, едва не свалив стол. Я распласталась, покрытая потом, на бревенчатой стене, по подбородку текло что-то горячее – кровь, слюна? – руки мои вцепились в бока Эльмара, а он дышал так, словно галопом обежал вокруг острова. Наверное, пытался вырваться, а может, тоже ослеп от боли вместе со мной.

Я отдёрнула ладони и вытерла подбородок. Кровь. Потрогала языком прикушенную губу, отёрла пот со лба. Мехмен, двигаясь так, словно её насадили на кол, подала мне полотенце. Я медленно вытирала лицо и не знала, что сказать.

– И правда, теперь мне намного лучше, – раздельно, едва двигая языком, произнёс Эльмар. Если большую боль убирать резко, тело может ощутить опустошение.

Медленно, ожидая, что тело подведёт, что боль только притворяется уснувшей, он поднялся на ноги, осторожно повёл плечами, потом головой. Пошевелил руками. Я вдруг поняла, что он намного моложе, чем показалось мне сначала – я думала, что вижу перед собой измотанного недугом старика, но на деле он едва ли намного старше моего отца.

Мехмен внимательно смотрела на Эльмара, потом перевела взгляд на меня. Вслед за ней обернулся и Эльмар. Я видела в их глазах множество немых вопросов и не знала, какими должны быть правильные ответы.

Ох, ну вот: не получилось не привлекать к себе слишком много внимания!

Глава 5 ДЕЙДЖ

Проклятый туман струится по тротуару – не видно, куда ступаешь. Жабер дель Бриз, чиновник порта на маленьком захолустном островке Найрэ (даже постаравшись, с трудом найдёшь его на карте Аквы) уже несколько раз вступал в грязевую лужу. Каждый раз, когда в башмак врывалась вода, Жабер на всю улицу ругался, не стесняясь в выражениях, и нагибался, чтобы разглядеть, во что он там вляпался, но всякий раз видел только белый морок, струящийся по земле. Когда он добрался до порта, настроение его было окончательно испорчено.

Жабер вошёл в кабинет, бросил мокрую шляпу на стол и обнаружил своего помощника Ругана спящим за столом с кружкой рома в руке.

– Не сметь спать на посту! Мерзкая шваль, очнись, кому говорят!

Жабер ударил ногой по стулу и неожиданно выбил его из-под задницы «подзаборной шавки», как в сердцах сам называл помощника. Жабер ожидал, что Руган вскочит, начнёт тереть сонно глаза и молить о пощаде, оправдываясь, что перебрал, конечно, но с кем не бывает. Но Руган как бревно рухнул на доски пола, кружка покатилась из его рук, оставляя после себя пахнущие ромом лужицы.

– Эй, ты чего? – обеспокоился Жабер и склонился над телом.

Неужели он опять переборщил, как это с ним случалось? Он с самого детства не умел контролировать себя. Но что поделать, если люди его раздражали и приводили в бешенство, даже самые близкие, такие как мама и родная сестра. Он не видел их уже с десяток лет, а они и не стремились с ним встретиться. Наверное, и думать забыли о его существовании.

Во рту появился привкус горечи. Он всегда появлялся, когда Жабер сильно злился или вспоминал семью. Он перевернул Ругана и вздрогнул. Что у старика с глазами? Почему они выглядят так, словно их залили прокисшим молоком? Жабер от души ударил Ругана по щеке, а затем снова, но «старая шавка» не реагировала.

– Сдох он, что ли? – пробормотал Жабер и попытался пощупать пульс на морщинистой шее своего писаря.

Пульс не прощупывался. Жабер бросился к столу, нашел старое с червоточинами зеркало и поднёс его ко рту Ругана. Поверхность зеркала тут же затуманилась. Дель Бриз сел на пол рядом со старым пропойцей. Заболел он, что ли? Почему не просыпается? Жабер влепил ему ещё пару пощёчин – безрезультатно.

Надо вызвать лекаря. Может, Ругану требуется помощь. Но лекарь жил на другом конце города, и когда Жабер представил, что сейчас предстоит плестись к заносчивому деньголюбу Хоруму, которого все звали «Хвостом Осла»…

На улице сыро, туман и эти вонючие лужи. Себя всё-таки жальче, чем Ругана.

