Снять проклятие

Пролог

Госпожа Малсара была, как всегда, величественна и роскошно-старомодна: чёрный бархат, чёрное кружево, не то что не закрашенная, а чуть ли не подчёркнутая седина в вычурно уложенных смоляных волосах и каскады украшений из литого тусклого золота, страшно тяжёлых и с почти не огранёнными камнями. А ещё она снова неведомо как оказалась во дворце, причём во дворце, всё ещё усиленно охраняемом: после неудачной осады краснолесская армия из страны ушла, но сколько могло остаться и наверняка осталось и в столице, и в самом дворце шпионов и просто предателей — одни боги знают. Так что дворец охранялся, словно гномья родовая сокровищница, и ни в ворота королевской резиденции, ни в двери любой из дворцовых построек даже мышь не проскочила бы незамеченной. Явиться в своём истинном облике госпожа Малсара тем более не могла: такой визит горожане точно не оставили бы без внимания. И всё же — вот она, встречайте! Толкнула резную тяжёлую створку и вошла в кабинет его величества словно в собственный. И ссориться с нею... это сейчас-то, когда городскую стену только-только привели в относительный порядок?

— Здравствуй, Трис.

Услышав это обращение и этот голос, его величество Тристан Второй вздрогнул и поднял голову от вороха донесений со всей разорённой страны.

— Госпожа... госпожа Малсара? Рад видеть вас снова.

— В самом деле? — иронически вопросила она, поигрывая веером. Веер был из чёрных перьев, масляно блестевших в закатных лучах, и король почему-то подумал: это сколько ж воронов пришлось для него ощипать?

— В этом облике — искренне рад.

Она коротко посмеялась, Тристан выдавил ответную вежливую улыбку. За свою жизнь он встречался с госпожой Малсарой трижды, этот раз был четвёртым. И третьим, когда она прикидывалась старухой в роскошной, но ужасающе старомодной одежде.

— Как это мило с твоей стороны, — сказала она, без приглашения садясь напротив, — запомнить, как я один-единственный раз заглянула к твоему отцу в своём настоящем облике.

Он против воли передёрнул плечами. Мило, да.

— Плохо выглядишь, — заметила она, откровенно рассмотрев его в упор.

— Война закончилась, но проблем не стало меньше.

— Их только прибавилось, пожалуй, — кивнула она. — А ты, глядя на меня, наверняка думаешь, что принесло на твою бедную лысую голову ещё одну. Не переживай, ради тех денег, что ещё остались в твоей казне, нет смысла ломать стены, кое-как замазанные известью. Наоборот, Трис, я готова помочь тебе с ремонтом этих стен.

— Вы необычайно добры, госпожа моя, — напряжённо сказал король, постукивая пером по чьему-то докладу о попытке мятежа в северном баронстве, до которого краснолесское войско не успело дойти: тамошние жители не желали платить налоги за соседей, которым от военных действий досталось гораздо сильнее.

— Безопасный проход через Ущелье Скелетов, — небрежно сказала госпожа Малсара, смахнув веером, словно метёлочкой от пыли, соринку с пышной юбки. — Тебе объяснить, что это значит?

Тристан Второй выдохнул, прикрыл глаза, досчитал до... не до десяти, конечно, но паузу, чтобы подавить бешенство, выдержал.

— Шахты Опалового Нагорья истощены, госпожа моя, — сказал он наконец ровным, спокойным голосом.

— По человеческим меркам, — небрежно уточнила она. — А вот гномы то и дело пытаются то проползти ущельем, то прорваться с боем через владения горных орков. Иногда им это даже удаётся... ненадолго. А я предлагаю тебе способ заработать на желании недомерков наковырять чёрных опалов из истощённых, — она издевательски фыркнула на этом слове, — шахт.

«Тебе для этого не надо и пальцем пошевелить», — мрачно подумал он. Но разумеется, не сказал ни слова, потому что иногда чьё-то бездействие стоит куда дороже иной энергичной помощи.

— И чем я смогу отблагодарить вас? — аккуратно спросил он.

— Мне нужен юноша королевской крови.

— Что?!

Он отшвырнул перо и резко встал, почти вскочил, с грохотом уронив кресло, но госпожа Малсара отмахнулась от него веером, как от мухи:

— Сядь. Во-первых, никто парня не съест. Наоборот, проживёт он долго и... ну, не знаю, счастливо ли, однако ручаюсь, что в тепле, сытости и безопасности. Моего слова тебе достаточно? Я такое слово тебе даю. Во-вторых, мне не нужен ни твой наследник, ни тот суслик, которого ты прочишь в консорты семиреченской соплюхе. У тебя же, как у всякого приличного короля, бастардов — словно блох у дворняги. Мне нужен один из них.

Тристан поднял кресло, зачем-то отряхнул высокую спинку и сел. Действовал он неторопливо, давая себе время обдумать странное предложение старой змеюки. Она, разумеется, разгадала его уловку — сидела, ухмылялась... ну и плевать. Бастард в обмен на золото гномов или (даже лучше) на ремонт разрушенных укреплений руками подгорных мастеров? И чёрная гадина дала слово, что мальчику не причинят никакого вреда, а слово её, как те же гномы говорят, сгодится вместо наковальни.

— Любой? — уточнил он.

Она лениво скользнула взглядом по обстановке кабинета, демонстративно цепляясь за весьма красноречивые приметы разорения: позолоченные подделки вместо золотых украшений; деревянные фигурки, поставленные взамен выточенных из слоновой кости или рыбьего зуба; извлечённые из забытых кладовок, потёртые на сгибах и кое-где поеденные молью тряпки, заменившие роскошные привозные ковры и местной работы шпалеры... похоже, гномы неплохо украсили свои жилища в обмен на оружие и броню.

