Собрание рассказов об устроении королевства Юканим

Славный Юканим

Милостью Держащих мир и неусыпными стараниями правителей королевство Юканим гораздо больше соседних государств и занимает едва ли не половину материка, остальная часть которого приходится на Тамирган и Черхат. После магической войны, приведшей к смене династии, сие хранимое богами место также именуют «Второе королевство».

Большая часть Юканима покрыта густыми лесами, но хватает в нём и чистых озёр, и быстрых рек, и даже высокие неприступные горы есть: Ярула и Старая Ярула на севере и Поднебесные зубья на юго-востоке.

Высочайшей горой считается Яуссе в Яруле. Там же, в Старой Яруле находятся Изумрудные пещеры, о которых северяне говорят, будто изумрудов там не найдётся, зато запросто можно пересечь кромку мира и выйти на его Изнанку.

Самым большим озером называют Веспрем на западе — некоторые учёные знатоки даже записывают его в моря, опираясь на значительные размеры и удивительную солоноватость воды. Странствующий народ норгэли, невзирая на отдалённость озера от северных границ, называет оное младшим братом Стального моря и на его берегах проводит свои таинственные обряды.

Самая большая река королевства — Великий Айн, что берёт начало на холодных плоскогорьях Тамиргана и несёт свои воды через весь Юканим до самого Веспрема. Почти на всём течении по её берегам пролегает Айнский тракт, и этому соседству придворный поэт Тирато Улагарский посвятил свою знаменитую поэму «Две нити».

На юго-востоке, рядом с Поднебесными зубьями, находятся Маковые степи и Колючая пустынька, протянувшаяся до самой границы с Тамирганом.

Северная граница Юканима проходит по землям, где народ лаами пасёт своих оленей, и обрывается на берегах Стального моря. Лаами рассказывают, что, если идти ещё дальше на север, то начнутся вечно заснеженные Незнаемые земли, на которых живут нитхе-аал — «белые люди», и будто бы у тех людей головы, как у северянских псов, и могут они колдовать, не зная тувара.

С юга благословенные берега королевства омывает Бирюзовое море, за которым лежит жаркий Доэрган, приходящийся Юканиму давним другом. Доэрган славится тканями и сталью. Вот уже четвёртое поколение юканимских королей выбирает себе жён из доэрганских принцесс.

Западной границей Юканима служат неспокойные воды Крайнего моря. За ним раскинулось государство Сирракос, о котором с достоверностью утверждать ничего нельзя. Все посольства вернулись ни с чем, и представляется, что следует радоваться хотя бы их возвращению.

С восточной стороны Юканим подпирает Тамирган — ближайший сосед и заклятый друг. Тамирская граница переменчива, как полоса прибоя: раз в несколько лет полудикие племена, живущие по обе её стороны, сталкиваются между собой, но король в бесконечной мудрости своей предпочитает не расточать драгоценное внимание на подобные мелочи.

Вот уже более столетия Юканимом справедливо и спокойно правит династия Вранов, на чьём гербе чёрный ворон раскинул свои крылья над красным древом.

Чтобы сосчитать население Юканима, пришлось бы две тысячи раз сложить по тысяче. В самых больших городах живут по двадцать-сорок тысяч человек, и на особом счету прекрасная столица — славный город Мирр, равных которому нет в сопредельных государствах.

Прочий Юканим делится на одиннадцать медье и пять вольных городов. Торговый Аспин обладает свободой из-за близости к Аспинскому проливу, Церах принадлежит магической Обители, а стальная Танова богата золотом и оружием, которое она куёт для всего королевства. Атмир, добывающий соль, получил свой голос как северный форпост Юканима, а холодный Регенар до сих пор зовут столицей Альфхёльма.

Среди всех медье отдельного упоминания заслуживает Альфхёльм — Северная провинция. Это медье выделяется и своим размером, и особенным положением. Говорят, путешественник может объехать все страны, но нигде не найдёт обычаев, более чуждых, чем альфхёльмские.

На протяжении столетий Альфхёльм был отдельным государством, и лишь сто восемьдесят лет назад он принял власть Юканима. Однако свой суровый и неприступный нрав северяне сохранили, а потому все юканимские законы в Альфхёльме обретают особую окраску.

Альфхёльм славен отвратительными дорогами, сырым летом и беспощадно-холодной зимой, а также обилием комаров. Ко всему перечисленному следует прибавить искажения магических воздействий и своеобразную веру альфхёльмцев в нечисть и Шестого.

Касаемо здешних причуд магии многоуважаемый Лакаст Церахский в своих трудах сообщает следующее. Среди представителей Объединённого Ордена бытует мнение, что в Альфхёльме ослаблено действие магии; причиной называются горы Ярулы. Некоторые даже утверждают, будто на севере дети с магическим даром рождаются реже, чем в остальной части королевства.

Также высказывается предположение, что причина нарушений, связанных с колдовством, заключена в Тамге — городе, некогда заброшенном загадочным народом Высоких. Сторонники этой теории полагают, что Церах и Тамга строились в противовес друг другу: Церах должен был притягивать и сосредотачивать квельт, Тамга — напротив, уменьшать насыщенность источников.

Но сам же Лакаст признаёт, что достоверных доказательств в пользу описанных мнений не имеется. В Ордене не так уж много магов, которые жаждали бы исследовать искажения Альфхёльма, сопряжённые с колдовством. Единственной значимой колдуньей, сумевшей обустроиться там, считается Иннре Мьеле, но вероятно, причина кроется в том, что замок её древнего рода стоит на северных землях ещё с тех времён, когда провинция не принадлежала Юканиму, и, следовательно, в самой крови Мьеле содержится нечто, противостоящее вышеописанным воздействиям.

Альфхёльм населён значительным числом мелких народцев, которых юканимцы именуют просто северянами. У них есть собственное наречие — алем. Алем есть не что иное как сплав языков всех этих народов. Звучит он протяжно, и звучание его не может быть понятно остальным жителям королевства. Что касается письменности, то, хоть она была заимствована из всеобщего рутина, однако без особого навыка разобрать её нельзя. Впрочем, алем постепенно забывается, и ныне не всякий северянин сумеет что-то сказать на нём, и уж подавно — написать или прочесть.

Рассуждая об Альфхёльме, нельзя не отметить свободу нравов этого медье. Проистекает она из истории провинции — большое число малых племён были вынуждены жить бок о бок, и потому быстро выучились договариваться и не чинить соседям неприятностей. Позднее сие странное общество начало обогащаться теми, кто не сумел обустроиться в более благополучных частях Юканима. Большое число чужаков с различными взглядами в конце концов привело к тому, альфхёльмцы отменно умеют быть терпеливыми и часто смотрят сквозь пальцы на события, которые непременно возмутили бы благочестивых жителей прочих медье.

Отчасти сей особенности способствует и отдалённость провинции. Королевская власть здесь слабее. В случае напастей вроде разбойников северяне не склонны ждать помощи от королевской гвардии и предпочитают защищаться самостоятельно.

История королевства

Эпохи ещё не знали счёта, когда племена юннов и каннов поселились в зелёных лесах между горами Ярулы и стали жить бок о бок с народом, который они прозвали Высокими. Переняв от них науку путешествий, смельчаки из юннов и каннов вышли к холодному Стальному морю и к тёплому Бирюзовому и добрались до берегов Крайнего моря, и стала вся земля между этими морями — их.

Годы обернулись тысячелетиями, и люди перестали делиться на юннов и каннов, а Высокие и вовсе исчезли — никто не знает, как и куда. Не осталось других следов, кроме красной Тамги, но она крепко хранит свои тайны. Юканимское же королевство раскинулось между тремя морями и степью, поросшей низкими колючими деревцами — в ней холодно зимой и жарко летом, а на другой стороне той степи Тамирган.

Королевство было богато лесами, озёрами и реками, оно росло и процветало. С соседями воевали мало, но славно, а вот между собой медье ссорились то и дело и часто без повода.

Маги рождались в каждом поколении, и колдовство было самым заурядным делом. Однако постичь колдовскую науку в одиночку весьма затруднительно, и оттого зародились магические Ордены, и у всякого из них имелся свой взгляд на квельт и источники. Порой эта рознь приводила к непримиримой вражде, ну а хуже прочего было то, что среди Орденов не было главного, кто мог бы выступить справедливым судьёй.

Луго Смиренный писал, что положение ухудшалось с каждым днём, и не случалось такого орденского собрания, которое не заканчивалось бы дракой и увечьями.

Не сохранилось достоверных доказательств, и сейчас, конечно, не найдутся свидетели, но считается, что Орден Белой Воды стал первым, кто допустил убийство противников, и вина лежит на Берит Чонгор. Иные утверждают, будто этот слух разнесли злые языки завистниц — ведь колдунья была так хороша собой, что ни один мужчина не мог питать к ней вражду или ненависть. Впрочем, сие удивительное свойство, как и невероятную красоту, некоторые приписывают к её магическим заслугам.

Правда то или нет, но на изломе двух эпох — Надежды и Веры — в королевстве разразилась война. Не было того, кто объявил бы её, но пожар распри вспыхнул в каждом медье и каждом городе и коснулся самого крохотного села. Медье поднимались против соседей, города заключали союзы, а маги ровняли их с землёй, выжигая огненными смерчами. Сплетались заклятия одно другого страшнее, и из глубин Темноты выбирались твари столь отвратительные, что человеческий разум не в силах вместить в себя их вид. Карго Безумный сотворил болезнь серебрянку, поражавшую исключительно женщин, и призвал лаух, питавшихся квельтом. Лурдо Драконокожий сплёл заклятие столь мощное, что содрогнулись горы Ярулы, и под камнями и снегом навеки осталась армия его противника Хальдра Упрямого.

Нет числа страшным делам, которые творили маги в ту войну, и шла она целых двенадцать лет.

Не хватит благих слов, чтобы прославить Орден Огненных Врат, положивший ей конец. И воссияет в веках имя Анико Балаш — юной, но отважной колдуньи, в честном магическом поединке победившей Берит Чонгор.

Как только прошёл первый мирный день — солнце поднялось на востоке и опустилось на западе, а на землю не упала ни единая капля крови, — вокруг пани Балаш собрались все уцелевшие маги, и так было положено начало Объединённому Ордену, что верно служит короне по сей день.

Из рода Нираев, правившего Юканимом до раскола, не уцелел ни один, пусть бы даже и ребёнок — все сгинули в пожаре войны. Все колдующие Объединённого Ордена в превеликой мудрости своей сошлись на том, что новый правитель должен быть избран из числа не-магов, дабы не покоилась сила королевской власти на одном лишь колдовстве — ведь появление дара в детях непредсказуемо.

Во всём королевстве не сыскалось бы человека достойнее йалтавара Карнана Врана по прозванию Книжник. Был он умён, силён и благороден и сумел отстоять родную Танову во всех битвах. Под его рукой и властью его благословенных потомков Второе королевство стало быстро восставать из руин. Прошло всего столетие, а о войне остались лишь записи в книгах и людская память.

Почти в каждом городе стоит горделивое изваяние в честь первого короля из Вранов, а на стенах новых орсагов непременно высекают его фигуру. Род Вранов мудро властвует над Юканимом, но, к слезам подданных, беды не обходят стороной и правителей — двадцать лет назад правнук Карнана, Фернан, прослыл Безумным королём. Его любимая жена, прекрасная и добрая королева Динатра, умерла от серебрянки несмотря на все старания искуснейших лекарей. Вскорости было доказано, что моровое поветрие случилось по злой воле мага-отступника Мартина Арима, которого долгое время считали верным слугой Ордена и короля.

После того как открылась страшная правда и Арим был убит, ещё несколько приближённых к трону сознались в злом умысле против Его Величества. За сим заговором последовал другой, а после того — новый, и не было им конца. На седьмом или восьмом из дворца поползли осторожные шепотки, будто смута живёт исключительно в уме короля. Однако Фернан уже впал в безумие — всё больше шляхтичей обвинялись в измене короне, их казнили целыми семьям, не щадя и детей, их фольварки уходили во владение соседей, написавших донос, или в королевскую казну.

Прекратилось истребление дворянства лишь с кончиной короля — тихой и мирной, во сне. Быть может, такая смерть и вызвала бы кривотолки и досужие домыслы, но, проводив душу Фернана на Ту Сторону, его подданые лишь выдохнули с облегчением. Но страх быть казнённым за неосторожный взгляд ещё долго преследовал всякого, кто в то время стоял близко к трону.

На престол взошёл Эдан — ко дню коронации ему не сравнялось и одиннадцати лет, и первое десятилетие своего правления юный король во всём руководствовался мудрыми советами Объединённого Ордена и наставлениями его главы Кадже Яноро. Однако пять лет назад, вскоре после своего двадцатилетия, Эдан Юный издал эдикт о невмешательстве магов — к превеликой радости Королевского Совета. Отныне верному Ордену следовало всецело сосредоточиться на том, как применить магию на благо Юканима, и более не высказывать своего мнения относительно сбора и разделения податей, взимаемых с медье и вольных городов. Следом за сим эдиктом король принялся возвращать фольварки и прочее имущество тем дворянским семьям, отпрыски которых уцелели в правление его отца, чем снискал славу мудрого правителя и получил поддержку малой шляхты.

В минувшем году — сто двадцать седьмом под покровом Надежды, — славный король Эдан женился на тамирской принцессе Катре, уже прозванной юканимским народом Прекраснейшей. Свадьба их была столь невиданно великолепна, что до сих пор её обсуждают в дальних уголках королевства.

О светлых и милостивых Держащих мир

…Великая цепь миров бесконечна. Она тянется, запутывается и пересекается сама с собой. Создатель, идущий по ней от несуществующего начала к недостижимому концу, раз за разом открывает новые двери и творит небывалые миры. Порой Он возвращается — в те из них, которые не устояли перед Темнотой, что гонится за Ним по цепи, и тогда наступает конец мира, и он же — его начало…

(из книги «Откровения, явленные Леции Безмятежной»)

Общеизвестно и бесспорно, что мир делится на три части: срединная, дарованная людям, Светлые Рощи, куда уходят те, чей земной путь сопровождался благими деяниями,

и Топи, где никогда не обретут покой вершившие зло. Светлые Рощи и Топи одинаково лежат по ту сторону от Рябинового Моста, но Рощи труднодостижимы, а выход из Топей охраняет штиррово племя.

Всякому человеку — будь то юканимец, доэрганец, тамирганец или черхатец — известно, что мир и живущих в нём хранят Пятеро. К ним обращены все молитвы страждущих, им посвящают подношения благодарные.

Старший, Юре-Саар, известен своим переменчивым нравом, но его просят о лёгких дорогах и удаче во всех делах. Сопровождает его кошка Иррат. По крестьянским поверьям, она может ради баловства затеять игру с нитями людских судеб, и потому о неожиданном повороте событий скажут «кошкины следки».

Руэ-Данну и Тайе-Лару дарят людям тепло веры и свет надежды. У них просят и смирения, и терпения, и упорства. Рядом с ними всегда чайка Калгу — и оттого именно чаек вырезают на бортах кораблей — и верный пёс Самат, которого полагают предком тайраннских волкодавов.

В руках Верен-Энны сосредоточена вся любовь сего мира, и находятся те, которые утверждают, будто лишь её силой мир и держится. В её власти связать людские судьбы красной нитью, и узел, завязанный ею, может быть столь крепок, что его не рассекут даже ножницы Тассе-Каан. Синица Тибу, которая насвистывает Любви свои песни, раз в году, в соковик, покидает хозяйку и заводит гнездо с птенцами в срединном мире. Оттого люди стараются быть особенно добры и приветливы к синицам.

Пятую же сестру, Ждующую и Безликую Тассе-Каан, просят только о милосердии и более ни о чём. Нет у неё зверя, который скрашивал бы её одиночество, потому как ни одно живое существо не может сопровождать Смерть — лишь растёт под окном Вечной мельницы красная рябина, выросшая из слёз богини.