Жабер поднялся с пола и обвёл взглядом кабинет. Неужели лужёная глотка Руган всё выпил? Быть такого не может. Дель Бриз нашёл запылённый пузырь с ромом, наполовину пустой, отёр бутылку рукавом и припал к горлышку. Обжигающее наслаждение пролилось в него. Но выпить как следует ему не дали.

Дверь с грохотом распахнулась, и в кабинет ворвался безусый Юртен, что нёс в эту ночь вахту на причале.

Жабер поперхнулся, пролил ром на пол и утёр рот рукавом.

– Чего тебе?

– А что это с Руганом? – уставился на бездвижное тело Юртен.

– Нажрался как собака и спит. Чего у тебя стряслось? Что ты ко мне врываешься, как в нужник с поносу? – недовольно пробурчал Жабер.

– Так эти… психованные циркачи отказываются явиться для переписи. Говорят, у них беда стряслась, им срочно лекарь нужен, не до переписей.

– Да что за напасть такая!

Жабер стукнул бутылкой об стол, схватил шляпу, которая на ощупь оказалась склизкой, как медуза, нахлобучил её на голову, сунул в сумку стопку бумаги, перо и чернильницу-непроливайку, переступил через тело Ругана и вышел на улицу.

Раскисший от дождей двор в тусклом свете фонарей навевал желание повеситься на одном из них.

Угораздило же застрять в этой дыре! В то время как его бывшие товарищи по акваморской скамье уже давно разжились собственными кораблями... Год назад на остров заходил Акрон дель Бриз, жалкий заморыш, который вечно вертелся у них с Валентайном под ногами, они его использовали как «подай-принеси» – а теперь вот он владелец пяти торговых судов, которые ходят с грузами от земель одного клана к другому, зашибает большую деньгу и даже, паскуда, не узнал Жабера.

Он скривился и зло сплюнул в грязь. Всё могло обернуться по-другому. Если бы тогда по пьяному делу он не поссорился с одним из этих заносчивых выскочек Циклонов да не вызвал бы его на дуэль… Валентайн отговаривал, называл дуэль жуткой глупостью и в конце концов так достал, что Жабер не удержался, обругал друга последними словами и треснул ему в морду. Валентайн дико обиделся и даже отказался быть секундантом, а когда Жабер отправил Циклона кормить червей, Валентайн не приходил навестить его в холодной. Когда Жабера с позором выгнали из Академии, Валентайн даже не попрощался с ним.

А ведь Жабер не собирался убивать того Циклона. Наглый, самоуверенный, он сам нарвался на шпагу, которая проткнула его, точно вертел поросёнка.

С годами всё истёрлось из памяти. Он не помнил лица того Циклона, лиц преподавателей не помнил, но Валентайна… Помнил и с годами всё больше ненавидел. Если бы тогда он не вывел Жабера из себя прямо накануне дуэли, если бы остался у него в секундантах, то Жабер так не злился бы, и Циклон остался жив. И не было бы отчисления из Академии, позорного возвращения домой и сурового наказания.

Не было бы статуса дейджа – отщепенца, который заслуживает только подбирать жалкие крохи со стола да выплачивать клану деньги, потраченные на его обучение в Академии. С процентами, которые набегают так быстро, что у Жабера нет ни одного шанса погасить долг до самой смерти.

Родной клан с полным пониманием этого назначил Жабера на должность портового чиновника на забытом острове. Бумагу с назначением подписал лично его отец.

Воспоминания вызвали новую волну горечи во рту. Жабер скривился и закашлялся, подавившись желчью. Сплюнул в грязь. Показалось, или в слюне – кровь?

– Что циркачи? Рассказывай, – процедил, чуть повернув голову к Юртену.