— Совершеннолетний и не состоящий в браке, — деловито ответила она. — Собственно, я уже присмотрела того, кого ты мне отдашь даже с охотой, если желаешь хоть немного добра своему сыну. Как, по-твоему, наследник престола отнесётся к единокровному братцу, успевшему прославиться в этой вашей войнушке куда больше, чем он сам?

Часть первая — Новая жизнь. У церкви стояла карета, там пышная свадьба была

Бедро, с которого даже швы ещё не сняли, болело нестерпимо, но Бертран стоял навытяжку перед королевской четой и старался не морщиться.

— Так значит, — сказала её величество, со странным, очень странным выражением лица разглядывая его в упор, — вы и есть тот помощник командующего гарнизоном, благодаря которому мы были избавлены от вмешательства в войну орков — неважно, на стороне Краснолесья или в собственных интересах. Войны против двух противников разом нам точно было не выиграть.

— Нам просто повезло, ваше величество, что орки отступили, решив, будто крепость им не по зубам, — почтительно ответил Бертран. — Ещё одну попытку штурма было бы уже просто некому отбивать, поскольку тех, кто вообще не был ранен, можно было пересчитать по пальцам одной руки.

— Но вы всё же выстояли, несмотря на то что ваш командир, опытный, знающий, уважаемый всеми человек, был убит, и заменить его пришлось вам? — В голосе королевы позванивали ледышки. Словно она не отдавала должное храбрости и воинским умениям молодого сотника, а упрекала его.

— Наши солдаты бились насмерть, ваше величество, — уже с несколько натянутым почтением ответил Бертран. — А на стенах вместе с нами стояли все жители крепости: перевязывали раненых, носили камни, кипятили воду, сталкивали лестницы… Мы не справились бы без них.

— А укрепления сильно пострадали? — спросил молчавший до сих пор король. Он тоже рассматривал Бертрана так, словно пытался что-то такое, известное ему одному, углядеть в ничем особо не примечательном молодом человеке. Нет, Мать Всех Живущих была к тому милостива, одарив вполне мужественной и вовсе не отталкивающей внешностью, но в русых волосах, серых глазах и самых обычных для Срединных Земель чертах лица не было ровно ничего, чтобы так пристально его разглядывать.

— Да, ваше величество, — твёрдо ответил Бертран, никогда не понимавший желания выслужиться перед вышестоящими, сообщая им то, что те хотели бы услышать. Пусть знают реальное положение вещей! От вранья разбитые катапультами стены и опасно кренящиеся башни крепче не станут. — Очень сильно. И если до зимы не принять мер…

— Меры будут приняты, — перебил его король, и Бертран молча поклонился. — Впрочем, это уже не ваша забота — на границу вы не вернётесь.

— Как прикажете, ваше величество, — тоскливо отозвался Бертран. Вот ведь сволочь Альберт! Накаркал: «Спорим, что ты останешься в столице?» В столице оставаться бывший, очевидно, уже теперь помощник командира гарнизона совершенно не хотел — ему полдня во дворце хватило, чтобы тихо возненавидеть этот насквозь фальшивый мирок.

— Гномы предлагают нам помощь в восстановлении укреплений, — продолжил король. Бертран в лёгком недоумении ждал продолжения: сколько он знал бородатое племя, гном стакан воды не подаст без выгоды для себя, но какое он имеет к ним отношение? — Разумеется, на выгодных для них условиях. — Вот уж точно — «разумеется»! — И одно из этих условий — вы, барон.

— Барон? — вскинулся Бертран. — Что с моими братьями? Неужели все четверо…

— Нет-нет, — успокаивающе проговорил король. — Баронским титулом я вас жалую за ваши заслуги перед короной.

— Благодарю вас, ваше величество.

— Не за что, — король чуть усмехнулся. — Ваш старший брат вернул вашей матери её приданое, а она отдаёт его вам. Так что вы теперь барон Гнезда Грифона.

Ну… вот уж правда — не за что. Обозвать баронством крупное, но не сказать чтобы богатое село, несколько хуторков и старую, латаную-перелатанную крепость над ними… разве что признать своими вассалами оборотней в тамошних лесах, но набирающие всё больше влияния жрецы Девяти такого жеста точно не оценят. Бертран, конечно, вслух этого не сказал, только голову якобы почтительно наклонил, пряча усмешку.

— Скажите-ка, сир Бертран, — неторопливо проговорил его величество, — вы ведь даже не обручены?

Тот чуть замялся, но король есть король:

— У нашего командира осталась дочь…

— Я позабочусь о ней, — вмешалась королева. — Надеюсь, вы не совершили никакой романтической глупости перед лицом неминуемой смерти и прочего в том же духе?

Бертран закаменел лицом и ответил, что сира Аманда — порядочная девушка…

— Да-да, — снова перебила его королева. — Я поняла. Будет ей и достойный жених, и достойное приданое — можете об этом больше не беспокоиться.

Тот подумал, что как раз теперь он, кажется, беспокоиться и начнёт, но тут король спросил его:

— А скажите, сир Бертран, стоит ли, по-вашему, свобода выбора одного человека — безопасности границ всего королевства?

Ловушка была видна невооружённым глазом, но Бертран вздохнул и шагнул в петлю:

— Разумеется, нет, ваше величество. Если гномы требуют…

И он мысленно нарисовал себе коренастую невесту с тёмным пушком на щеках и над верхней губой, похожую на молодого, ещё безбородого гнома и одетую примерно так же. Ну… привыкнуть можно и не к такому, наверное, зато гномы любого пола беззаветно преданы тем, кого считают своими — настолько же, насколько не любят чужаков. Только непонятно, зачем им сдалось Гнездо Грифона? Лесом гномы всерьёз не интересовались никогда, они даже в шахтах своих вроде бы деревянными креплениями не пользовались. Или они просто не у людей лес покупают? Эльфы, к примеру, при всём их самомнении никогда не пытались оспорить первенство гномов в кузнечном ремесле. Они вполне могли менять древесину из Вечного Леса на оружие или инструменты Из-Под Горы.