Держащие мир — родичи, каждый из них бережёт его в равной мере, однако сие обстоятельство не мешает иным юканимцам полагать кого-то из Пятерых ближе прочих и наиболее часто обращаться к Нему или к Ней. В этом нет ничего предосудительного, но Большой Орсаг порой выражает озабоченность: история знает немало случаев, когда выделение одного покровителя приводило к созданию еретических общин, ужасающим образом извращавших заветы Пятерых и уж всяко действовавших не по воле Светлых (все такие случаи подробно исследованы и описаны в труде «Лжеучения, очерняющие имя Пятерых, и их последствия», составленном Гильбертом Красноречивым, что был убит в общине почитателей Ждущей).

Как пять пальцев сильнее всего в кулаке, так и Держащие мир немыслимы без единства. Оттого в орсагах и молельнях, которые ставятся по всему Юканиму, число столбов, поддерживающих деревянный или каменный свод, всегда кратно пяти. Орсаги внутри обыкновенно почти не имеют углов, зодчие стараются вписать зал в круг, что означает равенство и неразрывность Пятерых.

В каменных орсагах, которые могут позволить себе большие города, ставятся пять изваяний — обыкновенно из мрамора, но, например, Танова, славная своим богатством, оплатила ваяние божественных фигур из малахита и яшмы. Заедено, что Руэ-Данну и Тайе-Лару простирают ладони над молящимися в восточной и западной частях орсага, в южной стоит Верен-Энна, а в северной возвышается Тассе-Каан. Юре-Саару особого места не отводится, и потому его изваяние может стоять где угодно и даже походить на обыкновенного человека в плаще.

Всякий орсаг непременно осенён знаком Бессмертника с пятью лепестками, и оттого никакое зло не проберётся под священный купол. Этим же знаком юканимцы отмечают свои дома, вышивают его на одежде детей и невест, отливают из серебра и стали, чтобы оградиться от голодной нежити, а, призывая Пятерых в защитники или свидетели, обводят перед собой раскрытой ладонью полукруг от правого плеча к левому.

Благочестивые орше знают множество молитв — как с просьбой о заступничестве всех Пятерых, так и возносимые кому-то одному из Светлых. Но есть слова, известные всякому, и эти слова можно произносить в любом затруднительном положении:

Те Пятеро, что надо мной,

Те Пятеро передо мной,

Те Пятеро, что за мной,

Те Пятеро, что в земле,

Те Пятеро, что на небесах,

Те Пятеро, что в бескрайнем море,

Благословите меня и уберегите от бед.

Забота об орсагах ложится на плечи настоятелей или настоятельниц. Они со своими помощниками содержат орсаг в порядке и пристойности, обучают чтению и письму детей с магическими способностями или тех, чьи родители пожелали дать своим чадам некое образование. Но прежде всего настоятели совершают обряды, сопровождающие жизнь поданных королевства: дарование имени и просьба о покровительстве при рождении, принесение клятв и создание родственных уз, не зависящих от брака (усыновление или удочерение и наречение братом или сестрой), принятие обетов и проводы на Ту Сторону.

Проводы может совершить любой служитель Пятерых, независимо от своего положения. Его присутствие обязательно при погребении, дабы ни в коем случае не допустить неблагих происшествий, могущих привести к появлению нежити. Обыкновенно похороны происходят в рябиновых рощах, отделённых от селений оградами и ручьями, но существуют обстоятельства, при которых допустим и огненный обряд (см. «Наставление орше, отбывающим в дальние селения, сочинённое Симоном Терпеливцем»).

Пристрастный читатель мог заметить, что в кратком описании обрядов не был упомянут, возможно, наиболее значительный из них — бракосочетание. Автор нарочно совершил это допущение, чтобы выделить особое место сего превеликого таинства — никому неведомо, как в чаше зарождается тот алый узор, что покрывает руку каждого супруга. Узор этот одинаков для обоих, он не смывается и не бледнеет со временем. Единственное изменение, которое может с ним произойти, связано со смертью одного из супругов: в таком случае год спустя узор почернеет, и вдовец или вдовица вступят во второй брак.

Очевидно, что заключить более двух браков человеку богами не уготовано.

Если же кто оказался лишён одной руки, угодность обряда Пятерым поверяют по его супругу.

Те, кто пребывает в великой самонадеяннности, позволяют себе шутки, будто только на красной нити и держатся орсаги. Дескать, без столь явного присутствия Пятерых магические Ордены давно лишили бы орше всякой власти (да покарают Светлые нахалов!). Впрочем, такое утверждение относительно красной нити имеет и обратную сторону — в части признания альфхёльмских воззрений, упомянуть которые столь же странно, сколь и необходимо.

Дело всё в том, что в Альфхельме законно, безнаказанно и всеобще господствует вера в Шестерых. Все орсаги северян о шести столбах, в Бессмертнике шесть лепестков, а в своих легендах — как бы удивительно это ни прозвучало, — они упоминают ещё и Седьмого.

И прежде чем из уст читателя последуют гневные или удивлённые возгласы, необходимо указать: сие не относится к ересям и допускается Большим Орсагом, поскольку на то есть воля богов. В Альфхёльме женятся и выходят замуж точно так же, как во всём остальном Юканиме, и Держащие мир в бескрайней милости своей даруют северянам красные нити на ладони, что бесспорно и очевидно доказывает угодность богам сих странных воззрений.

Изначально, в первые годы после присоединения Альфхёльма к Юканиму, в Северную провинцию отправлялись служители разных званий, чтобы принести свет истины заблудшим северянам. Однако эти попытки не увенчались успехом, а орше, горячо настаивавшие на вере исключительно в Пятерых, отчего-то меняли своё мнение. Год шёл за годом, и альфхёльмцам позволили веровать в Шестого, которого они именуют Безымянным Лисом. К слову, северяне не ставят его изваяние в орсагах, а могут разве что нарисовать на стене. Его знак чаще прочих они вырезают над своими дверями и окнами и полагают Безымянного защитником от тех, кто приходит с Изнанки.

Изнанка и те, кто её населяет, есть второе загадочное верование северян. По мнению автора, речь идёт, определённо, не о людях и не о богах, а потому не следует добавлять столь сумрачное рассуждение в главу, посвящённую Пятерым.

Если будет на то воля Их, запишу отдельно.

О колдовстве

Магия есть воздействие на предметы путём произнесения слов на туваре, оживлённых с помощью квельта. Квельт есть кровь колдовства, тувар — его плоть.

Тувар даровал людям сам Создатель, и потому он насущно необходим всякому колдующему или служащему Пятерым. В орсагах руны тувара выражают молитвенные чаяния смертных, а в устах мага порождают плетения: боевые, защитные, сторожевые, лечебные и прочие.

Карсо Словоплёт в своём «Рассуждении о старом колдовстве» утверждал, будто задолго до войны за Второе Королевство некий маг сложил целую поэму и тем самым сумел возвести вокруг города земляную стену, немедленно поросшую непроходимым лесом. Подобные рассказы вызывают сомнения, ввиду того что затруднительно представить, какой силы источник потребовался бы колдующему.

Традиционно, к разрешённым источникам относятся вода, воздух и огонь. Земля же вызывает споры: во-первых, это очень трудный источник, который тяжело поддаётся большинству магов, а, во-вторых, возможно опустошение почвы. Так на месте битвы при Шимме появилась Шиммская плешь — прошло более века, а там по-прежнему лишь сухая земля.

Вскоре после войны Анико Балаш открыла способ заключения квельта в стеклянные сосуды. Помимо очевидных и неоспоримых достоинств, у таких вместилищ есть серьёзный изъян: черпание из искусственного источника требует особенной сосредоточенности, он хрупок и неподвижен, а потому применяется лишь в тех случаях, когда нет необходимости в мгновенном воздействии. Иными словами, боевому магу подобные сосуды покажутся бесполезными, в то время как мага-лекаря или городского мага, радеющего о благополучии горожан, они выручат. Но, разумеется, самую значительную пользу сосуды приносят тем великим магам, что стоят у вершин Объединённого Ордена и неустанно заботятся о благе королевства. Именно им в первую очередь и поставляет сосуды Гильдия Охотников на магов.

Отдельно следует упомянуть Орден Дороги — единственный, что устоял в войну. Его маги строят своё колдовство на теории, согласно которой квельт может быть получен от Дороги, воспринимаемой некоей сущностью с подобием души и разума. Чрезвычайное могущество «дорожных» магов попросту нельзя не признать, однако они никогда не применяют оное для достижения значимых целей. Все их чаяния и желания напрямую связаны с убеждениями, более похожими на воззрения благочестивых орше, и представляют загадку для практикующих колдунов.

Законы чистого, правильного колдовства строятся на невозможности создания чего-то нового, чего не было раньше: нельзя сотворить хлеб из пустоты. Они же предполагают запрет на внесение изменений в устройство предмета, если это противоречит его естеству. Упрощённо говоря, магия не поможет зашить порванную куртку и не позволит построить дом, но тем не менее колдовство используется повсеместно: от литья стекла до печати книг. Ярчайшим примером благого союза магии и науки стал металл селур — легче олова, но прочнее стали. Мало что может оказаться полезнее для воина, чем селуровый доспех или кольчуга. Как бы ни была велика их цена, всякий, чьё ремесло — война, старается накопить на них.

Но, конечно же, более всего магия требуется в лечении. Здесь она ускоряет заживление раны, спасая жизнь тому, кто иначе истёк бы кровью насмерть. То же касается и заболеваний, которые могут быть изжиты телом самостоятельно.

Заболевания, причины которых ещё не открыты многомудрыми магами и пытливыми учёными умами, трудно поддаются исцелению. Наибольшую загадку представляет серебрянка — болезнь, очевидно и бесспорно созданная магом. Она опасна и губительна, но средство от неё не найдено по сей день.

Другая трудность связана с простудой — необъяснимым образом лёгкая простуда не проходит менее, чем за седмицу, несмотря на все усилия колдующих. А если читатель столь удачлив, что ни разу не страдал от насморка, следует уточнить: без магии эта напасть также проходит за семь дней.

Защититься от магических воздействий разного рода можно с помощью амулетов. Все они чрезвычайно различаются по силе, и нет предела совершенству при их сотворении. Большинство хоть сколько-то умелых магов изготавливают их собственноручно — ради уверенности в том, какие именно плетения наложены на кайсарские нити. На узлах из таких нитей строится весь механизм защиты от колдовства. Однако для подобной работы требуется немалый ресурс, а потому многие маги заказывают амулеты у других колдунов. Схожим образом исхитряются и все те, кого боги обошли даром, но кто может подвергнуться магическому воздействию в бою или по долгу службы.

Далее следует остановиться на определении магов. Увидеть мага может другой маг: для этого он опускает веки и смотрит на мир сквозь ресницы. Тальбо Бездомный описал это так: «…под этим взглядом весь мир уподобляется огню: другие маги светятся алым, словно угли, а источники квельта сияют золотом, как чистое пламя». Не-маг не различит ни золотого, ни алого света, равно как и не увидит создаваемых магами плетений.

Колдовской дар у детей не так уж редок, однако его появление непредсказуемо: в семье колдунов может родиться дитя без способности брать квельт, в то время как не-магам боги даруют колдующих сына или дочь. Обыкновенно детей с колдовским даром выявляют либо по виду — свечение возникает в шесть лет, но бывает, что и позже, — либо по более надёжному упражнению с водой: даже маленький, неумелый маг в силах заставить воду в кружке всколыхнуться.

На родителей таких детей ложится обязанность обучить их чтению, письму и счёту — чтобы не тратить время на эту науку впоследствии, если дар начнёт расти. Впрочем, главная трудность заключается как раз в том, что по детям невозможно предугадать, как сильно разовьётся их дар. В этом отношении он сравним с крохотным ростком, пробившимся из земли: из него может вырасти прекрасный цветок или огромное дерево, но может — тоненькая былинка. Последний исход весьма распространён. Такие маги не смогут колдовать — их внутреннего ресурса не хватит на самые простые плетения. Будущее прочих обыкновенно напрямую зависит от развитости дара — наибольших успехов добиваются те, кто способен на серьёзные воздействия без использования внешних источников.

Внутренний ресурс мага может быть истрачен и может быть восполнен. Однако всякий колдующий помнит, что опустошение зачастую приводит к истощению и смерти, а потому избегает подобных состояний всеми силами.

В книгах, написанных до войны, встречаются упоминания побочных проявлений дара: умение различать настроение посторонних, способность особым образом вызывать расположение у собеседника или даже воздействовать на его поведение одними лишь словами, не подкреплёнными колдовством. Также есть упоминания о тех, кто предвидел ближайшее будущее — к примеру, в какую сторону пойдёт человек или какой удар нанесёт противник в мечном бою, и тех, кто понимал животных как людей или без усилий определял яды. Очевидно, такие умения имели довольно широкое распространение и обыкновенно применялись при дворе и для продвижения в Орденах. Однако большинство обладателей оных сгинули в магической смуте, и на долгое время подобные проявления дара исчезли. Ныне их существование признаётся, но ввиду утраты надёжных способов отыскания сейчас они мало изучены.

Рассуждая о колдовстве, следует упомянуть и его мрачные стороны.

Самой Темнотой была создана возможность влиять магией на предметы, не имеющие материального воплощения — например, время. Из них же тёмные колдуны, называемые лаярре, черпают квельт, тем самым причиняя ужасающие бедствия. А часто источником становятся и невинные, ничего не подозревающие люди. Подобный источник даёт невообразимое количество квельта, и потому лаярре страшны своей силой.

Они же способны нарушать магическое правило о неизменности сути: известны случаи, когда лаярре растили золото из человеческой печени. Подобные деяния преступны и перед богами, и перед людьми, и перед короной, и жестоко караются Гильдией Охотников на магов.

Таким образом, к лаярре относят тех, кто либо совершает преступления с помощью магии, либо использует запрещённые источники. Однако зачастую это и преступления, и неправильные источники одновременно.

Магическим сообществом и орсагами не единожды высказывалась мысль о прямой связи лаярре с Темнотой. Главным её подтверждением, помимо вопиющей жестокости их деяний, называют не такую уж редкую среди лаярре утрату человеческого облика. Чтобы выглядеть как люди, им требуются определённые усилия, и когда лаярре перестаёт их прикладывать, его внешний вид может стать поводом для дурных снов даже у многое видавших Охотников.

Последнее предположение ставит перед магическим сообществом вопрос о связи лаярре и нежити, ибо и те, и другие либо являются порождениями Темноты, либо служат ей. Достоверных ответов получено не было, однако незадолго до войны в Ордене Чистого Пламени возникла теория, согласно которой Темнота может быть изначальной — из неё пришла нежить, — и воспроизводимой людьми. Как раз последняя и породила такое явление как Паны с Полуночного пути. Подобную разновидность Темноты следует считать наиболее опасной, ибо она поглощает куда больше людских душ, чем изначальная.

Что касается появления лаярре, то он может родиться в семье обычных людей, и потому принято считать их становление исключительно последствием выбора. Очень часто в разряд запрещённых переходят уже взрослые маги — порой даже неосознанно. Однако если у лаярре рождается ребёнок, не следует сомневаться, что он также будет склонен к запретной магии.

В целом же, если не принимать в расчёт чёрной крови лаярре, родиться магом — большая удача. Закон Юканима обязывает родичей дать такому ребёнку образование, а значит, даже при слабо развитом даре он сумеет найти больше возможностей для заработка. Если же дар окажется достаточно развит для создания плетений, юный маг — независимо от пола — обыкновенно отправляется на обучение в школу либо хотя бы к другому магу. Выбор зависит от положения семьи, места, где родился ребёнок и прочих обстоятельств.

Не вызывает сомнений, что зарабатывают маги намного больше крестьян, лавочников и даже чиновников. В том же кроется причина, по которой в малых городах магов обычно не сыщешь, кроме, разве что городского и его помощника, но их частенько отправляет на места Объединённый Орден, не спросившись об их желании.

Среди шляхты считается обязательным нанять себе мага — конечно, если состояние позволяет. Собственный маг покажет соседям, что хозяин дома богат, и, кроме того, его присутствие делает жизнь в замке много приятнее: и светлее, и теплее.

Не следует, однако думать, будто все колдуны вольны и неподотчётны. На городском маге лежит обязанность выявлять каждого, кто умеет извлекать квельт, и наблюдать за его судьбой. Ребёнка — отправить в учельню при орсаге и, может быть, впоследствии написать рекомендацию в магическую школу. Пришлого взрослого — опросить и выяснить, с какой целью оный явился в город.