Сопливый мальчишка из местных, дрянная кровь. Тут у всех на острове дрянная кровь. И ему, дель Бризу, приходится общаться с низкими людьми, голодранцами. Никто не мог стоять с ним на одной ступеньке по воспитанию и, пусть незаконченному, но образованию, никто, кроме пары старших чиновников из порта… и Эльмара Безумца. Тот пытался слиться с толпой, но чувствовалась в нём акваморская школа, благородная кровь.

За это Жабер его ненавидел, разумеется. Однажды он выведет этого человека на чистую воду и докажет всем на этом острове, что Эльмар – вовсе не Безумец, а какой-нибудь душегубец, достойный петли – почему бы ещё человек с акваморской выучкой вёл нищенскую жизнь под чужим именем на маленьком острове?

– Пристали полчаса назад в порту. Называют себя Плавучий цирк Сумасшедшего Кри. Кри этот у них за главного. Мерзкий старикашка. Один глаз у него стеклянный. Следовали куда-то в воды Сирокко, да тут у кого-то живот прихватило или лихорадка случилась. Кто их знает.

– Всё, заткнись. Башка из-за тебя раскалывается.

Подумать только, он, дель Бриз, работает портовым чиновником-переписчиком! Записывает людей, прибывающих на туманный островок в водах клана Циклон – нудная, неблагодарная, бесполезная работа. Он, дель Бриз, вынужден брести через туман к каким-то засранным циркачам, потому что те отказываются явиться для переписи в контору. О-о!

Возле роскошного фрегата, пришвартованного у главного пирса, прогуливались матросы и колченогий сутулый старик, который не понравился Жаберу с первого взгляда. Что может быть хорошего в этих отверженных, что добровольно отказались от сытой здоровой жизни под крылом родного клана ради сомнительного удовольствия ползти по самому дну жизни в плавучем цирке, который за гроши развлекает как богачей, так и бедняков. Они добровольно отказались от всех благ. Он, дель Бриз, никогда не совершил бы такой глупости. Они – идиоты, а он – несчастный человек, которого пинком под зад вышвырнули из стен отцовского дома.

– Вы тут за главного? – вроде как поприветствовал Жабера старый циркач. – Меня зовут Кри. Нам доктор нужен. Есть в этой дыре нормальный доктор?

– Что случилось? – сквозь зубы спросил Жабер.

«А костюмчик у старика вполне себе богатый. Камзол с вышивкой, белый платок вокруг шеи, сапоги из отлично выделанной кожи совсем новые. Хорошо, видно, идут дела у этого пройдохи», – отметил про себя Жабер.

Впрочем, уже по фрегату было понятно, что хорошо. Отверженные на таких кораблях не плавают, какими бы словами ни убеждал себя Жабер, что эти люди – отщепенцы и ему не ровня.

– Рулевому требуется брюхо заштопать. Кровь ему пустили, – сплюнул Кри. – Думали, само зарастёт, да рана желтеть начала, пришлось пристать к вашему берегу. Плох наш рулевой, и мы торопимся: сами понимаете, гэлль не в свой срок приходит…

И Кри многозначительно позвенел кошелём.

– Юртен, иди за Хвостом Осла, – вздохнул Жабер.

– Нам не требуется ослиный хвост! – задрал нос старик. – Мы не верим в народное врачевание! Вашими островными штучками сами развлекайтесь!

– Это нашего лекаря так кличут, – буркнул Жабер. – Людей своих собирайте, мне нужно их переписать. И если потом окажется, что кто-то потерялся или затерялся…

Дель Бриз позволил себе многозначительную паузу, и Кри как будто слегка сдулся. Юртен же не торопился никуда бежать и никого звать. По его скривившейся физиономии было видно, какое мнение он имеет о приказе и о праве этого дель Бриза распоряжаться его, Юртена, временем. Хвост Осла, небось, скоро и сам причапает в портовую лекарню…

Кри громче позвенел кошелём.

– Бегом! – рявкнул Жабер Юртену и добавил, злой на себя и на этого звенящего кошелём отщепенца: – Одна нога здесь, вторая там, иначе обе отрежу!

Это подействовало: Юртен бросился к воротам именно что бегом, перепрыгивая через лужи, и звук его шагов застревал в тумане – и как только он дорогу разбирает? Ведь ни разу никуда не провалился и не упал, поскользнувшись на грязюке!