— Не гномы, — возразил король. — Ранлитт, Владычица Драконьей Башни, желает вступить с вами в брак. Равный, — уточнил он прежде, чем Бертран успел подобрать отвалившуюся челюсть. — Вы, надеюсь, не имеете предубеждений против таких браков?

Бертран только механически кивнул. Он был пятым сыном весьма небогатого, вежливо говоря, барона, который и титул-то свой получил незадолго до рождения своего последнего сына. Прямая дорога была безземельному сеньору либо в консорты к девице выше его по положению, либо в мужья к дочери сапожника, разбогатевшего на военных поставках. А то и вовсе в паладины недавно созданного ордена Пути, требующего со своих членов безбрачия в обмен на иные блага. Но… Ранлитт? Кто она вообще такая? И Драконья Башня — это где? И какое, чтоб его мантикоры задрали, всё это имеет отношение к нему, Бертрану, новоявленному барону Гнезда Грифона?

Осеннее Равноденствие праздновалось шумно, хоть и не слишком сытно: кроме собственно Равноденствия и окончания полевых работ, народ радовался завершению войны. Как бы даже победоносному — если считать победой стоившие неимоверных усилий попытки пинками выгнать из страны зарвавшихся соседей. На этом фоне скромная церемония в маленьком храме потерявшей былое поклонение Матери Всех Живущих осталась практически незамеченной. На ней, правда, присутствовал сам король, но в ту осень король с королевой много где были гостями, улыбаясь и произнося милостивые речи, и почему бы его величеству было не поздравить лично молодого сотника, который, по слухам, избавил северо-западную окраину королевства от нашествия горных орков — врагов могучих, свирепых и куда более опасных, чем соседи из Краснолесья? Король даже поцеловал в лоб новобрачного, к бесконечному умилению прихожанок, жалеющих такого милого юношу, зачем-то вступающего в брак с несомненной колдуньей: а у кого же ещё в глазах будет столько горнего знания — и столько высокомерной скуки? Хорошо, хоть колдунья была не старая и не уродливая, а молодая, почти ровесница жениху, и в общем, даже на ревнивый женский взгляд, вполне привлекательная. На эльфийку, что ли, похожа — высокая, тонкая, гибкая, с истинно эльфийским ленивым презрением в глазах. А глаза у негодяйки были возмутительно красивы. Такие ярко-синие, каких у нормальных людей просто быть не может. Небось, навела морок какой или ещё как наколдовала.

Бертран церемонию отстоял с некоторым усилием. Ногу ему дворцовые целители подлечили, однако глубокая рана, оставленная отравленным лезвием, закрылась, но не затянулась по-настоящему; она вообще заживала медленно и как-то неохотно. Превозмогая боль, Бертран послушно производил все положенные манипуляции, под конец поцеловал супругу в равнодушные губы, неожиданно горячие, словно её мучила лихорадка, приложился к руке её матушки (слегка, честно сказать, его пугавшей, но чем, он даже объяснить себе не брался), и поблагодарил короля за оказанную честь — личное присутствие на свадьбе.

А едва церемония завершилась, его посадили в карету, только-только дав попрощаться с матерью и братьями, и новобрачные покинули столицу. Ранлитт, глядя, как мучительно пытается её супруг пристроить больную ногу, чтобы меньше досаждала, вынула откуда-то из складок одежды флакон синего стекла, в каких с юга привозят розовую и лавандовую воду, и протянула ему. Бертран понюхал маслянистую жидкость (гадость редкостная!), хмыкнул и сделал три глотка, которые ему посоветовала чародейка… ну, наверное, чародейка — попытки хоть что-нибудь узнать о будущей супруге остались, можно сказать, без результата. Единственный из всех, ветхий старичок, когда-то служивший в королевском архиве, со скрипом припомнил, что Ранлиттом вроде бы звали дракона с Золотого Нагорья, но про того уже очень давно ничего не слышно: может быть, впал в спячку? Если б его кто-то одолел, шуму было бы много, с десяток баллад бы сложили… ну, одну-другую — точно! Чародейка, в отсутствие дракона построившая себе башню на Золотом Нагорье, могла назваться так из тщеславия или чтобы попугать соседей, к примеру.

Бертран вяло размышлял об этом, провожая взглядом убегающие назад сжатые поля и начинающие золотиться перелески: от попыток завязать разговор его супруга уклонилась, сказав: «Завтра, всё завтра». Ну, завтра — так завтра. Зелье подействовало, боль затихла, но взамен наползала сонная одурь. Бертран пытался было с нею бороться, но ехали долго, молча, было тряско и скучно, и он наконец дал себе сползти в беспокойный тревожный сон. В этом сне его привязывали на спину чёрному дракону, для чего-то заботливо укутывая меховым одеялом (а, ну да, в небе же холодно, как высоко в горах, во сне догадался он), чародейка села рядом, приобняла Бертрана для верности одной рукой, второй ухватилась за шип гребня, и дракон, ворча про пожилую женщину, вынужденную таскать на спине двух молодых бездельников, прянул вверх.

Позвольте представиться, дракон

«Ну, кажется, брачную ночь я бездарно проспал», — подумал Бертран, садясь на кровати и вертя головой в попытке понять, где это он. На постоялый двор как-то не похоже — слишком роскошно, но до Золотого Нагорья с его Драконьей Башней за неполные сутки пути вряд ли доберёшься. Или он проспал не сутки? Кто его знает, что там было за зелье, если с него снятся полёты на ворчливых драконах.

— Гос-сподин прос-снулся?

