Собака Кентервиллей

Глава 1

Гостиница «Медные буки». 1 апреля 18…. года.

Весенний дождь бил по свинцовой крыше, клокотал в узких водосточных медных трубах. По толстым, старинным стёклам текла вода, и они, мутные с самого своего рождения на свет, становились еще мутнее. Впрочем, смотреть сквозь них мне не было смысла — тьма скрыла сейчас Лондон. Знаменитый лондонский смог нынче опустился дождливым туманом к самой земле, заслонив собой дворцы, башни, мосты и церкви великого города, изгнал жителей столицы с мокрых, неуютных улиц в жилища. Все искали укрытие от дождя: блестящий джентльмен, одетый по последней моде, и нищий бродяга, обряженный в грязные лохмотья.

Ветер бился в кирпичные стены, заставлял содрогаться тяжёлые дубовые рамы. В промозглой темноте скрипели старые буки, давшие название ветхой гостинице, разменявшей к сему времени уже пару веков. Порывы ветра, час от часу становились все сильнее, и теперь дождливая непогода напоминала больше какую-то бурю. Громко кричали в низком небе грачи. Они давно уже основали в вершинах дерев свои колонии и сейчас ненастье рушило их гнезда вместе с сучьями на грешную землю.

Как и всегда, в такую погоду, от сырости, у меня опять разнылось левое колено. Былые раны давали регулярно о себе знать при падении барометра, либо стоило мне продрогнуть. Тут существовало одно лишь лекарство — тепло и покой. Вот поэтому, я и разорился, не пожалев шиллинга на дополнительную охапку дров. Зато сейчас, у горящего камина, в старинном, мягком кресле, укрытом пледом, мне стало так хорошо и уютно, что нога, практически, перестала дергать, дав наконец покой и умиротворение моему измученному телу.

Три толстых стеариновых свечи, горящие в подсвечнике, да огонь в камине, все вместе излучали достаточно света для чтения, заодно скрывая темнотой чёрные от плесени углы комнаты, побитую, протертую ткань, коей были задрапированы стены, скрипучий, обшарпанный паркет пола. Гостиница, стоявшая, словно на отшибе цивилизации, в крохотном уголке шумной столицы, не могла похвастаться большим количеством постояльцев. А без них — здание ветшало, старело, покрываясь пылью веков. Впрочем, все окрестности «Медных буков», казалось, отстали от нынешних бурных времен на десятилетия, оставшись в спокойных годах кончины «Корсиканца».

Зато, благодаря этому, я, простой сельский доктор – мог, несмотря на лондонскую дороговизну, спокойно снять этот номер: с окнами, камином, ванной (совершенно бесполезной) и удобной кроватью. А не ютиться с своими доходами в сырой, нетопленной каморке, либо, терпя известное неудобство, смущаясь, искать приюта у своих давних приятелей, самих, едва сводящих концы с концами.

Гипнос постепенно овладел моими членами, собираясь уже совсем унести меня в свое царство нереальности…. Разум мой находился уже на той зыбкой грани, когда явь и сон готовы сменить друг друга, а пальцы, держащие толстый ежегодник «Королевского общества хирургов» за 18…год, ослабли, и медицинский альманах начал медленно падать мне на колени. Именно в этот момент в дверь постучали.

Вначале, когда некоторая бодрость вернулась ко мне, заставив сонливость отступить, я даже решил, что стук мне привиделся — нынче я никого не ждал с визитами, а для здешней прислуги, слишком ленивой, тревожить постояльцев в такой час было нехаракткерно. Стук вновь повторился — более громкий и настойчивый. Мне, скрипя зубами, пришлось взяться за трость, нога конечно же сразу мне отомстила, разнывшись с новой силой.

За дверью, в тёмном, безмолвном, пыльном коридоре, был мальчишка-рассыльный, мокрый, взъерошенный и очень недовольный. Он, насупившись, шмыгая носом, сунул мне влажный, липкий кусок картона. Это была телеграмма — чудесное изобретение, наряду с пароходами и железной дорогой, сделавшее наш мир еще меньше. Криво наклеенные полоски бумажной ленты пачкали руки чернилами и невысохшим клеем, а чтобы прочитать послание, мне пришлось поднести его вплотную к огонькам свечей.

«Д-ру Уотсону. Отель «М- Б». Ченнинг-стрит 30. Лично в руки. М-р Голдблюм уведомляет вас, что прибудет за вами сегодня ровно в восемь вечера, по известному вам делу.»

Более ничего в телеграмме не было. Открыв крышку оставшихся от отца часов, я невольно чертыхнулся, помянув дьявола. До назначенного срока оставалось чуть больше часа. Мне следовало торопиться, если я не хотел прослыть человеком невежливым и невоспитанным — словом, не джентльменом. Сунув мальчишке пенни, я захлопнул дверь и поспешил в ванную комнату. Сорочка моя была еще свежа, и на ней стоило переменить лишь манжеты и воротничок, а вот лицо…. Ему была необходима бритва. Но где сейчас сыскать цирюльника? Хотя, то была беда небольшая — жизнь меня не баловала, а наоборот, быстро научила обходиться без помощи слуг и иных людей низкого звания, призванных служить высшим классам общества. А посему, достав из своего старого, верного саквояжа спиртовку, жестяную кружку объёмом в пинту, я быстро добыл кипятка. Мыло, помазок, и бритва хранились в дорожном несессере, всегда при мне — так уж я привык за время службы в армии.

Что мне отразилось в мутном зеркале, в едва освещённой свечкой крохотной комнатушке? Кого я узрел? Конечно, типичного представителя англосаксонской породы. Сухощавый, атлетично сложенный, среднего роста джентльмен, с лицом овальной формы, довольно красивым, с прямым носом и серыми глазами. Волосы – светлые, чуть рыжеватые, ну и усы, как и положено, аккуратные, ухоженные. Вот кожа, хоть и была гладкой, но все ж была чересчур смугловата для лица дворянского сословия, хоть и мелкого по своему положению. Объяснить сие было просто — практика сельского врача подразумевает долгие переезды к больным, да пешие прогулки к ним же, ну и хобби мое — рыбная ловля, не осталось в стороне. Как истинный джентльмен, как «правоверный» англичанин, я должен был вступить в какой-нибудь клуб или общество. Не удалось избежать этого поветрия и мне — и могу с гордостью сказать: целых два года я был председателем одного из отделений «Королевского общества любителей рыбной ловли» графства Девон. Немало часов прошли незаметно для меня на каменистых берегах рек в сладостном азарте этого занятия. А спиннинг и нахлыст, словно пагубная страсть…. Впрочем, сейчас не место и не время для сих воспоминаний, к ним я, возможно, вернусь после.

Род наш, Уотсонов, восходит из века шестнадцатого и поныне относится к мелким, нетитулованным безземельным аристократам, иначе зовущимся джентри. Были среди нас моряки, военные, торговцы, чиновники, лекари, священники, но не бранной славы, ни богатств, ни должностей, словом всего того, что дает вес в обществе, никто из предков добыть не смог. Вот и мы, наша семья, все время балансировала меж нищетой и каким-никаким достатком. Хорошо еще был капитал, дающий сотню-полтора фунта годового дохода, да старый дом, в котором нас с братом вырастил отец. Матушка умерла, когда я был еще младенцем, и отец так и прожил вдовцом до самой своей смерти. Наследство же было поделено меж мной и старшим братом в равных долях. Брат мой, практически сразу предавшись пагубным страстям, прогулял свою часть, окончательно рухнув в пучину бедности. Не мудрено, что и он вскоре тоже умер, оставив мне лишь долги и квитанцию из ломбарда, в котором он заложил отцовские серебряные часы.

Я же обратил свою долю в деньги, оплатил ими учебу в медицинском колледже. И закончил его, получив диплом. Потом была практика в госпитале Чаринг-Кросс, немало давшая мне знаний и умений, но не пополнившая мой кошелек лишним серебром. Безденежье угнетало меня; пора уже было задумываться о семье, но партия из бедного доктора, хоть и благородной крови, достойных людей не прельщала, а недостойным отказывала моя честь и честь нашего рода.

Выход был найден: я стал армейским хирургом, взяв под начало полевой госпиталь новосформированного Шестого полка Конфланских фузилеров. Мирная жизнь и простые болячки солдат кончились быстро. Тесная каюта парохода, седые волны бурной Атлантики, шторм, качка – и переломы, вывихи, порезы у солдатни, не привыкшей к такому. А еще драки, поножовщина и членовредительство – от скуки и безделья. В этом была и часть вины наших господ офицеров. Все они поголовно были с купленными патентами на должность и звание, поэтому в тонкостях военной службы смыслили мало. А сержанты, коих собрали с других полков, — были откровенно плохи, ведь кто отдаст отличного сержанта? Таких дураков будут показывать в кунсткамере, коли они найдутся!

Берега Нового Света встретили нас неприветливо: грозой и сильнейшим ливнем. Тем теплее выглядела встреча, устроенная нам славными подданными нашего короля, добрыми жителями Нью-Амстердама. Они бросали под ноги нашему марширующему строю цветы, пели гимны, славящие Господа, и высказывали иные знаки внимания и почтения. Вечер, правда, у всех «героев, прибывших из сердца нашего Отечества, чтоб своей грудью прикрыть сирых колонистов от дьявольских дикарей, которые по наущению Сатаны готовы день и ночь убивать богобоязненных христиан», был проведён различно: офицеры посетили бал, устроенный мэром и ривом графства, а солдат загнали в бараки у самой реки, накормив, правда, досыта вареными огромнейшими раками и устрицами. Из-за чего поход наш задержался на три дня, а полк понёс первые потери в Новом Свете от кровавого поноса. Так началась моя служба — служба королю и отечеству. Как юноша благородных кровей, по давнишним обычаям, я должен был выслужить ценз в одной из колоний, чтоб вернуться домой с почестями и принять должность, положенную мне законом, либо остаться в колонии, никчемным неудачником, которому придется до конца своих дней жить среди дикарей и варваров.

Как известно из газет моим читателям, в 18… году, за десять лет до того, как я попал в Северо-Американские колонии, благодаря умелой политике, ополчению и новым войскам, прибывшим из метрополии, границы королевских владений удалось сместить почти на триста миль западнее, вглубь континента. С индейскими вождями был заключён новый договор, разграничивающий землю по реке Рэйвен-крик. Надо отдать должное колонистам — за десять лет они преобразили дикий край, вырубили леса, проложили дороги, распахали поля, поставили фермы, построили мосты, мельницы и плотины, города с прекрасными домами, храмами, школами и прочим. Ну и заодно — истребили всех кровожадных хищников, рыскавших тут: четвероногих и двуногих.

Беда пришла внезапно: в небольшой городок, где жителей, дай бог наберётся с полтысячи, а с окрестностями — едва десять сотен, прибыл новый пастор, отец Григорий. Юноша пылкий, горячий, с горящими от любви к ближнему глазами. Душа его, светлая, святая, была наполнена добротой, верой и желанием служить господу. И каково было его удивление, когда от прихожан он узнал о мерзком капище, всего в двух часах пути вверх по реке. Два часа от дома господнего до идолов, до сатанинских обрядов и демонов-дикарей, их исполняющих. Естественно, сердце его переполнилось печалью, а воскресная проповедь была так горяча, была так пронизана страстью, любовью и иными добродетелями, что сразу после нее все прихожане, собравшись с оружием, сели в лодки и поплыли в земли дикарей-индейцев. Храбрые крестоносцы гребли, распевая псалмы, а вел их новый Моисей Двурогий, перстами указывая путь овцам господним, восставшим против волков.

С гимном на устах Сатана был повержен, идолы сожжены, а дикари, которых нападение застало врасплох, были истреблены от мала до велика. Лишь десяток – другой, молодых и смирных взяли с собой, обратив в рабов, а мертвых, в назидание другим, — развесили по деревьям, а кого, просто изрубили на куски.

Разумеется, Властитель Ада не мог стерпеть такого. Кровожадные дикари, по его наущению, презрев все клятвы и договора, вероломно перешли границу, устроив набег. Словно стая безумных демонов, они ворвались в Рейвенхолм и начали убивать. Убийцы не щадили никого: ни младенцев, ни седых старцев. Раскрашенные краской, так, словно с них содрали кожу, эти бестии забирались на крыши по восточным трубам, бегали по улицам, мяукая, как коты, ломали двери, врываясь в жилища новых мучеников. Пастор Григорий и остатки паствы собрались в храме у кладбища, дав бой орде Сатаны, но силы были не равны, и вскоре церковь запылала под вопли обезумевших краснокожих. И пока одни, исказив божий лик краской, скакали вокруг погребального костра, грабили дома, — другие смиренно молились, готовясь предстать перед Небесными вратами, мучениками войдя в Рай.

Безвинная жертва эта не утолила кровожадность дикарей, и они ринулись вглубь мирной страны, неся разорение и смерть невинным. На пути этой орды, пьяной от крови, и встал наш Шестой Конфланский. Тонкой красной линией мы протянулись меж дикостью и цивилизацией, меж пороком, сатанизмом — и смиренной молитвой и всепрощением. И местные колонисты вставали под стяги, выполняя свой долг перед богом и королем. И пусть они были плохо обучены, пусть плохо вооружены, а вместо красных мундиров носили старомодное гражданское платье, их храбрости и холоднокровию, терпеливости и стойкости, могли поучиться и опытные солдаты.

Полк встал нерушимой стеной; солдаты, с именем короля, повергали вспять дикарей раз за разом, высясь неприступным утесом посреди краснокожего моря, добывая себе славу и награды; а я с помощниками раскинул госпиталь на большой поляне за ними, всего в полумиле от жаркого сражения. Весь в крови, словно дикий туземец, я резал, резал, сшивал, извлекал пули и наконечники, ампутировал конечности и отправлял стонущие тела в палатки, а безмолвные — в мертвецкую.

Видно дьявол ворожил своим слугам, а может, остались среди индейцев те, кто помнил в этих краях каждый кустик. Я только что наложил шов на руку последнему бедняге, отрезал ему ухо, висящее на тонкой полоске кожи и, совсем было собрался отдохнуть, как в кустах раздались дикие вопли, и в нас полетели стрелы; а затем голые, раскрашенные под скелетов дикари выскочили из леса и, потрясая копьями и топориками, бросились на нас. Бедняга – пациент невольно спас меня от оперенной погибели, прикрыв собой и умер на моих руках спустя минуту. Смерть его вытолкнула меня из бездны отчаяния и растерянности, побудив к решительным действиям. Слава богу, за время службы капитан Сагнер, от скуки, а может и по другим мотивам, взялся обучать меня искусству стрельбы из револьвера. Сам он являлся лучшим стрелком полка и быстро вбил мне в голову долю своего таланта, приучив заодно всегда носить мой новенький Адамс МкIII с собой и даже спать с ним под подушкой. Я опустошил барабан, казалось, в секунду, и кажется, в никого не попал.

Охранявшие госпиталь легкораненые солдаты, да помощники из местных колонистов, тоже начали палить по индейцам, наполнив воздух пороховым дымом. Что-то где-то вспыхнуло, запылало пламенем, добавив еще чада. Орали раненые, ругались солдаты; санитары, бросив все, бежали в лес, спасая себя. Краснорожие демоны выли, как волки, собравшиеся вокруг стада овец.

За это время я дрожащими пальцами сумел вытряхнуть гильзы и распихать патроны по каморам барабана. Ура! Доктор Уотсон вновь был готов к битве. И она не заставила себя ждать — из клуба дыма выскочил дикарь, он даже не успел замахнуться, как получил пулю в грудь; второй, бросившийся на меня, получил свинец куда-то в печень и, заора́в, упал, корчась в страшных судорогах. На третьего я потратил остальные патроны, но эта бестия, живучая словно дикий зверь, успела ударить меня копьём в колено, заставив вскрикнуть от боли и упасть на спину; а сверху на меня рухнул мой несостоявшийся убийца. Рана причинила мне такие страдания, что я тут же лишился чувств. Труп индейца обильно залил мое лицо и одежду своей кровью, чем и подарил жизнь.

Победившие дикари убили всех раненых, содрав с них по своему обыкновению скальпы. Я же уцелел. Меня они посчитали мёртвым, к счастью, оставив на потом, занявшись глумлением над телами моих сотоварищей и грабежом; за этими кровавыми хлопотами их застал эскадрон колониальной иррегулярной кавалерии. Вопя от страха и, наверняка, призывая дьявола в помощь, индейцы кинулись бежать, забыв обо всем.

Рана моя воспалилась, сам я совершенно не помнил этих дней жара, бреда и балансирования меж жизнью и смертью. Но молодой организм, молитвы сиделок и помощь коллег сделали свое дело, вернув меня в царство живых. Правда, колено болело и плохо сгибалось — медицина оказалась бессильна, и я, едва вступив в пору расцвета, на всю жизнь остался хромым. Бывали дни, когда это практически не мешало мне полноценно жить, а бывало и так, что я валялся днями в постели, не в силах шагнуть. Понятно, с таким здоровьем мне пришлось оставить службу. Корона в честь моих заслуг наградила меня правом ношения медали «За выдающееся поведение» да назначила пенсион в пять фунтов ежемесячно. Офицеры полка, многие солдаты откликнулись на зов нашего полковника и собрали некоторую сумму, которую вручили мне при прощании; так же и отважные колонисты, узнав о моей беде, объявили благотворительный сбор для вспомоществования герою-доктору.

Вот так, через пять лет, день в день, я вновь вступил на родной берег острова. Тогда мы уплывали полные надежд, веселья и веры в удачу, молодые и здоровые. Ныне же я спустился по трапу в глубоком унынии, полный горести, хромой, истощенный после изнурительной болезни.

Спустя два дня, узнав через общих знакомых, что один доктор продает свою практику, я отправился в путь. Большой город пугал меня своими лестницами, кэбами, этажами и ценами. А тут — в сельской тиши я надеялся обрести покой. Славный доктор Ливси, хохочущий без повода и с поводом, уверил меня в этом. Сам он, одряхлев, собирался перебраться поближе к цивилизации, к железной дороге, газовому освещению и магазинам. За свое место он взял чисто символическую сумму, ибо в отличие от меня, в средствах не нуждался; его-то предок сумел разбогатеть в какой-то тайной, кровавой истории, случившейся больше века назад. А здесь он «прозябал» только в силу своей всепоглощающей любви к ловле рыбы. Ну и ради отдохновения от суеты в обществе хороших людей. Узнав мою историю, он ввел меня в круг местного света, дав самые лестные рекомендации, а еще, узнав, что мы с ним делим одну страсть на двоих, оставил мне свои старые снасти и карту самых уловистых мест.

Так прошло три года: моцион, свежий воздух, хорошее питание, физические и умственные нагрузки — совершили чудо. Я был практически исцелен и по праву считал место своего жительства Раем. Не замечая до поры отблески адского пламени вокруг сих мест.

Воспоминания захватили меня, заставив забыться, но руки сами проделали привычную свою работу без единого пореза. Освежив лицо кельнской водой, а именно «Семнадцатым номером», я споро переменил воротничок и манжеты сорочки на свежие. Костюм в мелкую серую клетку, хоть и был куплен готовым, был подшит умелым портным и сидел идеально. Ботинки, стоящие в коридоре, к счастью, успела начистить гостиничная прислуга. Пальто, котелок и трость — и вот я был готов к выходу. До назначенного срока осталось две минуты и внутренне содрогаясь, мне пришлось выйти из номера. Впереди меня ждала пытка, пытка лестницей. Тьма коридоров, тусклый свет одинокой свечи, скрип рассохшегося пола — я брел словно в заброшенном замке, полном привидений.

Сонный портье, рыжей шевелюрой и бакенбардами похожий на обезьяну, только сонно пробурчал из-за стойки да снова заснул. Линялый, побитый молью и жизнью швейцар, шатаясь, выбрался из-за угла. От канальи разило, словно от винной бочки, но дверь он открыть сумел и даже пытался раскрыть зонт, чтоб проводить меня до экипажа, но не преуспел в этом, не справившись с заевшим механизмом.

Мистер Голдблюм… Хорошо быть юристом одного из богатейших торговых домов. У крыльца стоял не наемный кэб, а настоящая карета, словно влетевшая в наш прагматичный, серый мир из романтичного восемнадцатого века. Верх экипажа был несомненно континентальной работы: благородное дерево, темный лак, бронза, позолота узоров, плавность линий; а вот низ явно появился в дышащих паром цехах фабрики мира, в благословенной Британии: пружинно-листовые рессоры, каучук шин, тонкие ободья колес из металла, спицы из него же. Ярко светили ацетиленовые фонарики, освещавшие путь при нужде в ночной поездке. Наверняка, путешествовать в такой карете — одно удовольствие.

Дверца распахнулась, приглашая меня внутрь. Неловко поставив больную ногу на подножку, я приготовился к вспышке боли, но в проем высунулась крепкая рука, предлагая помощь. Видно, ее хозяин обладал недюжинной силой: внутрь он вытащил меня словно пушинку.

Но все же, несмотря на подмогу, я с облегчением присел на мягкое сидение спиной к кучеру. В карете было двое: сам мистер Голдблюм, старый, высохший, крючконосый, с морщинистой шеей, похожий на грифа; сходство с птицей еще сильнее подчёркивала его одежда — тёмных тонов, с белым, старомодным кружевным воротником; второй же человек (именно он и помог мне) — и видом, и манерами, и физиогномикой — «кричал» о лондонском дне, трущобах Ист-Энда, портовых кабаках, ночлежках и злачных притонах.

Кепи, серый спортивный костюм с бриджами и высокими (до колен) шнурованными ботинками коричневой кожи. И если Голдблюм излучал своим платьем нарочитый достаток, я — скромность, то этот «апаш» или «кокни» не выглядел джентльменом и, казалось, не следил за своим внешним видом, позволяя себе садить на платье пятна, оставлять следы от табачного пепла. В общем, перед нами сидел типичный, случайно разбогатевший подонок общества, не сумевший к деньгам получить привычек и этикета. Зато взамен тонкому налету цивилизации вся фигура его дышала первобытной силой, а уж если сравнивать его с животным, я бы поставил на английского бульдога. Верилось, что этот незнакомец, подобно нашей породе собак, вцепится в свою добычу и будет держать ее, сколь потребуется.

Голдблюм зашевелился во мраке кареты, поерзал; его трость, стоявшая между тощих коленей, на которую он опер свои пальцы, показалась мне веткой. Кривые когти грифа нервно сжимали ее — падальщик чуял добычу…

— Доктор Уотсон, душеприказчик, — скрипуче представил меня Голдблюм. — А это…

— Детектив Стрейдлей, агентство Натана Кинкертона, — развязно сам представился детина, развалившийся напротив. — Лучший агент на Острове, а может, и на континенте.

Теперь стал понятен его внешний вид… род занятий сыщиков требовал от них сливаться с толпой, выслеживая гнусных преступников. Я здесь мог только похвалить проницательность старого юриста, додумавшегося нанять парочку, а может, и десяток громил. А Кинкертон и его сотрудники давно заслужили репутацию в определенных кругах. Не каждый житель трущоб рискнет связаться с агентством. Ходили, правда, про «птенцов» Натана грязные слухи. Но… Лучше мы будем нанимателями, чем наши возможные недоброжелатели.

А меж тем карета давно ехала по узким улочкам, едва освещенным, полным дождливого мрака. Поворот, еще и еще — и вот уже сама столица империи во всем своем великолепии окружила нас. Яркие фонари рвали знаменитый смог, и он не мог ничего поделать с этим, трусливо прячась в закоулки. Кэбы, экипажи — десятками мчались по мостовой, окна прекрасных зданий излучали теплый, домашний свет.