Также городской маг должен обращать внимание на изменения погоды и её несвойственность времени года, моровые поветрия, падёж скота и прочие странные явления — всё это может свидетельствовать о близком присутствии лаярре.

Напоследок нелишним будет повторить общеизвестное: невозможно приобрести дар — он либо есть с рождения, либо нет. Однако число людей, искренне верящих в такую возможность, увы, не уменьшается. Самым безобидным в этом отношении является верование, согласно которому цветок папоротника, найденный на Вершинник, может наделить магическим даром. Великого вреда от таких заблуждений нет, но находятся те, кто идёт дальше в своём безумном и страстном желании и обращается за помощью к Панам с Полуночного пути, чем, конечно же, обрекает себя на Вечную Темноту.

Гильдия Охотников на магов

Лаярре есть страшнейшая угроза для честных жителей Юканима. Едва ли хоть в одном доме хозяева знали бы покой, если бы не старания Гильдии Охотников на магов, или, как говорят в королевстве, «панов Румару» (потому как все Охотники, независимо от должности, носят общее наследуемое имя). Без сна и отдыха они расследуют все случаи применения запрещённой магии, уничтожают злонамеренных лаярре и создают сосуды с квельтом на благо Объединённого Ордена, радеющего о юканимцах.

История Гильдия началась вскоре после войны за Второе королевство, победа в которой была одержана благодаря молодой колдунье Анико Балаш. Убив Берит Чонгор, она переломила ход борьбы и заняла важное место в Ордене — её положение было настолько высоко, насколько это вовсе возможно для женщины.

Стараниями пани Балаш и была основана Гильдия. Поначалу оная была почётным объединением тех, кто решил посвятить себя отлову и уничтожению преступивших законы колдовства, однако мудрая Анико Балаш догадалась, что запрещённых магов можно не только устранять, но и применять их силу на благие дела. Был открыт способ сохранения квельта в сосудах, и охота на лаярре стала хорошо оплачиваться.

Ряды Гильдии начали быстро расти. Однако опытных магов, которые сумели пройти войну и уцелеть, осталось не так и много, а лаярре, не уступавшие им ни в силе, ни в опыте, да ещё не сдерживаемые законами и благородством, представляли собой серьёзную опасность. Маги-охотники погибали один за другим, и стало очевидно, что навык, возникающий с опытом, даётся слишком дорого — в Ордене заговорили об обучении.

Многоумные маги долго рассуждали и спорили, но сошлись в том, что вернее всего будет воспитывать мальчиков с магическими способностями. Правильный подход к обучению с раннего детства позволит подготовить их должным образом: и в смысле навыков колдовства, преследования и боя, и в отношении необходимых черт характера и надлежащего воззрения на своё занятие.

Так возникла Гильдия Охотников на магов в нынешнем своём виде.

Сведения о лаярре или подозрениях на их присутствие поступают в Гильдию как от орденских магов, так и от ярашей и меденских советов. Таким образом, лаярре преследуются как законопослушными колдунами, которые получают дополнительный источник квельта, так и государством, заботящемся о безопасности и благополучии своих поданных.

Побеги лаярре в Тамирган или Доэрган возможны, но затруднительны по той причине, что там их тоже не жалуют и всячески отлавливают.

Гильдия имеет особое устройство. В неё входят Мастера, Наставники, Ищущие, Наблюдатели и, собственно, Охотники — общим числом около шести-семи сотен (Гильдия предпочитает не раскрывать их точного количества). Разумеется, здесь не учитываются ещё не прошедшие испытание ученики, коих около трёх сотен.

Мастера ведают всем внутренним управлением, принимают уламы и отчитываются за их исполнение перед Орденом. В обязанности Ищущих входит поиск новых учеников; Наставники занимаются обучением будущих Охотников — между прочим, многие из них лучшие в своём деле во всём королевстве. Наблюдатели отправляются к предполагаемому месту появления лаярре, выслеживают колдуна и собирают сведения. Если находятся обстоятельства, подтверждающие его вину, после отчёта Наблюдателей выдаётся улам, и в указанную местность прибывает четвёрка Охотников.

Гильдия подчиняется лишь Ордену и не жалует чужаков, а потому вокруг Охотников полно домыслов и слухов. Их обучение и образ жизни не являются тайной, но достоверным источником сведений может быть лишь сам Охотник, а они не славятся разговорчивостью. Однако скромному автору сего труда при небольшом усердии и немалом везении удалось завязать беседу с одним из них — человеком пожилым и не при должности, — и с его позволения я записал сей рассказ.

В Гильдию обыкновенно забирают сирот, однако часто беднейшие семьи с большим числом детей стараются устроить туда сыновей. Очевидно, что родители более никогда их не увидят, но иные успокаивают себя мыслью о благополучии ребёнка, а другие полагают это угодной богам возможностью не кормить лишний рот.

Ищущие ездят по всему королевству, но чаще всего появляются в тех краях, которые постигли голод, моровое поветрие или иное бедствие. Выбирают мальчиков лет семи-восьми: достаточно взрослые, чтобы обучаться, но достаточно юные и гибкие, чтобы впитать надлежащие воззрения.

Гильдия даёт своим воспитанникам превосходное образование: помимо очевидно необходимых магических и боевых наук, в перечень изучаемых предметов входят иноземные языки, история, точные науки и даже танцы.

Учение длится двенадцать лет, и к девятнадцати-двадцати годам молодые люди достигают такого уровня магического и воинского искусства, что их можно было бы допустить даже до личной охраны короля, однако цель Гильдии состоит в ином, и со дня выпуска начинается время, когда Охотники отдают свой долг ей и Юканиму. На последнем году обучения — исключительно практическом, — ученики отправляются на уламы со старшими четвёрками. За ним следует испытание, которое заключается в уничтожении лаярре под руководством более опытных Охотников. По возвращении молодые люди приносят клятву верности Гильдии и получают её знак. На левое предплечье наносится изображение кайсарской гончей — зверя свирепого и упорного, — и юноша становится Охотником. Как правило, происходит это летом, после Вершинника, и Гильдия пополняется приблизительно на десять-двенадцать четвёрок.

Четвёрка была признана наиболее правильным способом разделения Охотников — это не много и не мало. Четверо могут исполнить улам даже в случае потерь. Однако работа сего продуманного механизма взращивания Охотников изрядно осложняется тем, что по семилетнему ребёнку почти невозможно предсказать, насколько разовьётся его дар впоследствии. Приблизительно четверть воспитанников к совершеннолетию не обладают способностью полноценно колдовать, и решение сего затруднения найдено в том, чтобы в обучении мальчиков со слабо развитым даром делать упор на боевые навыки: владение мечом, топором, луком и т.д. Некоторых отбирают в ученики Наблюдателей, однако потребность в молодёжи здесь невелика.

По обозначенной причине четвёрка обыкновенно состоит из трёх магов и одного Охотника, чей дар не развился. Друг другу эти люди приходятся тайле, что на туваре означает «верные», и один из них становится их Старшим.

Обязанности, которые лягут на плечи Старших, весьма обширны, а потому к этим юношам относятся строже, да и курс их обучения несколько шире. Если разделение на четвёрки начинается на седьмом году, когда ученикам около четырнадцати лет, то Старших начинают выделять среди прочих годом-двумя раньше — в это время уже видны основные черты характера, способности и наклонности. Выбирать тайле они вправе самостоятельно, однако многие из них полагаются на волю Наставников — сей подход представляется более разумным и дальновидным, ведь мало какой четырнадцатилетний юнец хорошо разбирается в людях и их характерах.

На седьмом году ученики покидают общие спальни и расселяются по комнатам на четверых. С этого дня начинает складываться привычка подчиняться приказам Старшего. Клятва приносится после испытания, но к тому времени она становится скорее внешним проявлением, нежели действительной необходимостью — отношения внутри четвёрки построены надлежащим образом.

Изначально тайле являются ровесниками, однако после гибели одного из них четвёрка может быть восполнена кем-то, отличным по возрасту. Здесь следует отметить, что при общей высокой смертности Охотников Старшие погибают редко. Неписаное правило Гильдии гласит, что, если Старший погиб, а четвёрка уцелела — плохой был Старший.

Полномочия Старшего относительно своих тайле ничем не ограничены — вплоть до немедленной казни в случае неподчинения приказу. Безусловно, он обязан отчитаться о происшествии Мастерам, но обыкновенно последствия для него не наступают: в делах четвёрки Старший всегда прав.

Однако всё в мире находится в равновесии, и положение Старшего обусловлено им же: как безгранична его власть над своими тайле, так и ответственность за их проступки ложится на него всей тяжестью. Если не принимать в расчёт те деяния, которые Уставом Гильдии относятся к преступлениям и караются смертью, рядовых Охотников Гильдия не наказывает. Она наказывает Старшего четвёрки, оставляя за ним право поступать с провинившимся по своему усмотрению.

Пройдя испытание, Охотники покидают учебные корпуса Гильдии и поселяются отдельно — чаще всего, в наёмных комнатах или постоялых дворах. Их работа оплачивается чрезвычайно высоко, что позволяет им не стеснять себя в тратах.

Как правило, Охотники не обзаводятся семьёй. Несмотря на большой заработок, женихи они незавидные — почти как моряки. Занятие у них опасное, погибают они часто — особенно молодые, с малым опытом. Дома их не застанешь — уезжают с улама на улам, да и привычки к дому у них нет.

Если Охотник не прикладывает особенных усилий к сбережению денег и достаточно удачлив, чтобы дожить до такого возраста, обязательство считается исполненным к сорока-сорока пяти годам. Однако даже получив право называться собственным именем, большинство Охотников остаются на службе у Гильдии: Мастерами, Ищущими, Наблюдателями или Наставниками, а иные становятся вольнонаёмными Охотниками. В последнем случае оплата их работы возрастает, поскольку Гильдия перестаёт забирать себе пятую часть цены улама. Есть те, избирает путь обыкновенного наёмника или даже анчина, но подобное решение представляется недальновидным — в таком возрасте поздно идти в неизвестность.

Изредка находятся те, кто откладывает большую часть заработка, чтобы выплатить долг раньше срока. Обычно за одним улам четвёрке платят около тридцати пяти-сорока клёнов, следовательно, с учётом доли Гильдии, один Охотник получает семь-восемь золотых. Если приложить усилия, иметь достаточное число уламов и во всём себя ограничивать, освободиться можно годам к тридцати двум-тридцати пяти.

В этом отношении нет запретов, кроме одного: Гильдию нельзя покинуть, пока принятый улам не исполнен. Поводом для неисполнения считается только смерть — либо Охотника, либо мага. Охотник, отказавшийся от принятого улама, будет казнён. Смерть мага без заполнения сосуда не поощряется, но и не наказывается — разве что улам будет оплачен значительно меньше, чем было заявлено при его выдаче.

Всё остальное в работе Охотников почти непредсказуемо. Безусловно, выше прочих ценятся те четвёрки, которые исполняют уламы быстро, тихо и, конечно, без жертв среди мирных людей и ущерба городскому имуществу.

Длительность улама зависит от того, как далеко от Мирра поселился лаярре и от того, сумеет ли он скрыться от четвёрки (подобный исход, разумеется, не поощряется Гильдией). Если магов более одного, за ними будут посланы две четвёрки; если попытка уничтожения лаярре окончилась гибелью четвёрки, на такой улам отправятся две другие.

Число уламов для каждой четвёрки своё и сравнивать их не следует. Одни успевают управиться с магом в луну, а другие за год поймают двоих, однако это обстоятельство никак не свидетельствует об умениях Охотников — есть уламы, заведомо требующие больше усилий и мастерства. Нагляднейший пример: лаярре, черпающие квельт из времени — за таким пошлют далеко не всякую четвёрку, а лишь ту, которая особенно хорошо справляется с воздействиями подобного рода. Разумеется, уламы этого вида стоят в разы дороже.

На словах задача Охотников выглядит не такой уж сложной: поймать мага, провести ритуал и заполнить квельтом сосуд (сами Охотники называют его «стеклом»). На деле же затруднений предостаточно: любой лаярре, даже самый молодой, чрезвычайно опасен, а ритуал непременно должен проводиться на живом маге. С последним ударом сердца течение квельта в человеке останавливается, и извлечь его в сосуд более невозможно. Сосуды, к слову, выдаются под строгий отчёт, и безосновательная утрата «стекла» является поводом для наказания.

…Об этом мне рассказал Охотник, чья юность давно прошла, но говорят, методы Гильдии не меняются десятилетиями, и нет оснований думать, будто ныне дела обстоят иначе.

Однако есть предметы, о которых Охотника не спросишь — едва ли он станет рассуждать о том, как к панам Румару относятся прочие люди. Нельзя сказать, что их как-то особенно не жалуют, но и радости от встречи с ними никто не испытывает — даже в тех селениях, где появился лаярре. Все знают, каким важным делом заняты эти смелые люди, но обыкновенно их боятся, ведь за содействие лаярре Охотники могут казнить на месте. Если на человека пало подозрение в запретном колдовстве, и подозрение это было подтверждено Гильдией, никто и никогда не встанет между ним и Охотниками.

Находятся и те, кто и вовсе недолюбливает Охотников, видя в их поведении некую вседозволенность. Обычно подобного мнения придерживаются наёмники, стражи, шляхетские гвардейцы и прочие люди воинского сословия. Иным из них хватает наглости и глупости выдумывать и даже выкрикивать в трактирах оскорбительные прозвища, произведённые от знака Гильдии — пса. Автор сего труда полагает ниже своего достоинства и достоинства читателей приводить здесь оные, однако смеет уверить, что подобные выходки всегда жестоко наказываются.

Завершая описание Гильдии Охотников на магов, следует упомянуть чернейшую страницу её столетней истории: семейство Аримов. Многие составители трудов о магии обходят оную стороной, однако события тех дней значительно повлияли на Юканим.

Чуть более двадцати лет назад от сегодняшнего дня в Мирре жил земан Мартин Арин — не самый богатый и не самый влиятельный шляхтич, но весьма неплохой маг. С ранней юности он служил королю, а со временем сумел получить титул иштана и занять значительное положение в Ордене. Он был славен и любим, но стараниями Кадже Яноро, осторожной и недремлющей Главы Ордена, выяснилось, что Мартин Арим черпает квельт из запрещённого источника, и именно таким путём он добился своего высокого положения. Сей источник был до того страшен, что даже впоследствии его точное определение не было оглашено и так и осталось за закрытыми дверями особого Орденского собрания.

К несчастью, страшная правда об Аримах открылась слишком поздно: в Мирре уже бушевало поветрие серебрянки. Оно же забрало жизнь прекрасной и добродетельной королевы Динатры. Королева славилась своим милосердием, которое было столь велико, что воспитание сирот Гильдией виделось ей жестокостью, о чём она говорила и Ордену, и своему супругу, мудрому королю Фернану. Однако Тассе-Каан обрезала её нить преждевременно, и король Фернан вошёл в историю Юканима как Безумный. Вероятно, смерть жены повредила его рассудок, а тёмное колдовство Арима усугубило болезненное состояние.

Поняв, что заговор раскрыт, Мартин Арим попытался убить Кадже Яноро, однако милостью богов ей удалось уцелеть. Аримов объявили лаярре, в Гильдию поступил улам с королевской подписью.

Записей о тех событиях почти не осталось, но в Мирре говорили, будто та ночь обернулась гибелью едва ли не половины всех Охотников, явившихся в дом Аримов — а их было немало. Точное число погибших так и не было открыто, но в Ордене находились те, кто полагал потери Гильдии невосполнимыми.

Безусловно, восстановление числа Охотников стоило немалого труда и Мастерам, и Наставникам, и самому Ордену, однако ныне можно утверждать, что Гильдия процветает, и да продлятся её дни.

Народ Юканима

Славный Юканим населяют только люди, чего, нельзя сказать о, например, Черхате, на краю которого, по рассказам путешественников, живут полулюди-полукони. Ещё норгэли верят, будто далеко на севере обитают люди с пёсьими головами, но, даже если и допустить появление таких существ по воле Создателя, их Незнаемые земли не относятся к Юканиму.