Жабер проводил Юртена взглядом и увидел входящих в порт людей. Было их человек пять, если он всех разглядел в утреннем туманном мареве, и они что-то тащили. Когда люди приблизились, он узнал Товарда Топора, возглавлявшего процессию. Остальные были местными моряками, и они тащили на носилках, сделанных из досок и тряпок, чьё-то тело.

– Привет, Жабер. А мы в лекарню, к Хвосту Осла. У нас с Пройдохой проблемы.

– Юртен как раз побежал за лекарем. Что с Фарли?

Топор обернулся и рявкнул:

– Клади!

Моряки опустили носилки на землю. Жабер склонился над телом и увидел знакомые уже, залитые тухлым молоком глаза. Холодная дрожь пробежала по телу. Пройдоха выглядел точь-в-точь как Руган. Из-за плеча Жабера заглядывал в носилки Сумасшедший Кри.

– Что с ним произошло? – участливо поинтересовался старик.

– Да вот заснул. Никак не можем добудиться, – неуверенно объяснил Товард Топор.

Неподалёку уныло завыла собака, и её жуткое пение поддержали десятки собачьих глоток.

Глава 6 ГЭЛЛЬ НАДВИГАЕТСЯ

На следующее утро силы вернулись ко мне полностью, а на улице поднялся ветер, и было в нём нечто неправильное. Я узнавала дыхание прибарьерных вод, которое ветер доносил до этого острова, но дыхание было бессильным, вымотавшимся, оно ничем не могло мне помочь. Его, как перо, просто подхватил ураган подле Барьера, долго-долго волок за собой над водой, бил о скалы, смешивал с пеной волн и в конце концов, выродившись в обычный ветер, дотащил до этого острова опустошённое дыхание Барьера, бессильное, как высушенная шкурка.

Но уже в том, что сюда добрался отголосок прибарьерного ветра, было нечто тревожное.

Мы с Мехмен собирали синеплодку как раз в виду берега: срывали ягоды, стараясь ни одной не пропустить и не помять, срывали и листья, выбирая покрепче и посочнее. Мне ужасно хотелось набирать полные горсти ягод и заглатывать их не жуя, но под строгим взглядом знахарки я не осмелилась съесть ни одной синеплодины, и рот мой то и дело наполнялся слюной. Между прочим, мы отправились на ягодный промысел, даже не позавтракав!

– Не повезло тебе, милая, – без всякого сочувствия отметила Мехмен. – Сезон гэлль приходит раньше обычного.

– Гэлль? – вырвалось у меня прежде, чем я успела прикусить язык.

– Конечно, ты знаешь про гэлль, сезон летних штормов, Сирена де Циклон, рождённая в землях клана, – после крошечной запинки проговорила Мехмен таким же ровным голосом.

О-ох-х, да-а! Разумеется, я знала от отца, что часть лета и зимы несудоходны, но многие его слова я плохо помнила, злость на него выдавливала их из памяти. В прошлом году летом я сама видела шторма, но в то время я, только попавшая в рабство и совершенно убитая разлукой с Пасом, едва это замечала, даже когда на остров Арбаля де Циклона нападали волны высотой с рабский дом.

– И ты знаешь про кальме – сезон зимнего штиля.

Я поняла, что всё это время стояла перед ягодным кустом, растопырив пальцы, и опустила руку.

– Я застряла на острове, – медленно проговорила я, заставляя двигаться свои губы и язык. Мне нужно было произнести это, иначе я села бы на корточки, зажав уши ладонями и убеждая себя, что слова знахарки мне послышались и ничего страшного не случилось.

Ещё как случилось! Я застряла на острове, где живут сотни сотен людей, и любой из них в любой миг может уличить меня во лжи, и только одни духи моря знают, что тогда будет со мной! А в это время мой брат Пас – один, совсем один где-то там, далеко-далеко! Я для чего вынырнула из годовой спячки и сбежала от Арбаля – чтобы найти Паса или чтобы застрять на другом враждебном острове в водах клана Циклон?!

