Собака

Глава 1

— Кто это?

— Красотка Лола. За смешную плату я покажу вам, где находится ее шатер. Смешную, совсем смешную…

Балли навострила уши.

От мужчины вкусно пахнет табаком, железом и мясом. От старика — какой-то травой. Она не знает названия этой травы, но ненавидит ее искренне, всем сердцем. Старика Балли знает даже слишком хорошо и единственное, чего ей не хватает для полной картины — вкуса его крови.

Мужчину она и знать не хочет.

Она встает и делает несколько шагов вперед: лязгает натянувшаяся цепь.

— Какая собака! — руки у мужчины большие, пальцы сильные. Он перебирает свалявшуюся шерсть аккуратно, почти ласково, — А это что?

Задел старую рану. Балли взвизгнула, щелкнула зубами у самого запястья — мужчина будто не заметил.

— Не собака. — говорит старик, и Балли с трудом подавляет дрожь, — Хитрая, скажу вам, бестия! Вот, сбежала, цепь оборвала и сбежала, бегала весь день где-то, репьев нацепляла, да еще и подралась с кем-то… как бы не обрюхатили ее, топить придется. — он причмокивает этак противно, — Внучка каждый раз так плачет. Да бросьте вы ее!

Балли рада: ни единого слова правды не сказал старик. А ему было достаточно сказать одно: «оборотень». Тогда руки, осторожно разбирающие на холке колтуны, исчезли бы и больше не вернулись.

— Она мне нравится.

Голос глухой. Чуть хрипловатый. Спокойный.

— Лола! — кричит старик.

— Не шлюха. Собака.

— Собака? — старик в недоумении, — Зачем вам собака?

— Сыну подарю.

— Взрослую собаку?

— Я заплачу. — говорит мужчина.

Он встает и подходит к будке, небрежно отпихивая миску носком сапога. Балли не рычит, она лежит спокойно, неподвижно. Ждет — и слышит.

Слышит щелчок.

Но не двигается.

— Это выйдет дороже.

— Сколько?

Старик называет цену. Грабительскую цену. Балли хочется завыть или вскочить, убежать, пока есть шанс… но она не движется, снедаемая отчаянной надеждой.

— Беру. — говорит мужчина.

— Если не секрет…

— Сыну очень понравилось ваше представление. И ваша собака. Он попросил у меня собаку: что тут сложного? Берите деньги и избавьте меня от вашего общества. — резко отвечает мужчина.

Руки находят застежку ошейника.

— Господин хороший! — кричит старик в ужасе.

Неужели? Неужели все пропало? Эти руки сильные, эти руки удержат, даже если без ошейника — удержат…

— Что еще?

— Ошейник. Ни за что не снимайте ошейник. — говорит старик.

Щелкает застежка, и Балли впервые за долгие месяцы снова может дышать полной грудью.

— Он ей мал. — безразлично отвечает мужчина. — Рядом.

Балли встает. Больше всего ей хочется встать, по-человечески, на две ноги, оскалиться насмешливо, заглянуть старику в глаза — теперь, без ошейника, она может. Но она просто встает и даже пару раз вяло машет хвостом.

Старик пахнет страхом, но она его не тронет.

Этот мужчина купил сыну замечательную собаку. Он не будет разочарован.

Маленькая Балли грезила бродячим цирком, и когда на поле за соседним селом расцвели яркие шатры, Балли стала возвращаться домой на пару часов, ночью, только поспать — и сразу торопилась обратно.

Когда шатры исчезли — исчезла и Балли.

У его сына тоже были сильные руки.

— Спасибо, пап.

И ломался голос.

Она обнюхала его пальцы. Подняла морду: у него были внимательные глаза, которые, Балли была уверена, подмечают все на свете. Ей повезло, что эти глаза заметили ее, что обладатель этих рук захотел ее в подарок.

Интересно, она красивая собака?

Здесь нельзя оставаться.

Человечий год — за четыре собачьих.

Интересно, сколько ей лет?

Интересно, кто они?