Голос, заметно присвистывающий на всех шипящих, принадлежал существу в долгополой бесформенной хламиде весёленького ярко-синего цвета, из-под которой, шурша по плиткам каменного пола, выглядывал хвост. Чешуйчатый, зелёненький такой. Да и мордочка у существа была… Бертран помотал головой, с силой потёр ладонями лицо и снова посмотрел на хвостатого в синем платьице.

— Господин не уверен, — честно сказал он.

— Гос-сподин прос-снулся, — решило существо и понесло к кровати таз и кувшин с водой, хотя Бертран предпочёл бы сначала другую посудину. И не обязательно серебряную, да ещё и с затейливым чернёным рисунком.

— Долго я спал? — спросил он.

— Полдень, гос-сподин. Пос-слать за повелительницей?

— Лучше отведи меня к ней, — сказал Бертран, сообразив, что змейке, обряженной в хламиду, может и не быть известно, сколько дней господин провёл в пути.

— Как пожелает гос-сподин.

Существо помогло ему умыться, принесло одежду. Но не тот роскошный и страшно неудобный наряд, который ему от королевских щедрот выдали на свадьбу (перешив что-то из вещей его величества или кого-то из высочеств, как почему-то подумалось Бертрану), а «домашнюю», захваченную им с собой из крепости, несмотря на спешку, с которой он собирался в столицу. Здесь вещи успели постирать и откатать, и даже подштопать расползающуюся манжету, до которой у служанок в пограничной крепости всё никак не доходили руки. Бертран решил, что раз теперь его дом здесь, то существо право в своём выборе, и надел поверх рубашки когда-то замшевый, а теперь местами просто кожаный, залоснившийся колет, сунул ноги в мягкие башмаки вместо сапог, одёрнул задравшуюся из-за повязки штанину и подумал, что смотрится вконец обнищавшим безземельным сеньором, заложившим отцовский меч и доспех, и только подаренное супругой кольцо выглядит на его пальце весьма странно — широкое, тяжёлое, с еле заметной вязью какой-то полустёртой гравировки. Оно, наверное, стоило дороже всего села в Гнезде Грифона. Для ценителей старинных вещей — возможно, и ещё дороже.

— Веди, — сказал он существу, и оно проворно по… поползло, наверное, вперёд. Только хвост шуршал.

Башню явно строили гномы. Как бы это ни задевало людское самолюбие, но это нехотя признавали даже те, кто за нелюдями не числил души, как и за бессловесной скотиной: никто лучше бородатых недомерков не разбирался в способах придать камню нужную форму — хоть обтёсывая его, хоть складывая. Даже обыкновенные серые гранитные плиты, из которых был сложен пол, лежали идеально ровно и были безупречно-шестиугольной формы. В них мерцали какие-то прозрачные крупинки, отчего плиты выглядели почти нарядно, а уж на облицовку стен и вовсе пошёл какой-то очень красивый розоватый камень — не мрамор ли? Бертран провёл ладонью по полированному камню и подумал, что вряд ли его супруга сама строила эту башню. Маги, конечно, не бедствуют, но чтобы настолько? И с чего-то ведь башня названа Драконьей? Неужели Ранлитт понадобилась помощь рыцаря на случай, если законный хозяин проснётся и потребует назад свои владения? Правда, для дракона здешние помещения были тесноваты, но кто знает, для чего башню возвели? Вдруг для того, чтобы держать в ней пленных принцесс? Судя по обстановке — запросто.

Повелительница говорящих змей нашлась в библиотеке. Бертран окинул долгим взглядом ряды полок с книгами и свитками, уходящие в солнечную даль (окно там, в этой дали, было огромным, хоть верхом в него въезжай… или влетай на драконе), и не сразу увидел небольшой круглый столик без всяких писчих принадлежностей, зато с фруктами и каким-то печеньем в то ли позолоченных, то ли действительно золотых тарелках. Он, собственно, чуть на этот мантикорий столик не налетел сослепу, засмотревшись в далёкое окно и задумавшись над тем, каково закрывать его ставнями, особенно в ветреную погоду.

— Ты не поторопился встать? С твоей раной лучше бы полежать недельку.

Бертран повернулся на голос. Голос был хорош — мягкий, бархатный, глубокий. В самый раз, наверное, заклинания читать. Чародейка, идущая навстречу супругу с книгой в руке, в общем, тоже была ничего себе. Бертран, правда, понятия не имел, чего можно ждать от магов, даже от молодых и красивых, поэтому держался слегка настороженно.

— По дороге сюда ты обещала мне ответить на вопросы завтра, — напомнил он, тоже переходя на ты, раз уж супруга решила общаться запросто, без лишних церемоний. — Я только не уверен, что сегодня — это и есть то самое «завтра», — с нервным смешком добавил он.

— То самое, — заверила его Ранлитт. Она щёлкнула пальцами, что-то сказала на странном шипящем наречии, существо с змеиным хвостом поклонилось и исчезло, а хозяйка башни села за стол, положила раскрытую книгу на колено обложкой вверх, но Бертран подглядывал зря: буквы не были ему знакомы, да и вообще не были похожи на буквы. — Садись, Берт, — сказала она — Пока ждём… ну, для тебя это будет завтраком… я тебе коротко объясню, куда ты попал, почему и зачем. И первое: я — дракон. Тот самый Ранлитт, который то ли спит в своей пещере на груде золота, то ли улетел куда-то на север. Вернее, та самая: Ранлитт — это женское имя. Не сплю и не улетела, — она поморщилась и неохотно пояснила, — просто меня прокляли.

Бертран помотал головой и с надеждой подумал, что это просто продолжается всё тот же чудной сон, навеянный зельем.

— Прокляли, — повторила Ранлитт. — И есть крошечная вероятность, что ты можешь это проклятие снять.

Поцелуй принца и прочие способы

— Я думал, ты чародейка, — сказал Бертран.