– Ничего страшного не случилось, – возразила моим мыслям Мехмен. – Это даже к лучшему. Ты бы всё равно не выжила в море одна на своей посудине.

Лучше я не выживу одна в море, пытаясь найти Паса, чем закончу свои дни на острове Арбаля. О-о, что же делать? Что?

– С такими способностями ты у меня не пропадёшь, – судя по голосу, знахарка даже улыбнулась. – И не тревожься: Эльмар Безумец не из болтливых, а я… я тоже знаю, что и кому можно говорить. Тебе надо успокоиться.

Я понимала, что Мехмен права, что это очень хороший и верный совет, но я ничего не могла с собой поделать и…

Соберись, Си Фонбора!

– Я сделаю тебе настойку синеплодных листьев на вине, – непререкаемым тоном заявила знахарка, – она хорошо успокаивает. А вечером пойдёшь со мной в деревню разносить снадобья. Ты увидишь, что люди обычно не кусаются, Сирена де Циклон!

Глава 7 СВЕТЛЯЧОК

Мама называла его Барба, что в переводе с её родного языка означало «светлячок» – мама родилась и выросла на одном из туземных островов, откуда отец вывез её в юном возрасте.

Родителей давно не было в живых, и никто уже не окликал его: «Эй, Барба, чего такой смурной ходишь, опять плохой сон увидел?» или «Эй, Барба, наноси в кадушку воды, опять закончилась, а посуду мыть надо». Никто больше никогда не называл его Барбой, никто даже не догадывался об этом его милом домашнем прозвище – в мире чужом и пугающем его звали по-другому, а дома у него давно уже не было. Местные власти отобрали жильё после смерти отца – говорили, что не могут найти должным образом оформленные бумаги на собственность, которые подтверждали бы право владения, а Барба не знал, как отстоять это самое право, потому перебрался в чужой угол, который снял за гроши в самом дальнем уголке городка. Он жил тихой неприметной жизнью, словно паук за платяным шкафом, стараясь никому лишний раз не показываться на глаза.

Руки кормили его, благо отец смог передать сыну ремесло, на хлеб с рыбой всегда хватало, и два раза в неделю он мог порадовать себя вкуснейшим молоком, а большее ему было и не нужно. Барба любил своё ремесло: для него не нужны компаньоны, докучливые помощники и прочие люди. В его деле главное – уединение и ювелирная точность, а после тяжёлого рабочего дня он любил прогуляться по сумрачным улочкам родного города, подсвеченным дрожащим светом уличных фонарей.

Можно было заглянуть на огонёк в таверну «Невыносимая компания», которую держал Добряк Матиус, в народе его только так и звали, быть может, из-за того, что он никому не отказывал в трудную минуту и наливал в долг, а если на улице непогода, что на их острове случалось часто, никого не гнал взашей, даже если у человека закончились последние монеты и больше ни одной жестянки за душой не осталось. А вот пришлых, что приходили с торговыми кораблями, Матиус не очень жаловал, с порога не гнал и даже наливал, если очень просили, только драл втридорога, а когда клиент возмущался, отправлял того куда подальше, к трактирщику Тоббсу, которого в открытую называл «старой пиявкой без стыда и совести».

Барба не знал, что они не поделили в прошлом, в то далёкое время, когда его ещё на свете не было, а шторма были яростнее, и Матушка светила ярче, но народ говорил, что прежде Добряк Матиус и Тоббс были не разлей вода, не раздели соль, да только что-то промеж них пробежало (и тут версии сильно разнились: кто говорил о девушке, кто поминал последние деньги, а кто и общий трактир), и с тех пор они плевали под ноги друг другу при каждой встрече, что весьма не похоже не характер Добряка Матиуса.

В тот вечер Барба сидел в «Невыносимой компании» и тянул уже вторую кружку пива, когда это случилось в первый раз, по крайней мере, на его глазах. Напротив него по центру залы за большим почётным столом веселилась дружная ватага мореходов из числа местных, чужаков бы Добряк уже давно с лестницы вежливо спустил за такой шум и разбитые в горячке веселья кружки.