Если бы кто спросил Минуша, зачем он попросил именно эту собаку, он бы не смог ответить. Вообще-то, он хотел попросить коня или, может, кинжал из отцовской коллекции. Но так вышло, что в тот день ноги сами занесли его в цирк. Только вот до шатра он не дошел: увидел огромную кудлатую дворнягу, сидевшую на цепи рядом с запасным входом.

Когда приближался кто-то незнакомый, она лениво обнажала клыки. Когда Минуш подошел поближе, она не удостоила его даже поворота головы. Он присел рядом на корточки. Никакой реакции. Он мог бы пройти без билета, он понимал это совершенно отчетливо: даже чучело собаки проявило бы больше рвения.

А она просто сидела.

Как будто мертвая.

Только глаза живые. Тоскливые. Человеческие.

Фух, чуть не попалась.

Кувыркнулась, пока парнишка спал. Оказалось — она его даже старше.

Все, как и говорила мать — год за четыре.

Угораздило же его увидеть кошмар, проснуться, хотя ничего, вроде бы не предвещало: вскочил с кровати, а она уже сидит, хвостом виляет.

Девушка из нее выросла некрасивая.

Но она очень хорошая собака.

О том, что ему снятся голые девушки — точнее, одна и та же голая девушка, Минуш не признался бы никому и никогда.

Ему не было стыдно: сверстники хвалились и большим безо всякого стеснения. Описывали груди и задницы, разводя руки с каждым разом все шире и шире. Наверное, в душе были немного рыбаки.

Но Минушу казалось, расскажет сон — и развеется волшебство и девушка уйдет в свою страну грез. Худая, кудлатая, неловко ковыляющая на слишком длинных ногах, в шрамах, с тонкой полоской зажившего ожога на шее. Одинокая.

Было бы жалко.

Он любил эти прозрачные, зыбкие утренние сны.

Балли думала — либо она признается, либо сбежит. Слишком дорого ей обходится этот маскарад — день за четыре.

Не получалось.

Она слишком привыкла к своей жизни. Она уже и не помнила почти, каково это — быть человеком. Зачем это — быть человеком?

Слишком рано ушла из дома, не знала, сможет ли вернуться, не ушла ли стая? Остаться?

Она не была охотничьей собакой, не походила на сторожевую, поэтому Минуш не брал ее на охоту и в город брал редко. Она была ему не по статусу даже собакой. Но он все равно ее любил — свою собаку Балли.

А вот человеком она стала бы ему никем.

Аллина — хорошая девушка.

Отец радуется как ребенок: это выгодный брак, да и хочется уже внуков нянчить, такое сентиментальное напало на старости лет настроение. Минуш смотрит: Аллина худая, немного неуклюжая. Ноги длинные, локти острые. Грудь зато налитая, полная, и широкие бедра. Можно с полным правом разводить руками среди других рыбаков. Только вот не хочется.

Ласковые оленьи глаза, кривоватый нос с горбинкой, капризные пухловатые губы.

Не хочется.

Три дома в городе, особняк в предместье, конный завод, небольшая псарня.

Как не взять, когда сама в руки падает перезрелой грушей?

Жаль, собак не любит. Балли пришлось выселить к слугам. Они любили ее, не обижали — Минуш следил.

После свадьбы ему и вовсе перестала сниться та девушка. Минуш скучал, но думал, что это естественно.

Балли стала совсем старая, лежала на подстилке, не двигалась. По Балли Минуш скучал еще больше, но жена ее не терпела.

Врала, что у нее сенная лихорадка, рядом с Балли всегда терла глаза… Минуш не спорил — Аллина была в положении и имела право на причуды.

Балли умирала. Как и положено, проносилась перед глазами ее короткая, такая короткая жизнь.

Вспомнилась и одна из их с хозяином неспешных прогулок. Навстречу попалась селянка. Она не подняла глаз, склонилась в вежливом поклоне перед молодым господином.

Не сказала ни слова, но Балли почуяла — не могла не почуять, — своя, может, сестра, может, племянница. Кровь крови, плоть плоти.