— В том, что касается теории магии, — усмехнулась Ранлитт, — я подкована лучше большинства адептов Академии. Поневоле научилась разбираться. Но магических способностей у меня нет — зачем они дракону?

— Да уж. — Бертран зябко передёрнул плечами. Если бы могучее крылатое существо, просто созданное для убийства и разрушения, ещё и колдовать умело… — Но я, видишь ли, о магии знаю только то, что у разных магов сил и умений хватает на очень разные заклинания. Кто-то бурю вызовет щелчком пальцев, а кто-то еле свечку зажжёт.

— Для рыцаря уже немало, — заверила она. Вот только в тоне её Бертрану почудилась насмешка. — Правда, тех, кто способен вызвать бурю, и отнюдь не щелчком пальцев, по этим самым пальцам и можно пересчитать. Причём хватит одной руки.

— Может быть, — не стал спорить он. — Я к тому, что толку от меня в снятии проклятий…

— От мудрых и могучих магистров его тоже не было, — невежливо перебила его супруга. — Честно сказать, я и от тебя не жду помощи, но матушка настояла, чтоб я хотя бы попробовала, и я согласилась. В конце концов, что я теряю?

— Ничего, — согласился Бертран, хоть и был немного задет этим равнодушным: «Что я теряю». — А в чём, собственно, это твоё проклятие заключается?

Ранлитт сложила пальцы домиком и помолчала, видимо, выстраивая в уме краткий рассказ, в котором и нужные подробности были бы упомянуты, и то, что человеку знать незачем, было бы аккуратно обойдено. Бертран, по крайней мере, понял её молчание так. Тоже было немного обидно, хотя и понятно: вряд ли у драконов имелось много оснований доверять людям. Даже тем, кто давал им клятвы в храме Матери Всех Живущих.

— Для начала немного истории, — сказала Ранлитт. — Ваши нынешние клочки кое-как возделанных земель, каждый со своим правителем во главе — это лоскутки когда-то существовавшего единого царства.

— Эльфийского, — уточнил Бертран. — В котором люди были рабами, позже слугами и наёмниками, и всё в том же роде. Настолько я историю знаю, спасибо.

— Рада за тебя, — усмехнулась супруга. — Ну, и за себя тоже. Я, знаешь ли, боялась, что мне достанется отважный олух, еле умеющий разобрать собственное имя в королевском указе, а с тобой даже поговорить можно, не подбирая слов попроще. С полвека, пока не овдовею, будет с кем поболтать хотя бы.

Бертран проглотил сомнительный комплимент, не найдясь, что ответить на него и не выставить себя при этом тем самым отважным олухом. В общем, он просто откровенно окинул Ранлитт изучающим взором.

— А сколько тебе?

— По вашим меркам, много, — отмахнулась та. — По драконьим, я примерно твоя ровесница. Так что не забивай голову разницей в возрасте, она большой роли не играет… Итак, немного истории всё-таки. В страже царства в обязательном порядке на службе состояли маги, которые в числе прочих заклинаний нередко пользовались принудительным обращением всяческих вервольфов и им подобных. Оборотни в человеческой ипостаси, как ты, наверное, знаешь, заметно проигрывают своему же звериному облику. — Бертран кивнул. Его брат, подавшийся в паладины Пути, говорил об этом с непонятным для младшего восторгом. О том, что орден давал своим членам какие-то способности… или отбирал кандидатов, уже имеющих таковые, чтобы потом развить их, и одной из этих способностей было такое вот умение заставить оборотня принять человеческий облик. — Заклинание несложное, вполне по силам любому магу, — продолжила супруга, — сам понимаешь, по-настоящему сильные маги вряд ли шли служить в стражу. Оно известно до сих пор, и любой адепт, достаточно любопытный, чтобы почитать что-то сверх программы, может выучить его за два-три вечера. Вот такой любопытный ко мне и заявился. Нанял нескольких головорезов, чтобы они меня отвлекли, а сам подобрался ко мне на расстояние, достаточное для броска, и швырнул заклинание принудительного обращения. Оказалось, что с драконами оно работает ничуть не хуже, чем с оборотнями, и я стала вот этим. — И она с отвращением оглядела себя. — На своё счастье или совсем наоборот, я успела плюнуть огнём в ту сторону, откуда слышала подозрительный шорох, но опоздала: заклинание сработало. Маг-то превратился в хорошо прожаренный кусок мяса, однако меня это не спасло. Даже напротив, — она помрачнела. — Заклинание оказалось как-то завязано на его смерть и превратилось в посмертное проклятие. Словом, я застряла в этом теле и стать снова драконом не смогу, пока проклятие не будет снято.

— Ничего себе, — ошарашенно пробормотал Бертран. — И давно?

— Давно, — вздохнула Ранлитт. — То, что я выгляжу как человек — это ерунда. Суть-то моя не изменилась: я дракон и проживу столько же, сколько любой другой дракон… если не убьют, понятно.

— Ну, в ближайшие полвека для этого сначала надо будет убить меня, — заметил Бертран.

Та с любопытством посмотрела на него и сказала с лёгким недоверием в своём бархатистом голосе:

— Самое забавное, Берт, что ты не врёшь и не рисуешься. Этак и правда поверишь в «юношу королевской крови с храбрым сердцем и чистой душой». Я, правда, над этой чистой душой здорово повеселилась, когда услышала в первый раз: чистая душа во дворце…

— Подожди, — перебил её Бертран, — при чём тут королевская кровь? Мой отец — обыкновенный сеньор с окраины королевства, он бароном-то стал…

— Незадолго до твоего рождения, — подсказала, усмехаясь, Ранлитт. — Представляешь, да? Жил себе пожилой вдовец в своём захолустье, никого не трогал, а потом бац — и женился на девочке, ровеснице его первенца. Законного, по крайней мере. И к этой свадьбе король сделал ему королевский подарок — пожаловал баронское звание.