Большая часть королевства ныне заселена потомками племён юнов и каннов, которые с самого начала делили эти земли с Высокими. От оных остались город Тамга и значительное количество достижений в магии, искусствах, науке и лекарстве. Народ Юканима больше не делится на племена, только в Альфхёльме живут эльды, райхи, анны и прочие малые народцы, почти затерявшиеся среди других людей.

Отличаются от прочих лаами на далёком севере и норгэли, кочующие по всему королевству, но чаще всего — по Альфхёльму и берегам Веспрема. Сами норгэли рассказывают, будто давным-давно, ещё при Высоких, их предки жили на островах в Стальном море — далеко на севере, даже дальше, чем теперь живут лаами. Но однажды море поглотило острова, и людям пришлось перебираться на берега Юканима. Из своих лодок они сделали повозки, запрягли в них лосей, безбоязненно вышедших из леса, и отправились в путь, но у этого пути не нашлось конца. Целыми столетиями норгэли скитались по разным землям, и кожа их перестала быть солёной, а волосы больше не пахли морем, но дом они так и не обрели.

Норгэли летом ездят между городами и сёлами, а зиму пережидают в каком-нибудь заранее облюбованном месте, чтобы с первыми вестями о весне снова тронуться в путь — непременно к Великому озеру Веспрем. Они зовут его младшим братом Стального моря и свои браки заключают в его водах — разумеется, к неудовольствию орсагов.

Эти кочевники славны своим лекарским искусством и кузнечным мастерством, и, как болтают злые языки, неким пристрастием к воровству: «Если норгэли не смог чего-либо украсть, значит, этого не существует». Однако автор сих записок полагает возможным настаивать, что более всех прочих черт этим людям свойственно гостеприимство, и правильным было бы упоминать другую поговорку: «Норгэльский костёр всем светит».

Впрочем, даже самые злоязыкие не смогут отрицать великую силу норгэльских канов — колдунов, не знающих тувара, но умеющих видеть судьбы. Рассказывают, будто в стародавние времена каны могли выткать ковёр с узором всей предстоящей жизни человека. Именно каны стоят во главе кочевых семей, и власть их столь велика, что ни один норгэли не посмеет ослушаться их слова.

Говорят норгэли на своём языке, им одним понятном, и на нём же поют песни, в которых рассказывают о морском прошлом и о мире, что ныне уже исчез. Думается, позволительно будет привести здесь одну из таковых песен, самолично переведённых на рутин.

Сколько б дорог не легло под ногами

И сколько б шагов не оставили в пыли,

Кажется путь только вещими снами

В доме, где все мы рождались и жили.

Ластится ветер, смеются деревья,

Шалью бросая горящие листья —

Прямо как в сказках и старых поверьях

С лютым морозом и снежными лисами...

Нет дороги обратно, ищи не ищи,

Не найдёшь наших жён и отважных мужчин.

Где над хмурыми землями зрела заря,

Расстелились моря.

Подрастут скоро дети, не ведая хлада,

Не зная огней разноцветного неба.

Рассыпал колдун о пути нашем карты,

Но той, что о Севере, в них больше не было.

Ветер крепчает, деревья шатаются,

Вьются года, словно плач диких воронов.

Старые сказки однажды кончаются,

Люди расходятся в разные стороны...

Нет земли у нас той, что назвали б своей,

Но дорога легка и бежит все скорей.

На её поворотах мы смотрим вперёд —

И Север поёт.

Неизведаны тропы, нехожены степи,

Но много таких же бездомных скитальцев.

Мы все дети льда и бездонного неба,

А значит, под ним каждый может рождаться.

Ветер ведёт за собою все дальше,

Скоро зима на ветвях раскачается.

Снег и земля перемешаны в кашу,

но

Люди уходят — и люди встречаются...*

Дабы не заслужить обвинения в чрезмерном увлечении кочевниками, следует вернуться к описанию жителей Юканима, населяющих его города, сёла и деревни.

В отличие от черхатских императоров, придумавших для своих подданых труднообъяснимое и чрезвычайно жёсткое разделение на сословия, юканимские правители не стали изобретать подобного. Главное, чтобы человек приносил благо своему государству и прокладывал себе путь в Светлые рощи, а каким образом — не так и важно. Оттого юканимцев, живущих под рукой Его Величества, можно разделить на тех, кто говорит с богами, тех, кто защитит слабого и правого, тех, чьим трудом прибавляются всеобщие сытость и благополучие, и тех, кто служит перечисленным.

К числу первых очевидно принадлежат благочестивые орше — от входящих в Королевский Совет до настоятеля деревянного орсага в самом отдалённом селе.

Под вторыми подразумеваются благородные — шляхтичи, чьими непрестанными усилиями процветают медье и крепнет власть короны. Они со своими войсками встанут под королевские знамёна, если враг переступит границы Юканима, и они же оберегают покой крестьян, возделывающих их земли. Следует, пожалуй, указать, что между собой они не равны и различаются титулами. Самый младший среди прочих, не всегда оделённый землями, — земан, выше него стоят иштан, йалтавар и элтебер. Самый значительный титул — надор, и носить его вправе лишь три семейства во всём Юканиме. Бесспорно, не могут быть названы благородными те из шляхтичей, кто в старые времена поднимал бунты против короля — из-за этого они лишались земель и титулов.

К кормящим Юканим относятся крестьяне и ремесленники, что от зари до заката солнца трудятся в полях и мастерских, и славные торговцы, без чьего радения горожанам были бы неведомы многие блага.

И, наконец, в число служащих входят те, кто получает деньги за своё умение — будь то писарь в яраше, хранитель городской библиотеки или городской маг.

Обыкновенно отец старается передать сыну своё положение, но если ребёнку повезло родиться с хорошим магическим даром, перед ним откроются все пути. Так Улвар Менар, знаменитейший маг прошлого столетия, в войну год державший оборону Тановы, родился в семье простого кожевенника, а стал вторым лицом в Объединённом Ордене.

Об управлении государством

Медье есть не что иное как провинция. Всего их одиннадцать:

Белые холмы вокруг столицы Мирра, Озёрный край, где находится Великое озеро Веспрем и Белая обитель — город Церах;Южноморский край, выходящий к Аспинскому проливу, и оттого чрезвычайно богатый;Островные фольварки, славные тем, что до сих пор никто не знает точного числа здешних мелких шляхетских владений;Береговые земли у залива Штормов;Полесье, знаменитое буковыми лесами;Поречье Тановское и Поречье Старое, расположившиеся по берегам Айна и по сей день друг с другом во всём соперничающие;Пограничье на краю королевства;Пятиречье, в котором болот, пожалуй, больше, чем рек;Альфхёльм — Северная провинция.О благополучии медье заботятся меденские советы, которые обыкновенно собираются в равноудалённом или в самом большом городе округи. Меденский совет подчиняется королю и Королевскому Совету и состоит из шляхтичей, чьи земли лежат в границах медье. Таким образом, один шляхтич может входить в несколько меденских советов, если по наследственным или иным причинам его владения располагаются в разных медье.

Чтобы избежать напрасной траты времени на споры между большим числом несогласных, было установлено, что правом присутствовать в меденском совете наделяются только шляхтичи титулом не ниже иштана и владеющие землями, в чьи границы укладывается не менее пяти лан. Все прочие — а именно земаны и те, чьи фольварки не достигают положенного размера, — передают представительство в совете своим более крупным соседям.

Что касаемо городов, все они управляются ярашами. Глава яраша держит ответ перед меденским советом и может быть наказан за ненадлежащее исполнение своих обязанностей, к коим относится забота обо всех сторонах городской жизни: взимание податей, надзор за ярмарочными делами, содержание тюрем, общественных бань и уборных, чистота рек, освещение улиц, охрана правопорядка и даже правосудие (последнее исключительно рука об руку с орсагом). Бесспорно, дело найдётся на каждый день года, однако многие городские советы даже при таком положении обзаводятся избыточным числом служащих, что вызывает недовольство жителей.

Работа городского мага также зависит от яраша, и даже предполагается, что маг должен ярашу подчиняться, однако колдующий всегда может прибегнуть к покровительству Объединённого Ордена и выиграть спор — пример тому история городского мага Аспина, который победил в тяжбе с аспинским ярашем по делу о незаконном содержании борделя. Содержал, разумеется, маг, однако суд встал на его сторону. Оттого разумные главы ярашей обыкновенно стараются наладить дружбу с городским магом (оные назначаются Объединённым Орденом и в первую очередь служат именно ему).

Что до самого Объединённого Ордена, то он подчиняется королю и никому более. Орден следит за любым применением магии, обучает молодых колдунов в высших школах, назначает и призывает к ответу городских магов и даже начальствует над отдельными отрядами королевской армии.

Замечание о соотношении королевской власти, Орсага и Объединённого Ордена

Большой Орсаг и Объединённый Орден служат королевскому трону надёжными опорами, но каждый на свой лад. Безусловно, в руках Ордена сосредоточено немало нитей власти, однако Орсаг недаром зовут совестью короны. Представители Орсага в непременно присутствуют на всех заседаниях Королевского Совета.

У мудрых магов и честных орше обыкновенно не находится поводов для споров. Служители Пятерых, как правило, поддерживают решения Ордена, ведь дозволенная магия дана людям самим Создателем, а запретная проистекает из Темноты. Потому же орсаги всегда содействуют магам и представителям Гильдии Охотников, и прихожанам своим проповедуют те же мысли.

Богатство Юканима

Юканим есть богатейшее государство во всём обозримом мире: его жители и землю возделывают, и руду добывают, и изумруды гранят, и с соседями торгуют.

Распаханные поля лежат по всему Юканиму, пусть и не везде они плодородны. Так, в Альфхёльме трудно растёт пшеница, а потому на севере ржаной хлеб частенько едят даже шляхтичи. Впрочем, альфхёльмцы до того хорошо выучились обращаться с рожью, что выпекают из неё наивкуснейшие хлебцы, лепёшки и пироги — если стерпеть север луну-другую, то по возвращении домой немудрено начать тосковать по альфхёльмским хлебам. Где не впрок растёт хлеб, там северяне ловят рыбу, бьют пушного зверя и собирают грибы и ягоды, коих в Альфхёльме великое разнообразие — нигде такого не сыщется.

Там же, на севере, рубят лес и отправляют большими реками в южные медье — в те, которые Создатель обошёл пущами, но одарил солнечным теплом и плодородными землями, рождающими по два урожая за лето. На юге растут не только золотые хлеба, но и пьяный виноград, из которого в Южноморском крае делают столь великолепное белое вино, что равных ему не найдётся во всём королевстве. Аспинское вино в большом почёте у черхатцев, а в Доэргане его и вовсе подают исключительно правителям.

В южных отрогах Ярулы со времён Высоких и до сих пор то и дело открываются новые залежи рубинов и изумрудов, и ярульские камни числятся лучшими.

Торговля бойко идёт и зимой, и летом, что между медье, что с соседями — Тамирганом, Доэрганом и Черхатом. Те королевства тоже не бедствуют, и, как им нужны юканимские изумруды, меха и бумага, так в Юканиме чрезвычайно высоко ценят доэрганские ткани и черхатские пряности. А шоколад так и вовсе негде раздобыть, кроме как в Черхате. С десяток лет тому назад королевский советник по иноземцам йалатвар Родэр настаивал, что шоколад есть напиток развращающий, и пользы в нём никакой нет, однако всякий, кто знает его вкус и испытывал снисходящее от этого напитка умиротворение, конечно, найдёт что возразить. К великому нашему счастью, запрет на торговлю шоколадом так и не был введён.

Всякий большой город непременно производит что-то особое и часто с того и живёт. Так, все знают, что никто лучше тановцев не умеет ковать клинки, а потому клеймо «Танова» на мече сразу поднимает его в цене. То же можно сказать о Тархе, который не столь велик, но знаменит не менее. На деле городочек и вовсе крохотный, но пастбища вокруг него обширнейшие, и сам король носит рубашки из шерсти здешних овец — в таких не бывает зябко.

Впрочем, далеко не всякий лавочник сможет торговать тархимской шерстью или иным дорогим товаром, а потому для особенных покупок частенько приходится ждать ярмарку. Однако, в какой город ни загляни, событие это не редкое. Перерывы между ярмарками едва ли бывают более луны — разве что затянется бездорожье по весне или по осени. Во всякое иное время ярмарка непременно раскинется на торговой площади и окрестных улочках, и станут на ней и продавать, и менять, и удивлять, и, конечно же, обсчитывать или обвешивать или иным способом обманывать. Хоть законом Юканима и установлены суровейшие взыскания за нечестную торговлю, многих заезжих плутов сие не пугает, а потому на ярмарке следует быть особенно осторожным. Но подобное мало кому удаётся — ведь к прилавкам и лоткам стекаются и яркие балаганы с шутами, и танцоры с певцами, и гадатели, и толкователи снов, и продавцы всяких диковинок. В большие города даже зверинцы приезжают, показывают львов или ещё каких невиданных тварей.

Милостью Держащих мир голодают в Юканиме редко. Последний раз большой голод случился ещё при отце короля Эдана, на 98 год Эпохи Надежды. Тогда бедствий приключилось бесчисленно, и множество людей умерли, но ныне каждое лето урожайно — хоть и не во всяком медье. Пятнадцать лет назад в Альфхёльме не родились хлеба, но сами северяне нашли утешение: «Где земля недодала ржи, там лес принёс брусники, а река пригнала рыбу».

Что касаемо денег, то красное королевское древо даёт юканимцам три вида монет: медные дубы, серебряные ивы и золотые клёны. Отличаются они размером и древесным листом, отчеканенным на обороте королевского лика. На один клён приходится двадцать ив, а одна ива сложится из двадцати дубов.

Относительно цен можно составить следующее представление.

Вот во сколько обойдётся вооружение молодому человеку, решившему зарабатывать воинским ремеслом (записку составил почтенный друг автора этих строк, пытаясь отговорить своего сына от подобных мыслей):

Стрелы для лука – 15 дубов за десяток

Стрелы, что пробьют броню – 3 дуба за стрелу

Меч – не дешевле 12 ив

Арбалет – не менее 6 ив

Кинжал (не тановских кузниц) – 2,5 ивы

Лук – не менее 4 ив

Куртка кожаная с железными бляхами – не дешевле 15 ив

А вот записи расходов, которые автор сделал во время прошлогоднего путешествия в Варанд – город не большой и не маленький, стоящий в самой середине королевства:

Пиво – ¼ дуба за кружку

Вино (честно сказать, весьма дурное) – ½ дуба за кружку

Ветчина – 2 дуба за меру

Сало – 1 дуб за меру

Хлеб ржаной – ¼ дуба

Хлеб пшеничный – ½ дуба

Булочки – ½ дуба за десяток (если с маком, то вдвое дороже)

Сыр – 1 дуб за меру

Курятина – 2 дуба за меру

Рыба – не более 2 дубов за меру

Капуста или морковь – по ½ дуба за меру

Горох и чечевица – ¼ дуба за меру

Десяток яиц – ½ дуба

Комната в хорошей таверне и пригляд за лошадью обходились в иву. Тогда же пришлось купить новую лошадь взамен украденной, и был уплачен за неё один золотой клён. Лошадь оказалась упряма и зла, и думается порой, что было бы славно обменять её на корову – они нынче почти не различаются ценой.

Много обозначенное или мало, может судить лишь тот, кто деньги зарабатывает. Хороший ремесленник, который в удачную луну получает клён, или стражник при яраше в большом городе, чьё жалованье равняется тому же клёну, составят одно мнение. У работника без особых умений или слуги в доме торговца, которым заплатят вдвое, а то и втрое меньше, непременно будет иное воззрение.

Говорят, из всего служилого и рабочего люда королевства более всех платят Охотникам на магов – по семи-восьми клёнов за улам, – и оттого у других воинов возникает к ним великая зависть. Однако следует принимать в расчёт, что, когда королевский гвардеец сидит в таверне с вином и красотками, Охотник на магов одной ногой стоит на Рябиновом Мосту.

Вид городов и деревень

Деревень в Юканиме великое множество, и все они строятся из брёвен, благо юканимские леса воистину бескрайни. На юге, где зимы теплы, а вёсны быстры, больших домов не складывают, а летом и вовсе частенько ночуют во дворе под небом. Северные жилища обыкновенно велики и просторны, и окна их располагаются высоко над землёй — от снежных сугробов и весенних половодий. Где зимы особенно суровы, там и дворы кроют тёсом и сеном, и в самый холод можно ходить до скотины, не показываясь на мороз.