Знала — стоит попросить, и она поможет сбежать. Уйти, дожить человеческую жизнь, распробовать, что же это такое. Стая своих не бросает.

Но Балли тоже ничего не сказала.

Тогда ей нравилась ее жизнь.

И сейчас нравилась.

Да и смерть получилась… в общем-то, неплохая.

Умершую обнаружила служанка. Закричала не своим голосом: на собачьей подстилке лежала голая старуха. Лицо у нее было умиротворенное, спокойное. Будто спящая.

Позвали молодого хозяина. Старого решили не беспокоить, больно он строг, да и сердце пошаливать стало.

Господин Минуш как старуху увидел, стал белее мела: шутка ли, такое отвратительное зрелище. Оказывается, такое чудище, все эти годы — и рядом! Как только беда стороной обошла?

Приказал похоронить тихонько на семейном кладбище, и старого хозяина ни в коем случае не беспокоить.

Сделали, как приказал, он лично землю кидал — видать, чтобы увериться, что точно умерла и уж не встанет.

Жалко молодого хозяина, жалко. Как оборотница-то умерла, все у него под откос пошло: жена умерла вторыми родами, старик его ненадолго ее пережил. Старшая дочка страшная, тощая да еще и умная, да не бабьей хитростью, а прямым мужским умом щеголяет, бесстыдница. Такой всех табунов мира не хватит, чтобы замуж выйти. Младший сынок, пусть и выжил, да только слабенький совсем, рахитичный. Как такому хозяйство оставлять?

Немудрено, что взяла хозяина тоска за горло.

Стал читать книги Отца-Солнце, а потом и вовсе половину имущества им отписал, а сам простым монахом к ним ушел. Ну да кони женины свое дело сделали — недолго он простым монахом-то пробыл.

Заглядывает иногда, сына наставляет, учителей его гоняет, грозный стал.

Твердит сыну «всматривайся» да «всматривайся». Тот уж и не знает, как отцу угодить.

А недавно совсем отличился: притащил с базара кобеля, кудлатого, как та Балли. Повинился перед отцом: мол, забрал с собачьих боев, не смог смотреть. Хозяин на пса посмотрел-посмотрел, вздохнул, подзатыльник сыну отвесил и приказал готовить коней. Пора было ему к службам возвращаться.

И впервые не стал сыну повторять обычную свою присказку.

Минуш осторожно присел перед псом на корточки. Он еще не был стар, но иногда колени давали о себе знать — обычно в самый неподходящий момент.

— Слушай, ты, — сказал он тихо, — хочешь служить — служи, что ж вам запретит. Но увижу около дочки в непристойном виде — уши оторву.

Пес склонил голову на бок, посмотрел нахально. Два раза гавкнул.

— Я не шучу, знаю я ваше племя. Насквозь вижу. И… — Минуш вздохнул, отгоняя мрачные мысли, — ты главное за службой своей не забудь, каково это — быть человеком. Пусть собакой оно и проще…

Перед выходом наткнулся на сына: Эшир о чем-то глубоко задумался, глядя на отцовские сапоги, встал столбом. С ним такое случалось — некоторые лекари даже говорили, что это признак дурной болезни, но Минуш надеялся, что все от того, что сыну есть, о чем думать.

— Я отослал слуг, — встрепенулся Эшир, завидев отца.

Он подал Минушу накидку: вечерами стало холодать. Минуш принял ее молча.

— Глаза у этого пса совсем человеческие, отец. — сказал Эшир, не в силах хранить тишину.

Он вообще не любил тишины.

— Человеческие. — согласился Минуш. — Прикажи слугам… Или сам. Оставь где-нибудь на виду чистые штаны, что ли…

— Как скажете, отец.

Даже не спросил, зачем, почтительный сын. Иногда Минуша пугала такая его покорность. Слишком уж походил он в этом на мать… Хотя, казалось бы, на что тут сетовать? Книги учат, что почтение к старшим — главная добродетель, и по всему выходит, что Отец-Солнце не мог послать Минушу сына лучше…

Сложная тварь — человек, все ей несчастье, все ей не так.

Собакой — оно ведь и правда проще…