Я молчал, смотря на это буйство человеческого гения; Стрейдлей, развалившись, насмешливо смотрел на меня, видимо, изучая. А мистер Голдблюм страдал — он, похоже, уже побаивался своего развязанного громилу и теперь, сжавшись, сидел, отдав во власть нахала большую часть сидения.

Чудеса науки мелькнули миражом, фата-морганой; экипаж наш свернул вновь во тьму, тускнеющую робкими, бледными фонарями. Один из них и позволил мне прочитать название улицы — Блюменштрассе-стрит. Маленькая Германия, вот куда заехали мы!

Здесь, моим читателям, пока наша карета шуршит колёсами по брусчатке, я хочу немного рассказать историю этого места.

Как знает каждый, Восьмая коалиция государей в 1816 году, ведя из последних сил победоносную войну, с треском проиграла битву при Ватерлоо, причем поражение было таково, что коалиция распалась. Все стороны не имели уже сил, желания и воли продолжать войну. Поэтому на Венском конгрессе державы-участники сообща решили судьбу Европы. Споры, скандалы, предательство, тайные сговоры и даже убийства: почти год шла борьба юристов и дипломатов. Ломались перья, чернила, словно кровь, текли по бумаге. Итог — вызвал возмущение у всех. Каждый считал себя обделенным и обманутым. Правда, сил протестовать никому уже недоставало.

Но я оставлю все это учебнику истории, а тут нас интересует лишь Германия. До вторжения Наполеона это была аморфная масса микроскопических государств: княжеств, герцогств, курфюршеств и вольных городов. Корсиканец, словно таксидермист, сшил эти лоскуты в одну шкуру и обтянул ей скелет будущего зверя.

Так, после примирения, появилась на свет Веймарская республика. Новый ганзейский союз. Не шатко, не валко, она протянула сорок лет. Раздираемая кризисами, бесчинством парламента и бунтами народа. Наконец, канцлером республики стал один депутат, австриец по происхождению. Постепенно, набирая популярность и влияние, он занял пост канцлера республики — а затем, совершив переворот, короновался императором Второго Рейха. И править новый властитель начал с проскрипционных списков и конфискации. Но в бушующих беспорядках первых дней большей части беглецов удалось спастись. Люди эти были далеко не нищие и сумели устроится на чужбине.

Вот и в Лондоне образовался целый район из таких беженцев. Деньги творят чудеса – через два года на никчёмных пустырях выросли особняки, а вокруг них появились сады, ограды, дороги, дорожки, мосты и мостики. Немцы закреплялись на новой родине крепко и основательно, на века.

А меж тем, император Вильгельм I, укрепив свою власть, начал крутые перемены в рейхе. Неожиданно он оказался даже больше немцем, чем сами немцы (злые языки говорили, дескать, по происхождению, по крови: славянин или даже еврей). Армия, флот, колонии – внезапно оказалось, что бедные Вертеры не такие уж бедные, а маршировать им нравится больше, чем страдать и лить слёзы.

В общем, через пять лет подданные готовы были носить государя на руках, и он, поняв, что встал за штурвалом твёрдо, объявил о прощении былых дел, призвав вернуться беглецов на родину. Случилось небывалое – бросив нажитое, немцы побежали обратно, словно блудные сыновья, стеная и плача, припав к трону доброго отца-императора.

Вот так Маленькая Германия в одночасье стала пустыней, безлюдной, никому не нужной. Дома в континентальном стиле англичан не прельщали, селиться тут никто не захотел. Лишь сторожа охраняли пустые особняки, а некоторые, полностью заброшенные, давали приют бродягам и ворью. Но всё ж кто-то тут жил – карета свернула сквозь распахнутые кованые ворота в глубину сада. В конце длинной аллеи мелькнул яркий от фонарей особняк. Мы прибыли к цели нашего визита. Пользуясь светом, льющимся от празднично иллюминированного дома, я открыл крышку часов. Без четверти девять, так показали стрелки.

Особо разглядеть ничего не удалось – дождевые капли текли по стеклу, искажая очертания. Я сумел только увидеть мраморные колонны, атлантов, держащих крыльцо, и уродливую тень, жуткое существо, мелькнувшее меж прекрасных статуй.

Карета остановилась и я, торопясь, открыл дверь, пытаясь понять, что это было: морок, игра уставшего разума или действительно, нечто материальное, живое.

Признаюсь, открывшееся зрелище заставило меня невольно вскрикнуть — омерзительный герой одного французского писателя предстал перед нашими глазами. Горбун, с перекошенным телом, с коротенькими, разной длины ногами, свисающими, казалось, до земли, обезьяньими руками. Нос его, кривой, сломанный, был усыпан бородавками, темная, почти чёрная кожа лица изрыта оспинами, распахана шрамами, стянута рубцами ожогов, тянущихся по изогнутой шее под одежду. Бельмастые глазки прятались под надбровными дугами низкого лба — череп уродца словно шагнул к нам из давних эпох и был под стать не просвещенному человеку девятнадцатого века, а какому-то троглодиту, прозябающему среди чудовищ в холодной пещере, не знающему огня и платья, питающемуся кореньями и сырым мясом.

Но к слову сказать, ливрея лакея, в которую был обряжен урод, сидела на нем великолепно, видно, по каким-то своим соображениям, хозяин слуги не пожалел денег на хорошего портного. Мне показалось неприятно прикасаться к бедному созданию, хоть он и тянул мне уродливую свою руку, с торчащими во все стороны кривыми пальцами. Пусть и было больно, но я сумел спуститься самостоятельно. Детектив Стрейдлей помянул Сатану, увидев, кто его встретил. Впрочем, от помощи он тоже решительно отказался. А вот мистер Голдблюм, видно, от рассеянности, а может и по иным причинам, воспользовался услугой. Эта небрезгливость, какое-то душевное участие, так глянулось уроду, что привело его в восторг, он захлюпал носом, зачмокал, захрюкал, пуская пузыри слюны из узкогубого рта, полного кривых, жёлтых зубов. Узрев, наконец, о кого он опирался, наш юрист, казалось, впал в прострацию. Голдблюм, конечно, попытался сделать слабую попытку освободиться, но этот «квазимодо», при всех своих изъянах, оказался весьма силен, хотя и преизрядно глуп, толстокоже не заметив произведённого впечатления. Квохча, словно курица, он вцепился в руку мистера Голдблюма и поволок опешившего от такого приёма гостя по ступеням вверх.

К счастью, эта пытка длилась недолго. У самых дверей наш провожатый отпустил бедного юриста и распахнул для нас створки, склонившись в куртуазном поклоне (по его мнению). Это представление так развеселило громилу Стрейдлея, что он сунул уродцу мелкую монетку, принятую воистину с королевским достоинством и довольным хрюканьем.

За дверями, в небольшом, полутемном зале, нас уже ждали.

Золото вышивки, богатство бордовой ткани и покроя — на лакеях в этом доме не экономили. Прислуга была вышколена изумительно: безмолвные, безликие, слуги словно тени, словно механические автоматроны, не делая лишних движений, приняли нашу верхнюю одежду, помогли привести платья в порядок. И только один раз, один из них невольно коснулся моего лица, заставив меня дёрнуться от неожиданности. Руки его были холодны, словно лёд; воистину, если бы этот разнаряженный лакей не двигался, не дышал, я решил бы, что эта конечность принадлежит мертвецу.

Немые слуги, окончив работу, бесшумно скрылись во мраке, а один из них, словно Вергилий, повёл нас в неизвестность. Я, вместе с остальными сотоварищами, шёл сквозь анфилады комнат. Насколько сильно особняк был освещён снаружи, настолько темен он оказался внутри. Мы брели по каменным плитам пола, словно древние грабители гробниц. Здесь не чувствовалось жизни, всё казалось огромным склепом, чудилось — тянуло откуда-то тленом и могильным холодом, сыростью кладбищенской земли. Отблесков пары свечей, что нёс наш молчаливый проводник, едва хватало, чтобы увидеть тусклую позолоту, старинную, прошлого века мебель, картины с мрачными мужами, обряженными в бархат, в меха, в сталь доспехов; были там и дамы, суровые, в огромных испанских воротниках-горгерах. Постные, каменные лица с нездоровой желтизной, надменные позы, лёд рыбьих безжизненных глаз — вызывали отвращение. Своды терялись во мраке, не дающем проникнуть сквозь его саван любопытному взгляду. Неверный, колеблющийся свет выхватывал много диковинок, статуй, картин, намекая о том, что большая часть скрыта от нас темнотой ночи. Иной искусствовед, человек тонкой натуры, чувственный, отдал бы немало за шанс испить из такого источника, но меня наше путешествие начало уже утомлять, радуя только колено отсутствием лестниц. Вот и очередная резная, раззолоченная дверь показалась бессмысленным входом в такой же безжизненный зал, но…

Я ошибся. Яркий свет сотен свечей изгнал отсюда тьму и мрак. Ароматы смерти и запустения бежали прочь от огня камина — огромного, монументального сооружения, высившегося в углу. Здоровенные поленья жарко горели, рассыпались красными угольями. В воздухе витали нотки чего-то восточного, сказочного. Наверняка, какие-то курительные палочки. Индийские или арабские.

Тут не было места мрачным картинам тёмных комнат — сплошь солнечные пейзажи, светлые улицы городов. И мебель — мягкая, удобная, созданная для человека, а не для статуса. Диваны, диванчики, кресла, стулья, скамьи и скамеечки. Столы, столики. В таких местах хорошо собираться тёплой компанией, где каждый каждому давнишний товарищ и друг, а значит, многие условности и нормы этикета можно опустить. Весёлые кутежи, попойки с танцами, музыка, карты и веселье до утра — мне это место напомнило офицерское собрание нашего полка. Таким оно стало перед самой моей отставкой.

Хозяева дали нам время привыкнуть к свету и осмотреться, выждав необходимое. Их было двое: мужчина и прекрасная девушка. Эта пара словно сошла с холста древней картины, словно вынырнула из прошлых веков, до всех этих войн и революций. Полтора века назад — в таких нарядах не стыдно было выйти в свет Парижа, Вены и иных столиц, гонявшихся за модой.

— Рихард фон Крашштайн, — первым, с твёрдым немецким акцентом, представился мужчина, — владелец сего дома.

Сэру Рихарду я бы дал, максимум, сорок — сорок пять лет. Чёрный парик оттенял его бледное лицо, довольно красивое, правильных форм и черт. Чёрными же были бархатные камзол и кюлоты, лишь чуть тронутые серебром вышивки и блеском пуговиц, усыпанных мелкими прозрачными самоцветами. Только чулки из шёлка сверкали белизной, а туфли с серебряными пряжками вновь напоминали своим цветом ворона. Ещё стоит упомянуть серебряный старинный перстень с голубым карбункулом на указательном пальце правой руки — для дополнения образа.

Честно сказать, рассматривал я сэра Рихарда мельком, ибо всё моё внимание захватила его прекрасная спутница.

— Моя племянница, фройляйн Рина, урождённая фон Грюн, — не преминул познакомить нас с этим чудом её дядя.

От этих слов у меня отлегло от сердца… Не то что я питал какие-то надежды, но чем дьявол не шутит? А вдруг?

Юная мисс Рина, лет восемнадцати на вид, была обворожительна в образе дамы придворного света времён короля Георга — своим атласным светло-синим платьем, с этими широкими юбками, лифом, пышными кружевами и шёлками. Смешно, но я даже не запомнил её лица — все, что я сейчас могу вспомнить, лишь голубые, огромные глаза, глубокие, как бездонные озера.

Мистер Голдблюм представил в ответ нас — он, оказывается, уже был знаком с сэром Рихардом.

— Когда мы сможем увидеть мистера Хиллса? — задал наш спутник вопрос, интересующий, по крайней мере, нас двоих с ним.

— Я думаю, мессир примет вас в течение получаса, — ответ был сух и лаконичен.

Впрочем, уже спустя минуту, благодаря непосредственности и живости характера мисс Рины, чопорность и холодность первых мгновений знакомства были сломаны. Смех её звучал словно серебристый колокольчик, и к каждому она смогла подобрать свой ключик. Да и сэр Рихард оказался не таким хмурым и черствым, как показался вначале. Клянусь, уже скоро мы все почувствовали себя, в некотором роде, товарищами! Выяснилась и причина экстравагантных их нарядов — через два дня Британское Королевское Историческое Общество давало бал для своих членов, а мистер Крашштайн был там очень ценим и уважаем, в первую очередь, как знаток истории и владелец огромной коллекции всяческих вещей прошлых эпох. Темой бала избрали Галантный век — отсюда и старинное платье. Готовые наряды доставили перед самым нашим визитом, и мы, невольно, прервали последнюю, окончательную примерку.

Голос её звучал как ручей, как пение птиц, уносящий меня в небеса; и даже лёгкая неправильность произношения, выдававшая во фройляйн Грюн иностранку, казалась мне весьма….

— Rina! Negodnica... Hvatit! Shodi uzna'i, pora ili net? — сэр Рихард прервал мои грёзы своим скрипучим голосом, совершенно невежливо перейдя на иной язык, незнакомый нам, — немецкий, наверное.

— Да, дядя, сию же минуту, — Рина, не прекословя, покинула нас.

Чуть подобрав юбки, она прошествовала к дальней стене, распахнув доселе не видимую мной дверь. Там на секунду, заставив меня мысленно застонать, мелькнула крутая винтовая лестница….

Как я ненавидел этого Рихарда в этот момент! И не только я — важный мистер Голдблюм и грубиян Стрейдлей тоже попали под действие чар юной девы. Тень недовольства мелькнула на лицах моих спутников, но фон Крашштайн словно не заметил её и продолжил разговор, как ни в чем не бывало. Его речи, сухой голос — изгнали остатки «волшебства», настроив нас на деловой лад.

А спустя десяток минут, мисс Рина вернулась, переодетая в тёмное, глухое платье, без всяких украшений, кружев и вышивок. Лишь пёстрая лента на шее — была чужеродным пятном нового образа. Теперь она была похожа на строгую монахиню, и лишь белокурые, свернутые на голове в сложную причёску, волосы выдавали в ней прежнюю прелестницу.

— Мастер приглашает в гости! — звонко воскликнула она, — Мессир Хиллс клянется, что не словом, ни действием, ни мыслью, ничем иным — не посягнет на честь гостей и не причинит им вреда, пока они первые не предпримут такое. Также, пока гости пользуются его кровом, он даёт слово, что всеми силами будет защищать их от Сил плотных и бесплотных, сколь потребуется, а коли случится гибель гостя, дарует ему спокойное посмертие. Клятва сия дана хозяином этого дома пред богами, на крови, воде и хлебе!

Всю эту галиматью юная девушка проговорила торжественно, без тени улыбки, словно сама верила во все это.

Сэр Рихард поднялся первым, подавая пример, а мы последовали за ним. Я хромал, опираясь на трость, с тоской думая о неизбежной пытке. И колено, как на грех, начало ныть такой болью, что лицо мое побледнело, а на лбу появилась испарина.

— Не бойтесь, доктор, я помогу вам, — едва слышно прошептала мисс Рина, — Возьмите мою руку!

Видя мою нерешительность, она сделала голос громче:

— Смелее, доктор Уотсон, я не кусаюсь.

Хоть фон Крашштайн и выглядел недовольным, он всё же кивнул, дозволяя это. Рука его племянницы казалась наполнена адским огнём, обжигающим мои пальцы; от ароматов притираний, едва слышимых нот духов, голова моя закружилась, а в себя я пришёл лишь наверху, входя в кабинет мастера Хиллса. Не знаю, что было со мной, какая чертовщина случилась… Впрочем, чего ещё ожидать от профессора чёрной и белой магии, одного из самых сильных мистиков нашего времени, крупнейшего в Британии эзотерика, специалиста по кровавым культам древних богов, теософа, алхимика-герметиста и теолога. Я лишь краем разума коснулся этой сферы, входящей ныне в моду у людей просвещённых, ведь говорят, даже при дворе — ныне не брезгуют спиритическими сеансами. И везде, везде встречалось мне упоминание этого человека. Сам же он был незнаком праздной публике, мало интересующейся тайными знаниями; и если б не попавшее на страницы газет удачное избавление лорда Баскервиля от родового привидения, то уделом мистера Хиллса стало бы только признание в узком кругу эзотериков, искателей тайного, людей особого склада ума. А теперь — именно этот случай послужил началу моды на сверхъестественное среди британцев всех слоев общества. Сам же герой — сбежал в путешествие, скрывшись от толп любопытствующих и очень удачно вернулся в такой нужный нам момент.

Хочу признаться, по первым впечатлениям и кабинет, и сам профессор меня разочаровали. Мне мнилось, что я увижу убелённого сединой «мага», этакого Мерлина, в одеждах звездочёта, стоящего посреди мрачного логова, забитого чучелами чудовищ, гримуарами, фолиантами, ветхими свитками, идолами божков и демонов…

Тут было всё не так — большой, просторный кабинет, правда, без новомодного газового освещения; стены и потолок обшиты светлым дубом; пол выложен мрамором; огромные окна; примитивная мебель без изысков, можно сказать, утилитарная, сработанная плотником, а не столяром-краснодеревщиком. Стол, сбитый из крепких досок, нарочито простой, крестьянский, стоял буквой «Т» в центре. Абсолютно пустой, если не считать аскетичного прибора для письма и обычного бювара. Слева от стола и за ним — стеллажи, уставленные книгами, судя по обложкам, вполне современного издания. Я не специалист, но по беглому взгляду, ни один из томов не переступил столетний рубеж. В правой части кабинета расположилась лаборатория. И опять, там была скучная, обычная, привычная мне по учёбе и практике в госпитале обстановка. Вытяжной шкаф, посуда, столы, реактивы, горелки, штативы, перегонный куб… Где черепа, сушёные мыши, ногти висельников, порченая кровь и желчь? Честно сказать, я был немного разочарован.

Разочаровал вначале нашего знакомства меня и мистер Хиллс: рисунки в газетах изображали его разным, в зависимости от таланта рисовальщика. Где-то он был громадным, темнокожим, похожим на карикатурного испанца; а где-то — чуть ли не карликом, пигмеем, в странном наряде, в плаще с высоким воротником. Мне мнилось, что профессор и в реальности будет отличаться от простых людей.

Но нет, обычный человек: роста футов пяти с шестью-семью дюймами, несколько смуглый, черноволосый, круглолицый, с прищуренными глазами, похожий чем-то на кота. Немного полноват, широкоплеч, с квадратной фигурой. Мистер Хиллс не производил впечатления человека высшего общества; мне, как врачу, он, его тело, облик — казались более подходящими выходцу из простонародья, каменщику, плотнику, землекопу. В нём не чувствовалось англосаксонской породы. Быть может, предками Хиллса были легендарные пикты, населявшие вересковые пустоши, а может, и мифические драу или трау, жившие по преданьям в полых холмах, выходя из своих убежищ лишь при свете звезд. Слава богу, одежды профессора сгладили мои впечатления его обычностью: мистер Хиллс кутался сейчас в синий восточный халат, шёлковый, расшитый журавлями и змеями.

— Rina! A nu!! — вместо приветствия сказал он.

— Все-все... Ухожу, — пропела прелестная девица. — Пойду, распоряжусь насчет угощения.

Как оказалось, вместе с ней исчез и её дядя, сэр Рихард. Мы трое остались наедине с хозяином дома и, повинуясь его знаку, присели на жёсткие стулья.

— Что ж, господа, — едва покончив с приветствиями и приличествующими знакомству словами, начал нашу беседу профессор, — мне, признаться, очень любопытно, что привело к скромному учёному такую странную компанию: юриста торгового дома «Готлиб, Голдберг унд Кун», одного из лучших агентов Кинкертона и скромного, но героического сельского врача…

— Мы к вам, профессор, и вот по какому делу… — мистер Голдблюм встал, чтоб его было лучше видно.

— Ну что ж, я готов выслушать вас, дорогой друг, — ответил ему Хиллс и улыбнулся.

Юрист прочистил горло и продолжил:

— Вам наверняка известна трагедия, всколыхнувшая прошлой осенью всю Британию, а именно пропажа лорда Кентервилля?

— Помилуйте, господа! — мастер Хиллс удивлённо взглянул на нас. — Откуда? Я, знаете ли, был в это время в таких местах, где ни то что газет, бумаги простой иной раз не достать. Естественно, я ничего не знаю!!

Мистер Голдблюм вновь прочистил горло и начал свой рассказ. Сухо, кратко, без цветастых подробностей, но, на мой взгляд, излишне канцелярским, научным языком. Стрейдлей слышал это уже не раз, а я… я, можно сказать, видел эту историю изнутри и поэтому дам лишь выжимку из фактов.

Сей таинственный случай произошёл тридцать первого октября прошлого года. Как известно всей округе, лорд Кентервилль, единственный и последний хозяин Кентервилль-Холла, каждый вечер совершал перед сном прогулку в своём парке. Ровно в восемь часов, невзирая ни на какую погоду, он выходил на улицу и возвращался ровно полдевятого. Но в воскресенье его моцион завершался на пятнадцать минут позднее. Вот и в этот раз, в осенний, ненастный вечер, старый лорд, как обычно, отправился на прогулку по буковой аллее, ведущей на берег торфяных болот. Но сейчас всё пошло не так — ни без четверти девять, ни ровно в девять сэр Кентервилль обратно не пришёл. Встревоженные слуги, взяв фонари, бросились на поиски хозяина. На дорожке, по их уверениям, был чёткий след, ведущий туда, а вот обратного не было. Стоит сказать, что старый парк полностью окружён высокой оградой, перелезть которую без лестницы и верёвки может только мальчишка либо молодой, сильный мужчина. Понятно, что старый лорд, доживший до восьмидесяти лет, на такое был не способен. Да и следы никуда не сворачивали, вели прямо, показывая, что хозяин Кентервилль-Холла твёрдо стоит на ногах, а трость ему практически не нужна. В конце аллеи, в изгороди, находилась калитка, выходившая на усыпанный гладкими гранитными плитами пологий склон; дальше эти плиты переходили в совершеннейшее нагромождение камней, пересечь которое может лишь хорошо уверенный в себе человек. За камнями тянулся сырой луг, по осенним временам топкий. Корни засохшей травы плохо держали дёрн, и рискнувший вступить на жухлый травяной ковёр рисковал провалиться в торф ногой или сразу двумя. Да ещё и граница с собственно болотом оказывалась так зыбка и коварна, что гуляющий человек или животное не сразу подозревали о грозившей им опасности. И лишь колыхание непрочной поверхности могло сказать: там, под тонкой коркой, под сплетением стеблей и корней болотных трав, ждёт своих жертв всегда голодная трясина.

Калитка была распахнута настежь, в замке торчал ключ. Слуги (муж и жена Мериборы) осмотрели площадку, насколько это было возможно, а также камни за ней, по крайней мере, те места, докуда доставал свет фонарей. Все было тщетно — лорда Кентервилля нигде не было видно.

Практически сразу начался сильный ливень, и им пришлось вернуться в дом. Несмотря на это, Мерибор запряг двуколку и отправился за помощью в соседнее селение, лежащее в милях трёх от Кентервилль-Холла, а именно Пойнт-Лукаут. А его жена осталась — в надежде, что лорд вернется и будет нуждаться в помощи.

Поиски из-за разных проволочек смогли начать только после рассвета. Добровольцы собрались у замка, разделившись там на две партии: одна, под предводительством местного констебля, обыскивала берег болота, а другая, возглавляемая мной и моим другом Стемплтоном, прочесывала огромный, запущенный парк поместья. Если б не дождь, уничтоживший все следы… возможно, мы бы смогли найти хоть что-то, пролившее свет на исчезновение одного из пэров Британии. Наши поиски оказались тщетны; констебль Смит же нашёл лишь пустую бутылку из-под дешёвого бренди да обломанный остаток трости, застрявший в треснувшей гранитной плите. Лорд Кентервилль, живой либо мёртвый, так и не был найден по сю пору.