— На что ты намекаешь? — Бертран от возмущения даже зашипел не хуже змейки в синем платьице, как раз показавшейся в дверях с нагруженным подносом.

— Намекаю? — фальшиво удивилась Ранлитт. — Да я тебе прямо говорю, что ты бастард Тристана.

Бертран закусил губу и молчал, пока хвостатое существо накрывало стол к «завтраку». Что братья у него единокровные, он знал с малых лет, но никто в отцовском замке, включая самих братьев, его не выделял. Старшие щедрой рукой раздавали тумаки младшим, не разбирая, кто от родной матери, а кто от мачехи, но учили и защищали точно так же — не вдаваясь в подробности, кто тут единокровный, а кто единоутробный. Однако теперь получается, что они ему вообще не родственники? Да нет, чушь, конечно: кровь кровью, но и столько пережить вместе — это же что-то значит? Или нет?

— И как именно королевский бастард должен снять с тебя проклятие? — наконец спросил он, и сам не узнал своего голоса. — Поцеловать? Так целовал уже — не помогло.

— Понятия не имею, — устало отозвалась Ранлитт. — Маги в голос твердили, что снять посмертное проклятие может только тот, кто его наложил. Я, чтоб мне виверной стать, наняла некроманта потолковей, тот вызвал дух грабителя-неудачника, но сукин сын, хихикая, заявил, что призраки колдовать не могут, так что придётся мне ждать, когда он родится заново, причём именно в человеческом теле… ну или эльфом, или хотя бы орком-шаманом. Хотя, по-моему, с его характером, это будет скорее всего гиена какая-нибудь. Ну… я-то подожду, конечно, никуда он от меня не денется, но ты бы знал, как мне не хватает крыльев!

Она резко замолчала и хмуро посмотрела на супруга, словно ждала, что тот посмеётся, но Бертран только рассеянно кивнул. Он вообще раздумывал над тем, знал ли командир гарнизона о том, кто был настоящим отцом его помощника, и не этим ли знанием объяснялась Бертранова стремительная карьера. А вовсе не военными талантами, как тот о себе наивно думал.

— А откуда взялось это твоё про юношу королевской крови, отважного олуха и доверчивого придурка? — мрачно спросил он.

— А когда стало ясно, что от настоящих магов из солидной академии никакого проку не будет, матушка начала трясти обыкновенных диких неграмотных ведьм и прочих болотных колдунов, — пояснила драконица. — И одна такая замшелая кочка сказала ей, что проклятие можно снять, но для этого нужен тот самый прекрасный принц, можно даже бастард. Матушка перешерстила с полсотни, наверное, парней подходящего возраста, рождённых от дюжины ваших королей, и выбрала тебя. Я, честно сказать, думаю, что старая кошёлка просто побоялась ответить, что не знает никакого способа снять проклятие, вот и выдала пафосную чушь. Но, как я уже говорила, я ничего не теряю от брака с тобой, да и матушке моей возражать, особенно в этом теле… впрочем, в этом теле как раз безопаснее: пока я была нормальным драконом, она меня трепала, как… — Ранлитт опять вздохнула. — А теперь она меня лишний раз тронуть боится, чтобы не прибить ненароком. Ладно, не будем о грустном. Ты как смотришь на исполнение супружеских обязанностей? Не боишься лечь в одну постель с драконом?

— А должен бояться?

Ранлитт глянула на него почти удивлённо:

— Разумеется. Но надо же всё испробовать, не только поцелуй прекрасного принца.

— Я не принц, — огрызнулся Бертран.

— Ладно-ладно, прекрасный барон Гнезда Грифона. — Она встала, заложив пальцем ту самую книгу, которую всё держала на колене. — Отдыхай, лечись, ешь-пей. Для качественного снятия проклятий ты мне нужен здоровым.

Когда всё плохо и ещё хуже

— Ритт, в кого ты у меня такая идиотка? В отца, видимо?

Ранлитт мрачно посмотрела на матушку, но благоразумно смолчала.

— Я обещала его отцу, что человечек проживёт не слишком счастливую, но долгую и обеспеченную жизнь, — голос Малсары тёк ядом, — а ты угробила его в первую же неделю.

— Он пока что жив, как видишь, — угрюмо возразила совсем не счастливая новобрачная.

— Вот именно — пока. У здорового человека или эльфа шансы были бы примерно пополам, у гнома или орка — два к одному, но раненому или больному выжить удаётся редко. А ты, стало быть, не заметила, что человечек ранен и толком не поправился?

— Но это же говорится о крови! — попыталась возразить Ранлитт.

— А чем, позволь тебя спросить, остальные твои жидкости так уж отличаются от крови? — ласково спросила матушка.

Дочь шумно выдохнула, но ответить на это было нечего. Ей в самом деле не пришло в голову, что её… хм… жидкости могут представлять для супруга какую-то опасность. Никогда она не беспокоилась о том, чем близость с нею обернётся для её двуногих любовников. «А могла бы, кстати, и побеспокоиться, — мрачно подумала она. — Законный супруг как-никак, не случайный партнёр. Похоже, пребывание в человеческом теле плохо влияет на мозги».

А начиналось всё… да плохо начиналось, что уж там говорить. Поскольку супруг то ли слышал хоть что-то о драконьей крови, то ли просто помнил, что Ранлитт — драконица, пусть и в человеческом теле, но держался он заметно скованно. Не то чтобы боялся, но явно чувствовал себя не вполне уверенно. Так что новобрачная предложила ему для начала то, что люди обычно именуют «эльфийским поцелуем». Он согласился, потом неумело, но старательно оказал ей ответную любезность, а наутро у него болело горло и вообще лихорадило слегка.