Барба их не знал – видеть видел, но лично не знал, однако наблюдал с интересом из своего тёмного угла да прислушивался к разговорам.

– Это тот самый трепач, что на трухлявом плоту от кракена спасся?

– Ага, ага, у него ещё на буксире плыли бобры с телёнка размером!

– А-ха-ха!

– О-хо-хо!

– Не-е, ну это вы зря! Трепач он, конечно – то да, но воин славный! Вы слыхали, как он в одиночку…

Светлячок улыбался чужим остротам, подхихикивал над чужими шутками, кивал сокрушённо в ответ на чужие жалобы о тяжёлой жизни. И вот когда вечеринка была в самом разгаре, а Добряк Матиус довольно потирал живот, подсчитывая в уме барыши, заработанные на честных и изголодавшихся по радостям жизни моряках, как Пройдоха Фарли, худой мужик с желтушного цвета кожей, густыми чёрными усами и бритым черепом, что только пару минут назад боролся на руках с Товардом Топором да задорно хохотал над пошлой шуткой соседа справа, вдруг замер. Это было неожиданно и странно, он словно подавился косточкой, которая намертво застряла в горле, и от испуга Пройдоха боялся пошевелиться. По крайней мере, так подумали его товарищи. Товард Топор двинул ему в плечо и заявил:

– Лужёная глотка, я ж тебе говорил, не жри чё ни попадя. Сейчас подсобим.

Он грузно поднялся со скамьи и стал обходить стол, и в этот момент Барба увидел остекленевшие глаза Пройдохи. Нет, дело тут было явно не косточке и даже не в целом плоде, Фарли словно умер в одно мгновение, душа покинула его тело, которое продолжало жить, но уже без хозяина. Подселяйся кто хочет. Если бы Эльмар Безумец оказался поблизости, возможно, он смог бы пролить свет на подозрения Барбы. Глаза Пройдохи, некогда живые и блестящие, потускнели и словно поросли паутиной, и Барбе показалось, что цвет кожи Фарли посветлел, куда-то делась его привычная желтизна.

Товард Топор проворно обхватил грудную клетку Пройдохи сзади и несколько раз резко сдавил, намереваясь выдавить мифическую косточку, которой подавился его товарищ. Голова Фарли безвольно дёрнулась раз, другой. Он не издал ни звука, даже рта не раскрыл. Товард выглядел обескураженным. Барба мог поклясться, что видит, как медленно вращаются скудные мысли в его огромной голове.

– Кажись… это… тут не в косточке дело, – выдавил Топор.

Моряки тут же повскакивали со своих мест и сгрудились над Пройдохой, продолжающим сидеть с самым невозмутимым видом. Кто-то попытался раскрыть ему рот, чтобы заглянуть внутрь в поисках косточки. Одновременно с этим другой морячок решил прощупать пульс на шее. Двое столкнулись лбами и крепко выругались, потирая ушибленные места.

– Мне не разжать ему зубы. Вцепился, словно пёс злющий, – послышался голос.

– А может, он умер? Топор, проверь-ка!

– Да не, дышит, кажись.

– Так. Хватит мне тут народ пугать. Пройдохе точно тут не поможешь. Надо его в лазарет нести, в порт. Там помогут, зуб даю, – возвысился над столиком Добряк Матиус.

Моряки несколько минут совещались, сгрудившись в кучу, и наконец приняли решение. Они подняли Пройдоху, аккуратно вынули из-за стола и вынесли из трактира. Только Топор задержался и расплатился за обильный ужин.

Барба отправился домой, размышляя над тем, что увидел, а главное –почувствовал. В тот момент, когда глаза Пройдохи заросли паутиной, ему показалось, что он уловил тихую музыку, похожую на колыбельную, что пела ему мама в детстве.

И вышло, что задолго до того, как на острове заговорили об эпидемии Спящих, до того, как люди стали бояться засыпать и принялись приносить в жертву что ни попадя, пытаясь задобрить морских духов, до того, как в портовом лазарете перестало хватать мест, Барба Светлячок уже знал, с чем они столкнулись, и это тайное знание возбудило его так, что всю ночь он не мог заснуть.