— История занимательная… Но, я пока не могу понять, чем скромный «колдун», «чернокнижник», «слуга Сатаны», как величает меня клерикальная пресса, может помочь в этой ситуации? Лорд был стар… а люди в таком возрасте могут внезапно потерять рассудок, ну или же память, ударившись головой, например, о камень. А в таком состоянии за ночь он мог уйти далеко, утонуть в трясине… да мало ли… природа быстро расправляется с трупами, лежащими под открытым небом. У нас не морозная Тартария, где восемь месяцев метёт снег, а от стужи лопаются деревья. Так ведь, доктор Ватсон? Вы же врач, должны это понимать, — Хиллс говорил с этаким акцентом, выговаривая твёрдую «В», вместо «Уо» в моей фамилии.

— Вы правы, мистер Хиллс, совершенно правы, но я могу сказать точно — целую неделю мы, жители окрестных земель близ Кентервилль-Холла, взявши собак, искали и искали пропавшего, а мой приятель Стемплтон облазил болота, осмотрев даже знаменитую Хримпенскую трясину. И ничего, совершенно ничего не нашлось.

— Ну хорошо. Но опять же, достопочтимые господа, чем я могу вам помочь? Как я понимаю, прошло полгода… уверенно могу сказать — ваш лорд мёртв. И сколь бы про меня ни болтали досужие сплетники, вызывать души с того света на этот я не умею. Ваши эти спиритические сеансы — шарлатанство и профанация.

Меня, признаюсь, покоробило такое отношение к общению с мертвыми — всё же при помощи сильного медиума моим знакомым удавалось поговорить с духами; и пусть знаки зачастую были туманны, а слова маловразумительны, что-то полезное и занятное можно было узнать таким способом.

— Видите ли, мистер Хиллс, — подавив лёгкое раздражение, я обратился к профессору, — в этом случае есть одно «но», одна деталь, которая привела нас к вам — род Кентервиллей был проклят!!

— Ох уж эти мне проклятья… — рассмеялся Хиллс. — У каждого древнего рода есть очень сссстттррраааашная легенда о проклятии, которое преследует всех их из глубины веков. А начинаешь копать — причины простейшие: кровосмешение, различные излишества и пагубные страсти. Что было у лорда? Родовая гниль? Коровье бешенство? Сап?

— Зверь… — мрачно сказал Голдблюм. — Я, право, не верю во всё это, но… и среди простых жителей в тех местах ходят легенды; а некоторые утверждают, что слышали Его и видели как раз в то самое злосчастное время.

— Адский Пёс, посланный самим Сатаной убить защитника веры и благочестивого христианина Хьюго Кентервилля, — заметив скепсис на лице Хиллса, поспешил я добавить к словам юриста свои. — Он, этот рыцарь, даже стал местночтимым святым, праведником, покровителем всей нашей округи. Не убоявшись смертной тени, вступил он в бой с исчадием зла и погиб, мученической смертью искупив грехи… А Пёс… на страницах летописей иногда встречаются строчки, описывающие его явление.

— Вампиры, драконы, оборотни, колдуны… — кого только не придумают люди, живущие суевериями! Поверьте мне, дорогой Ватсон, в этом нашем мире… нет ничего подобного. Я уж знаю…

— Значит, вы не верите моим словам?

— Скорее, отношусь к ним с изрядной долей скепсиса. Хотя один мой друг и говорит, что нет ничего невозможного, я склонен считать вашу историю просто трагическим стечением обстоятельств… Не более.

– Я бы хотел прочитать письмо одного из Кентервиллей, а именно, Чарльза, умершего в 1726 году и самолично видевшего их родовое проклятие, – честно сказать, говоря это, мне с трудом удалось спрятать свое недовольство внутри, не дав даже тени его проявиться на лице.

И вновь, чтоб не утомлять читателей архаическим слогом, да давно позабытыми словами, я опишу содержание письма, переложив его на нынешний манер.

Род Кентервиллей появился в Англии вместе с Вильгельмом, и предок-основатель по праву заслужил звание пэра, не раз проливая в битвах кровь за своего сюзерена. И в последующие времена лорды всегда стояли рядом с троном короля, выводя в поле своих воинов по его призыву.

Те, дикие нам, времена не отличались благочестием, и искренняя вера в Бога нередко сочеталась в одном человеке с распутством и безудержностью во всем остальном.

Замок Кентервилль, родовое гнездо, был построен в диком, неприступном месте, на гранитном холме, глубоко выдававшемся в болото. Стены его выдержали немало осад, чинимых соседями в ответ на разбои и грабёж. Вот и лорд Хьюго не упускал возможности совершить набег либо выйти на дорогу, пощипать купцов; но все ж, к его чести, он делал это не так часто, как иные аристократы. И о набожности его прекрасно знала вся округа, именно он построил первую часовню в деревушке Пойнт-Лукаут. А арендаторы радовались такому господину – строгому, но справедливому. Пусть в гневе он был буен, но потом иногда даже возмещал убытки или заказывал годовые службы по покойному, поравшему под горячую руку.

В этот вечер, когда багровое светило опускалось к бесплодным холмам, сэр Хьюго только что вернулся с охоты. Солнце скрылось за стенами замка, во дворе ржали лошади, рычали уставшие псы, кричали слуги, а рыцарь с друзьями уже поднимали полные кубки да ели жареную дичь. Можно представить себе эту картину – горящий камин, факелы, дорогие, редкие свечи едва разгоняют сумрак. В этой полутьме рекой льётся вино, гости орут песни, пересыпая их бранью и богохульствами. И именно в этот момент, в самый разгар этого буйства, лорду Кентервиллю принесли весть, что какое-то животное, дикий зверь, напал на ферму «Два пальца» и режет сейчас скот. И бедные крестьяне просят защиты и помощи. Известия эти принесла простолюдинка, молодая девка, дочь арендатора.

Будь Хьюго трезвее, он просто бы послал с ней своих вооружённых людей, но сейчас его разгоряченное сердце требовало крови, а разгоревшийся от таких новостей гнев – выхода. Он схватил свое охотничье копье, взял первого попавшегося коня и любимую свору собак. Девку лорд посадил перед собой. Вот так, один, без факелов, без слуг – отважный рыцарь бросился на неведомого врага. Друзья его, одурманенные вином, не сразу сообразили, почему Хьюго покинул стол, но потом последовали за ним, взяв уже огонь и воинов.

Искомая ферма лежала в двух милях от замка, практически у самой топи. Туман уже наполз с гнилых болот, над трясинами вставали чьи-то тени, с дубов осыпалась листва прямо под копыта скачущих лошадей. Крики, лай собак, яркое пламя факелов и тусклый блеск металла придавали храбрости гостям и слугам лорда, но она испарилась, когда навстречу им выскочили воющие от ужаса псы, а на поляне, у двух гранитных столбов, люди узрели чудовище, стоящее над растерзанным конём и двумя человеческими телами. Огромный зверь поднял окровавленную голову и зарычал так, что лошади начали беситься, сбрасывая седоков, а иные умчались прочь, в темноту и бездорожье, не слушаясь шпор и поводьев. Достигнув такой победы, Зверь вернулся к своей трапезе. Доподлинно неизвестно, продолжил ли он потом охоту под покровом тьмы или нет, но в тот злосчастный день семь благородных родов лишились своих членов. Хьюго был первым.

Описания Зверя грешат неточностью, но одно объединяет их: горящие красным огнем глаза и молнии, проскакивающие по шкуре. В последних строчках сэр Чарльз предостерегает своих потомков бродить в ночное время рядом с болотами, когда силы зла царствуют в темноте, да рассказывает, как однажды вечером, будучи юным наследником, сбежал от нянек и забрался на высокое дерево, растущее за оградой. С него он и узрел уродливого пса, огромного, размером с лошадь. Мальчишке повезло – в то время болота разлились от сильных дождей и меж ним и Зверем пролегла полоса воды и топкой грязи. Адское создание не рискнуло зайти в них и убралось в вечерний туман, завывая, словно сотня демонов. От такого зрелища Чарльз заболел, а большинство сородичей посчитали его слова горячечным бредом, да и он сам впоследствии так же решил. Однако, под самый конец своих дней, престарелый лорд навестил родовой замок. В этот раз он не видел Зверя, скрытого мраком, но слышал его знакомый вой и рычание. После этого он и написал эти строчки, а затем, через месяц, умер от удара.

– История забавная, но таких легенд я могу сходу рассказать десяток, а то и больше, – улыбнулся мистер Хиллс.

– На месте пропажи лорда видели след. След огромной собаки или похожего зверя, – мрачно сказал я. Похоже, мой кумир обманул мои ожидания, совершенно не заинтересовавшись нашим рассказом.

– Его, конечно же, смыл дождь?

Действительно, гранитная площадка, где пропал лорд Кентервилль, совершенно лишена почвы; лишь кое-где из трещин растут чахлые растения, да грубый камень пятнают лоскутья мха и лишайника. А вот там, где края гладких плит, скругленные «бараньими лбами», утыкаются в нагромождения глыб, есть участки земли, бесплодной смеси из глины с песком. Там-то, в тот трагический вечер, несчастный Мерибор, разыскивающий своего хозяина, и узрел след. Зверь наступил одной лапой на землю. Естественно, утром там уже ничего не было, да и сам слуга уже думал, что от расстройства ему всё это привиделось.

– След... след... Собака и проклятие... – профессор задумчиво барабанил пальцами по столу. – Хорошо... Я сейчас взгляну на это место и приму решение.

На секунду меня посетила нелепая, детская мысль: сейчас Хиллс достанет откуда-то хрустальный шар и под речитатив заклинания начнет прозревать время и пространство. Это так захватило мое воображение, что я даже не обратил внимания на реакцию Голдблюма и Стрейдлейда. Впрочем, последний, по-моему, насмешливо хмыкнул.

Прозаичная реальность разбила мои надежды на чудо – мистер Хиллс позвонил в колокольчик и крикнул:

– Сэлден, мне нужна твоя помощь!

Двери немедленно распахнулись, пропуская внутрь кабинета неведомого нам помощника. Хотя... как неведомого... вошедший был прекрасно нам знаком: Рихард фон Крашштайн, собственной персоной. Только сейчас, сменив старинное платье, он выглядел обычно, ничем не отличаясь от обычного, преуспевающего лондонца. Разве что костюм его был несколько темноват, но кто я такой, чтоб осуждать чужие вкусы.

– Мой друг, ассистент и первый помощник, начал было представлять сэра Рихарда Хиллс, но прервался, хлопнув себя по лбу, – Ах да, вы уже знакомы... прошу прощения... Это все моя рассеянность.

И пока мы перекидывались пустыми, ничего не значащими фразами, маг и чародей что-то прошептал фон Крашштайну, а тот молча кивнул, удаляясь. Не прошло и пяти минут бессмысленной светской беседы, как сэр Рихард вернулся, положив на стол новейший атлас Британии, издательства 18… года. Видимо, он уже нашел нужный лист, поэтому раскрыл толстый том в необходимом месте. Сама карта была сложена несколько раз, чтоб уместиться в переплете, и мы дружно разложили ее по столу. Хиллс впился горящими глазами в эти линии, штрихи, значки. Мучительные мгновения текли, текли; признаюсь, я даже немного вспотел от волнения, неподобающего истинному джентльмену. Наконец хозяин дома поднял свой взгляд на нас, откинулся назад и сел вольно.

– Господа, я в деле, – эти слова мистера Хиллса пролились на мою душу словно дождь на иссохшую пустыню, да и остальных привели в непозволительный восторг.

– Вы, несомненно, желаете, чтоб я разыскал и уничтожил проклятье Кентервиллей? – выждав, когда мы успокоимся, продолжил профессор.

– Нет… Вы, мистер Хиллс, нужны нам для другого.. Вы должны будете защитить нового лорда Кентервилля – ровно на то время, которое ему понадобится прожить в родовом замке, для вступления в наследство. Временной ценз – три месяца, – поднявшись черным силуэтом хищного грифа, проскрипел Голдблюм.

– Однако… Неожиданно.. – Хиллс забарабанил пальцами по столу, задумавшись, – Хорошо, я согласен. Три месяца срок небольшой. Итак, кто наш наследник?

– Сэр Хенри Кентервилль, представитель младшей ветви рода, – юрист откашлялся и предложил, – Я могу дать краткую справку о нем..

– Отлично, но мы поступим немного иначе, – маг и чародей вновь прошептал что-то сэру Рихарду и следом обратился к нам, – Мне не нравится кашель мистера Голдблюма, да и вы, друзья мои, наверное, тоже нуждаетесь в подкреплении сил. Погода опять же.. сегодня отвратна. Думаю, бокал – другой горячительного нам не помешает.

Честно сказать, ваш покорный слуга если и не умирал от голода, то был близок к этому; ночная поездка, все эти впечатления будоражили мое тело и дух, разбудив заодно и аппетит. Старый юрист скорчил едва заметную гримасу, видимо означающую – «как угодно хозяину», а вот Стрейдлей грубо и развязно заявил, что дескать, давно пора. Да… низким от рождения людям не дано чувство такта и этикета.

И тут же двери распахнулись; под приглядом очаровательной мисс Рины две служанки зашли с подносами. На одном стояли тарелки с сандвичами, а другой оказался уставлен бутылками и… кубками!! Не успело все это богатство опуститься на стол, как весь женский пол безжалостно был изгнан из мужской компании.

Должность кравчего взял на себя фон Крашштайн, налив каждому что-то свое. В моем плескалась тёмная жидкость, почти чёрная, пахнущая… черт побери, я даже не мог и сказать чем. До боли знакомый аромат, ускользающий от меня. Не став ломать голову, я просто пригубил: губы приятно обожгло, язык защипало. Могу сказать лишь одно – сей напиток мне попался впервые в жизни.

Меж тем, отведав угощений хозяина, Голдблюм продолжил свой рассказ. Честно признаюсь, мне было интересно слушать его – все ж таки большая часть истории дома Кентервиллей являлась тайной для широкой публики. И даже близкому, как я надеялся, другу – последний лорд рассказывал довольно мало о великом и не очень прошлом.

И вновь я перескажу речь нашего славного юриста своими словами, ибо иной читатель рискует заснуть на этом месте повествования.

Итак: история сия началась в бурную осеннюю ночь 1776 года. В тёмную, беспросветную, именно в такую, я уверен, отродье дьявола и рыщет по нашим болотам в поисках жертв. Видно, в этот раз Пес был занят, и самому Сатане пришлось посетить Кентервилль-холл. Тело старого лорда буквально несколько часов назад нашло упокоение в склепе, а его сыновья начали делить наследство.

Самое смешное, что наследства, как такового, практически и не было. Отец их окончательно разорил фамилию; от богатых угодий, мануфактур, пастбищ, пашен, долей в торговых компаниях – ничегошеньки не осталось. Даже родовое гнездо оказалось заложено и перезаложено. Окрестная земля, в виду ее бесплодности, ростовщиков не прельщала; арендаторы забросили фермы. Все пришло в запустение, и труды череды славных предков, казалось, пошли прахом.

Яблоком раздора стали драгоценности матушки братьев. Наш мир она покинула давно, умерев сразу после родов. Лорд так и прожил до своей кончины вдовцом, чураясь дамского общества. Дети, хоть и получили первоклассное воспитание и образование, без материнской ласки ожесточились сердцами, да и старший считал младшего виновником трагедии. Отец же их, при жизни холодный, словно лед, никак не вмешивался в это противостояние. Ни словом, ни делом.

В темном кабинете на дубовом столе стоял ларец. Как ни был стеснен в средствах лорд, он даже и мысли не имел о их закладе или, тем паче, продаже. Теперь же младший брат требовал половину, обещая исчезнуть из жизни старшего навсегда. А новый лорд даже слышать об этом не хотел, не желая терять память о матушке. Двое молодых мужчин, забыв о воспитании, этикете, кружили вокруг сокровищ, словно два тигра вокруг ягненка. Постепенно вежливая, полная тонких колкостей беседа превратилась в площадную брань, пересыпанную такими богохульствами, что сам Князь Тьмы, наверняка, хлопал в ладоши. Кто сделал первый шаг к кровопролитию? Эту тайну хранят сейчас лишь камни стен. Известно одно: схватив со стен шпаги, принадлежащие когда-то их предкам, братья, начав в кабинете, продолжили смертельный поединок прямо на лестнице. Итог был таков: сэр Шерлок, с рассечённой щекой, забрав половину драгоценностей, не дожидаясь рассвета, верхом отправился в ночь, стараясь оставить как можно больше миль за спиной. Лорд Майкрофт, с проткнутым плечом, остался в своем замке, надеясь лишь на молодость и здоровый организм, могущие залечить рану. Не стоит и говорить, какие проклятия адресовал он своему брату; не последними из них оказались призывы к чудовищу для свершения справедливого наказания. Но, к счастью, Провидение хранит даже таких непутевых людей. Сэр Шерлок без происшествий добрался до Лондона. Там он обратил камни и золото в звонкую монету. А деньги потратил на покупку патента полковника и привилегию набора солдат в свой полк, названный Королевским Норфолкским линейным.

Я, несомненно, горячий патриот своей страны, верный подданный нашей короны, но, невзирая на это, могу сказать честно: каждый второй солдат в этом полку являлся висельником, а каждый первый – беглым каторжником. Полковник навербовал подонков общества, грабителей, убийц, насильников и воров. В какой клоаке он их нашел? В каких гнусных притонах разыскал это отребье? Чем разжёг огонь патриотизма в чёрных душах? Впрочем, на последний вопрос ответ очевиден: сэр Шерлок обещал им возможность творить то, чем они занимались до этого, но уже не боясь закона. Мало того, он говорил, что закон будет на их стороне.

Через месяц полк, к слову, едва достигший численности в восемь сотен, был загнан в трюмы кораблей и посажен под замок. Единственным людям, которым мог доверять новоиспечённый полковник, была полусотня драгун, настоящих, правильных солдат. Именно они стали гвардией, охраной «полководца». Путь каравана судов лежал через Атлантику, к берегам Заморских колоний. Там бесчестные бунтовщики, подзуживаемые Сатаной, восстали против королевской власти. Сумев задурить голову несчастным колонистам, вступив в союз с проклятыми французами, эти презренные преступники смогли захватить большую часть территории колоний. Ну, по край мере, прибрежных земель. Лишь несколько портов верным сынам Британии удалось удержать в своих руках. В глубине континента же политическая ситуация напоминала собой лоскутное одеяло из лоялистов, бунтовщиков и откровенных бандитов, грабящих всех без разбору.

Норфолкский полк прибыл на другой континент сильно сократившись: почти две сотни солдат, по тем или иным причинам, под шёпот молитв отправились за борт. Зато остальные сбились в крепкие шайки. Полковнику только и осталось назначить самочинных атаманов сержантами и капралами. А офицеров он нашел на берегу – тут полно было бездарных, тупых и жестоких вояк, слишком никчемных, чтоб вернуться в метрополию в чинах или с капиталом.

Не стоит и говорить, что этот сброд не проявлял чудес храбрости на полях сражений, зато навыки из прошлой жизни «солдат» отлично пригодились им во время пацификации колонистов и в поиске бунтовщиков. Полковник Кентервилль показал себя прекрасным охотником на эту дичь. Он находил их даже во вполне лоялистских городах, там, где казалось, даже последний нищий был верным роялистом. Злые языки замечали, что, дескать, по странному стечению, бунтовщиками оказывались самые богатые люди местного общества… Но признания, признания – каждая жертва в итоге давала их. Другие злые языки шептали: стоит заплатить – и самый закоренелый преступник вдруг оказывался верным сыном короны, праведником, облыжно обвиненным в страшном грехе. Что творилось в местах, где жители поголовно отринули власть монарха, как вели себя там солдаты Норфолкского полка, думаю, знать читателю не стоит. А страшные слухи… всего лишь слухи.

Как бы там ни было, Бостонское чаепитие 1775 года окончилось Бостонской пляской 1789, когда вожди мятежников, под улюлюканье и проклятия толпы, станцевали свой последний танец в объятиях «пеньковой Мэри». И вышло так, что к сему времени Шерлок Кентервилль оказался владельцем обширных земель, мануфактур, особняков, кузниц, ферм, плантаций, лесов и лугов. За время войны, за счет притока добровольцев, полк его разросся до бригады, поэтому в отставку он вышел бригадным генералом, естественно, колониальных войск, без патента. Верный костяк банды бывших каторжников не оставил своего «атамана», широко расселившись на землях близ Нью-Кентервилля, новопостроенного замка отставного полковника. Сколь зла и горя они принесли своей грубостью и жестокостью кротким, смиренным колонистам – знали лишь судьи, ривы да пасторы несчастной округи. Впрочем, забегая вперед, потомки младшей ветви Кентервиллей не унаследовали буйный нрав предка и со временем стали славиться богобоязненностью, человеколюбием и иными добродетелями.

А в Британии Майкрофт, оправившись от раны, заложил оставшиеся драгоценности, а вырученные деньги истратил на покупку акций Компании Южных Морей. И, видно, провидение на сей раз оказалось на его стороне: каждая бумага, стоившая шиллинг, через год легко уходила за тысячу фунтов. И дальше молодому лорду везло: биржа, акции, рискованные финансовые предприятия, ровным счётом все его начинания умножали капитал. Через пятнадцать лет все то, что когда-то принадлежало роду Кентервиллей, вновь вернулось к прежним хозяевам.

Обе ветви с тех самых пор никогда не встречались. Точнее, дряхлые Шерлок и Майкрофт виделись один раз на короткие пять минут: каждый из них вложил в пустой ларец то, что взял оттуда в далёкой молодости.

Небольшой перекус, интересная история внезапно сблизили нас, да так, что мы, словно дети, разглядывающие гурьбой картинки в книге, нависли над картой, соприкасаясь плечами и приятельски пихаясь локтями.

– Итак… Вот искомое место, – Хиллс бестрепетно ткнул острым карандашом в бумагу, а затем, словно точки оказалось недостаточно, обвел поместье неровным овалом.

Такое варварство заставило верного ассистента профессора поморщиться и вздохнуть, но, видно, сие дело являлось привычным – иных знаков неудовольствия не воспоследовало.

Несмотря на то, что перед нами лежала обычная карта: значки, линии, пункты и прочие топографические премудрости, я словно парящий орёл видел все как бы наяву. Вот Кентервилль-Холл… серая свинцовая кровля, кое-где на ней растет мох и тощие, больные деревца. Сам особняк сверху похож на литеру «Т», только вертикальная «палочка» была короче горизонтальной.

– Вот это, как я понимаю, буковая аллея... – грифель черкнул линию, – А здесь пропал лорд… и прислуга, якобы, видела след...

Хиллс задумался и продолжил:

– Почему старый Кентервилль прогуливался именно тут? Судя по карте, есть ещё две аллеи. Почему в этот день он выбрал именно буковую? Из-за калитки? Может у него было назначено рандеву?

– Никакой тайны здесь нет, – поспешил объяснить я, – Это известно всем в округе: тисовая, которая идет в глубину сада, заброшена уже почти век, успев изрядно зарасти за эти годы, да так, что плиты ее затянуло дерном. А дубовая... лет пять назад ураган уронил на нее два десятка трухлявых деревьев, перегородив путь непролазным завалом. Вот поэтому лорд совершал свои ежедневные прогулки исключительно к болоту.

– И что, при немалом состоянии, владелец поместья не мог истратить некую толику и привести его в порядок? – удивился профессор. – Впрочем, люди преклонного возраста частенько становятся скупы до неприличия..