Однако он предположил, что простудился-таки во время полёта, несмотря на меховой плащ, и супруга имела глупость с ним согласиться. На следующую ночь Бертран честно исполнил супружеский долг, а к утру у него начался сильный жар, рана на бедре открылась, и из неё розовато-серыми хлопьями обильно полезла какая-то мерзость. К появлению в башне Малсары, которой перепуганная дочь послала Зов, Бертран уже метался в бреду, то оправдывая перед кем-то свою мать: «Ей же было всего семнадцать, как она могла устоять перед самим королём?» — то объясняясь, видимо, со своей пассией: «Не сердись, пожалуйста, милая! Ты же видела, во что превратилась наша крепость — и таких крепостей по всей стране десятки. А если следующим летом к нам опять кто-нибудь нагрянет?» Ранлитт только головой качала, поражаясь, какого самоотверженного идиота послала ей Прародительница Сущего на пару с её собственной матерью.

— Если ты отнесёшь меня к Долгому Мысу, я поищу там целителя, — безнадёжно сказала она.

— Бесполезно, — сказала Малсара, трогая пылающий лоб больного. — Или он сам справится, или умрёт, чем бы его ни поили. — Она перевела на дочь пустой равнодушный взгляд и сказала буднично и оттого ещё более пугающе: — Молись Прародительнице Сущего, Ритт, чтобы он выжил, потому что иначе мне придётся тебя убить. Я, видишь ли, дала слово. Не знаю, значит ли это хоть что-нибудь для тебя, но мне моя репутация, представь себе, дорога́.

Та тоскливо кивнула. У Малсары были дети и кроме неё, а с нею мать возилась неприлично долго, даже когда она ещё была нормальным молодым драконом, без всяких проклятий — слабость, вполне простительная по отношению к последнему птенцу. Но там, где речь заходит о репутации, никаким слабостям, разумеется, места нет.

— Возможно, так будет даже лучше, — сказала она.

Мать не спросила, что она имеет в виду, только посмотрела очень уж внимательно. Потом кивнула, встала, одёргивая платье — как всегда архаичное, но роскошное, словно имело какой-то смысл красоваться перед дочерью и её слугами.

— Я вернусь дня через три, — сказала Малсара. — Если он переживёт эти три дня, за дальнейшее можно будет не волноваться.

— Хорошо, — вяло отозвалась Ранлитт и отвернулась к окну. Она никогда не провожала мать, чтобы не видеть, как та у неё на глазах становится драконом. Которым ей самой уже не стать. «Никогда не стать», — уточнила она про себя. Условие сумасшедшей старухи оказалось, как она и думала, пафосной чушью. Ни поцелуй прекрасного принца, ни более тесная близость с ним ничего не изменили в существующем порядке вещей. Последняя надежда благополучно издохла и была похоронена на том же кладбище, что и предыдущие: на «приличных» магов, на некромантов, на опасные и весьма дорогостоящие ритуалы…, но они хотя бы некоторое время давали силы жить дальше, к чему-то стремиться — а теперь что? Даже в спячку не впасть, как способны драконы в своём истинном облике, потому что этому хилому телу даже год без воды и пищи не продержаться, не то что век-другой. И год за годом тянуть унылую лямку серой, безрадостной жизни, в которой ты хлипкое бескрылое существо, не способное даже самостоятельно защитить свои владения? Да если матушка, спасая драгоценную репутацию, убьёт свою глупую… ладно, не глупую — легкомысленную дочь, она ей благодеяние окажет, избавив от такой судьбы!

Ранлитт против воли проследила взглядом за мелькнувшим в окне крылатым силуэтом, пока тот не скрылся из виду, а окна на юго-восточную сторону выходили большие. Очень большие, давая ощущение света и простора: башня стояла на самом обрыве, скала с этой стороны отвесно уходила вниз на добрую сотню саженей, и штурмовать с юго-востока жилище Ранлитт мог только другой дракон. Самоубийца, рискнувший связаться со старой, могучей и очень злопамятной Малсарой. Гномы, строившие башню, вставили в проёмы узорчатые рамы с пластинами кварца, бесцветными в центре, голубоватыми к краям и откровенно синими или дымчатыми по углам — цвет насыщался от центра к периферии, так что в итоге окна влетели в кругленькую сумму, дороже ворот и подъёмного моста. Зато сквозь них и зимой, и летом можно было любоваться долиной внизу, а в ясную погоду даже башни Долгого Мыса можно было разглядеть в синей дымке на границе окоёма.

Ранлитт щёлкнула ногтем по безупречно-прозрачной голубой пластине и кривовато ухмыльнулась: интересно, если Бертран умрёт, а сама она будет убита, хватит ли у родственников супруга наглости и самонадеянности, чтобы потребовать свою часть наследства? Единокровного братца, того, который стал паладином ордена Пути, могут, к примеру, поддержать господа магистры… правда, семье в таком случае мало что перепадёт. Впрочем, вряд ли матушка поделится с кем-то хоть монеткой, а захватить собственность Малсары нелегко. Те, кто пытался это сделать, уже никому не расскажут о своих попытках. Впрочем, — Ранлитт нахмурилась, — если ещё какой-нибудь не в меру пронырливый маг попытается использовать тот же способ, что и с нею… Мать, конечно, очень стара и очень сильна, мало кто способен обратить её против её воли, но сама возможность…

Бертран застонал, Ранлитт неохотно оторвалась от окна, подошла к постели супруга и положила ладонь на его лоб. Обычно что люди, что эльфы казались драконам холодными. Иногда это дразнило и возбуждало, иногда вызывало отвращение. Бертран, метавшийся в бреду, по ощущениям напоминал ей другого дракона в человеческом обличье — вот только для человека это была почти верная смерть.

Она выловила из таза полотенце, чуть отжала его и протёрла лицо, грудь и плечи супруга. Толку от этого не было ни малейшего, по её мнению, но помогало занять руки и вообще создать иллюзию, что за больным трогательно ухаживают.