Особо следует упомянуть селения в Поднебесных Зубьях, где люди живут в домах, построенных из глины, и пустыньки Пограничья, в которых у жилищ войлочные стены. Автору сих записок не случалось таковых видеть, но Гармат Ранумский, два десятка лет служивший послом Юканима в Тамиргане, то и дело бывал в тех краях и оставил чрезвычайно подробные описания.

Города же разнятся по облику. Малые и молодые незначительно отличаются по своему виду от деревень: те же бревенчатые дома и изгороди, широкие просторные улицы, не замощённые камнем, огороды и даже сады на заднем дворе. В таких городах не бывает домов выше двух этажей, да и то на первом обыкновенно лавка.

Большие города на них совсем не похожи. Улагар и Танова всё тянутся вверх, и в прошлом году там можно было увидеть дома на четыре, а кое-где и на пять этажей. Разумеется, в такой тесноте не остаётся места для дворов и деревьев, и в жаркое лето затруднительно найти тень, в которой можно переждать полуденный солнцепёк. В ярашах и меденских советах ведутся разговоры о том, чтобы запретить подобные дома — не то скоро станут выше городских башен. Они же затрудняют содержание улиц в чистоте; в бедных кварталах заводятся крысы, которые могут принести с собой страшную заразу вроде той, что расползлась из Харто в 87 году Э.Н.

Впрочем, подобная черта свойственна не всем городам — большинство из них наполняется жителями не столь стремительно. Там стоят дома не выше трёх этажей.

В древних городах вроде Мирра, Тановы и Атмира сохранились здания, возведённые учениками Высоких: орсаги, библиотеки и дворцы. К сегодняшнему дню они изрядно обветшали и не единожды перестраивались, но былое величие строений Люцио Старшего, Халла Северянина и Красного Умберто можно разглядеть до сих пор.

Нельзя обойти вниманием Церах, заселённый не обыкновенными людьми, а исключительно искусными в магии. Разумеется, есть там и ремесленники, и лавочники, но более всего городская жизнь зависит от Магической Обители, в которой творятся сложные изыскания и важное колдовство, и оттого всякий маг, въезжающий в Церах, обязан сообщить о цели своего приезда.

Однако все перечисленные города, даже колдовской Церах, необратимо меркнут перед великолепием прекрасного Мирра. Всякий, кому хоть раз удалось увидеть его величественные стены, исполинские статуи королей у ворот, ослепительно сияющие сторожевые башни, разноцветную и шумную толпу на улицах и хотя бы издалека полюбоваться сказочно красивым королевским дворцом, более не сможет восхищаться иными городами.

У того, кто увидит Мирр издали, сердце начнёт замирать ещё при проезде по тракту — столь широкому, что на нём смогут разъехаться четыре большие повозки. По обеим его сторонам зеленеют ветви раскидистых королевских дубов. Говорят, до того эти дубы стары, что видели возведение городских стен, а это случилось никак не меньше семи сотен лет назад.

Осенённая дубами дорога выводит к Золотым воротам. Они действительно покрыты пластинами из чистого золота, а потому в полдень могут и ослепить неосторожного зеваку. По обеим сторонам ворот возвышаются гордые белокаменные изваяния первых королей Юканима — Мельдеса Жестокого и Карела Справедливого.

Сразу за Воротной площадью — до того многолюдной, что более всего она напоминает котёл с бурлящей водой, — начинаются широкие и прямые улицы, застроенные прекрасными каменными домами. Каждый из них может показаться дворцом даже опытнейшему путешественнику. Случалось, иноземные гости удивлялись, как же это король и его свита живут возле самых городских ворот, и им приходилось объяснять, что дома принадлежат обыкновенным горожанам — и даже не богатейшим или знатнейшим.

При виде же королевского дворца иные падали в обморок — до того это великолепное зрелище. Никто не знает доподлинно, сколько же этажей в сём невероятном строении, а башни его столь высоки, что в зимнее время облака застревают на их шпилях. Однако таких изящных и лёгких по своему виду зданий ещё поискать; стены дворца до того белы, что в ясную погоду он сияет на холме едва ли не ярче, чем солнце, и корабли в Крайнем море издалека узнают Аметистовую гавань.

Кажется, после созерцания дворца решительно невозможно удивляться ещё чему-либо, однако чудеса и диковины в Мирре встречаются на каждом шагу: это и библиотеки, равных которых нет ни в одной другой стране, и орсаги, занимающие целые кварталы. Изваяния Пятерых в них так великолепны и живописны, что люди с нечистой совестью, временами рассказывают, будто кто-то из Держащих мир, сойдя с постамента, начал преследовать их и не отступал, пока нечестивец не раскаялся в содеянном.

В лавках на широких городских улицах можно купить что угодно и отыскать лекарство от любой болезни. В Мирре живут величайшие мастера своего дела, искуснейшие лекари и лучшие художники и ваятели, которые неустанно воспевают великолепие столицы в своих произведениях.

Автору сих записок очень хотелось бы увидеть всё это собственными глазами.

Родственность

Стараниями магической и лекарской науки в благие мирные времена и не имея нужды в тяжёлом труде на склоне лет, почтенный юканимец может встретить семь-восемь десятков зим и стать мудрым советчиком своим детям, внукам и даже правнукам. Собственно, семьдесят лет — тот возраст, когда подданный освобождается от уплаты податей, а те, кто состоял на королевской службе и был уволен по старости, продолжают получать треть прежнего жалования. Прочие же полагаются на собственные сбережения или содержатся детьми, коих у родителей обыкновенно бывает по трое-четверо. Впрочем, в семье крестьянина детишек родится всяко больше, чем в семье горожанина, а шляхтич и вовсе не обрадуется пятому сыну, поскольку ему попросту не достанется наследства, да и семейного счастья он никогда не обретёт, ибо не сможет обеспечить семью.

Волею богов и с разрешения родичей замужество допустимо с шестнадцати лет, а жениться дозволено после двадцати. Девушка же, встретив двадцати вёсен, может выйти замуж, не спросив разрешения старших, однако, конечно же, подобное поведение непохвально. Впрочем, обыкновенно к этому возрасту большинство девиц уже становятся замужними паннами. Что до юношей, то они обзаводятся семьёй годам к двадцати пяти — безусловно, те из них, у кого не имеется препятствий (к таковым препятствиям относится, например, неоконченное обучение в высшей магической школе).

И хотя согласие обеих сторон — обязательное условие совершения обряда, правильный брак устраивается родителями. Разве может неопытный молодой человек или впечатлительная девица отринуть чувства и трезво оценить качества избранника, с которым предстоит провести остаток жизни? Безусловно, нет, и страсть в таких делах — худший советчик. Посему действительно заботливый родитель непременно примет самое деятельное участие в обустройстве наиважнейшей стороны жизни своего чада, обратив внимание и на семью, и на возраст, и на нрав жениха или невесты.

В последнее десятилетие в книгах то и дело появляются истории о превеликой любви, которая туманит головы и смущает сердца, и в тех книгах утверждается, будто бы брак, заключённый по такой любви, окажется счастливым для обеих сторон, но, разумеется, не стоит доверять этим вымыслам и крайне нежелательно предоставлять подобное чтение юным впечатлительным дочкам.

Нет такого средства, которое стёрло бы с ладони красный узор, дарованный богами, а потому расторгнуть единожды заключённый союз решительно невозможно — разве что по воле Тассе-Каан. В подобных случаях ровно через год узор почернеет, и вдовец или вдова сможет пойти вокруг чаши во второй раз. Третьего брака не признают ни в Альфхёльме, ни в прочих медье, ибо он есть обман Пятерых, как и любое сожительство. Однако на севере подобное станет разве что предметом пересудов, но не повлечёт за собой наказания, предусмотренного старым кодексом Игара Врана.

Дети, рождённые вне освящённого брака, едва ли будут любимы родичами и соседями — особенно если они напоминают отцу или матери о совершённых ошибках или мешают законным наследникам. Чтобы избежать страшных наследственных распрей, незаконнорожденные дети шляхтичей носят родовые имена, составленные из приставки «нан» и сокращённого имени отца. Так, Ольвар нан Бер был бастардом йалтавара Беррана. (Но сие обстоятельство не помешало ему собственным умом и отвагой завоевать титул даже более высокий, чем у отца и стать элтебером Тановским).

Семейные связи в Юканиме ценятся чрезвычайно высоко, и разрыв этих уз осуждаем всяким здравомыслящим человеком. Однако, к великому прискорбию нашего доброго короля, сие правило не мешает шляхтичам то и дело ссориться и воевать брат с братом. А бывает, что в орсагах закрепляют изначально некровные узы: усыновляют или удочеряют или мешают кровь в чаше и становятся братьями или сёстрами.

Здесь же можно сделать небольшое замечание о норгэли: они более всего ценят те связи, что возникают не на общей крови, а по родству духа, и подобное воззрение представляется автору сих заметок чрезвычайно любопытным. При этом норгаэли вершат обряды вне орсагов, а по собственному обычаю. Так, своих мёртвых они хоронят в огне, а свадьбы в их семьях справляются всего единожды в году — в ночь Весеня, на берегах священного для них озера Веспрем.

О приличиях и допустимостях

Всякого почтенного мужчину зовут паном, к супруге его обратятся «пани», а их юную дочь назовут панной, и такой обычай распространён по всему Юканиму, кроме Северной провинции. Альфхёльмец скажет собеседнику «нур», уважаемой женщине — «нура», а незамужнюю девушку назовёт «нурама».

В том, что касается обращения между людьми, Альфхёльм выделяется значительно. Холод и многоснежие его зимы сделали северян внимательными к чужой беде — путника непременно пустят на ночь в тепло, и притом могут не расспросить ни об имени, ни о дороге, если он не пожелает отвечать на такие вопросы.

Здешние обычаи во всём менее строги: так, по закону Юканима, написанному Королевским Советом ещё при Карнане Книжнике, женщина не может жить самостоятельно, без опеки отца, мужа или брата, равно как и наследовать имущество без участия родственников мужского пола. Однако в Юканиме подобное происходит до удивительного часто: городские советы разрешают девушке, встретившей двадцатую весну, самостоятельно распоряжаться своей судьбой и имуществом, если склад характера действительно позволяет ей позаботиться о себе.

Нравственность здесь тоже соблюдается менее пристально. Связь между мужчиной и женщиной, не освящённая богами, порицается северянами так же, как и везде — к чему обманывать Держащих мир? — однако едва ли можно вообразить, что в Альфхёльме оскорблённый отец или обманутый супруг поволочёт обидчика в суд. Вероятнее всего, положение разрешится без вмешательства яраша и орсага, но весьма неблагоприятно для неосмотрительного юноши.

Облик и одеяния юканимцев

Юканим велик, и потому его жители значительно разнятся своим видом.

Люди южных медье обыкновенно не отличаются высоким ростом, но кожа их приятно-золотиста, а глаза цветом походят на перезрелые вишни. Живущие на западе — в Поречье и Белых холмах, — часто бывают белокожи и золотоволосы, а глаза их непременно светлы — как весеннее небо. Тех, кто родом с восточных земель, отличают широкие скулы, а волосы их походят на лучший чёрный шёлк. Что до северян, они обыкновенно высоки и остроносы, а глаза у многих из них светло-карие — цветом в знаменитую гречишную медовуху.

Описанное не означает, будто жители разных медье строго различны между собою. Народы живут бок о бок так давно, что кровь их перемешалась, и совершенное соответствие представлениям о виде южан или северян уже едва ли удастся отыскать.

Каждый юканимец одевается сообразно занятию, которое его кормит, и богатству, которое он нажил. Так, жена крестьянина, от света до темноты работающего в поле, пошьёт ему рубаху из грубого некрашеного льна и конопляные штаны. Зимой в деревнях надевают шерстяные рубашки, суконные штаны или юбки, а на севере шьют меховые шубы.

Лён и шерсть, впрочем, носят в любом сословии — уж очень хороши эти ткани и нет такого случая, когда они казались бы неуместными. Другое дело, что селянин сошьёт рубаху из грубого доморощенного льна, горожанин купит тонкое белёное полотно, а богатый шляхтич наденет бельё лишь из тончайшего и белейшего табирского льна. То же применимо и к шерсти — есть самая грубая, состриженная крестьянином с собственных овец, а есть драгоценное «золото Тарха».

В Юканиме выделывают отличное сукно, а в приморском Харто даже взялись за зелёный бархат, и с каждым годом, по всеобщему мнению, он удаётся ткачам всё лучше, однако превосходнейший синий и красный бархат и настоящий шёлк по-прежнему привозят лишь из Доэргана.

Что до курток и плащей, то они шьются из самых различных кож, но славнейшей считается иритская кожа, которая, как говорят, совмещает мягкость сафьяна и прочность китовой шкуры. Иритская кожа стоит баснословных денег, однако многие воины — будь то наёмники, Охотники на магов, королевские гвардейцы и гонцы, — стараются купить себе куртку из неё, потому как сие приобретение впоследствии наверняка сохранит жизнь в бою.

Эту кожу везут из провинции Ирит, лежащей в самом сердце Тамиргана, и никто не знает главной хитрости её изготовления. Из-за сей хитрости в 329 году эпохи Веры едва не началась война между Юканимом и Тамирганом: сын посланника Ренцо выкрал бумаги с записями и был схвачен лишь на границе государств. Чтобы избежать кровопролития, король Юканима был вынужден оставить молодого человека на волю тамирского правителя. Ренцо заточили в горной обители Безликой, и до самой смерти он не мог разговаривать ни с кем, кроме служителей.

В больших городах среди шляхты то и дело зачинаются разговоры о том, что простой народ следует ограничить в выборе ткани для пошива одежды. Не дело, мол, когда жена торговца пряностями позволяет себе платье роскошнее, чем благороднорождённая панна. Однако подобное веление если и воплотится в жизнь, то не иначе как волею городского яраша — того самого, который кормится и благоденствует на деньги торговца пряностями и пожертвования его жены.

Рассуждая о жёнах, надо упомянуть, что иные из них находят допустимым и приличным одеваться в мужское платье. Происходит это при необходимости отправляться в дальнее путешествие, в котором, конечно же, добрые штаны и куртка покажутся удобнее сколь угодно хорошей юбки. Впрочем, есть среди девиц и женщин те, которые выбирают странствия и скитания добровольно. Они становятся поварихами и прачками в обозах, а иногда — и вовсе наёмниками наравне с мужчинами. И, честное слово, зачастую владеют мечом не хуже них!

Отношение к подобному разнится от медье к медье. Северяне с присущим им равнодушием к чужим делам лишь пожмут плечами и назовут девицу странной, но не более того. Пограничье и Островные фольварки разделяют такое мнение, а вот в Южноморском крае появление на людях в мужском одеянии может стоить девушке доброго имени.

Замечание о чистоте и лекарстве

Благодаря трудам лекарей Гилля Айлатского и Братьев Аспинцев и неусыпными стараниями Королевского Совета знание о том, что грязь служит источником болезней, распространилось по всему Юканиму. Оттого чистота городов есть первейшая забота ярашей: они следят за исправностью водопроводов и сточных канав, а также за тем, чтобы не загрязнялись реки, несущие свои воды через город. Всякое затруднение в этом вопросе разрешается с помощью так называемых магов-золотарей. Занятие, быть может, не самое почётное, но золотые клёны, которые они получают за очистку отхожих мест, канав и вод, запаха не имеют, а потому не бывает недостатка в желающих освоить это сложное ремесло. Зачастую подобную работу и вовсе выполняют городские маги и их помощники — разумеется, за отдельную плату, и притом весьма значительную. В таких случаях мнение мага в глазах яраша приобретает особый вес — ведь любое недопонимание может привести к ужасающим последствиям для всех жителей.