Меня, признаюсь, покоробили эти слова, и я, хоть и мог признать частичную их правоту, но посчитал делом чести вступиться за моего друга и покровителя. К своему стыду, как мне помнится, мой тон оказался довольно ледяным:

– Мистер Хиллс, пусть лорд Кентервилль, действительно достигнув своего возраста, действительно страдал от излишней бережливости, но его, как вы выразились, «скупость», была иного рода. На сколь он экономил на себе, на столь же он осыпал нашу бедную округу всевозможными благами. Да что говорить, каждая воскресная служба в приходе церкви Пойнт-Лукаут уже много лет оканчивается общей молитвой к Богу, в которой звучит благодарность к высшей силе за ниспослание такого доброго и щедрого господина.

Впрочем, как я вскоре узнал, познакомившись с Хиллсом поближе, он, скорее всего, даже не заметил моей грубости.

– Кстати... Велико ли наследство? – профессор внезапно перескочил с географии на финансы.

Тут мне пришлось уступить место мистеру Голдблюму – настал час его стихии.

– В нынешнее время, только на счетах нашего банка, а я могу вам заявить, что это основная часть всей денежной массы, находится восемьсот сорок пять тысяч фунтов. Еще около двухсот тысяч хранятся в виде золотых слитков и триста тысяч в ценных бумагах. Как вы понимаете сами... последние два числа зависят от колебания биржи. Словом, все наследство оценивается в два миллиона. – сухо и безразлично проскрипели слова банкира.

Даже меня, обычно равнодушного к богатству, проняло от такой цифры, а Стрейдлей громко присвистнул, выражая удивление. Только Хиллс остался спокоен, словно в ящиках его стола находились равноценные суммы.

– А может родственничек.. За такие деньги можно рискнуть многим…

– Эта версия могла бы стать основной у сыщиков Скотланд-Ярда, но есть одно «но» – у младшей ветви Кентервиллей состояние никак не меньше, а возможно, с учётом земли, приисков и прочей собственности, возможно и больше.

– Ну.. денег много не бывает. Многие кладут всю жизнь на то, чтоб увеличить их количество. – не сдавался Хиллс.

– Я встречался с наследником и могу вам заявить с полной уверенностью – сэр Хенри Кентервилль глубоко верующий, богобоязненный человек, человек исключительного воспитания и самых тонких манер. – возразил Голдблюм.

Мне показалось, но его слова пропали втуне, особенно та часть, где расписывалась религиозность будущего лорда. Профессор едва слышно скептически хмыкнул на это.

– Есть ли еще наследники? – лениво спросил Хиллс, но судя по его лицу, движениям мышц, бровей, я решил, что этот вопрос он задал просто так, а сам обдумывал что-то иное.

– Да. Их немного, – продолжил рассказ Голдблюм, – Между прочим, один из них – наш славный доктор.

– Вот как? А может это он… – начал было профессор, но увидев мое лицо, поднял руки вверх, как бы сдаваясь. – Дорогой Ватсон, я не хочу вас обидеть… Вы сами врач и я уверен, перед тем, как поставить верный диагноз, вы перебираете кучу версий, какая же хворь у вашего пациента. Так и я – должен проверить все.

В этих словах имелось зерно истины, поэтому загнав уязвленную гордость поглубже, я ответил:

– Мастер Хиллс, исчезновение лорда – именно для меня, наименее выгодная ситуация. Мой друг оплачивал мне работу в сельской больнице, бесплатной из христианского человеколюбия для любого страждущего. А также, отказывался от арендных платежей за ферму, служащую мне пристанищем. Да и вообще, по завещанию, мне положена некая сумма в банке… пока лорд Кентервилль был жив, на нее исправно начислялись проценты. А сейчас, когда я ее получу, зная свою натуру, боюсь, я растрачу эти средства на свои увлечения….

– Я и не сомневался, дорогой Ватсон, но чистота мысленного эксперимента требует рассмотрения любых версий.. Кто следующий?

– Мой друг и верный товарищ старого Кентервилля – Стемплтон. Но, смею вас заверить, он находится в точно такой ситуации, как и я.. только деньги он спустит на науку: химию, палеонтологию и свою коллекцию всяческих гадов. – промочив чудесным напитком горло, я продолжил, – Остались лишь замковые слуги, чета Мериборов.. им отошла одна из ферм и три сотни фунтов.. Но подозревать их последнее дело. Они уже часть рода, часть дома.

Хиллс, прикрыв глаза, покивал мне, словно соглашаясь. Возможно, тогда я был несколько горячен, защищая знакомых мне людей даже от тени подозрений.

– Впрочем, я не сыщик, а скромный маг и чародей.. отродье Сатаны, как недавно сказал про меня один из ваших епископов.. А посему, моя сфера интересов – мистика и все, что с ней связано. Что решила полиция? Скотланд-Ярд? Какие версии?

– Ну, «фараоны» оказались не оригинальны… – наш детектив достал из кармана сигару, – Версий две: по первой – лорду стало плохо и он, помутившись рассудком, забрёл в болото и утонул, по второй – его утащили туда беглые каторжники, ограбили, убили и спрятали тело…

Действительно, рядом с поместьем, на другой стороне болот, за знаменитой Хримпенской трясиной, находилась Пилдаунская каторга. Там, под надзором стражи, подонки общества исправлялись тяжким трудом на добыче камня и торфа. Тоскливая и полная лишений жизнь, иногда толкала их на побег. И если на суше – любая попытка оказывалась обречена на неудачу, болото стерегли не так неусыпно. Хотя, сама природа стерегла этот путь холодом трясин, некоторым каторжникам, по слухам, удавалось сбегать. Но это были досужие сплетни…. Про невезучих же, все знали доподлинно: ужасающие вопли о помощи, мольбы о спасении, идущие из жадной жижи, медленно поглощающей беднягу – заставляли бледнеть самых закоренелых преступников. И лишь, если дальность позволяла, стражники дарили метким выстрелом лёгкую смерть беглецу. Однако, Стемплтон, этот фанатик науки, облазил все болото, проникая подчас в самые страшные его уголки. По его словам, он даже умудрялся добраться до островов, находящихся в самом центре трясины. И там он находил следы присутствия современных нам людей.

Наш разговор длился еще час, может чуть больше, и вот, наконец, пришла тягостная минута прощания…

– Дорогой Ватсон, – почесав кончик носа, сделал мне предложение радушный хозяин, – Зачем вам возвращаться обратно в гостиницу? Буря разыгралась всерьёз, дождь, ветер – все это не пойдет на пользу вашим ранам. А в этом доме полно прекрасных комнат, совершенно зря пустующих сейчас. Я не прощу себе, если вы, милый друг, сляжете накануне всех этих событий.

Честно говоря, мне самому не хотелось возвращаться в свой номер. Камин там давно прогорел, а значит сырость и холод вступили опять в свои владения. Да и личность Хиллса меня заинтересовала еще больше, а рядом с ним – я мог узнать… получить некие сакральные знания, тайны древних.. А еще профессор пообещал посмотреть мою ногу и сотворить снадобье, могущее унять мои страдания.

Мои товарищи ушли, а я остался в кабинете. Хиллс же начал «колдовать» в той его части, что являлась лабораторией. Впрочем, занятие это продлилось недолго – от силы минут двадцать. А результатом трудов стала ярко-жёлтая мазь в стеклянной баночке. Запах ее оказался мне совершенно незнакомым, да и долго изучать его мой невольный «аптекарь» не дал. По его словам – на открытом воздухе лекарство теряло свои свойства. Хиллс посоветовал мне использовать мазь перед сном – покой больной конечности способствовал излечению. Как врач я понимал – выздоровления никогда не случится, но, как человек, надеялся на чудо. Тут, некстати, вернулся сэр Рихард, сообщивший, что мои покои готовы, а он будет счастлив сопроводить меня в них.

Не став перечить, я отправился спать. Не знаю, что нашло на меня, но перед тем, как попрощаться с моим провожатым, я спросил у фон Крашштайна про странную клятву профессора.

Тот только рассмеялся:

– Не берите в голову, доктор Уотсон, это наша некая игра… мессир постоянно раскапывает всяческие позабытые ритуалы и тому подобные штуки, а затем пробует их в этой серой, обычной реальности, лишённой всяческой магии. Да и что вам бояться? Клятву же дали вам… а не вы...

А когда я закрыл дверь, из-за нее, едва слышно раздался его голос, давший совет задвинуть засов и не открывать никому дверь до восхода солнца…

Тусклая свеча не давала возможности осмотреть мои апартаменты, но беглого взгляда хватало понять – они роскошны. Кровать.. этому предмету больше подходило название королевского ложа… сплошная резьба, балдахин, подушки, перины. Не хватало лишь горошины. Похоже, от всех сегодняшних впечатлений на меня накинулась сильнейшая усталость, да и нога, внезапно вспомнив лестницу, запульсировала огнем. Поэтому, из последних сил раздевшись, я намазал колено волшебным лекарством, натянул на себя ночную рубаху, на голову колпак и рухнул в кровать, безмятежно проспав до поздних петухов.

Утро принесло мне немного новых загадок – дверь была заперта, но в комнате находились все мои вещи, оставленные в гостинице. Вчерашнее мое платье было тщательно вычищено, выглажено и аккуратно висело на вешалке оригинальной конструкции… а еще, на столе лежала записка, писаная на английском, но готическим стилем. Фон Крашштайн приглашал меня на завтрак, в любое удобное мне время. Быстро приведя себя в порядок, ополоснув лицо в ванной комнате, пройдясь бритвой по щекам, ну и сменив сорочку, манжеты и воротничок, я попал в затруднительное положение.... Особняк громаден, а мне, к моему стыду, не удалось даже запомнить дорогу к кабинету Хиллса. Блуждать без дозволения хозяина по пустынным коридорам – могло вызвать неодобрение последнего, да и моя честь, честь Уотсонов тоже бы пострадала.

Неприветливо-холодный ветер трепал зевак, репортеров, полицейских да всяческое припоротовое отребье. Нищие, воры, агенты Скотланд-Ярда – шныряли в толпе, ведя незримую для зевак битву. Лондонский порт, а именно док Рояль-Виктория, нынче стал настоящим Вавилоном, такое тут приключилось библейское столпотворение. «Королева Мэри» из-за сильного встречного ветра задержалась на двое суток – истомив меня тяжкими раздумьями: хоть век деревянных парусников шел к закату, но и стальные пароходы в лапах стихии оставались утлыми челнами.

Мы, доктор Уотсон, агент Стрейдлей, мастер Хиллс и его ассистент Селден, прибыли нынче встречать сэра Хенри, нового лорда Кентервиля. Хвала Провидению, снадобье профессора излечило мою ногу, иначе в такую погоду я слег бы на неделю-другую, совершенно выпав из жизни общества. И моя миссия – помощь молодому наследнику – оказалась под угрозой. А так – колено, смазанное чудодейственной мазью, прекрасно сгибалось и разгибалось. Экипаж Хиллса, не такой роскошный внешне, как у господина Голдблюма, изнутри же поражал удобством. А самое главное – здесь было тепло. Я даже несколько жалел бедняг, собравшихся поглазеть на прибытие в метрополию одного из богатейших ныне людей нашей славной державы.

Не буду утомлять своих читателей описаниями швартовки парового гиганта – стального колосса, символа величия девятнадцатого века. Итак, сходни были опущены, ручейки пассажиров стали стекать на берег. Честно сказать, я немного волновался, кажется, даже больше, чем следовало. Хиллс застыл статуей, Сэлден в точности копировал своего мессира. Все разговоры были сейчас не к месту. Томительные секунды ожидания, и вот кульминация: сэр Хенри впервые вдохнул сладкий воздух родины своих предков, явив себя почтенной и не очень публике.

Здесь я сделаю небольшое отступление. Как известно каждому англичанину – наша нация крепка своим консерватизмом, верностью традициям и правилам. Легкомысленные жители континента, эти рабы ветреной и непостоянной моды, частенько призывают нас чопорными и старомодными. И это отчасти правда: сколь ни впереди Британия в деле технического прогресса, столь же она отстаёт от своих соседей в пестроте одежд и смелости фасонов, танцев и новизне музыкальных произведений. Однако благородный британец, истинный джентльмен, воспитанный выше всяких похвал, верный христианин и слуга короны, стоит его поставить рядом с аристократом наших Заокеанских колоний – на фоне последнего превращается в разнузданного апаша, богохульника и бунтовщика, обряженного в невообразимый наряд, подошедший больше туземному царьку, нежели белому господину.

Публика ахнула, и честно сказать, было от чего. Новый лорд Кентервиль шагнул к ней словно с гравюр древних мастеров, из давних лет свершений, открытий и чудес. Черное платье отца-пилигрима: широкополая шляпа с пряжкой на высокой тулье, камзол без вышивки, кружевной белый воротник, панталоны до колен, белые чулки, кожаные туфли. Вместо трости – пастушечий посох.

Воздев его, он торжественно возвестил нечто... но шум толпы, гудки пароходов, гул порта – все это заглушило первые слова «блудного сына».

Естественно, когда сэр Хенри спустился на твёрдую землю, несносные репортеры, зеваки кинулись к нему. И тут сработала задумка Хиллса: в давке, среди восторженной публики, гипотетический убийца мог попробовать подобраться поближе и пустить в ход кинжал либо револьвер. Наш дорогой профессор нафантазировал еще укол отравленной тростью, зонтиком, бросок адской машины, то есть бомбы, а затем посоветовал расставить людей на высоких строениях в радиусе трехсот ярдов от места встречи лорда. По словам мастера Хиллса, меткий стрелок оттуда сможет выстрелить с достаточной точностью. Главное – примотать к винтовке подзорную трубу. Но эта часть его прожектов была со смехом отброшена агентом Кинкертона. Грубый и развязный Стрейдлей посоветовал магу и чародею трясти своими склянками, полировать черепа и не лезть в те области, в которых он «ни черта не смыслит». А вот организацию «зеленого коридора» сыщик взял на вооружение. Едва каблуки лорда Кентервиля вступили на мокрый камень причала, скрытые в толпе агенты и помогающие им полицейские раздвинули толпу, образовав узкий проход. Сам Стрейдлей, совершенно невежливо подхватив под локоть сэра Хенри, буквально протащил его до кареты Голдблюма, скомкав этим торжество встречи.

Новоиспеченный лорд Кентервиль поразил меня своей молодостью. Одно дело знать, что ему едва исполнилось двадцать четыре года, совсем другое – видеть этого юношу с горящими глазами подле себя. Сэр Хенри выглядел классическим образчиком лучших представителей англосаксонской расы, и капелька испанской крови лишь придавала ему дополнительный шарм. Роста шести футов, может с парой дюймов, черноволосый, с длинными локонами, с аккуратной эспаньолкой на бледном, правильно-аристократическом лице. Фигура лорда, атлетическая, но без гипертрофированных изменений, бывающих у низших сословий, занимающихся тяжелым трудом, сразу говорила: новый хозяин Кентервиль-Холла не чурается занятий спортом. Теннис, крикет, стрельба из лука, верховая езда – мало ли придумано развлечений, приличествующих людям его положения и круга.

В остальном же... Сэр Хенри оказался начитанным, умным собеседником, могущим поддержать разговор и даже больше – самому найти любопытную тему для оного. А вот несколько чрезмерная набожность и серьезность в делах Веры... Не то что бы это отталкивало, но заставляло относиться с настороженностью. Слишком уж горели глаза юноши, слишком пылко он бросался в «бой», защищая Провидение. Все ж в наш девятнадцатый век, век цинизма, неверия, нигилизма, даже верные сыны короны, живущие в Метрополии, не проявляют этакого рвения в деле спасения души. Сам я, к своему стыду, совершенно позабыл о такой религиозной особенности славных колонистов.

Впрочем, что Хиллс, что Сэлден – маг и ассистент – совершенно не дали повода для гнева ярого «проповедника». Они лишь сдержанно поприветствовали гостя, а дальше молча слушали и слушали, ни словом, ни жестом не мешая ему. Стрейдлей же, грубое дитя конца столетия, нашу компанию не разделил, решив следовать за нами в открытом экипаже, чтоб «ни одна портовая сволочь или еще какая уголовная тварь даже не посмела попробовать помешать клиенту заполучить свое золотишко».

– Пусть сэр Генри отдохнет сегодня, а завтра, Ватсон, я попрошу вас помочь ему с гардеробом, более приличествующим нынешним месту и времени, – Хиллс протянул мне карточку, – Адрес одного портного. Мастер Кингсман – скажете ему, что от меня, он сделает все быстро и качественно.

– Еврей? Злокозненное племя, продавшее Спасителя!!! – глаза нового лорда сверкнули неподдельной яростью.

– В штаны я ему не заглядывал, – лениво ответил наш профессор, – Да и что с того, если и да? К нему не брезгуют обращаться и особы королевских кровей... А значит, и обычному лорду сие незазорно.

Экипаж наполнился ледяным молчанием: похоже, сэр Хенри не вызвал у Хиллса симпатии, как и маг у молодого Кентервиля. В такой гнетущей атмосфере мы проследовали в отель, где и расстались под сухие слова прощания. Я остался при наследнике, вместе с сыщиком. Его агенты затаились снаружи, слоняясь вокруг гостиницы, оберегая жизнь клиента днем и ночью. Мистер Голдблюм раскланялся и обещал заехать завтра, во второй половине дня, чтоб начать подготовку: к вступлению в права наследства, знакомству с высшей знатью ну и к представлению новоиспечённого пэра Его Величеству.

Спустя несколько дней...

За окном вагона мелькали родные пейзажи: холмы, рощи, поля, мрачные в это время каменные дома многочисленных деревень. Быть другом мастера Хиллса оказалось приятно: одна телеграмма в дирекцию Британского Королевского Общества железных дорог – и вот результат: отдельный, шикарный вагон-салон с мягкими креслами, диванами, ширмами и занавесями. Вышколенные стюарды по первому знаку доставляли требуемое: будь то плед, свежая пресса или крепкий кофе с сандвичами.

Предыдущая неделя вымотала и истощила нас. Особенно досталось молодому Кентервилю. Приемы, балы, бюрократические процедуры, наглые журналисты и просто праздный люд, желающий рассмотреть и потрогать диковинку. Я даже начал испытывать некоторое чувство стыда от своих соотечественников. Ладно, низшие классы, несдержанность и грубость которых проистекает от невежества и врождённой лени. Но и джентльмены оказались столь же несдержанными. Грех любопытства подточил устои воспитания у многих. Я возблагодарил Провидение, подсказавшее почтенному Голдблюму обратиться к Кинкертону и нанять славного Стрейдлейда. Он и его агенты не смыкали глаз, не ели, не спали, оберегая сэра Хенри от всевозможных напастей. И пусть грубый сыщик, уже приняв меня за своего, не стесняясь ругался и богохульничал, давал клятвы, что больше никогда и ни за какие деньги он не возьмётся за еще одно такое «чертовское дельце», – я видел, как ему приятно «работать», находчиво справляясь со всеми напастями. Однако и его железные нервы имели предел. Мрачное, осунувшееся лицо, черные круги под глазами, кривая улыбка, дымящая сигара, зажатая в зубах: сейчас Стрейдлейд, приходя в себя, играл в карты с сэром Крашштайном. Игра была мне совершенно незнакома; оба они, увлекшись, совершенно выпали из бренного мира, позабыв о нас. Я читал «Хирургический вестник», но и сам то и дело улетал куда-то мыслями. Профессор черкал что-то в своём блокноте таинственными буквами, похожими на пляшущих человечков. Что за странный алфавит? Кто писал на нём? Спрашивать Хиллса бесполезно – некоторые свои секреты он хранил крепко. За наше недолгое знакомство я смог убедиться в этом крепко.

Сэр Хенри уединился от нас, заняв угловой диванчик. Оттуда слышался шелест страниц, тихое бормотание. Весть о том, что смерть его родственника, возможно, лежит на совести родового проклятия, молодого лорда не испугала, но вызвала некое смятение чувств. Приняв это известие за ниспосланное небом испытание, он волновался лишь об одном: достанет ли у смертного сил и духа сразиться с самим дьяволом и его слугой. Сейчас новоиспечённый Кентервиль постился и молился, укрепляя тело и дух.

От станции до Пойнт-Лукаута насчитывалось около десятка миль. Дорога, по случаю весенних проливных дождей, оказалась совершенно разбитой. Близость болот подарила ей глубокие лужи, торфяную грязь и ухабы. Наши повозки двигались столь медленно, что меня уже начали посещать опасения, как бы темнота не застала сэра Хенри на берегу Хримпенской трясины. Именно в тот час, когда зло царствует на земле.

Зелень холмов исчезла; здесь земля вспучивалась гранитными глыбами, едва присыпанными тонким слоем земли. Грубая растительность покрывала их; меж скудных побегов торчали прошлогодние, сухие стебли. Уют укромных ложбин сменился каменистыми пустошами, поросшими колючим кустарником, слишком скудными, чтоб дать кров и пропитание чему-то живому. Там и сям вместо земли чернели и рыжели проплешины торфа. Чем ближе наш «караван» продвигался к болотам, тем больше они становились, тем бесплоднее и дичее становились окрестности. С бледного неба светило солнце, но его лучи не в силах были унять мрачность сих мест. Резкий северный ветер выдувал остатки тепла; от него не спасала теплая одежда. Хорошо еще, у Хиллса нашлась фляга с бренди. Пара глотков согрела нас, а окружающие пейзажи потеряли свою унылость. В них даже появилось некоторое очарование. Наконец дорога взяла ощутимо вверх, став сразу сносной; по обочинам появились пучки травы, свежей и зеленой, кое-где качались первые в этом году цветы. Ветер стих, а небесное светило начало припекать. Все это подняло нам настроение, измученным и разбитым ужасным путешествием. Казалось, лошади пошли быстрее, тряска уменьшилась, и вообще возникло ощущение, что мы, связанные узами дружбы, катим сейчас на легкомысленный пикник. Мои опасения сейчас казались чепухой, а раздумья о том, что я везу невинного юношу прямо в пасть Сатане, – форменной ерундой.

Повозки перевалили через цепь небольших каменистых холмов, покатив вдоль них; а по правую руку сейчас виднелось наше знаменитое болото. Кое-где на нем сверкала вода, стояли стеной заросли камыша и осоки. Молодые побеги их вовсю уже разрослись, разбавив рыже-серую гамму уныния проблесками новой надежды. Жизнь вновь победила смерть и увядание. Впрочем, моим читателям, наверное, претят всяческие высокопарные и скучные описания и сентенции...

Достигнув развилки, экипажи наши свернули налево, хотя, на первый взгляд, разумнее было бы отправиться направо, прямиком в Кентервиль-Холл. Однако лошади устали; сами мы не отказались бы размяться и утолить голод вместе с жаждой. Посему небольшой отдых в селении нам не мог повредить. А потерянное время мы легко наверстаем в дороге, сменив упряжки. Было и еще одно дело, приведшее меня, именно меня, в Пойнт-Лукаут.

Дней пять назад, в Лондоне, совершая визиты, сопровождая сэра Хенри во время посещения им портного, а также всяческих магазинов, я заметил за нами слежку. Некий кэб постоянно следовал за нами в отдалении. Возможно, все это явилось плодом моих фантазий, мнительности, игрой переутомленного разума; а может, объяснения не требовали излишней тревоги. Соглядатаи могли не вынюхивать, шпионя за лордом, а наоборот, тайно его охранять. Однако, когда я вечером, в незначай, поинтересовался этим у Стрейдлейда, он пришел в ярость. По его словам, за нами ходили его агенты, но замеченный мной кэб к их числу не относился. Грубый «варвар», грязно ругаясь, устроил своим людям разнос, и теперь каждый из них жаждал отмщения.