Раньше он очень любил спать, правда, это было давно, ещё до того, как он разучился видеть сны.

Утром в городе много говорили о Пройдохе Фарли. Люди судачили на улицах, в лавках зеленщика, в цирюльне, в кабаке, везде где только могли встретиться двое, у которых от последних новостей распирало грудь, и там где к ним мог присоединиться третий, чтобы потом выросла небольшая толпа. Люди строили предположения, обсуждали выкрикиваемые тут же из толпы версии. Кто-то заявил об отравлении: Пройдоха Фарли многим на острове успел жизнь попортить, вот, видно, и нашёлся смельчак, кто крысиного яда сыпанул ему в похлёбку. Тут же объявился умник, который возразил, что от крысиного яда человек не засыпает с открытыми глазами, а тут же валится с жёлтой пеной изо рта, да к тому же вонь от него знатная, знамо дело – потравой всё нутро выжечь. Звучала догадка, что это чёрное колдовство старая Мехмен навела на Пройдоху, и вообще давно к этой бабе присмотреться надо. Она ведь знахарка, а те, кто лечить умеет, умеют и калечить. Да к тому же Мехмен у себя в доме приютила какую-то замухрышку, которая, поговаривают, умеет боль руками снимать, словно через ладони её выпивает. Может, не сама Мехмен Пройдоху прокляла, а через эту приблудную действовала. Объяснение такое выдвинул трактирщик Тоббс и тут же получил плевок под ноги от Добряка Матиуса, который, если бы не это происшествие, никогда не остался бы стоять на одной улице с «мерзким старикашкой», как он любил называть своего недруга.

Отголоски этих уличных споров долетали и до Барбы. Несколько клиентов, что приходили к нему за заказами, в красках описали всё, что творилось сегодня на улицах города. Барба морщился, словно от зубной боли (вдова с соседней улицы его даже пожалела и предложила свою помощь в виде компресса на китовом жире), но продолжал слушать, размышляя над тем, чему нечаянным свидетелем стал. Он слушал вполуха и думал над тем, что приключилось с Пройдохой. Его застывший вид и колыбельная, что услышал Барба, не выходили из головы.

А к вечеру этого же дня ещё один человек неожиданно заснул. Почтенный служащий порта Партит возвращался со службы, держа под мышкой кожаную папку с бумагами, когда внезапно остановился, наступив в лужу. Нога погрузилась по щиколотку в грязную воду, но Партита это нисколько не волновало. Он смотрел куда-то вдаль, и глаза его затуманились, словно заросли паутиной. Через полчаса, когда уличные мальчишки успели похозяйничать в карманах его камзола, экипаж с Хвостом Осла с трудом пробился к спящему телу, чтобы забрать его в лазарет. Слухи о новой жертве странной болезни тут же разлетелись по городу. В эту ночь горожане и носа на улицу не казали, предпочли отсиживаться за тяжёлыми дверями домов, от греха подальше. Больше всех от этого пострадали непримиримые враги – старик Тоббс и Добряк Матиус, чья вечерняя выручка в первый раз за всё время приблизилась к нулю.

О почтенном Партите Барба услышал от вдовушки, которая, поймав сплетню, поспешила поделиться ею с его квартирной хозяйкой, а он с интересом подслушал. И задумался над тем, что услышал. Если это случилось один раз и уже повторилось, то, значит, будут и новые жертвы, возможно, и такие, к кому он сможет беспрепятственно без свидетелей подойти. Барба не знал почему, но для него очень важно было подойти к Спящему наяву и коснуться его. Он чувствовал резкий зуд при одной только мысли об этом. У него чесались ладони, а в голове начинала играть колыбельная мелодия из детства. Мамина песня.

Утром после бессонной ночи, очередной в длинной веренице бессонных ночей, Барба решил, что должен найти своего Спящего, такого, которого у него никто не отберёт. Его собственную спящую куклу, с которой он сможет сделать всё что захочет. Барба решил, что для него это очень важно. И в следующую ночь он вышел на долгую прогулку, больше напоминающую охоту.