Более столетия действует королевский указ, согласно которому всякий яраш должен принять свод законов для охранения городской чистоты. В таком своде непременно предусматриваются наказания за загрязнение рек и улиц, за работу красильщиков вне отведённых кварталов, за разделку туш в пределах стены и прочие действия, вредящие сохранению чистоты. Городские власти, а обычно и сами горожане пристально следят за их соблюдением, и всякий виновный непременно будет пойман и наказан по всей строгости — денежным взысканием или трудом на благо города. Впрочем, говорят, что в Синдоре, стоящем в заливе Штормов, с этим законом не считаются. Правда сие или нет, доподлинно не узнать: Синдор — самый шумливый и беззаконный город во всём Юканиме. Впрочем, разве можно ожидать иного от порта, о котором любой мальчишка знает, что это пристанище контрабандистов и пиратов?

Содержание бань в больших городах также находится в ведении яраша, однако обыкновенно через улицу от городской бани рано или поздно появляются несколько частных. Они меньше, дороже и зачастую предоставляют не только возможность помыться, но и прочие услуги, столь часто порицаемые добропорядочными горожанами и орше, ратующими за благоразумие и воздержание.

Богатые жители больших городов и почти все обитатели малых обзаводятся собственными банями, а за неимением оных — купальнями и умывальными комнатами, которые обыкновенно располагаются неподалёку от кухни. Пожалуй, во всём законопослушном Юканиме не сыщется такого дома, где хозяева не озаботились удобством мытья, и, бесспорно, такое положение может считаться поводом для государственной гордости.

Для всякого порядочного человека ходить в грязной одежде и дурно пахнуть есть страшнейший позор, которого даже последний бедняк — если он сохранил представление о достоинстве, — постарается избежать всеми силами.

Для тех же, чей доход позволяет думать не только о пропитании, чистота тела и жилища стоит в ряду важнейших забот. Лекарская наука уже давно научилась создавать мыло, и нынче мыловарение развито чрезвычайно хорошо. Сортов мыла существует превеликое множество — на любое предпочтение; самое дешёвое стоит не больше половины дуба, а самое дорогое — с лепестками черхатской розы — обойдётся в несколько ив за кусочек.

То же касается и зубных порошков, разве что в деревнях последние не в ходу — для чистки и сохранения зубов селяне обыкновенно используют смолу сосны или лиственницы и различные травы. Порой эти средства даже превосходят по своим свойствам те, что составляются учёными лекарями или аптекарями.

Здесь следует указать, что помощь лекарей доступна лишь горожанам — селяне со своей хворью обыкновенно идут к знахарю. В большом же городе всякий, у кого водятся деньги, может обратиться к магу-лекарю — это хоть и недёшево, но почти наверняка даст добрые плоды. Те, кому лекарское колдовство не по карману, посещают лекарей, обучавшихся в лекарских школах, однако сие тоже требует значительных расходов, которые будут зависеть от славы лекаря и имени его школы, и оттого многие сразу отправляются в аптеку — тамошние средства позволят избавиться от головной боли или кашля, порождённого простудой.

К слову, зачастую аптекари понимают в лекарском искусстве не менее тех, кто проходил обучение, и, хоть они не имеют бумаги, удостоверяющей их навыки, советам, которые они дают, вполне можно довериться.

Что касается различных ран и повреждений, то лекари без магического дара умеют исцелять многие из оных, а маги — почти все. В таких случаях всё зависит от внутреннего ресурса колдующего и от того, как внимательно он отнёсся к познанию строения человеческого тела во времена обучения. Зачастую лучшими в таком деле становятся боевые маги — они знают, как искалечить или убить, и они же отчётливее всех представляют, как срастить сломанную кость или даже стянуть края разрыва в кишках. Постигается эта наука на мёртвых телах, которые исправно поставляются Скорбными дворами во все школы подобного толка.

Хуже всего исцелению поддаются те болезни, чьё происхождение доподлинно не установлено — например, подагра, изводившая великую колдунью Анико Балаш на склоне лет, или желудочная болезнь, мучившая короля Фернана.

Особо следует упомянуть серебрянку — болезнь, в зарождении которой повинен Карго Безумный. Он вызвал её из самой Темноты почти полтора столетия назад и по сей день лекарство от неё не найдено. Болезнь, между тем, чрезвычайно губительна. Она поражает исключительно женщин — независимо от возраста и семейного положения, — и непременно убивает их. Выживает одна на сотню, да и то, скорее всего, её кожа так и останется поражена серебристыми пятнами.

И, конечно, ни один маг, ни один лекарь не отыскал ещё средство от старости, и потому она приходит за всеми — хоть за крестьянином, хоть за королём.

О еде и поварском искусстве

Милостью Светлых, еды в Юканиме в достатке, и во всяком медье непременно будет своя привычка. Южане ничего не приготовят без зелени и овощей — зачастую сырых, — а северяне хоть не каждую седмицу едят мясо, зато во всякое блюдо добавляют ягоды и грибы.

Торговля во всех портах и городах идёт бойко, тамирские изыски текут по Айнскому тракту, доэрганские пряности прибывают в порты Мирра, Аспина и морские закоулки Островных фольварков, и там же появляются черхатские товары, среди которых более всего ценится напиток шоколад — о нём говорят, будто он исцеляет безнадёжно больных и оживляет мёртвых.

Пряности нельзя счесть за великую редкость, хоть и встречаются среди них чрезвычайно дорогие, не всякому богачу доступные — шафран тому примером. Однако горожане вполне могут раздобыть зиру, имбирь, гвоздику, кардамон, анис и даже корицу. А уж купить фенхель, шалфей, горчицу, петрушку, тмин, мяту и укроп и вовсе не составит труда — иные даже выращивают сии травы в своих домах.

Мануэль из Айлата, служивший поваром королю Фернану, добрую половину жизни собирал всё известное о еде в одну книгу, и по сей день не написано более полного и правдивого труда о снеди. В его обширнейшем трактате «Рассказ о блюдах, бытующих на столах Юканима» подробнейшим образом перечислено всё, что едят юканимцы, а посему автор этих строк позволит себе обратиться к мудрости сего славного человека.

Перво-наперво, на каждом столе непременно будет хлеб. Если оного нет, значит, на дворе голод. Чем почтеннее едок, тем белее хлеб. (Однако северяне и здесь отличаются от прочего Юканима — их хлеба сплошь тёмные, ржаные).

Кроме хлеба, юканимские хозяйки выучились выпекать из муки превеликое множество прочих сытных и вкусных пирогов и лепёшек. Городские пекари часто делают баранки, пряники, облатки и печенья, причём у всякого мастера свой способ изготовления, тщательно оберегаемый от других пекарей, а порой и собственных подмастерьев.

Кроме хлеба, всякий юканимец ест каши и похлёбки, числа которым нет и быть не может. Каши варятся из овса, гречихи, пшена, перловой крупы, гороха, пшеницы, ячменя — да и любого прочего зерна, что под руку попадётся, а то и из толокняной муки. А в праздничное утро на столе может красоваться даже каша из тамирского риса.

Похлёбки обыкновенно варятся из бобов, нута и гороха, а на севере — из сушёных грибов, к которым всенепременно добавляются овощи, какие только может родить здешняя земля.

В плодородных южных краях растёт превеликое множество овощей, трав и кореньев, но подобная радость не всегда осеняет даже поля, лежащие в самой середине королевства, а о холодных северных землях и рассуждать не приходится. Обыкновенно юканимцы едят репу, брюкву, капусту, турнепс, морковь, огурцы и свёклу, а помимо того — щавель, крапиву, горчицу, лук, чеснок и корни рогоза, славные своей питательностью.

В Южноморском крае немало кушаний готовится из лапши, которую каждая хозяйка нарезает на свой лад. Лапшу в этих землях так любят, что даже подавали на королевский стол, когда молодой король Эдан посещал Аспин.

Не сыщется такого юканимца, который отказался бы от творога, сметаны или сыра — в особенности от пряного эрафского, почитаемого лучшим среди всех сыров. Молоко же обыкновенно пьют только маленькие дети, да иногда старики. Северяне этого обычая не придерживаются; у них молоко почитается за пищу, приличествующую даже взрослому мужчине, занятому тяжким трудом. Впрочем, более всего альфхёльмцы любят томлёную ряженку и даже пекут из неё особенно вкусные блины.

Мясные кушанья есть мерило благополучия семьи. Наслаждаться ими каждый день доступно лишь богатейшим, но, по сведениям Королевского Совета, и беднейшие могут позволить себе зайчатину раз в две седмицы.

Наилучшим мясом считается нежная телятина, что может украсить собой праздничный стол. В немалом почёте и мягкое мясо мелких птиц и собственноручно пойманная дичь. Иные шляхтичи вовсе полагают дичь единственно достойным мясом, но все прочие обыкновенно едят свинину, баранину, кролятину и зайчатину, мясо уток и гусей. Северяне кладут мясо в пельмени, и хотя рецепт незатейлив, каждая хозяйка умудряется делать пельмени на свой лад, а потому во всём Альфхёльме не сыщется двух одинаковых блюд. Впрочем, попробовать пельмени можно лишь в морозную пору, а оказаться в Альфхёльме зимой — удовольствие из сомнительных. Впечатления от северной стужи и нескончаемой ночи затмят радость от сколь угодно вкусных кушаний.

Рыба уважаема ничуть не меньше мяса. Жирный осётр или свежая сёмга достойны королевского стола, а сельдь или треска порадуют крестьянина. Море плещется о берега Юканима с трёх сторон, а потому нет недостатка в морской рыбе — иные даже презирают речную. Впрочем, северяне с превеликим удовольствием готовят вкуснейшие кушанья и из речной — чего только стоит щучья уха по-регенарски.

К слову, для приготовления сей прекрасной ухи непременно потребуются спелая брусника, и жители прочих провинций находят это странным. Однако северяне чрезвычайно любят ягоды и, полагая их не только лакомством, добавляют едва ли не во все свои кушанья. Сие легко объяснимо — нигде нет такого многообразия ягод, как в лесах Альфхёльма.

Среди вкуснейших ягод Мануэль Айлатский перечисляет чернику, землянику, бруснику, костянику, облепиху, морошку, клюкву, ежевику, рябину, калину, тернослив, смородину и крыжовник. Из них готовится множество великолепных лакомств: смоква, кулага, пастила и варенья с листами студённика.

В славной столице городе Мирре можно попробовать отменное ореховое кушанье — белый сладкий марципан. Приготавливают его из миндаля, и оттого марципан недёшев, однако каждая его крошка стоит уплаченных монет. Орехи, впрочем, сами по себе являют лакомство, желанное для многих детей. В северных землях ореховые деревья не растут, однако их немало в более тёплых провинциях, а потому они не так уж и дороги — конечно, за исключением лагойского земляного ореха, что привозится из Черхата.

Рассуждая о еде, нельзя обойти вниманием и питьё.

Хоть яраши и заботятся о чистоте колодцев самым тщательным образом, многие горожане предпочитают простой воде другие напитки. Пьют морсы, травяные чаи и ягодные взвары, чрезвычайно уважают добрый эль, веселящий сидр и хорошее пиво — в каждом городе и большом селе непременно есть свои пивоварни, из коих две или три обязательно спорят за звание первейшей. И хотя эль и пиво варят по всему королевству, широко известна история некоего Ильдо из Аргата, однажды предпринявшего отчаянное путешествие, целью которого было отыскание лучшего юканимского пива. Он отправился в путь ранним соковикским утром, предварительно обойдя все таверны родного города, и поехал на юг, по пути заворачивая в каждое село, где есть пивоварня. Долгие три года о нём не было вестей, и друзья уже отпустили прощальный фонарик за него, как вскоре пришло письмо, в котором пропащий сообщал, что наилучшее пиво варит одна вдовушка из деревушки Карухи, расположенной на берегу Айна неподалёку от города Скаур. Объяснялось ли его мнение тем, что на этой вдовушке он оказался женат, — доподлинно неизвестно.

Северяне вместо пива иногда пьют взвар и сбитень, а уж слава об альфхёльмской гречишной медовухе вышла далеко за пределы Северной провинции.

Южане делают сладчайшие вина из сливы и ежевики, и нет напитка пьянее тех вин. Пьются они легко, словно безобидный ягодный морс, однако после двух кружек даже самый крепкий мужчина не встанет с лавки без чужой помощи.

Впрочем, многие изысканные шляхтичи подобные напитки за вино не почитают. Они признают исключительно виноградное — красное или белое. Сортов сих вин существует немало, и не все из них дороги — позволить себе кружку-другую в конце дня может даже небогатый горожанин. Однако самыми лучшими считается белое аспинское, прославившее Южноморский край, и красное шеграйское — его привозят из Черхата. И вот они-то обходятся по половине ивы за кружку, а потому на пир такое вино купит разве что какой-нибудь богач.

Автору сих строк довелось испробовать и то, и другое, и он может своей честью поклясться, что каждая капля стоит уплаченных денег. Нет в этом мире иного напитка, который сравнился бы с ними, и едва ли найдётся человек, сумевший бы назвать между ними лучшее. Белое аспинское сладко, как украдкой подаренный поцелуй юной девы, чьего расположения пришлось добиваться несколько лун, и пьянит оно в той же мере, даря головокружение и крылья за спиной. Красное же шеграйское крепко и терпко, как соединённая кровью дружба, и разве можно выбрать между любовью и дружбой?

Рассуждение о чтении и образовании

Стараниями служителей Пятерых умение читать распространено в Юкнаиме довольно широко. Детей обыкновенно стараются научить чтению и счёту, но среди крестьян эти навыки часто забываются за ненадобностью. В городе же необходимость в подобных умениях насущна, а потому большинство горожан читать умеют и даже более того — весьма охочи до книг.

Шляхтичи и служители Пятерых, конечно же, грамотны, а о магах и говорить не приходится, поскольку всякого ребёнка с магическим даром независимо от сословия непременно обучат чтению и письму — это первейшая обязанность его родителей. Вдобавок даже самая бедная семья возлагает на таких детей большие надежды, а потому уж постарается обеспечить ему — и себе — хорошее будущее. Даже если магические способности с течением времени не разовьются, такой ребёнок позже сможет пойти в писари или лекари.

Добрые орше часто стараются помочь таким детям поступить в какую-либо высшую школу или продолжить обучение иным способом. Многие сильные маги начинали свой путь как раз с учельни при орсаге и часто упоминали настоятелей в числе людей, которым были обязаны приобретённым высоким положением.

Если не касаться магической стези, то в Мирре, Церахе, Танове и Аспине есть высшие школы, где умных и честолюбивых научат всем тонкостям химии, лекарства, словесности, посольского и печатного дела, иноземным языкам, рисованию, стихосложению и даже музыке. Такие школы привлекают в свои стены самых выдающихся учёных, лекарей, художников, поэтов и ваятелей, а ученики то и дело превосходят своих учителей, отчего юканимские наука и искусство лишь крепнут.

В прочих городах тоже имеются школы, где можно научиться, например, лекарству, но имена их не так звучны, а полученные знания требуют особенно тщательного закрепления практикой.

Стараниями магов бумажное и печатное дело в Юканиме освоены хорошо и совершенствуются непрерывно, а потому книг в королевстве великое множество. В них излагается история и богословские изыскания, описываются путешествия в дальние страны, приводятся дельные советы по приготовлению блюд и защите от нежити. Большое число книг является плодом воображения писателей, однако среди них встречается немало достойных. Высшей похвалы заслуживает «Роман о Гаральде Верном» Хисса Уларского и «Поэма о пяти ветрах» Гула из Синдора.

Книжные лавки есть в почти каждом городе, даже небольшом. Наиболее дороги книги, разрисованные вручную, однако самые простые, ничем не украшенные стоят иву, а порой и дешевле. Впрочем, иногда полезность книги можно поставить под сомнение: иные из них не только дурно отпечатаны на плохой бумаге, но и в содержании своём имеют значительные изъяны, а то и откровенные глупость или пошлость. Однако следует признать, что истинно образованный человек на подобное чтение никогда не польстится.

Если некто недостаточно богат, чтобы покупать книги, он пойдёт в библиотеку при яраше — оная всенепременно есть в каждом городе. Безусловно, пускают туда далеко не всех, однако доброе имя послужит залогом того, что библиотекарь позволит приобщиться к сокровищнице знаний.