На следующий день все повторилось – шпион маячил на горизонте, кружа с нами по улицам столицы, только теперь мы вели его в ловушку.

Сразу скажу: нас постигла неудача. Словно дьявол нашептал таинственному преследователю о наших планах. В самый последний момент, когда сыщик с агентами готовились остановить кэб, возница хлестнул лошадь, свернув в переулок, а там погнал ее, не жалея кнута. И пусть Стрейдлей сумел запомнить номер извозчика, пусть этот номер оказался настоящим и вызванный в отель телеграфом кэбмен подтвердил, что именно он невольно помогал следить за нами, – установить шпиона наш бравый сыщик не смог. Описание его дал извозчик: шляпа, черный плащ, темные очки, густая борода. Ах, да – небольшой курьёз и шпилька «птенцу» Кинкертона: кэбмену соглядатай назвал свою должность и фамилию: сыщик Стрейдлей.

Словесный портрет напомнил мне Мэрибора, слугу старого лорда. Но зачем ему следить за нами, зачем называться чужим именем? Я, помнится, предложил дать телеграмму в Кентервиль-Холл, с обязательным условием: вручить ее лично в руки Мэрибору. Так нам удастся выяснить, замешан он тут или нет. К этому предложению все отнеслись скептически, а Хиллс даже напророчил, дескать, телеграмму отдадут жене, а сам Мэрибор будет якобы лазать по чердаку, латая крышу. Ну, а почтмейстер ответит мне нечто вроде того, что уж супруга отлично знает, где ее муж. Не удержавшись, я сам телеграфировал в замок, написав нечто незначительное, в духе: «готовы ли покои для лорда». На следующий день посыльный принес мне ответ – Мэрибор заверял меня о полном порядке и готовности встретить нового хозяина.

И вот сейчас, пока другие приводили свое платье в порядок, разминались, я бросился на почту. Не стоит и говорить, что оттуда я вышел совершенно оглушенный. Все сбылось, все именно так и оказалось; наш маг ошибся лишь в одном – не чердак, а подвал. Именно там, по словам супруги, принявшей послание, находился ее муж. Она же надиктовала ответ.

– Но как? Черт возьми, Хиллс, как? – тихонько, чтоб не услышал сэр Хенри, пытал я профессора.

– Элементарно, Ватсон. Я это видел. Давно.. Еще в прошлой жизни, – прищурив глаза, прошептал он мне в ответ, а затем, не выдержав, расхохотался.

Местный трактир не мог похвастаться изысканной кухней, но взамен предлагал пищу простую и сытную. Измученные дорогой, мы не стали воротить нос от деревенской похлебки, каши, яичницы, бекона и жареной рыбы. А местные жители оказались более англичанами, чем лондонцы. Никто не докучал сэру Хенри; максимум, что они себе позволяли, так это скромно поприветствовать нового лорда.

Сидя за столами, мы все невольно оттягивали момент, когда вновь придётся воспользоваться тряскими экипажами, пока наконец время не вышло. День давным-давно перевалил за полдень, а старая, нечиненная дорога к Кентервиль-Холлу, в некоторых местах опасно приближалась к трясине и сейчас, после продолжительного ненастья, могла преподнести неприятные сюрпризы.

Не мешкая и минуты, наша компания заняла свои места в повозках. Свежие лошади бодро цокая подковами, быстро везли нас навстречу ночи. Внезапно похолодало; солнечный диск повис над бесплодными вершинами холмов. От болота потянуло промозглой сыростью, гнилой травой. Я, как врач, забеспокоился: болезнетворные миазмы могли повредить непривычным к ним моим товарищам. Но профессор оказался бывалым путешественником – он вновь достал флягу. Бренди согрел нас, унял тревоги.

Торфяники промокли изрядно; в некоторых местах колеса глубоко проваливались в смесь щебня, земли и торфа, но сильные животные, привычные к такому, вытягивали нас на твердую землю. Места мне были знакомы отлично, и я ободрял сэра Хенри, сидящего рядом, говоря ему, что скоро наш путь пойдет выше, по склону холма. Буквально сорок минут, может час – и он вступит под сень родового гнезда.

Лучше б я молчал – едва наши экипажи поднялись повыше, оставив болото внизу, как колесо нашей повозки соскочило с оси, а сама она опасно накренилась, чуть не сбросив меня и лорда на землю.

Незамедлительно все остановились, а друзья помогли мне и сэру Хенри сойти с экипажа. В этот момент дневное светило спряталось за вершину холма, возвышавшегося за нашей спиной, погрузив округу в сумрак и холод.

Возницы устроили консилиум, решая, что делать с колесом. Этим они мне напомнили моих преподавателей, степенных, бородатых профессоров, богов медицины, спустившихся с небес к нам на землю. Сразу стало понятно – это надолго.

Приближающаяся ночь и раскинувшееся рядом болото вновь наполнили мое сердце тревогой. И пусть торфяная трясина находилась от нас ярдов в десяти внизу, да не меньше сотни их же было до ее края, – для Сил Зла смехотворная преграда не стала бы помехой.

Хиллс, воспользовавшись вынужденной остановкой, решил пройтись, как он выразился: «razm'ats'a», что бы это ни значило.

Я попробую в двух словах описать место нашего пребывания. Представьте себе кручу, состоящую из земли, камня, гранитных глыб. Холм с глубоко раздвоенной вершиной, с практически отвесным склоном, спускающимся к берегу трясины; у подножия его – сплошная осыпь из щебня, гальки, крупных обломков. Кое-где эта скудная поверхность поросла травой, чертополохом и низким кустарником. Мы сейчас находились на этакой террасе, примерно посередине между вершинами и подошвой. Давным-давно людские руки немало поработали здесь, расчистив природное образование, превратив его в участок дороги к замку.

Немного пройдясь, профессор остановился. Заложив руки за спину, он мрачно вперил свой взор во мрак, начинающий царствовать в юдоли отчаяния, страдания и смерти. Лишившись живительной силы солнца, проклятое болото начало затягивать себя туманом, наверняка, чтобы под его защитой творить жуткие дела. Трясина сейчас мне казалась живой: жуткое, хтоническое чудовище, молох, жадно пожирающий человеческие жертвы. Струи тумана поднимались с поверхности, слабые пока, они бессильно падали вниз, растекаясь кляксами над болотом. Мелкие островки сливались, захватывая новые и новые территории, окрепнув, толстели, пряча от людских глаз редкие чахлые деревья, рискнувшие пустить корни среди торфяных просторов. Совсем скоро белое марево покроет все внизу, а затем наползет на нас, скрыв окрестности, заглушив звуки. И тогда Зверь придёт, придет, учуяв кровь последнего из Кентервилей.

Но чу... Там, среди ползущего тумана, появился синий огонек. Он двигался, взмывая на высоту человеческого роста и даже выше, а затем резко опускался, ныряя в дымку, стелящуюся по прошлогодней траве. – Болотный Джек, – хрипло воскликнул я, привлекая внимание товарищей. Бесплотный, мятущийся дух, не нашедшая покоя душа бедняги, пропавшего в ледяной бездне трясины. И пусть огонёк выписывал в воздухе зигзаги, пусть иногда отдалялся, со временем мне стало понятно – он движется к нам. – Это не дух, – фон Крашштайн, чернотой своего платья сливавшийся с мраком, видимо являлся никталопом, – Это, определенно, смертный, человек. Огонь горит в фонаре. – Сэлдэн, не мог бы ты его описать для нас с Ватсоном? Вдруг наш милейший доктор его опознает? – попросил ассистента Хиллс. – На нем широкополая шляпа с москитной вуалью, длинная серая блуза, высокие охотничьи сапоги, на плече сумка, набитая вещами. В одной руке фонарь на палке, а в другой пара сачков. И да – он нас не видит, а идет к даме, сидящей у кромки болота. Вон, на сухом стволе дерева. – Ха-ха-ха, – облегченно рассмеялся я, – это старина Стемплтон, а дама – его сестра. Видно, мой приятель увлекся ловлей своих мотыльков, вот она и пришла поторопить его.

В эту самую секунду солнце, пробежав остатки пути по небосводу, на краткий миг показалось сквозь седловину, светя нам в спину. Наши тени, словно великаны, легли на туман болота, да еще и Хиллс помахал рукой. Стемплтон приложил ладонь козырьком к глазам, отсалютовал нам своими «орудиями лова». Спустя четверть часа ему удалось успешно выбраться на твердую поверхность. Вместе с дождавшейся его сестрой мой приятель заторопился подняться к нам; среди осыпи и нагромождения камня была натоптана хорошо знакомая ему тропинка. Буквально на десяток минут Стемплтон с сестрой скрылись от нас, и вот уже они показались вдали, взобравшись на дорогу. Я не буду утомлять моего читателя красочными описаниями моего друга, он довольно скромен и не любит шумихи вокруг своей персоны. Несколько штрихов к наброску: Стемплтон высок, худ, узкоплеч, но необыкновенно силен и проворен. Мне он напоминает шустрых, блестящих жуков, бегающих жаркими днями по песку. Стоит пуститься за таким в погоню – как он легко распускает крылья и перелетает ярдов на пять вперед. Бледная кожа, синеватые губы – явственный признак малокровия; я, как врач, всегда советовал моему приятелю пить свежую кровь и больше есть красного мяса, но... вегетарианская диета, составленная по строгим научным критериям им самим же, – была сильнее жара моего красноречия. От природы рыжеватый, Стемплтон брился наголо, а свои голубые глаза прятал за круглыми стеклами очков. Его не назвать красавцем, но внешность не главное для нашего мужского племени. Мисс Бэрил, его сестра, напротив, являлась противоположностью брату: невысокая, миловидная, с пшеничными локонами и едва заметной россыпью веснушек на гладкой коже. По праву она считалась первой красавицей во всей округе. Знакомство Хиллса с ними началось с небольшого конфуза: сестра моего приятеля приняла сэра Рихарда за нового лорда Кентервиля, но, к счастью, недоразумение быстро выяснилось и немедленно разрешилось. Но тут же неожиданно вспыхнул новый скандал: Стемплтон, узнав, что перед ним стоит величайший мистик нашего времени, маг и чародей, медиум, эзотерик Хиллс, – отказался от всяческой вежливости, назвав профессора шарлатаном, обманщиком и прохиндеем, ловкими фокусами выманивающим у легковерных, необразованных людей деньги... А в подтверждение своих слов привел пример: статьи об избавлении лорда Баскервиля от фамильного привидения.

Стоит сказать – мой друг настоящий фанатик от науки, грубый материалист, считающий мир тонких энергий, духов, потусторонних существ – выдумкой и мракобесием. Именно такая точка зрения, горячность натуры и послужили причиной их ссоры с пропавшим лордом. – Мистер Стемплтон, я, знаете, привык к обвинениям толпы, но вы же человек научного склада ума, вам долженствует не верить на слово, проверять и, имея критическое мышление, – минимум, изучить несколько источников, а не строить свои гипотезы на писульках досужих репортеров. – Значит, никакого призрака не существовало? – ехидно поинтересовался Стемплтон. – Нет, привидение существовало. Но исключительно в больном разуме хозяина замка. Мое расследование показало следующее: юность и зрелость Баскервиля прошли в южных и восточных колониях нашей империи, там он пристрастился к пагубной привычке дурманить разум опиумом и другими подобными веществами. Вернувшись в метрополию, лорд не оставил свои привычки, а наоборот, в глубоких подвалах своего замка завел лабораторию, где и экспериментировал с дурманом, добиваясь идеальной формулы этой отравы. Разум больного помутился, нервное истощение вызвало галлюцинации и бред – именно от них я и избавил беднягу. Питательные и очищающие клизмы, прогулки, морские путешествия, поездки на воды, побольше мяса и красного вина – вот мои рекомендации, спасшие разум лорда Баскервиля. И никаких курений, впрыскиваний. Разумеется, стоило ему начать следовать этому плану, как «фамильный призрак» исчез, исчез навсегда.

Но, послушайте, Хиллс, – не выдержал я, – слуги, живущие в замке, некоторые бедняги, подошедшие к его стенам ночью, тоже видели уродливое привидение, слышали звон цепей, вой и дьявольский хохот. – Нет ничего проще, Ватсон, – усмехнулся профессор, – Если б вы были со мной в лаборатории Баскервиля, вы сразу смогли бы объяснить это явление: вытяжные шкафы оказались подключены к общей вентиляции здания, хотя у них должна быть своя, отдельная. Пары, эманации дурмана свободно проникали в комнаты, постепенно сводя с ума прислугу, ну и заражали окрестности. Стоило какому-то бедняге вдохнуть их, как он начинал бредить, видя всяческих монстров и чудовищ. А теперь, друзья мои, подумайте и решите – колдун ли я? – Колдун? Мерзкое порождение Сатаны? Прислужник зла? – сэр Хенри, заскучав в одиночестве, а точнее, в компании со Стрейлейдом и грубыми извозчиками, незаметно подошёл к нам, – В короткую мою бытность ривом графства, я отправил в суд трех колдунов и пятерых ведьм. Всех их сожгли, изгоняя скверну из нашего мира!!! Я и минуты не потерплю рядом со мной жалких слуг дьявола!! Хиллс, я клянусь своей бессмертной душой – вы пойдете на костер. Глаза юного лорда сверкали фанатичным блеском, лицо стало мертвенно-бледным, в руках он зажал потрепанный молитвенник. Видно, услышав нашу перепалку, не уловив ее сути, со всей, свойственной молодости горячностью, он бросился в бой, защищая бога. – Сэр Генри, успокойтесь... Вы, горя чувством справедливости, сделали неправильные выводы... Да, я якшаюсь с колдунами, магами, ведьмами и сатанистами, все верно. Вы просто ошиблись в одной мелочи. Поставили минус, а не плюс. Я, можно сказать, сыщик и охочусь на служителей тьмы, где бы они ни скрывались. А «Хексенхаммер» – помогает мне в этом. – Кротко улыбнувшись, Хиллс протянул лорду книгу. «Молот ведьм» – континентальное издание, отпечатанное готическим шрифтом. Слова профессора, а также книга – успокоили набожного наследника.

– Паписты, несмотря на всю свою греховность, знают, как обращаться со слугами Сатаны, немало черного семени они отправили в очищающее пламя. – Лорд Кентервиль осенил себя крестом, – Могу ли я взять на время сей труд, чтоб припасть к мудрости, начертанной на его страницах?

Религиозное рвение сэра Хенри, угасшее в наше бездуховное время у нас, обычных англичан, начало меня несколько тревожить. Не начнет ли новый господин этих земель охотиться на ведьм? Ведь старые законы, потеряв силу, отменены не были. И до сих пор в Оксфорде любой студент ночью мог рубить мечом каждого, кто подойдет к нему слишком близко. Главное – держать в одной руке гуся, курицу, бочонок вина или эля. Погрузившись в свои мысли, я утерял нить разговора, очнувшись лишь от слов Хиллса: – Ах, мистер Стемплтон, я уже устал повторять всем: в этом нашем мире нет колдовства, магии, вампиров, оборотней, драконов... Нет ничего, кроме физики и химии, да законов природы!! Мне захотелось поспорить, привести примеры, но в самый этот момент наша злополучная повозка оказалась наконец-то починена; отдохнувшие лошади, качая головами, били копытами, приглашая продолжить путешествие.

Стемплтоны с радостью приняли приглашение проделать остаток пути с нами. Небольшой крюк в милю до их фермы нас задержал ненамного, а мне показалось, что сэр Хенри даже расстроился краткости этого расстояния. Затем экипаж покинул ваш покорный слуга – его ждал собственный дом, пустой и холодный. Я, конечно, отправляясь в поездку, договорился с приходящей прислугой, что она будет поддерживать в нем чистоту и топить камин, но надежд на добросовестность оной не питал.

Весенняя буря била дождем в древние, обомшелые стены замка, ветер стучал по свинцовым переплетам окон, грозил сорвать черепичную кровлю башенок. Но старинное стекло держало удар стихии, стены, помнившие тараны и ядра недругов, – высились несокрушимыми утесами, а в огромном очаге, вмещавшем когда-то целиком оленя, гудел жаркий огонь; разгоравшиеся угли источали приятный жар. Прошло три дня с того вечера, как у Кентервиль-Холла появился новый хозяин. За это время сэр Хенри облазил родовое гнездо сверху донизу, исследовав каждый уголок. Компанию ему составил любознательный Хиллс и его невозмутимый ассистент. Агент Стрейдлей коротал эти часы у камина, с сигарой и бутылкой виски. Как он выразился: – Дом выдержит осаду двух, а то и трех десятков отпетых негодяев, а от привидений и псов пусть лорда защищает профессор. Нужно сказать – резон в словах детектива имелся: на следующий день в Кентервиль-Холл прибыло пять его людей, вооружённых до зубов: револьверы, кинжалы, ружья, дубинки и кастеты. Вместе с ними он обшарил все вокруг, проверил замки и засовы, заодно опечатав некоторые двери и окна. С такой стражей нам не приходилось бояться людей. А вот иных сил??

Слуги, чета Мериборов, окружили юного лорда заботой и вниманием, и вскоре он почувствовал себя совершенно как дома. Я же, за два дня разобравшись с практикой, решился нанести визит и заодно попытать Хиллса: почувствовал ли он нечто сверхъестественное, проклятье или козни сатаны? И вот результат: непогода отрезала меня от родных пенат. Пришлось воспользоваться гостеприимством хозяина замка. Трещали бревна в очаге, горячее вино согревало душу, а рев бури не мог нарушить хрупкое чувство уюта. Мы сидели в креслах у камина, разговаривая о пустяках. Сэр Хенри сетовал на погоду, мешающую ему, как новому лорду, совершать визиты. И я не сомневался, кто будет иметь честь принять его первым. Похоже, мисс Бэрил украла покой хозяина Кентервиль-Холла, а стрела Амура пронзила его сердце. Откуда-то издали раздались печальные звуки флейты, а затем к ней присоединилась скрипка. Полилась старинная мелодия, древняя, даже не прошлого века, мрачная и тревожная. – А меня все мучает вопрос... Какого дьявола лорд поперся в темноте на окраину болота? – грубый Стрейдлей неожиданно нарушил тишину, – Мы с парнями обшарили здесь каждый закоулок, мест для прогулок хватает. Ограда – у иной крепости стены меньше... – Проклятый дождь развезет все дороги, – невпопад ответил сэр Хенри, даже не заметив, как сыщик помянул Сатану. – Быть может, его вызывали на свидание? На деловую встречу? Например, некто, кто не желал скомпрометировать себя либо лорда, – высказал версию Хиллс, – Нужно узнать, не находила ли прислуга в комнатах старого хозяина неких записок или недогоревшего в камине письма...

Я тотчас же, снедаемый любопытством и ожиданием чуда, отправился на поиски Мериборов. Впрочем, искать их долго не пришлось: и муж, и жена нашлись в соседней зале – с нотами, скрипкой и флейтой. – Лорд Кентервиль, никаких посланий ни я, ни моя супруга – в те злополучные дни не находили, а попадись они нам, мы бы уведомили об этом полицию, – потомственный слуга в присутствии молодого хозяина обращался всегда к нему, словно не замечая нас. И даже на наши вопросы давал ответы ему же. – Загадка... Какая-то тайна, – протянул Хиллс. – Может, именно в этом ключ? Может, лорд, попав под влияние тёмных чар, в мороке вышел навстречу своей судьбе? – тут не выдержал ваш покорный слуга. А еще – мне показалось, что старина Мэрибор скрывает нечто, какой-то секрет, могущий нам помочь.

– Ах, господа, никакой тайны тут нет, – миссис Мерибор встала рядом с мужем; тот, казалось, хотел одернуть ее, заставив замолчать, даже взял за руку. Но маленькая женщина дернулась, освободившись. – Сейчас-то уж чего скрывать? – продолжила она, – Не гневайтесь, господа, да только то, что старый хозяин гулял вдоль болот – есть и вина моего дурачины. Ларчик открывался просто: в последние годы, достигнув преклонных лет, лорд Кентервиль, как и любой старый человек, набрал немало болезней. И я, и другие врачи – строго-настрого запретили ему употреблять спиртное и курить, есть жареное, печеное, острое и соленое. Но... Даже аристократ высшего света иногда всего лишь раб своих привычек. Так и тут: каждое воскресенье, под любым предлогом – Мэрибор ускользал из-под острых глаз супруги, пробирался в сад, открывал калитку и оставлял там в укромном месте бутылку дешёвого, но крепкого бренди, а к ней – и сигару. Ну, а хозяин, совершая променад, доставал предметы своей страсти из тайника. Быть может, моему читателю покажется странным, что один из пэров Британии тайком, словно преступник, торопливо выкуривает сигару, запивая дым бренди... Но старость подкосила властность лорда, а строгая миссис Мэрибор рьяно выполняла предписания докторов, став для него грозной гувернанткой или няней. Страшась ее упреков, он прятался на берегу диких болот, словно проказливый ребенок, сбежавший от пригляда взрослых.

Буря бушевала три дня, держа гостей и хозяина Кентервиль-Холла взаперти; мне же пришлось покинуть гостеприимные стены поместья в самый разгар ненастья. Долг врача позвал доктора Уотсона в бой со стихией. А она натворила делов, превратив сносную дорогу в канаву, заполненную жижей. Возвратиться обратно у меня уже не было сил. Пришлось искать приюта в своем утлом, выстывшем жилище. Зато, когда ураган утащил прочь черные тучи, солнце начало ярко светить с голубых небес, а из умытой дождем земли полезла зеленая трава, мрачные стены моей фермы, сложенные из дикого камня, увитые плющом, стали выглядеть прелестно, а горящий камин просушил дождевую сырость, проникшую в жилище с непогодой. Прислуга моя, боясь бури, естественно, не появлялась; ждать ее можно было долго, поэтому пришлось взять все в свои руки. Почему-то мне казалось, что Хиллс не преминет нанести мне визит, причем заедет без предупреждения и приглашения. Так и вышло: уже на следующий день профессор с ассистентом удостоили меня визитом. Им откровенно наскучило сидеть в четырех стенах, и, воспользовавшись первой же возможностью, они занялись работой. Отдохнувшая лошадь легко протащила простую повозку сквозь грязь и лужи к моей ферме. И вот сейчас, пока я показывал мастеру Хиллсу свои владения, сэр Рихард раскладывал на траве стол, ставил треноги, напоминающие те, которые обычно используют фотографы, собирал неизвестные мне приборы. Я полюбопытствовал, испросив разрешения профессора рассмотреть все поближе.

Реторты на горелках – знакомо и неинтересно, а вот маленькое мельничное колесо, расположенное на штативе горизонтально и связанное шестернями с циферблатом, – вызвало неподдельный мой интерес. Циферблат напоминал часовой, но с одной стрелкой. Дунул лёгкий ветерок, колесо закрутило шестерни, сдвинув указатель на пару делений. Фон Крашштайн зажёг фитили под ретортами и перешел к следующему прибору – куску кварца на бронзовом штыре с дугой угломера. Свои наблюдения он заносил в толстую тетрадь. – Для Слдэна это уже рутина, – ответил на мой немой вопрос Хиллс, – если моя помощь ему понадобится, он даст знать.

Мы поговорили с магом и чародеем еще минут двадцать; за это время сэр Рихард закончил все свои манипуляции и начал собирать свою «машинерию». – А что, Ватсон, вы ведь наверняка прекрасно изучили окрестности? И знаете удобные ровные места вдоль болота, где можно провести наши манипуляции? – хитро прищурившись по-кошачьи, спросил профессор. Я тут же с жаром согласился помочь моим друзьям. Лошадь сильная, повозка крепкая и легко выдержит троих. В крайнем случае, можно и пройтись: прогулки возбуждают аппетит, а чистый воздух укрепляет здоровье. Пять минут мне хватило переодеться в дорожное платье и надеть крепкие, подбитые подковами ботинки. Ну и взять свой саквояж со всем необходимым для лечения людских хворей. Мало ли что...