Наука и искусства

«Магия для немагов» — называют науку в Юканиме. Она идёт рука об руку с колдовством и часто развивается усилиями слабых колдунов — тех, чей ресурс не позволяет черпать квельт и сплетать заклятия. Сие, однако, не означает, что научная стезя закрыта для всех прочих — напротив, в любой высшей школе будут рады пытливым умам, пусть и без колдовского дара.

Король с первых дней самостоятельного правления всячески поощряет развитие наук, а наибольшее предпочтение отдаёт механике, химии и лекарскому делу — то есть, сферам с самой высокой практической ценностью.

В Мирре и других больших городах на башнях ярашей красуются отменно точные часы, а въездные ворота закрываются и открываются не усилием рук стражников, а хитроумным механизмом. Чрезвычайно полезными и любопытными представляются предложения Тановской школы по постройке городского водопровода — уверяют, что вода по трубам доберётся до самых высоких этажей.

Многие маги относятся к науке снисходительно, но сие убеждение представляется неверным. Без усилий науки сами колдующие умели бы куда меньше. Более того, иное колдовство и вовсе бы не сплелось без точных знаний — например, лечение болезней и ран. Потому всякий разумный и дальновидный маг непременно поддерживает в себе интерес к открытиям и новшествам, чтобы применять их к своей пользе.

Общепризнанно, что и наука, и искусство столь развиты в Юканиме благодаря влиянию Высоких — пусть очень давнему, но весьма и весьма значительному. Ныне различные искусства цветут под сенью высших школ и щедрой рукой тех благородных шляхтичей, кто умеет ценить подлинную красоту. Живопись, ваяние, музыка, поэзия и зодчество — вот те пять из них, что угодны богам. То и дело в разных школах предлагаются состязания в каком-либо виде искусства. Как лучники показывают своё мастерство, чтобы определить лучшего, так и ваятели или художники должны явить свои произведения зрителям, чтобы честные и беспристрастные судьи назвали искуснейшего. Однако подобная мысль многим представляется едва ли не возмутительной: разве можно сравнивать между собой картины Дарга по прозвищу Повеса и полотна Циндо Холодного? Ведь работы первого полны ярчайших красок и всяческого прославления жизни и её удовольствий, в то время как второй изображает великие битвы, Орденские собрания и другие важнейшие события, определявшие судьбу королевства. Безусловно, многие утверждают, что картины Циндо в стократ важнее «мазни» Дарга, однако вызвала ли «Бальсирская битва» хоть одну улыбку на чьих-то устах?

Всё чаще среди образованных людей раздаются голоса, призывающие добавить в перечень великих искусств ещё одно — искусство играть на театральных подмостках. Сей призыв представляется справедливым. Три года назад Его Величество пожаловал миррскому театру звание королевского, тем самым высоко оценив мастерство лицедеев. Рассказывают, будто к этому жесту его побудила «Игра об Айту и Этиле», которая может растрогать чьё угодно сердце — не то что великодушное королевское. Ещё рассказывают, будто король даже видел «Похождения лиса Ренна» и нашёл их весьма забавными, хотя многие усматривают в иных историях о лисе нечто оскорбительное для государственного устройства.

Однако, несмотря на королевское расположение к театру, некоторые до сих пор не желают признавать его ценности. Подобное легко объяснимо — не во всяком городе есть хороший театр. Многие из оных и правда не поднялись выше ярмарочного балагана, а потому их представления не могут вызывать в зрителе высоких чувств, а только лишь безудержный хохот над показанными глупостями.

Впрочем, представления о Светлых, обыкновенно даваемые по четырём большим праздникам, неизменно хороши. Надо полагать, милость Держащих мир осеняет в эти дни всякого, кто старается сделать добро, а потому даже в самом захудалом балаганчике действо о богах может поразить своей красотой.

Замечание о праздности

Времени, которое юканимец проводит в праздности, не так уж много, но у горожанина его всяко больше, чем у селянина. Оттого именно в городах зародились различные игрища, изначально направленные на то, чтобы скоротать время, а после ставшие прибежищем мошенников. Во всяком случае, именно такого мнения придерживаются орсаги, рассуждая о костях и картах. Часто говорят об этом и добропорядочные обыватели, осенним вечером встречая какого-нибудь бедолагу, проигравшегося до подштанников.

Впрочем, не всякая игра может привести игрока к позору и жалкому виду. Есть и те, что достойны самих королей — например, тамирское изобретение «тавл». На первый взгляд, игра незатейливая: происходит она переставлением фигур двух цветов по клетчатой доске. Однако на деле тавл до того сложен и тонок, что иные шляхтичи выбирают по нему супругов для своих дочерей. В летописи, составленной Юстом Немым, даже сохранилось упоминание о том, как двести лет назад одна из войн между Тамирганом и Черхатом была окончена именно игрой в тавл: двое военачальников повели в бой не настоящие войска, а уселись друг напротив друга над игральной доской. Юст пишет, игра шла весь день — от раннего весеннего рассвета до позднего заката, и решилась вничью. На следующее утро было подписано перемирие, которое с тех пор зовётся Тавлским миром.

Впрочем, большинство юканимцев предпочтёт развлечения попроще. Частенько молодёжь устраивает танцы, и в любви к этому увеселению нет никакого сословного различия, разве что в шляхетских поместьях танцы медлительны, благочинны и очень сложны, а в деревенских дворах отплясывают так, что пыль стоит столбом.

Многие поют — независимо от того, умеют ли, — и уж в каждой таверне, в каждом поместье и замке обрадуются хорошему менестрелю. Иные из них, самые даровитые и умелые, становились такими богачами, что их потомки даже получали шляхетское звание. Оттого-то и поныне на дорогах королевства немало вечных скитальцев с гитарами и лютнями, и неясно, ищут ли они славы и богатства или попросту не могут усидеть на одном месте.

Дороги Юканима

Коротко описать дороги Юканима решительно невозможно, поскольку существуют, к примеру, королевские тракты, что стекаются к Мирру с запада и востока, а есть Пограничье или пресловутый Альфхёльм, в которых о дорогах и не слыхивали.

Впрочем, какой бы ни была дорога, передвигаются по ней либо пешком, либо верхом, либо в повозке или санях. Альфхёльмцы запросто сплавляются по рекам, коих на всём севере великое множество, а поскольку надёжных мостов через эти реки не перекинуто, то в летнюю пору речная дорога даже предпочтительнее. Оттого по Альфхёльму обозы с товаром частенько идут не по земле, а по реке, и потому в Северной провинции редко взимаются пошлины за проезд по мосту — ведь пересекают их на свой страх и риск.

В Белых Холмах и прочих медье, которые касаются моря и располагают гаванями, дороги хороши, а величайшая, широчайшая, шумнейшая и опаснейшая среди них — Айнский тракт, что берёт своё начало в приграничном городишке Лаксе и вьётся бок о бок с Великим Айном до белых врат Цераха.

Сохранность любой дороги и её проезжесть обыкновенно есть забота меденского совета, и оттого тракты зачастую особенно дурны на границах медье. Говорят, в дождливую пору в ямах на пути между Альфхёльмом и Пограничьем путники тонут вместе с конями.

Города обыкновенно стоят не дальше, чем на расстоянии двухдневного перехода на неплохой лошади, а зачастую и ближе, особенно в медье, где живёт много народу. Но если и не встретится путнику город, то немалое село уж непременно покажется из-за холма. Редко бывает такое, чтобы днями не видать человеческого жилья — конечно, если то добрый путник, едущий по торговым делам, а не безумец, что ищет приключений и неприятностей в горах Ярулы, лесах Глухомани или степях Пограничья.

В обжитых частях Юканима путешественнику не составит никакого труда найти ночлег и пропитание. Во всяком селе, а порой и малой деревушке всенепременно отыщется какая ни на есть таверна, где путнику подадут ужин и предоставят место у очага. В городах, разумеется, выбор обширнее: богатый купец может рассчитывать на хорошую таверну или гостиницу своей гильдии, а тот, у кого денег нет вовсе, вправе просить пристанища в орсаге или Приюте Ордена Дороги.

Обыкновенно в указанных местах вьётся немало чудного народа, притом палачи и наёмники, продающие свой меч и ловкость за серебряные ивы и золотые клёны, покажутся самыми заурядными людьми в пёстрой толпе гадателей, толкователей снов, менестрелей, карточных обманщиков, бродячих колдунов и лекарей, служителей, давших странничий обет, магов Ордена Дороги и прочих удивительных людей, которых добропорядочный горожанин сочтёт скорее опасными и подозрительными, нежели достойными восхищения или хотя бы сочувствия.

Несмотря на все старания меденских советов, на дорогах часты разбой, грабежи и прочие неприятные и губительные неожиданности. Особенно славится ими Пограничье — там дела до того плохи, что у его южных берегов незадачливый путник может даже попасться работорговцам и тем самым навеки распроститься с родиной.

Что касаемо времени, то обыкновенно всякое путешествие происходит между Илимом и Лунаром — дороги сухи и проезжи, и вынужденный ночлег под открытым небом не грозит смертью от мороза. Однако очевидно, что не всякое человеческое дело может быть управлено в отведённый богами промежуток, а потому нередки и зимние странствия — слава Создателю, колдовство изрядно облегчает жизнь путника, осиливающего столь непростой путь. Светляки осветят дорогу в ранней ночи, а самаррские камни отдадут сбережённое тепло и сделают ночной холод терпимее.

Впрочем, приходится признать, что ранней весной и поздней осенью не спасёт даже магия — по всему королевству начинается бездорожье. Большаки и малые тропы делаются непроезжими, и все, кто оказался в пути, вынуждены пережидать в городах. Обычно бездорожье длится с седмицу, но в плохой год может тянуться и две.

Преступления и преступники

Те из благочестивых служителей, кто более всего почитает Руэ-Данну и Верен-Энну, верят, что однажды непременно наступят времена, когда всякий человек будет принимать другого за любимого брата, и не останется в нашем мире ни воровства, ни убийств, ни какого иного зла, чинимого одними людьми другим. К превеликому сожалению, до тех времён ещё далеко, и преступники то и дело пятнают честь городов и сёл своими злодеяниями. Чего только стоит разбойничья шайка Лисохвостов, наводивших ужас на всех, кто ехал по Айнскому тракту между Лайго и Скандой. Целых пять лет не могли их изловить, а когда изловили, оказалось, что заправляли головорезами безобидная на вид старушонка и её внучка чрезвычайно юного возраста. Обеих, конечно, повесили, хоть женщин обыкновенно и не вешают.

Всякий меденский совет и яраш каждого города изыскивают всевозможные пути, чтобы не допустить процветания грабителей и воров, однако, увы, преступники всегда на шаг опережают блюстителей законности. До того они бывают жестоки, ловки и изворотливы, что остаётся только поражаться. Ксен из Лакса, известный как самый красноречивый защитник обвиняемых, добрую половину своей богатой на события жизни собирал разнообразные сведения о ворах и мошенниках и объединил их в обширнейшем трактате «Истории о тех, кто считает чужие деньги». Говорят, будто Ксен начал писать и книгу о других преступлениях и преступниках, но однажды утром он бесследно исчез по пути от своего дома к зданию городского суда, и сия загадка по сей день остаётся неразрешённой.

Хотя все преступления и наказания перечислены в стародавнем «Кодексе короля Фьятара», который почитается законодателями ещё со времён старой династии, судьям то и дело приходится размышлять о том, к какому разряду отнести судимое деяние, а порой и вовсе прибегать к помощи многомудрых магов или милосердных орше, чтобы понять, преступно ли оное.

Относительно наказаний также нередко возникают споры: орсаги обыкновенно настаивают на взысканиях полегче, яраши же склонны карать как можно более сурово — чтобы впредь и прочим было неповадно.

Казни в Юканиме допустимы следующие:

ссылка на корабль или на рудники, отрубание уха, языка или руки, битьё кнутом, смертная казнь через повешение, отрубание головы или сожжение,посмертное проклятие. Последнее назначается лишь за тяжелейшие и жесточайшие преступления, в число которых входит предательство короля или королевства. Проклятье в подобных случаях налагается орсагом, и преступник обречён на посмертие не в Топях даже, а в самой что ни на есть Темноте, откуда нет и не будет возврата.

Впрочем, перечисленные наказания не так уж часты — обыкновенно предпочтение отдаётся денежным взысканиям и другим способам восстановить утраченное равновесие. Половина денег от взыскания поступает пострадавшему человеку, а вторая отходит в казну — на поддержание законности.

Однако следует отметить, что в разных городах различно относятся и к правосудию: к примеру, в Горте человека, убившего соперника в драке, немедленно поволокут в тюрьму при яраше, а в Синдоре могут заявить стражникам, будто парень сам ненароком упал на нож, или, если посчитают выжившего виновным, произвести правосудие на месте. Последнее, конечно же, недопустимо, поскольку подрывает самые основы общественного порядка.

Впрочем, иные яраши приходят к мнению, что преступность неискоренима вовсе, а потому их святейшая обязанность — сдерживать её и быть осведомлёнными о ней. Оттого-то в некоторых городах — и даже в славной столице Мирре — появились столь невероятные для добропорядочного человека самозваные союзы как «гильдия воров». Безусловно, это ни в коей мере не означает, будто её членам выдано разрешение на грабежи, но значит, что они не будут повешены за воровство, пока исправно платят «налоги» ярашу. Сколь ни дико сие положение на первый взгляд, многим оно представляется правильным: и самим ворам, и городской власти, и даже наиболее состоятельным горожанам, которые благодаря небольшим, но регулярным взносам на благо такой «гильдии» могут обеспечить безопасность своему имуществу.

Войны

Было время, когда Юканим воевал с соседями.

Оно сменилось временем, когда юканимцы воевали между собой.

Теперь же королевство благоденствует в мире. Последняя война с Тамирганом случилась двадцать восемь лет назад. Как и предыдущие две, она разгорелась из-за приграничного города Лакса — того самого, который считает себя независимым городом-государством, — и продлилась чуть больше седмицы, окончившись с первым значительным снегопадом.

Увы, не всякий шляхтич столь же мудр и терпелив, как короли, восседающие на троне, а потому стычки между элтеберами, иштванами и элтеберами происходят по сей день. Случаются такие битвы чаще всего на границах владений, и сражаются в них наёмники — от хороших и прославленных до последнего отребья, вооружённого дубинами.

Подобное разорение, разумеется, чрезвычайно печалит доброго и милосердного короля Эдана. Однако, сколь бы ни было добро его сердце, наказание за подобную внутригосударственную войну полагается самое суровое. Если сведения о ссоре дойдут до Мирра и будут отысканы виновные, они могут лишиться некоторых привилегий и значительной суммы клёнов, а порой — титулов и земель.

Но даже столь строгий запрет и неминуемость наказания не в силах погасить пожар застарелой вражды. Вот уже больше четырёх десятилетий тлеет ненависть между родами йалтаваров Гортских и элтеберов Омурских, а поскольку их владения лежат ровно на границе между Старым и Тановским Поречьями, вражда шляхтичей частенько приписывается самим медье. Говорят, будто своё начало эта история получила в нелепом происшествии со случайно убитой охотничьей собакой, а вскоре уже вылилась в резню в замке двоюродного брата элтебера. Правда сие или нет, доподлинно неизвестно, но воюют Горт и Омур по сей день, несмотря на все усилия королей примирить их. Временами между представителями семейств заключаются браки, но не засвидетельствовано ни одного, который продлился бы более двух лет и не закончился очередным кровавым происшествием.

Об исчислении времени и праздниках, богами положенных

Время быстротечнее речной воды, и за пределами людского мира отсчёт ему ведётся оборотами колеса Вечной мельницы. В же мире подлунном его течение исчисляется малым мигом и долгим часом — но то лишь в городах, где есть механизмы, что своими стрелками разрезают день. В селениях же время смотрят по движению светил, а порой по горящей свече или лучине. Деревенская жизнь размереннее городской, и при правильном устройстве жилища солнце само подскажет, сколько дня истекло.

День и ночь равняются обороту — отрезку, за который солнце успевает проделать путь от востока до востока: половину над землёй, половину под землёй. Из двадцати восьми оборотов сложится луна: по семь ночей на четверть. А уж из двенадцати лун наберётся ровнёхонько год. Снежень, просинец и лютень составляют зиму, весна состоит из соковика, цветеня и травеня, лето начинается с красеня, идёт через липень и завершается серпенем, а осень делится на рюен, листобой и грудень.