Ах, как чудесно мы провели этот день! Я с профессором болтал о всяких пустяках, рассказывал о своих приключениях, а он... Хиллс тоже поведал мне немало любопытного. Только Сэлден, невозмутимый ассистент, не замечая нас, расставлял и собирал приборы. Он прервался лишь на полчаса, накормив нас походным обедом, состоявшим из холодной говядины, сыра и хлеба. А еще – чудесное вино; фон Крашштайн разливал его прямо из меха, словно мы окунулись в седую древность. Спустя некоторое время, примерно в три часа, когда извилистая тропа исследования привела нас на гранитный камень, царивший над торфяными низинами, подле этой дикой, циклопической глыбы мы наткнулись на посох Стемплтона, воткнутый в щель между камней. Я, стоит сказать, встревожился: а вдруг тень проклятия Кентервилей легла и на моего друга? Страшный зверь уволок его в трясину, лишь посох остался свидетельством этой трагедии. Но нет, все волнения оказались беспочвенны: Стемплтон, прикрыв лицо широкополой шляпой, подстелив под себя плащ, спокойно дремал у крохотного родничка, греясь на солнце.

Глава 2

Сон его оказался чуток, будто у зверя: едва моя тень накрыла его, как мой друг открыл глаза... –Ааа, Уотсон... Каким ветром сюда тебя занесло? Ооо, и наши гости из столицы тоже здесь? Разве вы не боитесь адского пса? Вдруг он бродит поблизости?

Меня покоробило такое отношение к... Но в этом и был весь Стемплтон – грубый материалист, не желающий видеть очевидного. Хотя спустя минуту я забыл об этих переживаниях. Моей заботой стало следить, как бы не вспыхнула ссора между учёным и магом...

Опасения мои оказались беспочвенны – и Стемплтон, и Хиллс внезапно подружились; буквально десяток минут, и они уже болтали словно старые приятели, откинув некоторые условности этикета. Сэр Рихард отстранённо производил наблюдения; ваш покорный слуга, присев на камень, черкал карандашом по бумаге, делая зарисовки спорящих приятелей. Сегодня я был отомщён... Сегодня мой старый друг неожиданно примерил на себя мою роль... Дело в том, что мастер Хиллс оказался больше Стемплтоном, чем являлся он сам. Его гипотезы, высказываемые, как мне чудилось, немного насмешливым тоном, заставляли яриться обычно тихого и спокойного учёного-энтомолога. –Атом делится!!!! Да ещё и самопроизвольно? Какая чушь!!! – воздев руки к небу, несколько горячечно восклицал Стемплтон. –Птицы – это динозавры??? Вымершие виды были теплокровными и покрыты перьями? – спустя пять минут он рвал на себе волосы..

–Знаете, Ватсон, у меня сейчас есть огромное желание сварить отвар, продлевающий жизнь, чтоб дружище Стемплтон сам смог во многом убедиться, – хихикая, поделился со мной чародей.

–А вы знаете рецепт? – ахнул я.

–К несчастью, нет. Но ради такого я попробую изобрести.

А наш бравый охотник на мотыльков тем временем бегал кругами,потеряв от возмущения речь. Лицо его налилось нездоровой краснотой; я даже испугался, не хватит ли его удар от волнения.

Сам профессор, достав бинокль, начал разглядывать болото. А точнее – зеленеющие холмы, вырастающие из трясины милях в двух от нас. Скудная растительность – вереск, осока, камнеломка, низкорослый терновник – не могли скрыть гранитных глыб, торчащих из бесплодной земли. –Я вижу там изгороди, это уже тот берег? – не отрываясь от окуляров, спросил меня Хиллс. –Нет, это всего-навсего острова посреди самой гибельной трясины, – мрачно ответил за меня Стемплтон. – Болото словно живое – постоянно двигается. Пройдёт полвека, оно отступит, дав возможность и обычным людям пройти в его центр. Эти изгороди построили пастухи и землепашцы. Лет триста назад – чтоб овцы не лезли в топь, чтоб камни не мешали возделывать тощие пашни. Кстати, во время появления этого вашего зверя – холмы соединялись с берегом. Люди... Там, в бесплодных пустошах – есть пещера, не слишком большая, но и не маленькая... Я обнаружил в ней прекрасную колонию мотыльков, редких в остальных местах. Так вот, своды этой пещеры раскрашены рисунками первобытных троглодитов. Какое-то несчастное племя влачило там жалкое существование в печали и голоде. Бессмысленно – оставив нам лишь примитивные рисунки и немного своих костей.

Я, признаться, отвлёкся от дальнейшего разговора, представив себе: сырая мрачная пещера, люди, больше похожие на обезьян, в одеждах из обрывков вонючих, полугнилых шкур. –..... ледник полз оттуда, прорыв глубокую чашу, – в мои мысли вклинился голос Хиллса, – Потом он начал таять, отступать, а здесь образовалось прекрасное, чистое озеро, полное жизни. Понятно, чернокожему человеку в северных широтах жить не слишком хорошо, но что делать? Хоть мы и дети африканских тропиков, но эволюция не спрашивает – заставляя выживать наиболее приспособленного. Изобилие пищи, животной и растительной – делало жизнь сносной, да и человек тех времён, не избалованный цивилизацией, пусть знал меньше, но уж умел – больше обычного нам, современника.

Из вежливости я промолчал, хотя эта шутка вышла не смешной. Не может высшая раса родиться из... Даже Стемплтон,нигилист, циник и не шибко верующий представитель нашего общества – онемел от такой ереси...

Мы– потомки африканцев? Совсем нет!!! В Эдеме появился род людской, созданный руками Бога!!

–А что, можно туда как-то попасть? – словно не замечая нашего состояния, профессор вновь направил бинокль на болото. –Я ещё не пробовал в этом году, но прошлой осенью пробирался. У меня, знаете ли, есть целая система примет, вешек, знаков, – похвалился Стемплтон. – Естественно, тайных, не зримых другим. Иначе местные мальчишки перетопнут в трясине. К этому моменту сэр Рихард окончил наблюдения и начал сворачивать свои приборы. А наш друг, увидев пёструю бабочку, позабыв обо всём на свете, погнался за ней, совершенно не смотря под ноги. Размахивая в азарте сачком, Стемплтон скрылся из вида. Мы же, покричав ему вслед слова прощания, поехали дальше.

Целую неделю мы колесили по берегам трясины, проводя измерения. И каждый день я сопровождал мастера Хиллса, пытаясь понять, кто же он? Какие тайны скрывает? Иногда нам попадался Стемплтон, который, казалось, преследует нас. Погода баловала солнечным небом, умеренным ветром. Ах, как чудесно гулять, непринуждённо болтая с хорошим другом на всякие темы. А вечерами мы, уставшие, собирались в Кентервиль-Холле, рассказывая о проделанной работе. Сэр Хенри, под охраной агентов, осматривал округу, вступая во владение. Пару раз в замок наносила визиты мисс Бэрил, естественно, под присмотром брата. Наш приятель сразу не приглянулся молодому лорду, но ради встреч с его сестрой он терпел учёного. Похоже, мисс Стемплтон украла покой сэра Хенри.

И в этот вечер мы тесным кружком собрались в зале, рядом с огромным камином. Весеннее тепло не смогло прогреть древние камни замка, поэтому очаг пылал, гоня промозглую сырость. Каждый из нас молчал, наслаждаясь покоем, умиротворяющим гулом и треском огня.

–Мы с Сэлденом и доктором Ватсоном объехали по кругу практически всё болото. Только на каторгу нас не пустили. Но и этого оказалось достаточно – нам надо попасть на остров. Все следы ведут туда. И я предлагаю не мешкать, – внезапно нарушив тишину, произнес Хиллс. – Там мы найдем потребное, доказательства, ну или наоборот – убедимся в глупости суеверия. Поставим точку в легенде о Звере.

Естественно,все сразу же загорелись идеей экспедиции. Даже сэр Хенри, сколь мы его ни уговаривали, стоял на своем. –Рыцарю Христа, владетелю своих земель – неприлично прятаться за спины других. Десница моя укреплена верой, уста – молитвой, душа – крестом. Разрушить козни сатаны, посрамить дьявола – мой долг. Да и выйдет ли к вам отродье ада, если не почует среди вас нужную кровь?

Религиозный жар распалил лорда– позабыв об опасности, он тут же велел запрячь лошадь, намереваясь самолично отправиться к так ненавистному ему Стемплтону. Туман уже наполз с трясины,накрыв пеленой низкий берег; спускаться туда, в мокрую сырость, опасный мрак – смерти подобно. С трудом удалось отговорить сэра Хенри от такого безумия. Письмо повез один из подручных Стрейдлея с наказом тотчас же, не мешкая, вести ответ обратно. И вновь,в полной тишине, уже заполночь, молча мы ожидали гонца. Старый замок жил своей жизнью, скрипел, потрескивал, дышал сквозняками. Но тихий звук шагов расслышать удалось всем. Кто-то крался этажом выше, осторожно наступая на рассохшиеся доски пола. Живых там быть не должно – гости, хозяин и слуги умещались внизу, не поднимаясь наверх. Не сговариваясь, мы решили поймать то, что сейчас бродило там, среди темных, пустых, пыльных залов. Лишь Стрейдлея, заснувшего в кресле, решено было оставить. Возглавляемые Сэлденом, наш «отряд» прокрался наверх, осторожно отворив дверь. Тьма... Но... Показалось или нет, в глубине анфилады комнат на шелк стенной обивки легли отблески света. Сэр Рихард,будучи никталопом, прекрасно обходился без фонаря. Держась за него, мы гуськом пробирались вперед. Скрип,звяканье, стук окна, непонятное бормотание – некто оказался совсем близко от нас. И он приближался. Нашим укрытием стала ширма, грязная, рваная, покрытая вековой пылью, забытая здесь еще до войны с Наполеоном. Сквозь прорехи оказалось удобно наблюдать, главное – не расчихаться, неосторожно вдохнув «прах времен». Свет фонаря осветил комнату, отбросив уродливые тени.

–Мэрибор, – поражённо прошептал сэр Хенри.

Действительно,это был слуга дома Кентервилей. Вместо того чтобы спать в своих покоях, он крался сейчас, словно вор, подсвечивая свой путь потайным фонарем. Остановившись у окна, он поднял фонарик вверх, потом опустил вниз, затем провел кругом.

–Я требую объяснений! – неожиданно для всех лорд Кентервиль опрокинул ширму, поддавшись горячности, так свойственной молодости. Облако пыли заставило нас кашлять и чихать,совершенно выведя из игры. За это время преступник мог сбежать, но Мэрибор остался стоять, терпеливо ожидая, когда мы успокоимся.

–Сэр.... Ваше платье нуждается в чистке. Я помогу вам переодеться, а испорченную одежду моя супруга почистит щеткой.

Через пять минут допроса слуги выяснилось,что произошло недоразумение: еще днем Мэрибор заметил неплотно притворённое окно наверху, но отвлёкшись, совершенно забыл про это. Мучаясь в ночной час от бессонницы, он, вспомнив о непорядке, решил исправить это, проверив заодно и остальные запоры.

–Мой лорд!!! Наш род верно служит вашему дому и никогда не запятнает вашу честь предательством, – гордо задрав бороду, торжественно провозгласил слуга. Хиллс,конечно, как мне показалось, в шутку предложил, дескать – фонарь, тайные знаки беглым каторжникам, но сколь бы он ни светил в окошко, подражая Мэрибору, тьма, царившая над трясиной, осталась бездонно-черной и немой.

Ранним утром ночные страхи казались смешными, а ловля старого Мэрибора – веселым развлечением. Посмеиваясь, мы завтракали: овсянка, яйца всмятку, тосты с маслом и джемом. Кофе и немного бренди – для бодрости тела и духа. Я внутренне уже уверился – сегодняшний день разрубит этот дьявольский узел, а истина, находящаяся где-то там, явится перед нами во всей красе. К сожалению, наша охрана во главе с Стрейдлеем не сможет нас сопровождать: неся постоянный караул, надышавшись болотными миазмами, агенты Кинкертона слегли с приступом лихорадки. Возможно, читателю покажется это подозрительным, но я могу со всей ответственностью сообщить – такова особенность этой местности. Я сам, начав практику в этих местах, неделю пролежал, то дрожа от озноба, то изнывая от сильнейшего телесного жара. Не всех так встречали болота, но и редкостью такая лихорадка не являлась. Кто-то цеплял ее в первый день, кто-то через неделю-другую. Сэр Хенри, неся в своих жилах кровь Кентервилей, перенес переезд сюда спокойно; Хиллс и Сэлден видимо оказались в числе счастливчиков, не подверженных этакой хвори. Впрочем, лихорадка эта хоть и выматывала тело, но никого пока убить не смогла. Дня три, много – десять, болезнь отступит навсегда. Почему же я забыл сообщить об этом ранее? Волнения последних дней, переживания – совершенно изгнали из моей памяти это. Да и давненько я не сталкивался с этой хворью – наш позабытый всеми угол не часто посещают люди из большого мира. Подозрительно, конечно, что заболели только агенты... Но и тут можно легко найти ответ: организм простолюдинов, в силу низкого рождения, чаще подвержен всяческим заболеваниям, а люди благородные, сохранившие кровь древних предков, – не страшатся слабой заразы. Это я вам как врач говорю... Но хватит лирических отвлечений:не прошло и трех часов от нашего завтрака, как мы стояли уже на краю болота, в том самом месте, где случай свел моих новых друзей со старыми. Стемплтон прибыл сюда в сумерках и успел,дожидаясь нас, наловить мотыльков. А посему оказался весел и приветлив. Он был так любезен, что позаботился о шестах для каждого из нас. Дельце предстояло грязное– поэтому я облачился в свой рыбацкий костюм, а именно потертый, в мелкую клетку, для занятий спортом: бриджи и пиджак. Высокие сапоги на ноги, котелок – на голову. Верный револьвер – в карман. Ну и сумка с медицинскими принадлежностями и запасом лекарств. Особенная гордость: новейший прибор для возвращения к жизни утопленников. Не удержался и купил его, будучи в Лондоне. Крепкий табак и трубки для выдыхания дыма ректально утонувшему. Патентованное средство!! Сэр Хенри нашел в замке один из охотничьих нарядов своих предков и щеголял в зеленом камзоле,кюлотах, остроконечной шляпе с пером и рыжих кожаных сапогах. Из оружия он взял тяжёлую шпагу позапрошлого века. Сэр Рихард остался в своей обычной одежде черных тонов, лишь сверху накинув летнее пальто, а ботинки заменил на кавалерийские ботфорты. В левой руке у него находился зонт-трость, правая крепко держала саквояж. Наш профессор смог удивить всех: обувью из сока гевеи (по его словам), а также платьем чудного покроя из грубой ткани, чуть ли не из брезента. За спиной, на широких лямках у него висел ранец оригинальной конструкции и расцветки: в крапинку, будто неумелый маляр махнул своей кистью. Спустя минут двадцать,тихонько помолившись, я шагнул следом за Стемплтоном, оставив отпечаток подошвы во влажном торфе. Поначалу в моей душе поселилось недоумение:мы отшагали уже почти милю, а ничего опасного, страшного не происходило. Никаких трясин, ям – ноги максимум проваливаются чуть выше щиколотки. И только некоторые из нас, самые невезучие, пару раз погружались в грязь до колена.

Воздух горяч и недвижим, пропитан испарениями, запахом болотных трав. Под жарким солнцем блестят лужи, лужицы и целые озерца воды, окружённые тростником, рогозом и молодой осокой. Тучи уток при виде людей взмывали из зарослей; чибисы, печально крича, кружились над нами, пытаясь защитить гнёзда. Птичий гомон, жужжание пчёл и других насекомых – ныне бесплодная пустыня стала наполнена жизнью. Будь среди нас заядлый охотник, он бы сгрыз свою шляпу, смотря на осторожных в иной местности бекасов, тут совершенно не боящихся человека.

Стемплтон, казалось, забыл о цели нашей экспедиции; он, спрятав голову под широкополую шляпу, вёл нас сейчас параллельно берегу, ни на йоту не приблизившись к острову. Так мы прошагали целых два часа – в духоте, обливаясь потом.

Наконец зелень увяла, прозрачная вода стала тёмной, ржавой, с металлической плёнкой на поверхности. Поверхность болота заколыхалась, давая понять – от гибели жалких смертных сейчас спасает лишь тонкий ковёр из корней трав, переплетённых меж собой. –Тут могут быть окна, – предупредил нас проводник. – Если провалитесь, главное – не паниковать и не биться в трясине. Положите шест поперёк и постарайтесь лечь. –Может, нам обвязаться верёвками? – предложил я. –Это бессмысленно... И даже вредно. Уж поверьте мне, – Стемплтон ткнул шестом кочку и шагнул на неё.

Я теперь уверен – ад не такой, каким его описали в Библии. Там нет огня, серы. Болото, грязь, вода, стаи комаров и других кровососов, жадных до людей.

Сэр Генри страдал больше всех – блестящий аристократ, он всё ж большую часть своей жизни передвигался в экипажах либо верхом. Сейчас он брёл, будто сомнамбула, совершенно не обращая внимания, где находится. Грязь облепила его до самой макушки, свою шпагу лорд потерял, оставив её жадной, гнилой топи. На нежной, бледной коже вспухли безобразные волдыри от укусов.

Нам, остальным, было полегче. Стемплтон лазал тут не один год, практически каждый день; моя практика и рыбалка закалили тело; а Сэлден с Хиллсом тоже оказались опытными путешественниками. Первый вообще испачкал только сапоги, оставшись в остальном безупречно чистым, а второй перемазался не хуже сэра Хенри, но присутствия духа не потерял, весело щурясь на солнце да сдувая с лица особо наглых комаров.

Коварство трясины поражало – там, где нога Стемплтона находила пусть шаткую, но опору, ступивший следом за ним профессор мог провалиться по пояс; оступившийся лорд Кентервиль, шагнувший в сторону меньше чем на фут, заваливался на бок, падая в грязь. Так мы и брели, страдая от зноя сверху, изнывая от ледяной стужи, поселившейся в наших ногах. И вот, когда уже мои пальцы в промокших, забитых жижей сапогах совершенно перестали чувствовать хоть что-то, болото отступило. Со стоном я выбрался на гранитный валун – тёплый, твёрдый, надёжный.

– В ярдах ста отсюда, меж камней, есть маленький родничок, – Стемплтон указал рукой направо. – Там можно привести себя в порядок и умыться.

Передохнув пару минут, я поднялся на ноги – сэру Хенри стало плохо, а мой долг врача требовал помощи страждущим. Молодой Кентервиль находился в полузабытьи, бормоча обрывки молитв. Похоже, он надышался болотных испарений, а может, и получил солнечный удар. В любом случае ему требовалась тень и чистый воздух. Нюхательная соль из моей аптечки привела его в чувства на краткое время, и лорд смог встать на ноги.

–Козни дьявола сильны в этом месте, но вера моя тверда!!! Вперёд – спасём наши души, повергнув врага!! – хрипло воскликнул он и пошатнулся. Если б не Сэлден, подхвативший его, ослабевший юноша упал бы прямо в трясину.

До самого родника сэр Рихард и Хиллс вели под руки сэра Хенри. Там, усадив его, я расстегнул ворот его платья и омыл лицо холодной водой. Лечение помогло – больной взбодрился, и пока обморок лорду не грозил. –Ему нужна тень... Но терновник слишком низок, а ветви не имеют нужной густоты. А если мы пустимся в обратный путь, дорога убьёт лорда Кентервиля быстрее фамильного проклятия, – сказал я своим друзьям, ища совета.

–Поспешим в пещеру... Как я понял, она довольно суха, не имеет других выходов... У нас есть запасы еды, есть свежая вода. Наверняка тут достаточно хвороста для костра. А тёплые плащи с бренди позволят переночевать, – предложил свой план Хиллс. – А завтра посмотрим. Возможно, сэр Генри сможет проделать обратный путь. А если болезнь его не оставит, мы пошлём Стемплтона за помощью. А там уж как-нибудь сумеем переправиться на берег.

Спорить с этими мудрыми словами никто не стал. По словам нашего проводника, попасть в пещеру можно двумя путями: вкруговую по берегу болота либо через верх, пробираясь меж изгородей и зарослей кустарника. Не сговариваясь, мы выбрали последний вариант – вряд ли лорд сможет шагать меж гранитных глыб, усеявших крутой склон.

Слава богу, сэру Хенри хватило сил взобраться наверх, до первой изгороди: невысокая, до пояса, шириной в пару футов, она тянулась, насколько хватало глаз. Концы её заворачивались, исчезая в зарослях и изгибах рельефа. Нам повезло – совсем рядом оползень обрушил участок стены, образовав разрыв. А дальше – голый холм, ровная земля, бывшая когда-то пашней, затем пастбищем. Человеческий труд выровнял почву, и даже непогода не смогла вернуть ей первозданную дикость. Чахлая растительность не дала расти оврагам, появиться промоинам и рытвинам. Мы с Сэлденом, скрестив руки, несли лорда Кентервиля, а он, вновь теряя сознание, держался за наши шеи...

Верхушка острова вздымалась на сотню футов над равниной болота. И хорошо ещё, склон гранитного холма тянулся к ней полого. Сверху,если взглянуть на это печальное место глазами коршуна либо из гондолы воздушного шара, данный клочок суши напомнил бы тонущую шлюпку: утонувший острый нос, вздыбленная, широкая корма. Мы начали свой путь от«форштевня», а до пещеры нужно было прошагать около полумили.

Духота, безветрие, практически летний зной; какая-то ползучая трава цеплялась за ноги своими плетями, терновник с колючими ветками – всё, казалось, мешало спасению лорда. Сам я ощущал надвигающийся обморок – видимо, болотные испарения отравили и меня. Стемплтон, шаркая ногами, едва брёл; только Хиллс и сэр Рихард чувствовали себя сносно. Теперь они несли сэра Хенри, а нас подбадривали участливыми словами и взглядами.

Продравшись сквозь густую рощицу из дикой малины, смородины и ежевики, наш маленький отряд выбрался на голую вершину острова: бури, дождь, весенняя вода смыли отсюда всё, обнажив дикий камень. Голый, бесплодный, покрытый трещинами. Иные из них оказались велики – неосторожный путник мог провалиться туда ногой и сломать её.

Здесь, на краю обрыва, в тридцати ярдах от проклятой, дурманящей разум трясины, мне стало легче, а лорд пришёл в себя, слабым голосом потребовав поставить его на ноги.

–Эти трещины идут в пещеру, – хрипло сказал Стемплтон. – Дым от костра уходит в потолок.

–Значит, там могут находиться неизвестные пока помещения, ходы, каверны? – поинтересовался Хиллс.

–Я облазил там всё... Каждый слепой отнорок, тупик, нишу... Если и есть что-то этакое, то туда пролезет разве что крыса или мышь.

–Возможно, возможно... – задумчиво прошептал себе под нос профессор.

Верхушка холма представляла из себя этакий гранитный вал, протянувшийся от одного берега до другого. Покатый, оплывший, он оканчивался отвесным обрывом, спуститься по которому без верёвки и помощи товарищей было невозможно. Лишь смелый и физически крепкий человек мог решиться на такое.

Но Стемплтон не зря излазил тут всё вдоль и поперёк – прямо у наших ног природа, а может, и воля Провидения, сокрушили гранит. Камень с землёй на протяжении тридцати ярдов сполз вниз гигантскими ступенями, футов по пять высотой.

Ох, если б не профессор со своим ассистентом, мы втроём никогда бы не смогли спуститься вниз. Я ощущал себя... словно в молодости, на спор выпив бутылку виски. Голова кружилась, ноги не держали, а всё вокруг плясало, вызывая тошноту. Миазмы трясины сплелись с ароматами ядовитых трав, так думалось мне, а сэр Хенри со стоном бредил кознями сатаны.

Я смутно помню последующие события: отрывки видений, а может, и реальности. Широкий,каменистый пляж; треугольный, в два человеческих роста, вход в пещеру... Затхлый запах погреба, крупный песок, хрустящий под ногами, закопчённый свод – факелами, кострами. Длинный, плоский камень в центре зала, на фут выступающий из пола пещеры. Словно ложе... Кровать древнего вождя, повелителя племени, свирепого, кровожадного людоеда, тирана древности, не знающего проблесков добродетели и зачатков истинной веры. Наверняка он, заставив своих подданных застелить камень лучшими шкурами и пухом, возлежал на нём, любуясь дикарскими плясками женщин племени.

Не в силах стоять, я побрёл к камню, желая присесть, а может, и прилечь.

Но сильная рука Хиллса перехватила меня: –Милый Ватсон, не стоит этого делать! Холодный камень выпьет остатки ваших сил, а может, и жизнь. Вот, присядьте у стены, на мягкий песочек. А рядом с вами мы положим молодого лорда. Скоро вам полегчает. Я верю в это. А мы, пока вы набираетесь сил, осмотрим тут всё.

Я молча,без сил, прижался спиной к грубому, неровному камню. Определённо, сидя мне стало легче. Даже голоса друзей, углубившихся в пещеру, слышались чётко, а не будто через вату.

–А где рисунки?

–А вот, сейчас я подсвечу фонарём... Смотрите, друзья...

–Занимательно... Наши троглодиты, оказывается, знали толк в весёлых играх...

–Какие уж тут игры... Вот видите... Они хватают беднягу... Волокут его в пещеру...

–Заметьте... Пещера у озера, а не посреди болот.

–Да-да, Хиллс, я помню ваши слова о леднике и рассказ, как озеро превратилось в топь.

–Ах, какие затейники... Они кидают пленника на алтарь и тыкают копьями...

–Совершенно верно... Я тоже так решил. Дьявольский ритуал...

–Наши предки грешили таким... Древние боги жестоки и обожают кровь разумных, мучения жертв.

–А вот смотрите... Видите – кровь хлещет из тела, а дикари бегут на охоту – видите выход из пещеры, лес, равнина, река... Видимо, совсем уж допотопные времена: звери уж больно чудные. Тут или фантазия «художника», либо совсем уж показаны древние времена. Вот это чудовище на четырёх лапах – очень похоже на мегалозавра из статьи в энциклопедии. А это, стоящее на двух ногах – игуанодонт... Не находите?

–Дорогой Стемплтон, мегалозавр бегал на двух ногах, словно курица, да и людей от него отделяют десятки миллионов лет. А ваш этот «игуанодонт» похож больше на гигантского ленивца... Так что тут изображена охота на какую-нибудь динокрокуту, а уж никак не на динозавров.

–Не обижайтесь, дружище Хиллс, но я больше верю Британской академии наук и её члену-корреспонденту Перри, известному палеонтологу, чем вам. Ваши версии, гипотезы – ненаучны и фантастичны.

–История нас рассудит, дорогой Стемплтон; возможно, при некотором везении, с моей помощью, вы дотяните до того момента, когда вокруг света можно будет пролететь за восемьдесят минут... Там вы и в других моих пророчествах убедитесь...

–Ну, это полный вздор... Неуёмная фантазия... Восемьдесят дней – возможно, хоть и это сказки.

–Не буду дальше спорить... Давайте-ка вернёмся к нашим больным, проведаем их, а заодно перекусим. Прогулки на свежем воздухе чертовски разжигают аппетит.

–Пожалуй, в этот раз я полностью соглашусь с вами, Хиллс!! Здешний воздух ощутимо иной, чем на болотах, и мне стало несколько получше.

–А вы заметили, Стемплтон, что дикари затаскивают жертву в одну пещеру, а выбегают совершенно из другой... Формы выходов не совпадают совершенно...

–Ну... Примитивные дикари... Доморощенные маляры... Уж академий у них в те времена не существовало, мазали стены, как могли... Либо у их жилища имелся ещё один выход... Ныне заваленный.

–Логично... Мы с Сэлденом тоже решили также, – хихикнул профессор.

–Эта загадка... Смертным решить её не под силу, – мрачно завершил разговор сэр Рихард.

Вот оно что!!! Это не ложе, это мерзкий алтарь, а пещера – капище дьяволопоклонников. Теперь я взглянул на камень по-иному... Сколько пролилось на него невинной крови, сколько душ отправили на небеса шаманы дикарей? Проклятая плита!!!! На меня от переживаний нахлынул приступ дурноты,в глазах начало двоиться, а в ушах появился противный писк. Я застонал– казалось, сейчас моя многострадальная голова лопнет. Мне удалось опрокинуться на бок. От прохладного песка боль утихла... Но вот зрение... Тут, в пещере, недалеко от входа, царил полумрак, но гранитный алтарь я видел отчётливо.. На его гранях, растрескавшихся от времени, появился огонёк. Он скользил по камню, и моему воспалённому сознанию виделись уже не прихотливые трещины, а таинственные знаки, чуждые человеку письмена. Иероглифы, не виданные никем и никогда. Огонёк двигался по ним.. Огоньки... Их уже стало несколько, а вязь символов проступала всё чётче и чётче... Бред...Фантом... Мираж... Найдя в себе силы, я на четвереньках пополз к плите – убедиться, что всё это мне привиделось. А вот ещё:алтарь незримо гудел, совершенно неслышно. Это было точно: я прекрасно слышал шаги друзей, звяканье металла, их голоса. Опять галлюцинации... Определённо – это отравление. Болотные газы... Зря мы забрались в пещеру – наверняка они скопились у пола, не в силах подняться выше, поэтому Хиллс с остальными и не чувствует ничего. Нужно встать– так решил я. И мне это удалось, хотя и не без потерь. От резкого движения в носу у меня защипало, и на поставленную ладонь упала тяжёлая капля крови. Чёрной, похожей на нефть.

– Ватсон!!! Нет!!! Не вст..... – дико заорал Хиллс, а из моих ноздрей хлынул поток крови... Она испачкала одежду, руки, щедро окропила алтарь.

–Бумммм... – мне показалось, что мир задрожал, словно колокол. Земля затряслась, стены дрожали, но вот другие этого словно не замечали совершенно. Друзья подхватили меня, насильно усадив.

–Будем надеяться, что ничего страшного не... – начал говорить сэр Рихард, а я было уж хотел успокоить товарищей, что кровопускание, хоть и через нос, мне полезно, вон, голова сразу прошла, но...

Порыв ветра, ворвавшись с воли, зашелестел песком, принеся с собой жар яркого дня и запахи болота. Далекий рык родился где-то в глубине подземелья.Страшный, злобный, ликующий, предвкушающий кровавое пиршество. Почуяв кровь, Зверь вырвался из преисподней. Рука дьявола спустила пса с цепи. А на меня вновь навалилась дурнота.Я зря шарил в кармане, пытаясь достать револьвер. И всё никак не мог... Рев раздался совсем рядом– чудовище мчалось к своей добыче. А на пути его встало только трое героев. Да и то, Стемплтон шатался, едва держась на ногах. –Сэлден, – рявкнул всегда спокойный Хиллс. Верный ассистент понял его без слов;бросив саквояж, с одним нелепым зонтом, он бросился вперёд, туда, где узкий проход исчезал во тьме. Сэр Рихард не успел– огромный зверь, крупнее самого большого медведя, выскочил из темноты. Будто не заметив преграды,жалкого человечка, он бросился прямиком к нам, к беззащитному сэру Генри. А мы... Мы сами привели лорда сюда, на заклание.

Сэлден махнул рукой, и бесполезный зонт улетел прочь, оставив лишь изогнутую рукоять, а в руке фон Крашштайна блеснула сталь. Узкий клинок шпаги, острая игла. Вытянув своё тело в стремительном выпаде, сэр Рихард вонзил её в шею пробегавшего мимо чудовища. Готов поклясться,что последующие события я видел своими глазами, хотя сейчас я понимаю, что всё это было бредом, навеянным отравой. Шерсть адского создания вспыхнула синими огоньками,со шкуры посыпались искры. Огромный зверь, холкой достававший бы мне до груди, крутанулся, лязгнув клыками хищной пасти. Сэлден не успел отпрянуть, столь молниеносно двигался противник; зубы, могущие запросто перекусить человека пополам, сошлись на его теле. Я же увидел, что тело сэра Рихарда расплылось золотым туманом, и смертельный укус не принёс ему никакого вреда. Забавно чихнув, совсем по-собачьи, чудовище тут же позабыло о случившейся неудаче. Когти взрыли песок, хрипло, басом рыкнув, посланец ада бросился вперёд. И тут... Хиллс толкнул Стемплтона в сторону, да так, что бедняга ударился головой о стену пещеры. Профессор,великий мистик, эзотерик, вытянул руку навстречу опасности и звонко крикнул нечто на неизвестном мне языке, нечто взъярившее сатанинскую тварь ещё сильнее. Огромным прыжком, чуть не размозжив череп о низкий свод, адский зверь скакнул к Хиллсу, а у того прямо из руки выметнулся клинок из голубого огня. Издав напоследок рев такой силы, что каждая мышца моего тела пришла в трепет, а сам я упал как подкошенный, чудовище, раскрыв широко пасть, схватило ей моего друга. Последнее, что я видел, это как уродливая башка пса трясёт бездыханное тело профессора...

–Я же говорил, Сэлден, раствор аммиачного спирта – первейшее средство от обмороков, – первое, что я услышал, очнувшись. Невыносимая вонь обожгла мне нос,заставив вскочить.

–Зверь? Где он? – выпалил я, едва встав вертикально.

–Успокойтесь, Ватсон. Зверь сражён. Пал от моей руки, – спокойно ответил Хиллс. – Рассветёт, и вы сами его увидите.

Действительно,вход в пещеру был тёмен, серебрилась от света луны болотная осока, квакали громко лягушки, посвистывали ночные птицы. Подле меня горел небольшой костёр – не для тепла, а скорее для скудного освещения. –Доктор, – сэр Рихард всунул мне в руку кубок, – Пейте, вам необходимо подкрепиться.

–Да-да, дорогой Ватсон. Вам сейчас не помешает глоток этого чудесного раствора... Он коварен, но в малых дозах, особенно в это утро, – для вас полезен.

Не задумываясь,я выпил – во рту осталась горечь полыни, чего-то такого знакомого, будоражащего...

–А теперь перекус... Сэлден, срочно выдай сэндвичи нашему приятелю, иначе он обглодает мою добычу до костей, а может, и отгрызёт тебе ногу, – услышав этакую шутку профессора, я хотел возразить, но тут же голодный спазм заставил меня охнуть.

В себя я пришёл спустя некоторое время – удивительно сытым, довольным и совершенно здоровым.

–Копчёное сало и хлеб из ржи – прекрасно утоляют голод. Ещё в древнем Риме это знали, и нам не зазорно пользоваться, – Хиллс поворошил прутиком угли, заставив взлететь в воздух рой искорок.

Внезапно я подскочил,словно укушенный змеёй: –Сэр Генри и Стемплтон!!!!

–Тише, Ватсон. Вы их разбудите... Вчерашний день выдался не из лёгких, да ещё и недомогание... Вон, наши друзья спят сладким сном.

Тёмный вход в пещеру налился ещё более густой чернотой: оттуда к костру шагнул сэр Рихард с охапкой хвороста. Получив достаточно пищи, пламя разгорелось, осветив каменный зал. Лорд Кентервиль,закутанный в плащ, нашёлся на том месте, где его и оставили, придя сюда; рядом с ним лежал и Стемплтон. Я немедленно осмотрел обоих, всё ж профессор не имел медицинского образования и мог не заметить многого. К счастью, всё оказалось в порядке: обморок перешёл в здоровый, целительный сон, так нужный нашим друзьям. Хиллс подкинул ещё немного веток в огонь,по стенам запрыгали наши уродливые тени...

–Боже мой!!! – не сдержавшись, воскликнул я. Огромной глыбой в дальнем конце пещеры валялась звериная туша...Проклятье Кентервилей было мертво... –Но как, Хиллс? Как вы смогли убить зверя?

–Элементарно, Ватсон...

–Я сам видел... Он рвал вас клыками, а Сэлден... Превратился в туман!!!! – несколько сбивчиво, повторяясь, я рассказал то, чему стал свидетелем.

Ответом мне был добрый смех профессора и его ассистента...

–Вы, дорогой мой друг, надышались испарениями, болотным газом, что выделяется из гнилой трясины... Вот и спутали сон с явью. Да ещё и полумрак пещеры сыграл свою роль, – закончив смеяться, начал свои объяснения Хиллс. – Никакой мистики, милый Ватсон, совершенно никакой... Шпага Рихарда? Потайной клинок в зонте. Он обожает такие штуки, особенно трости. Голубой огонь из моей руки? Вам показалось. Вы видели мой охотничий кинжал, который я взял с собой.

И профессор,повозившись немного, достал ножны с торчащей из них рукоятью. Навершие кинжала мастер-оружейник выполнил в виде руки, сжимающей в пальцах голубой камень размером с перепелиное яйцо.

–Блеск карбункула вы приняли за волшебный меч. Не мудрено было ошибиться в вашем состоянии.

–А зверь? Он ведь терзал вас? Я уверен...

–Сэлден, покажи доктору Ватсону мою спасительницу... Пусть этот «Фома» вложит персты... – вновь расхохотался Хиллс.

Сэр Рихард передал мне кожаную жилетку, неожиданно тяжёлую... С внутренней стороны её покрывали стальные пластины... Это была бригандина. Старинный доспех, вышедший века назад из употребления... Зубы чудовища разорвали кожу, но металл им не поддался. Царапины, вмятины – вот и всё, что они смогли сотворить.

–Вещь тяжёлая... Неудобная, но пригодилась, – подняв палец вверх, важно сказал Хиллс.

–А вы, мастер, не хотели её надевать. И гамбезон тоже, – ответил Сэлден. – С большим трудом вас уговорил.

–Каюсь... Боялся, что не выдержу в латах такую жару...

–Допустим... Но откуда же взялся зверь? – не унимался я. – Стемплтон говорил, что облазил тут все закоулки.

–Мы не ходили в глубь пещеры, решив дождаться дня, да и вас одних оставлять в беспомощном состоянии было бы ошибкой. Но я уверен – там, под толщей гранита, нет ничего мистического, потустороннего. А будет найден рациональный, скучный, вполне научный ответ на ваш вопрос, доктор Ватсон, – профессор вновь помешал угли, любуясь танцем искр в воздухе.

–А Сэлден? Я видел, как он стал бестелесным?

–Рихард... Покажи нашему другу свой фокус... Иначе, я подозреваю, душевное здоровье дорогого Ватсона может пошатнуться. –Мессир... Их у меня осталось мало... Неразумно тратить...

–Вряд ли нам теперь грозит опасность.... А дома, в лаборатории, я восполню твои запасы. –Как прикажете, мастер, – Сэлден разжал кулак, и на ладони я увидел обычное яйцо, кажется, куриное.

Миг– и оно полетело в стену. Едва слышный хлопок, и там, вокруг места попадания, возникло золотистое облачко дыма. –Старинное средство ассасинов, – объяснил мне Хиллс. – Эти тайные убийцы знали толк в таких штучках. Ошеломить жертву, отвлечь стражу, выиграть секунду у погони. Никакой магии, сплошная химия. Ныне секрет состава известен только мне и Рихарду... На заре зарождения рода фон Крашштайны участвовали в освобождении Святой земли и сумели вывезти оттуда не только золото и серебро, но и некоторые тайные знания. Сущая чепуха в нынешние времена, но тогда это считалось наукой...

Всё просто... Боже... Никаких страшных тайн, проклятий, адских козней... Примитивный, правильно – рассудочный мир. Скучный, материалистичный...

– А фосфорическое свечение? Искры, огни святого Эльма на шерсти? Как вы сможете их обосновать? А, Хиллс? А клинок, согнувшийся, и не проткнувший шкуру?

–Физика, дружище, банальная физика. Коридоры пещеры – довольно узки, а убитое животное – лохмато и крупнотело. Обтершись о камень, оно наэлектризовало волосы, их вы и видели в полумраке. А шпага...

–А шпага, – ответил мне Сэлден, – вначале попала в кость, но скользнула дальше по позвоночнику, и этого хватило, чтобы нанести смертельную рану. Зверь, начавший терзать мастера, уже умер к тому моменту, но понять этого ещё не мог.

–Да, Ватсон, небольшая дырка в аорте... Через пару минут зверюга околела и сама... Так что моё «геройство» – особо и не понадобилось.

–Нет, Хиллс, – горячо воскликнул я, – Только бог знает, что сделало бы чудовище с беспомощным сэром Хенри...

Постепенно ночь теряла свои силы, уступая землю дню. Солнце, скрытое в дымке утренних облаков, поднялось из-за гранитных холмов, начав светить прямо в треугольный вход пещеры. Вчера,больной, отравленный миазмами, я не сумел хорошо её рассмотреть. Сейчас же, пользуясь таким случаем, это упущение можно было исправить. Итак,первый зал, где произошло сражение с чудовищем, напоминал собой бутылку: вход находился в донышке, а узкое горлышко вело в другой зал. Потолок сводчатый,относительно гладкий – тут наверняка поработала вода, как пояснил мне Хиллс; когда-то давно тут находился подводный грот, а потом озеро обмелело. В самом низком месте можно было ходить, не пригибаясь, а в самом высоком – до гранита насчитывалось футов пятнадцать. Длина зала – около тридцати ярдов, ширина – восемь–десять. Алтарь находился примерно посредине...Впрочем, я сделал зарисовки, на которых отметил всё. Быть может, редактор моих записок рискнёт вставить их в повествование.

Светило не только прогнало мрак, но и пробудило сэра Хенри и Стемплтона... К этому времени Хиллс вновь доказал своё реноме мага и кудесника: над жаркими углями появилась раскладная решётка, на ней булькал чайник, шипело мясо в сковороде. Пахло кофе, поджаренным хлебом. Сэр Рихард намазывал маслом тосты, выкладывая их на плоский камень, служивший сервировочным столиком. Едва только наши товарищи открыли глаза,из саквояжа Сэлдена появилась тёмного стекла бутылочка и два серебряных кубка.

–Пейте смело, друзья, – воскликнул профессор, – Аквавита, настоящая живая вода, а не подделка. А после – сразу завтрак!!!

Чудодейственный напиток,опробованный мной этой ночью, – воздействовал на моих друзей благотворно. Особенно – на их аппетит. Даже Стемплтон, ярый вегетарианец, с удовольствием жевал мясо, а лорда было прямо не остановить: запасы провизии словно пожирал лесной пожар. Я же,тем временем, начал осмотр фамильного проклятия Кентервилей, а заодно решил нарисовать его в меру своего таланта. Здесь я приведу записи из своего блокнота,те самые, составленные тогда торопливо, пользуясь краткими минутами визита восходящего солнца.

–Шерсть грубая, местами свалявшаяся, разной длины (от полудюйма до двух). Масти коричневой,с рыжим оттенком; на хребте тёмной полосой, к брюху светлеет. Голова вытянутая,футов двух от затылка до кончика носа; челюсти огромны и вооружены клыками в четыре–пять дюймов. Уши маленькие, круглые; лобовая кость толстая, покатая; хищный гребень развит чрезмерно. Тело длинное,мускулистое; лапы по сравнению с ним – короткие. Передние более массивные, пальцев имеют пять; когти на них широкие, тупые. При движении животное опирается на стопу, подобно медведю. Хвост гладкий, около трёх футов. Общая длина зверя– около семи ярдов, высота в холке – пять футов.

Под конец моих занятий ко мне присоединились остальные мои товарищи. Лужа крови, растекшаяся из вспоротого горла, мешала осмотру, да и запах этого «пса» имел отталкивающий аромат. От входа его отгоняло сквозняком и забивало дымом костра.

–Что это за чудовище? – поражённо спросил меня лорд. А я лишь пожал плечами.

–Напоминает смесь куницы, кота и медведя... – задумчиво произнёс Стемплтон, – Допотопное создание...

–Я думаю, это какой-то крупный креодонт, давно пропавший в большом мире; его собратья, уступив хищным, вымерли, а этот почему-то остался существовать... Словом, животное из тех времён, когда наши предки выглядели сущими обезьянами, – вынес вердикт Хиллс.

И тут случилось чудо...Сэр Хенри промолчал – а ведь ещё вчера он бы начал жарко спорить, сыпля цитатами из Библии... Видимо, переживания, недомогания и победа над проклятием – подействовали на него благотворно, уняв религиозное рвение.

–Что ж, друзья, давайте найдём место, откуда взялась эта зверушка... Не зародилась ведь она, словно мышь из старых тряпок и мусора? – предложил профессор.

Из своего ранца он добыл четыре карбидных фонаря с рефлекторами.Немного воды, и выделяющийся газ начал гореть, давая яркий свет.

–Мне впору поверить в бредни доктора Уотсона, о том, что к появлению чудища приложил лапу властелин ада, – проворчал Стемплтон, – Я несколько лет посещал это место, и мне известны все закоулки... Такой твари просто негде тут спрятаться!!!

–Сколь тонок у вас, мой друг, налёт научного мышления поверх иррационального и мистического... Выше нос, Стемплтон, никакого чуда внизу нас не ждёт...

Узкий коридор вывел нас в следующий зал. Эта часть пещеры, округлая, словно арена цирка, оказалась выше уровнем, чем предыдущая; песок под ногами пропал, зато появилось немало окатанной гальки и крупных обломков камня. Отсюда в глубины земли вели два прохода: первый – косая трещина напротив входа, а второй – по правую руку, представлял из себя отверстие у самого пола диаметром около четырёх футов. Туда можно было проникнуть лишь ползком. Клочья шерсти на краях его неопровержимо доказывали: зверь появился оттуда. Как он сумел протиснуться?? Видимо, огромное тело обладало поистине кошачьей гибкостью!!

–Там сейчас начнётся извилистый коридор, заканчивающийся тупиком. Есть несколько ответвлений, но самое протяжённое из них насчитывает едва два десятка шагов, – пояснил Стемплтон.

–Вот и проверим, – смело заявил Хиллс и, подав пример, пригнувшись, скрылся из виду. Не стоит и говорить,что мы тотчас поспешили за ним. Впрочем, я отстал от него не слишком далеко; буквально через десяток секунд мне пришлось остановиться, упёршись носом в спину профессора. Первый же боковой отнорок – узкий лаз высотой в рост человека и шириной ярда в два.

–Сквозняк! – подняв палец вверх, важно сказал профессор. Действительно,моё разгорячённое лицо ощущало некий ток холодного воздуха. Но яркий свет фонарей выхватывал из тьмы лишь поблёскивающий гранит стен.

–Ага, вот оно как!! – радостно закричал Хиллс, найдя, видимо, разгадку, а мы, теснясь в узком коридоре, сгорали от любопытства, не видя ничего. Но профессор оказался столь любезен,что прошёл немного вперёд, дав и нам увидеть свою находку...