О чём-то больше года смертному думать самонадеянно, но учёному историку дозволительно помыслить о столетии, а то бы даже и об Эпохе — нынче как раз третья, Эпоха Надежды. Прежде неё сменились Эпохи Любви и Веры, а следом настанут Эпоха Смерти и Безымянная, а там миру придёт не то конец, не то новое начало.

Больших праздников, положенных людям богами, всего четыре: Новогодье, Весень, Вершинник и Лунник. Однако альфхёльмцы, которые на всё смотрят по-своему, и здесь стоят особняком. Праздники они называют иначе, и по числу их не четыре, а восемь. Рассказывают, что причиной тому стародавняя истории Северной провинции: давным-давно её населяли племена, которые делили год всего на две половины — холодную и тёплую, тёмную и светлую; а у других народов повелось иначе, они знали по два десятка времён: то пение лягушек, то цветение клевера, то золочение листьев. Потом всё перемешалось, и ныне северяне празднуют больше прочего Юканима. Обычаи же их чрезвычайно красивы и заслуживают отдельного описания, а потому автор, понадеявшись на благожелательность читателя, позволит себе рассказать о них.

Всякий год отсчитывается с утра после самой долгой ночи, которая выпадает на конец снеженя (оттого получается, что год берёт начало во второй трети зимы). Ночь, предшествующая этому утру, называется Новогодьем, а у северян — Йормом.

По всему Юканиму — и на севере тоже, — последняя ночь года предназначена для прощания с ушедшими. На то в каждом медье предусмотрен свой обычай, и там, где зимы холодны, зажигают «огни Ждущей» — особого вида фонарики из ткани, подобной паутине. Когда внутри затеплится огонь, они становятся прозрачными и, заполнившись тёплым воздухом, улетают в ночное небо — зрелище красивое и пронзительное в своей печальности.

К самому Йорму украшают жилища еловыми ветками, плетёнками из красных и белых нитей, бусами из рябины соломенными фонариками, к которым подвешивают разноцветные ленты.

В йормскую же ночь всякий альфхёльмец будет весел и насторожен — самое что ни на есть зачарованное время. Ни в одном другом медье не расскажут столько историй и не споют столько песен о новогодних чудесах. Сами боги ходят среди людей, а возле каждого костра, за каждым столом присутствует кто-то из незримых соседей, и оттого одна кружка с медовухой и одна тарелка с пирогом будут всю ночь стоять нетронутыми.

Это время — брешь не только между годами, но и между мирами. Никаких границ не остаётся, и людские судьбы путаются быстрее, чем нити в руках неумелой пряхи. Шестой, который обыкновенно не спускается к людям, в йормскую ночь частенько ходит вокруг их домов и слушает разговоры, чтобы решить, стоит ли и впредь защищать людской род. Оттого на Йорм стараются говорить только о хорошем, а всякое обещание обретает особую силу и становится сродни клятве — ведь его слышал Безымянный Лис.

Строго-настрого запрещено быть одному в самую долгую ночь — иначе незримые надумают скрасить это одиночество, и уж тогда наверняка жди беды. Оттого все северяне в Йорм носят личины, уж кто на какую сподобится: у одного страшная рожа, грубо вырезанная из коры, а у другого — изящная расписная голова сродни птичьей. Верят, что маски запутают весёлый народ, и те не решатся шалить со смертными. Некоторые, правда, полагают обычай знаком уважения к непростым соседям — мол, ночью они смогут ходить в своём истинном обличье и веселиться наравне с людьми, и это их задобрит.

Первый день после Йорма есть день судьбы — сказанное и сделанное до захода солнца определит весь грядущий год. Впрочем, что в Альфхёльме, что в иных медье наступление нового года на самом деле празднуется целых двенадцать дней — по числу лун в году. У каждого дня есть своя традиция, которую старики непременно соблюдают, а молодёжь волей-неволей перенимает.

Первый день определит просинец — неспешный и тихий, когда разжигают очаги от благих йормских костров. На второй топят печи яблоневыми дровами — чтобы лютень не засыпал метелями. На третий день на столы выставят берёзовую посуду — чтобы в соковик деревья проснулись как положено. На четвёртый пьют «весенний мёд» — и пчёлы благополучно перезимуют до цветеня. На пятый день устилают полы и столы расшитыми дорожками и полотенцами — чтобы у всех путешествующих дороги легли хорошо. В шестой кормят скотину нарочно отложенным с осени клевером — чтобы в травень пастбища зеленели и были сытны. На седьмой день, под излёт первой седмицы, плетут венки из сбережённых колосков и вешают под потолок — чтобы хлеба уродились. На восьмой день всенепременно испекут что-нибудь яблочное — хоть бы и из кожуры, — и поливают корни яблонь горячим сидром, а без этого яблок в серпень будет не собрать. На девятый едят исключительно лесное: грибы и ягоды, чтобы в рюен лес оказался богат на дары. С полуночи десятого дня не погасят свечей и светляков — чтобы осень была не слишком темна и холодна. Одиннадцатый день самый весёлый и шумный: у очагов собираются все родичи и друзья — чтобы под конец года, в чёрном грудне, остаться всё так же вместе. На двенадцатое утро снова разводят костры — сжигать весь сор, который скопился за первые дни, и не тянуть его за собой в наступивший год.

Примечание: У северян — и более ни у кого — есть поверье, связанное с тринадцатой ночью: они полагают, что именно в эту ночь все незримые, кто не привязан навеки к людской земле, покидают наш мир до самого Равена. Оттого в этот вечер никуда нельзя идти с незнакомцами.

Сменится полторы луны, и в холодном лютене альфхёльмцы станут праздновать Инар, который приходится ровнёхонько на середину между Йормом и Весенем. Посторонним его объясняют как встречу зимы и весны.

Инар празднуется, когда «синица запоёт» — верный знак того, что зимний рубеж пройден, и до весны рукой подать. Солнце в полдень поднимается выше елей, и дни удлиняются на птичий клюв.

В соседних медье любят поворчать, что северянам лишь бы веселиться, а время-то непростое: лютень — волчья луна, разве до праздников? Но в Альфхёльме говорят, что в Инаре Нурмалинн отражается — он начало тёмного времени, а Инар — его конец.

Накануне Инара наводят порядок в домах и ходят в баню, а на ночь перед ним оставляют зажжёнными свечи — как и в Нурмалинн. Инарские свечи не простые, а непременно красные и тонкие, как ветки вербы. Вербу и ольху создала сама Тайе-Лару, и оттого их почки первыми распускаются по весне.

Встречают Инар дружно, целыми деревнями или кварталами. Пьют земляничное вино, разжигают костры из деревьев шести видов, и девушки в голубых платьях пляшут вокруг огня. На тех же кострах и гадают: одни прыгают через пламя парами и по тому узнают свою общую судьбу, а другие бросают в костёр камни и наутро смотрят, остался камень на месте или нет: так можно выяснить, не унесёт ли грядущая весна из родного дома.

Очень любят Инар малые дети — бегают на пригорки звать весну и всячески веселятся под солнышком, которое едва-едва начинает пригревать. Но более всего радуются Инару юные девицы — им он сулит приятнейшие переживания и воплощение величайших надежд. В каждом доме пекутся печенья-птички с клювиками-семечками и глазками-орешками. И раз уж праздник начинается с синичкиной песни, то и особое печенье называют синичкиным. А синица, как известно, спутница Верен-Энны и всегда приносит весть о любви. Оттого печенье дарят тем, кого любят — можно детям или родителям, а можно — девице, что пришлась по сердцу.

Впрочем, дар это весьма серьёзный. Подарить инарскую синичку — не просто в любви признаться, а предложить разделить всю оставшуюся жизнь. Если парень дарит девушке такое печенье, а она его принимает — это всё равно что уговор на свадьбу. На Инар птичка, на Равен — сваты и браслет из розовой лозы, а на Ирсан ходить вокруг чаши.

Следом за Инаром, под конец соковика, когда сравниваются между собой день и ночь, празднуют Равен — и уж он-то закон всякому юканимцу, а не только северянам. Это первый день истинной весны — она совсем вступила в свои права, и оттого его чаще называют Весенем.

Встретить весеньское утро нужно где-нибудь повыше — на холме или пригорке, а то хоть бы и на крышу забраться, ведь у того, кто первым увидит лучи солнца, непременно сбудется загаданное, самое потаённое желание. Впрочем, говорят, Весень щедр, а потому можно попытать счастья над текучей водой — доверить желание ей. А уж если ещё и белое пёрышко найти, то всенепременно удача улыбнётся.

Молодёжь ходит искать первоцветы в лесу и украшает ими волосы. В каждом доме хозяйка открывает окна и позволяет весеннему ветру выгнать зиму из самых дальних углов. Рыбаки на берегах сжигают старые лодки, а там, где лёд уже разошёлся, даже спускают на воду новые.

На Равен же, верят в Альфхёльме, возвращаются незримые, ушедшие на несколько лун начавшегося года. Их появление — знак того, что кромка мира снова потихоньку становится тонкой, а потому с незнакомцами следует быть внимательным и осторожным. Девушки украшают ивы и берёзы разноцветными лентами и колокольчиками — и неясно, хотят они запутать незримых и отвадить от жилищ или, напротив, порадовать их яркими красками и нежным звоном.

После Равена в полях кипит работа, но встретить Илим северяне непременно соберутся. Правда, Илимом его зовут только в Альфхёльме, а все прочие скажут «Подорожник» и за великое празднество не посчитают — разве что те, кому и правда требуется отправляться в путешествие.

Приходится Илим на первый день травеня, и в этот день особо почитают Юре-Саара — первейшего покровителя всех странствующих. Свершившаяся весна переходит к лету, и наступает самое благое время для путешествий, о чём свидетельствует проступающая на ночном небе Серебряная дорога.

Юре-Саар то и дело появляется среди людей, и его можно попросить о том, о чём не рискнёшь просить в другое время.

На Илим принято разыгрывать и подшучивать, и на такие шутки нельзя обижаться — ведь доподлинно неизвестно, кто шутник: сосед по двору или Юре-Саар в его обличье. Впрочем, шутки не должны быть злыми — ровно по той же причине. Рассказывают немало историй о том, как Юре-Саар щедро одаривал тех, кто сумел его развеселить как следует.

Лето набирает размах, и самую его маковку принято величать Вершинником. Северяне же скажут — Велий.

Приходится Велий на границу между самым длинным днём и самой короткой ночью на излёте красеня. Как и прочие, праздник больше ночной, нежели дневной. Начинают праздновать под вечер, на берегах озёр и рек — ведь как кромка воды есть граница между мирами отражений, так и Велий есть граница между двумя половинами года. Обливают друг друга тёплой летней водой, едят медовые блины и пьют ромашковое вино — словами не описать, до чего же оно пьянит. Не будет преувеличением сказать, что все приятнейшие впечатления молодости приходятся именно на те немногочисленные Вершинники, которые человек успевает встретить совсем юным.

Как на Равен парни дарят девушкам птичек, так на Велий девушка может сплести венок и подарить его парню. Ни один такой венок не будет прост — с помощью трав и цветов выражают многое, а в особенности то, что вслух нипочём не скажешь.

А можно венок и не дарить. Сплести его и отпустить по быстрой реке, тем самым освобождая от данного слова или прощая обиду.

На Велий нет ни правил, ни запретов. Быть весёлым — вот что главное в этом празднике, и единственные, кому не до веселья в светлую ночь — лекари и травники. У них полно работы: нужно успеть собрать травы, на Велий обладающие особенной силой. Выше всего ценится зверобой. Сорванный в Вершинник, он может исцелить любую болезнь — даже ту, от которой нет средства.

Многие верят, что в эту ночь — единственную в году — цветёт папоротник. Говорят, будто цветок папоротника может показать нашедшему величайшее чудо, которого человек не видывал и впредь не увидит, а то и вовсе оделить его колдовской силой. Это поверье в особенности любят повторять парни, уговаривая девиц поискать папоротник вместе, а в конце соковика, перед Равеном частенько рождаются «папоротниковые дети».

В ночь Велия многие стараются сделать обереги, которые отведут от жилища всяческие беды. Заключённый в них солнечный свет охранит дом даже в чёрный Бальмхайм.

На Велий у Темноты нет власти, а боги особенно добры. Потому те, кто умер злой смертью и стал утопелью или призраком, могут быть отпущены за Мост, если на то будет просьба смертного и воля Держащих мир.

После Велия ночи постепенно удлиняются, в лесу поспевают грибы и ягоды. В деревнях начинают ходить за черникой, и начало сытого и спокойного серпеня северяне именуют Ирсаном. Урожай почти собран, молодые яблоки кружат голову ароматом, и у всех пальцы сини от черники.

На Ирсан едят черничные пирожки и пьют яблочное вино, а наутро наступает самое развесёлое время — и в городах, и в деревнях начинают праздновать свадьбы. Богами не запрещено ходить вокруг чаши в другие дни, но излёт лета словно нарочно был сотворён ими для свадеб: тепло, но не жарко, столы ломятся от еды, а люди ещё не встревожены приближающейся зимой. Потому в каждом селении найдётся хоть одна пара, которая свяжет руки красной нитью на радость близким и соседям.

Свадьбы будут гулять до самого Лунара, что наступит в день, когда подступающая темнота зимы станет равна убывающему свету лета. «Луну видать чаще солнца — значит, Лунар на пороге». Его название мало различается во всех медье, и также единодушно на него кланяются Тассе-Каан. Её стараются развеселить вкусной едой, вином и пивом и просят быть милосердной и не резать слишком много нитей. Украшают дом сухими фиалками — цветами, угодными Ждущей. Пьют лунное вино, которое берегут от детей пуще вересковки, и вешают за воротами белые ленточки. Наутро после Лунара проверяют их длину: если не укоротилась, значит, год жизни в запасе ещё есть.

Безмятежные, тёплые и светлые дни уходят, дыхание зимы покрывает изморозью пожелтевшие листья. Это последний рубеж, до которого мир ещё принадлежит людям. Дальше, за Лунаром — время Темноты, подстерегающей на каждом шагу. Перед Лунаром собирают рябину, раскладывают её по подоконникам и вешают над дверями и кроватями — чтобы оградила от нечисти.

Ещё говорят, что на Лунар можно зашить старые раны и обиды, но, уж если кто решится заняться этим, он ни в коем случае не должен обрезать нить — только обрывать. Да и вовсе следует поменьше пользоваться ножницами.

На Лунар возвращаются домой все путешествующие. Всякий, кто придёт после Лунара, может оказаться вовсе не человеком. Конечно, найдутся те, кто позволит себе снисходительно заметить, будто это бабкины сказки, но на севере каждый владелец таверны непременно повесит веточку рябины над входом и подновит знаки Пятерых и Лиса.

В ночном небе Лунара растворяется Серебряная дорога, и вскоре её место займут Лисьи Огни, и случится это не далее, чем на Нурмалинн — праздник, вроде, и божественный, а всё одно страшный. Приходится он на середину груденя, и время это тёмное и сумрачное — рядом с Нурмалинном всегда Бальмхайм. На земле начинается чернотроп, а небо полыхает зеленью мало что не каждую ночь. А если вдруг не хватит хоть бы и крохотной искорки, утро может и не наступить. Оттого на Нурмалинн принято отдавать долги, просить прощения и мириться — никто не знает, все ли встретят грядущий год. Те, кто сталкивался с незримыми, стараются надевать одежду с особой вышивкой — без изнанки.

Мир утрачивает равновесие и любое происшествие имеет значение. У северян даже есть присказка: «Между Нурмалинном и Йормом — время странного. Время открытых дверей и потерянных ключей, время спутанных дорог и перекрёстков, ведущих сразу на восемь сторон света». Оттого в эти дни не прядут пряжу и не ткут полотна, чтобы ненароком не помешать Ткачихам. Дозволено только жечь свечи — да побольше, — и рассказывать сказки, вкушая черёмуховые пироги.

И, конечно, строго-настрого запрещено охотиться на лис.

Ну, а кто благополучно минует Нурмалинн и Бальмхайм, тем путь осветят огни очередного Йорма, и пусть любезный читатель сего труда застанет их ещё не один десяток.