Века назад, когда по воле провидения природа создавала эту пещеру, ломая горную породу, могучий толчок вдавил часть потолка, образовав в нём нишу... Время ли, человеческие руки, когти дикого зверя – сломали тонкий слой гранита, а за ним оказалась пустота – тьма невиданной, неисследованной пещеры, запечатанной от современных людей. Животное, которое вся округа считала проклятием местных лордов, – появилось оттуда. Свежие царапины, шерсть, следы на пыли – слишком явные улики. Естественно,мы сразу же решили проникнуть внутрь; каждым из нас овладел зуд исследования. Сэр Рихард, как самый крепкий из всех, поднятый нами, сумел взобраться туда, в неизвестность. За ним по верёвке залез Хиллс, следом – я, потом сэр Хенри, а последним поднялся Стемплтон. Пять ярдов ныне отделяли нас от пола коридора – высота небольшая, но опасная. Кругом камень – при падении легко разбить голову либо сломать ноги.

Как описать логово Зверя? Тому, кто никогда не сможет его узреть? Тому, кто может лишь тщетно попробовать представить его по скупым описаниям очевидца?

Представьте себе – сырость, плесень... Трещины повсюду, сочащаяся из них влага. Похоже – совсем рядом, может, в десятке футов от нас – поверхность, залитая солнцем, а здесь – мерзкий мох, бесцветная слизь на камнях. Кучи костей, звериных и человеческих, а также – властителей этих болот. Костяки ископаемых чудовищ... Черепа, пялящиеся на нас провалами глазниц, скалящиеся острыми клыками. Неряшливая гора сухих веток, листьев, служивших ложем последнему из зверей.

– Мне видится так, – бегло осветив каждый уголок мрачной гробницы, изрёк Хиллс, – Древнее животное, примитивное, дожившее до сегодняшнего дня, вероятнее всего, подобно нынешним млекопитающим, могло впадать в спячку. Чтобы логово никто не мог обнаружить, повинуясь инстинктам, оно закрывало вход в берлогу камнем. Вон, видите – сейчас эта глыба сдвинута в сторону.

–Почему же чудище не сожрало меня? Я частый гость тут...

–Дорогой Стемплтон... Видимо, вы, находясь тут в одиночестве, слишком тихи, а посему дремлющий «ужас болот» не заметил вас. Мы же сегодня расшумелись на славу, чем и пробудили голодную тварь. Судя по всему, это оказался последний экземпляр, и мы, друзья, прервали его бессмысленное существование. Вот вам и подтверждение легенды – болото подсыхало, зверь, или звери, выходили на охоту, подъедая окрестных крестьян. Времена Хьюго – довольно дики, сильной власти не существовало, деревушки, отдельные фермы в пустынном крае – слишком разрозненны, а смерть всегда стояла за порогом: пожары, голод, разбойники, болезни. Кто станет разбираться в пропаже людей? Да и, возможно, словно крокодил, эти животные могли переваривать пищу очень долго, а затем голодать – ожидая благоприятного момента. И поэтому вылазки из топи совершались изредка. Но... Законы природы суровы – постепенно ста́но вымерли, пока не остался последний из них. Скорее всего,эта особь питалась беглыми каторжниками, изредка попадавшими сюда. Подонки общества – не наш воспитанный учёный – вели себя грубо и разнузданно, находя свой закономерный конец в прожорливой пасти.

–Почему же пастухи и землепашцы, освоившие землю на острове не оставили свидетельства о проделках хищных чудовищ? – спросил Стемплтон.

–Ответ очевиден: хищники из млекопитающих, скрывая своё местообитание, логово с детёнышами, охотятся далеко от него, так я думаю, было и тут. Это потом, лишившись возможности выходить на берег, им пришлось обедать прямо на пороге дома.

–Возможно... В ваших словах, мистер Хиллс, есть зерно логики...

Пока мои друзья жарко спорили, выдвигая версии, я обходил пещеру, будто пытаясь найти что-то потерянное. Рогатые черепа невиданных в Англии быков, извитые рога антилоп, клыкастые челюсти хищников помельче, попавших на перекус более крупному. На протяжении тысячелетий пополнялась страшная коллекция... Помнится, Хиллс в одном из разговоров утверждал, что миллион лет назад по Европе бродили слоны, в Темзе купались гиппопотамы... Вот хрустнул под сапогом осколок ребра, несомненно, человеческого... Кощунственно топтать чужие останки – направив свет своего фонаря вниз, дабы не наступить ещё на что-то, я увидел тусклый блеск металла чуть в стороне... Обтерев от жирной грязи находку, я вскрикнул, не сумев сдержаться. Встревоженным друзьям, обступившим меня, я показал ладонь. На ней лежал измятый, раздавленный фамильный перстень Кентервилей. Благородное, древнее золото, бывшее на пальце своего последнего хозяина, пропавшего в последний день осени.

Эпилог

Ну... Я уже не буду писать о дальнейшем столь подробно. О том, как Стемплтон перевёл нас обратно на берег знаменитой Хримпенской трясины, и о том, что обратный переход дался нам внезапно очень легко. О том, что там, в месте, откуда мы отправились в путешествие, нас уже ждала спасательная экспедиция, готовая лезть в топи под командованием детектива Стрейдлея. Наш проводник незамедлительно повёл их обратно на остров,где со зверя, бывшего проклятием рода Кентервилей, сняли шкуру, а также забрали кости, по возможности очистив их. Сэр Хенри решил набить чучело и собрать скелет чудовища, украсив ими Кентервиль-Холл. Стоит сказать, что юный лорд сильно переменился после этого приключения; фанатизм и ревностное следование Писанию оставили его, сделав характер мягче. Ныне он превратился в доброго гения всей округи, и нет ни одного человека в радиусе двадцати миль от родового поместья сэра Хенри, который бы не возносил молитвы благодарности Богу за такое соседство. Мисс Бэрил, сестра моего друга Стемплтона, дала согласие выйти замуж за лорда Кентервиля, хоть и её братец не слишком радовался такому событию. Впрочем, перемены в характере будущего родственника и возникновение интереса к науке вместо богословия примирили его с сэром Хенри. Хиллс и Сэлден отбыли в Лондон, пообещав, если боги и демоны не помешают, присутствовать на свадьбе... А я... решил написать книгу о наших приключениях...

Кстати, летом, когда болото подсохло, я напросился к Стемплтону, решившему устроить новую экспедицию в пещеру. И пока он лазал в её полумраке, ловя бабочек, я тщательно осматривал алтарь, ища таинственные письмена, по которым пробегали жёлтые огоньки... Но всё оказалось тщетно: никакой вязи, иероглифов – просто трещины... В одной из них я обнаружил кусочек желтоватого стекла... Находка обрадовала меня,намекая на тайну, но грубый Стемплтон разрушил всё её очарование – стекляшку оставил он, прошлый год, за день до пропажи старого лорда; наш друг разбил здесь свой фонарь, заодно порезав руку. Ему тогда пришлось, наскоро перевязавшись да собрав разбитое, отправиться домой, так и не успев поохотиться с сачком.

Ах, да.. Через неделю после посещения вершина болотного острова провалилась внутрь, наглухо похоронив логово зверя и путь к нему.

*********

Старик, сидящий напротив мастера Хиллса, производил отталкивающее впечатление. Это был один из тех образчиков людского общества, которого дурные привычки и потакание страстям толкали на самое дно. Грязная, засаленная одежда, давно вышедшая из моды; нечищенные ботинки; потёртый цилиндр в пятнах, лоснящийся в тех местах, где чаще всего его касались руки хозяина. Красные от лопнувших капилляров глаза, тёмные мешки под ними; кожа лица в оспинах, неестественно серая; нос – покрасневший, в сеточке алых сосудов на крыльях. Бесцветные губы, тонкие, не скрывающие гнилые, редкие зубы. Щёки впалые, скрытые седыми бакенбардами, неряшливыми, плохо подстриженными. Да и шевелюра, пусть густая, без намёка на плешь, – тускло поблёскивала немытыми, сальными волосами. Кожа рук коричневая, покрыта пятнами подживших язвочек; пальцы жёлтые от табака, с кривыми, длинными ногтями. Пах гость неприятно: гнилью, застарелой мочей, какой-то сладковатой сыростью, потом. На ветхом сюртуке коричневого цвета на плечах белела россыпь перхоти.

–Вы отлично справились, господин...

–Зовите меня Хиллс. Здесь я отзываюсь на это имя.

Голос противного старикашки оказался ему подстать:дребезжащий, чуть шепелявый, тонкий.

–Очередная выплата, – морщинистая рука высыпала на стол несколько прозрачных кристаллов, смахивающих на кварц.

–Да... Все без обмана, – спустя пару минут изучения профессор кивнул головой. – Оплата получена... Дельце выдалось жаркое в этот раз...

–Мы рады, что послушались совета и наняли именно вас. Нам отрекомендовали господина... Хиллса как профессионала своего дела. И пока всё подтверждает это...

–Славные вы парни... Щедрые и честные... Но ей-богу, не могу понять... Зачем вам это? Ведь сущая ерунда в масштабах вселенной?

–Вы ещё слишком юные, не вы конкретно, а раса людей. Торопитесь, спешите, желаете как можно больше узнать, захватить, переварить... Мы тоже были такими... Наши империи росли, раздвигая границы, герои шли вперёд, прокладывая путь. Сильные мужчины, красивые женщины... Время первых, время свершений и подвигов. А потом... Мы повзрослели... Отбросили ненужные оболочки... Переосмыслили прошлое и поняли... Точнее, прозрение случилось гораздо раньше, когда у нас имелись ещё тела... Примерно такие же, как ваши. Внезапно, с поменявшейся моралью и взглядами, герои прошлых веков, этакие маяки, примеры для подражания, стали...

–Разбойниками, бандитами, садистами? – усмехаясь, ответил Хиллс. – Знакомо... У нас тоже началось. Снос памятников презренным колонизаторам, вымарывание со страниц истории душителей культур благородных дикарей... Знакомо...

Грязный старик встал,чуть не опрокинув стул.

–Разрешите пожать вам руку!!! Если я не ошибаюсь, такой у вас ритуал? Отрадно видеть, как ещё одна молодая раса разумных встала на путь просветления и отказа от насилия, физического и психологического...

–Рад бы... Но у вашей марионетки уж больно грязные руки. Брезгую. У нас в такое время каких болезней только не гуляло – от холеры до чумы... Оспа ещё была.

–В принципе, мы и сами не любим контактов и проявлений животных обрядов... Пока ещё есть время, хотелось бы узнать кратко... Получить вербальный отчёт о работе... –Ну... Конечно, это не полудохлый призрак-страж, начавший кошмарить дурачков, построивших замок на непонятном фундаменте... Бедолаги решили, что это остатки римской виллы, но ошиблись на два десятка тысячелетий. Тут пришлось попотеть...Трудно скрыть плотоядную зверушку под тонну весом, периодически лопающую скот и людишек на протяжении трёх веков, а может и более. Да и ваш портал... Руки за такое отрывать – минимум. Фон маны повышенный, эфир с той стороны сквозит... И сбросы с открытием врат... Кто так строит? А главное, зачем? Хорошо ещё, утечка слабовата, иначе в местных болотах живность мутировала во всякую нечисть, а мертвяки лезли из могил...

–Вот поэтому вас и наняли... Данный мир входит в новый период – магия возвращается, и то, что оставили в нём наши предки, начинает... идти в разнос. А мы – должны исправить их ошибки. Пусть не сами, чужими руками, но должны.

– Да... Фон растёт. Даже местных аборигенов – Стемплтона и Ватсона – уложило, а лордик чуть ласты не склеил. Ладно, агенты не полезли с нами, им Сэлден сыпанул в еду пыльцу кувшинки с Ируканских болот – мигом слегли с лихорадкой. А троих этих товарищей едва довели, чуть не сдохли они у нас. С непривычки. Вот на кой вам сдался там портал? Да ещё в такое место? Страх один там. Ужас.

–Это... М-м-м... Охотничьи угодья... Мир, где нет разумной жизни, а животные используют магию, пусть инстинктивно. Алтарь переноса – очень удобен, безотказен. Вокруг много дикарей, а наши предки не страдали гуманизмом: перерезанное горло – и дорога к славе открыта. Опять же – ингредиенты, трофеи, они очень-очень ценились в том обществе.

–А потом, когда вы свалили отсюда, местные людишки, запомнив, как "боги" открывали дверь, сами стали пользоваться ей, даже инструкцию оставили, нарисовав процесс... И мы, пятеро дураков, приперлись в тот момент, когда энергии накопилось вдосталь, а там Ватсон случайно активировал систему. Зверьё почувствовало запах добычи и вышло на охоту. Везение – в их пещере образовался целый лабиринт из каменных глыб, сталактитов и сталагмитов. В этот мир из того проникла одна особь. Мы вырезали всю стаю...Восемь голов. Хорошо, свидетелей отрубило выплеском сырой маны, только доктор немного успел увидеть того, что нельзя. Но мы его убедили, что всё это – бред. Полночи лепили логово, таскали с той стороны кости, объедки... Ладно ещё каверна подвернулась... Дыру пробили... Такую картину нарисовали – с местными зачатками палеонтологии ни в жизни не разобраться.

–А биологические объекты?

–Шкуру я обработал... Сгниёт за год... Скелет – лет через десять проберусь, заменю кости, а через лет пятьдесят, когда наука встанет на ноги, начнут исследовать – а там химера из разных скелетов. Объявят подделкой и забудут. Ну или проще – пожар, либо кража. Рихард проникнет и вынесет. Пещеру обвалим – когда шумиха стихнет. Останутся лишь рисунки да россказни – очередной миф родится, на радость конспирологам. Ерунда, словом.

– Мы рады нашему плодотворному сотрудничеству!! Вместе нам удастся сделать мироздание лучше. Местом свободы, гуманизма и...

–Лозунги оставьте для политинформации... Как и промывку мозгов. У нас с вами деловые отношения, без идеологии: работа – деньги – работа. Да и про свободу... Дедулю этого вы вон её лишили, нагло захватив тело...

–Мы понимаем, что не все пока могут осознать... Живое начало косно и подвержено влиянию примитивных чувств, химических веществ... А этот разумный... Мы просто подкорректировали его поведение и желания. Он и так собирался к вам, но не мог решить, что сделать первым: нанести визит либо ввести в свой организм ядовитую жидкость. А так – наше вселение принесло ему благо: токсичное вещество не отравило тело, порядком уже больное... Ваша привычка разрушать собственные оболочки ядами – нелогична и непонятна... По нашим расчётам, данный разумный прекратил бы своё существование через, округлённо, четыре местных месяца. А с нашим кратковременным вмешательством – отказ внутренних органов произойдёт теперь не ранее чем по прошествии двух лет при продолжении такой жизнедеятельности. Господину Пиквику – наш визит причинил только пользу.

–Ладно... Убедили. Вы белые, пушистые, никому не хотите зла. Понял уже... Давайте закругляться. Рад поговорить ещё, но дел сегодня много.

–До свидания. И, на будущее: у вас, господин Хиллс, сложилось о нас ложное впечатление... Да, мы твёрдо стоим на своих принципах несотворения зла и всеобщего гуманизма. Но это не помешает нам воспользоваться услугами тех рас, которые ещё не развились до подобного уровня. И если мы узнаем, что вы ведёте нечестную игру либо недобросовестно исполняете принятые обязательства, к вам будут применены штрафные санкции...

–Неужели киллёра наймёте? – удивился Хиллс, но ему никто не ответил – мерзкий старикашка обмяк и начал сползать со стула вниз.

–Сэлден!!! Живо сюда!!! Не дай бог, дедок стукнется башкой – по судам затаскает.

Фон Крашштайн успел подхватить бесчувственное тело...

–Умер? – спросил профессор.

–Обморок...

–Положи его на пол тогда. Очухается и встанет. Рина где?

–Заперлась у себя, говорит, напал приступ хандры. –Как всегда врет... – тут старик, прервав беседу, заскулил, сделав вялую попытку встать на четвереньки.

–Мистер Пиквик, вы очнулись? – участливо спросил Хиллс, он, впрочем, даже не встал со стула.

–Где я?? – жалобно простонал гость.

–Вы у меня дома, с визитом. Пришли, начали разговор и внезапно лишились чувств. –Как в тумане... Всё... Помню... Улицу... Фонарь помню... Аптека... Тусклый свет...

–Бессмысленно ломать голову... Исход один... Рихард, дайте нашему дорогому другу пару глотков лекарства, ему надо восстановить силы и прийти в себя.

Невозмутимый Сэлден помог подняться мерзкому старикашке и усадил его за стол. Щёлкнув замками саквояжа, он извлёк оттуда бутылку и стакан.

–Что это? – подозрительно пробормотал Пиквик, обнюхав таинственный напиток.

Тёмно-красная жидкость в наполовину пустом стакане не внушала ему доверия,но обоняние старого пьяницы не подвело: нос хищно задергался, раздуваясь ноздрями, а кадык на тощем горле гулко сглотнул, протолкнув спиртное в желудок.

–Ох, если и полегчало, то самую малость, джентльмены... Самую малость... Ох, смерть стоит у дверей, не убоюсь я тени, переходя через долину...

–Рихард, повтори... А то бедняга заговаривается...

Следующая порция мгновенно исчезла в бездонной глотке выпивохи.Глаза старика заблестели, нос налился благородным багрянцем, на щеках проступил румянец.

–Воистину – напиток богов, амброзия и нектар... Словно десяток лет скинул... Печень не болит и левый бок не тянет!!! Вот что значит быть блестящим джентльменом... Каждый день хлебать этакое чудо.. Это мы пьём всякий джин и ром, от которого краснеют глаза, а зубы выпадают один за другим!!!! И если...

– Мистер Пиквик... Давайте к делу... Какой у вас может быть вопрос ко мне? Я даже заинтригован.

–Да ведь... Профессор... Упырь у нас завёлся... Вампир... Кровосос подлый, – от избытка чувств захмелевший гость хватил кулаком по столу...

–Сомнительно... – протянул Сэлден...

–Да я их чую... Нюх у меня... Сталкивался я уже... Подлую породу эту вижу сразу, хоть под землю закопай... Враз найду, – побагровевший Пиквик вскочил и начал, покачиваясь, ходить по кабинету. Размахивая руками,рассыпая перхоть, он почти что кричал:

–Это... Я ещё мальцом был... Ну как... Уже мог пару пинт эля выпить, да потанцевать всю ночь, а утром – в поле работать до заката, не зная усталости. У нас в Роккхиле – все такие. И в окрестностях... Народ боевой, но бога и веру чтят!!! И вот значит, на дальней ферме, у Робинсов – дочурка заболела. Средняя... Лет тринадцать девке – а сама тощая, бледная, только щёки горят. Высохла, ровно ветка, кашляла с кровью... Ну и понятно – померла. Похоронили, как положено, с молитвами... А недели не прошло – сынок робинсовский слег, а за ним и мамаша его... Чахнуть начали... А через месяцок – отошли. И сам хозяин – хворать начал. Тут всем в округе понятно стало: нехорошие дела творятся.. Колдовство, сглаз. Нашёлся старичок один – говорит, дескать вампир это – кровь сосёт, а заодно жизнь высасывает. Ну и на дочурку указал, которую первую схоронили. Народ собрался,мы, мальчишки, тоже – интересно ведь. Упыря ловить станут. На кладбище могилу разрыли,да всё под молитвы, под псалмы. Гроб разломали, а там Мэри – лежит, ничуть не гнилая. Белая вся, губы синие, вокруг кровь запеклась и платье всё в крови на груди, шея тоже. Тут сразу кол ей в сердце забили, на ноги – цепь с замком, на шею – серп, чтоб встать не смогла, да чеснока насыпали. Ну и зарыли сразу. А ферму сожгли вместе со всеми... Даа... Как писал аббат Кальве в своём трактате «О явлении духов» – человек, которого укусил вампир, сам после смерти становится вампиром!!! Понятно, оставшиеся могилы тоже раскопали: везде одинаково... Тлена нет, на лице кровь... Вот так-то. Нас не проведёшь. Я-то сразу смекнул, как началось: кровосос шалит. Помощь нужна.. Констебль наш – смеётся только, да грозит упечь за решётку... Чтоб панику не разводил. А я умный... Газеты читаем – билет купил и к вам. Вон вы, адского пса убили... Что вам мертвяк-упырь... Пыль..

–Да... Отрадно видеть такое рвение на ниве борьбы с нечистью... – Хиллс побарабанил пальцами по столешнице. – Рихард... Влейте остатки бутылки в мистера Пиквика, кликните Игоря... Пусть отвезёт нашего Хельсинга на вокзал, купит ему билет третьего... Ай, демоны с ним – второго класса. Чтоб через пять минут тут запаха его не было... А мне атлас – посмотрим. Может, куча навоза родила бриллиант... И строго накажите – никуда не выпускать, даже на секунду. Пока поезд не тронется, пусть следит за пассажиром.

Бесцеремонно подхватив старика под руку, Сэлден выволок его прочь. Долго ещё слышались бессвязные вопли:

–Ах, какой славный джентльмен... и выслушал и напоил!!! Нет таких уже!!! Старая, добрая Англия!! Последнее,что услышал Хиллс уже через окно из проезжающего экипажа: старую боевую песню про сундук и бутылку рома. Безобразный Игорь, сидя на козлах, щёлкнул кнутом, подгоняя лошадей, и наконец наступила тишина.

Спустя пару часов после визита, оторвавшись от чтения бумаг, профессор позвонил в колокольчик, вызывая ассистента.

– Рихард... С этими приключениями замотался, я, кажется, задолжал вам с Риной жалование за два месяца...

–Мессир, какие пустяки... Мы можем и подождать...

–Сэлден... Ты же не купец, а друг... Да и долги копить перед вами я не хочу. Впрочем, наша фройляйн Грюн не в духе и из комнаты выходить не желает...

–Ах, мастер, – раздался шелест шелка и звонкий голос, – Вы же прекрасно знаете, что для вас у меня всегда прекрасное настроение. Но я могу потерпеть, если вы не готовы...

–Кто бы сомневался. – Хиллс встал и протянул руки, словно для поцелуя.

И Рихард, и Рина пали на колени. Лицо фон Крашштайна начало вытягиваться, превращаясь в морду, кожа потемнела, покрывшись трупными пятнами, уши заострились, волосы на голове осыпались, оставив лишь редкие седые пряди, сквозь высохшую кожу начали желтеть кости черепа. Спина вздулась горбом, лопнула, выпустив изодранные перепончатые крылья. Юная дева выглядела сейчас не лучше Сэлдена – полуразложившийся труп старухи, издающий сладковатый аромат тлена, лишь попущением Бога могущий двигаться... Обжигающе-ледяные когтистые пальцы схватили кисти профессора, кривые острые зубы вонзились в запястья; в полной тишине раздались жадные хлюпанье и бульканье...

…****……******…

– Рихард... Пошлите телеграмму Ватсону... Предложите ему, если у него есть время, поучаствовать в ловле «вампира»...

–Зачем вам этот смертный, мастер? От его рассказа про охоту на зверя, местная публика пришла в возбуждение и уже замучила всех, даже Игоря, не говоря уже о нас. Особняк взят в осаду, через решётки лезет всякая шваль.. Высокородные бездельники требуют помощи, а фамильные проклятия, призраки и прочая ерунда стали столь модны, что каждый второй начал от них страдать, а каждый первый практически загнан в могилу.

–Стариковские ворчания, мой друг, несмотря на годы, вам не идут... А доктор... Он умен, честен, смел... А ещё – забавен... Хотя... Если вы настаиваете, я могу захватить вместо него с собой скрипку...

–Я возьму на себя смелость оплатить билет первого класса для дорогого доктора Уотсона... – коротко поклонившись, Рихард фон Крашштайн покинул кабинет мага.