— Ну что, мой супруг, — спросила Ранлитт Бертрана, — мне осталось три дня. А тебе?

Вопрос предсказуемо остался без ответа.

Немного о цветах

Имена и описания драконов нагло украдены у Барбары Хэмбли

— Какая она красивая.

— И это рыцарь говорит о драконе?

Бертран удивлённо оглянулся на супругу — для этого он с откровенной неохотой оторвался от окна, даром что снаружи сеялся унылый мелкий дождь, и картина за окном была затянута мутной серой пеленой.

— А настоящий рыцарь должен звать орков трусами, гномов — слабаками, а эльфов — тупицами? Ну, тогда я не настоящий. Твоя мать очень красива, и я охотно это признаю. Мне показалось в первый раз, что она чёрная, а она такого глубокого синего цвета, как небо ясным поздним вечером, только вместо звёзд серебряный узор по спине и бокам…

— Да ты, я смотрю, поэт в душе, — усмехнулась Ранлитт.

Бертран вернул ей усмешку:

— Да я не только в душе могу. У нас в крепости целую зиму прожил бард, он мне и объяснил основы стихосложения. И на лютне играть научил заодно. Ну так, немного. Насколько позволяют руки с мозолями от меча.

— Значит, вы с ним целыми вечерами болтали о стихосложении? — Обе совместно проведённые ночи запомнились Ранлитт именно тем, что супруг, вместо того чтобы отвернуться и захрапеть, как полагается порядочному мужчине, был прямо-таки по-женски разговорчив. Он, понятно, не спрашивал: «А ты меня любишь?» — но совершенно точно был уверен, что время между супружеским долгом и сном надлежит проводить именно так, за лёгкой болтовнёй ни о чём.

— Не только, конечно. У человека… полуэльфа, который прошёл пешком от морского побережья до Злого хребта, всегда было о чём рассказать в обмен на кружку вина и еду поприличнее, чем в кантине для рядовых. Но он мне хотя бы втолковал, что такое размер и ритм.

— Значит, ты пробовал писать стихи? — с любопытством спросила Ранлитт. — Понимаю, очень удобно — не надо тратиться на барда, чтобы сочинить послание своей пассии. Про закатное облако лёгких волос, про синие очи, пленившие душу, про губы, подобные розам цветущим, можно писать поэмы в лигу длиной, верно?

— То, что тебя не трогает, можно тянуть вообще бесконечно.

Бертран снова посмотрел на дождь в окне, потом перевёл взгляд на супругу. Когда он пришёл в себя, он первые два дня не мог даже голову поднять от слабости, его кормили с ложки, как младенца, и чтобы чем-то себя занять, он сложил про себя… ну, стихами, настоящими стихами это было вряд ли, но вот как-то само придумалось, он только придал форму.

Я не летаю по ночам,

И ты не смотришь за окно.

Там в небе пусто и темно,

И лишь луны горит свеча.

Ты можешь спать: луна в окне

Так одинока, так светла,

Но два драконовых крыла

Не унесут меня к луне.

Нет, не играет лунный свет

На чешуе моей брони,

И звезд холодные огни

Не мчатся мне навстречу, нет.

И грозы, громами ворча,

Свивая молнии в кнуты,

Меня не гонят с высоты…

Я не летаю по ночам.

Вслух это прочесть он не рискнул. Не потому, что боялся насмешек, а опасаясь слишком задеть супругу, лишившуюся крыльев. Так они и молчали, глядя, как бесконечный серый дождь падает и падает с низкого неба на давно уже безнадёжно промокшую землю.

— А по-настоящему чёрные драконы есть? — спросил Бертран, когда молчание не просто затянулось, а начало уже давить всерьёз.

— Я знаю только одного, — рассеянно ответила Ранлитт. — Моркелеб чёрен, как тьма в подземельях. Про него, правда, уже давно ничего не слышно, но я этому только рада. Если спит, пускай поспит ещё немного. Ещё этак века три или четыре.

— Я нашёл в библиотеке какой-то старый свиток без начала и конца…

— Ты поднимался в библиотеку? — перебила она.

Бертран оскорблённо выпрямился и холодно осведомился:

— Мне на это нужно твоё разрешение? Ну, прости. Я думал, я твой супруг, а не…

— Да нет же! — с досадой рыкнула Ранлитт. — Ты смог подняться в библиотеку? А твоя рана?

— Да мне уже гораздо лучше, — возразил Бертран. — Я быстро поправляюсь.

— Очень, — буркнула она. — Ладно, что за список?

— Просто имена, если это имена, и цвета. «Телтевир — гелиотроповый, Сентуивир — голубой с золотом на суставах, Астирит — бледно-жёлтый, Моркелеб — единственный чёрный, как ночь…»

— А, — сказала она равнодушно, — этот… Да, кто-то зачем-то переписывал всех известных в то время драконов. Кстати, Астирит не бледно-жёлтый, а бледно-жёлтая. Это она, а не он. Очень странная была особа. Я понимаю, раз в столетие-другое бросить клич, чтобы найти самца для следующей кладки — это слишком редко. Мы же для того и превращаемся в вас, двуногих, чтобы развлечься немного. Но Астирит вечно путала любовников с едой, прямо не драконица, а паучиха. Я говорила ей, что добром это не кончится, но она возражала, что отпускать тех, кто уже побывал в её пещере, глупо и недальновидно, обожглась уже разок: парень уволок на себе столько подарков, что внукам должно было хватить на безбедную жизнь, а он собрал целую толпу таких же идиотов и явился к ней, чтобы отнять остальное. Вот теперь, говорила Астирит, она и съедает любовников, чтобы уже точно никому ничего не разболтали. Я не понимала, зачем вообще таскать их к себе в пещеру, но ей нравилось заниматься любовью на золоте — два удовольствия разом, так она говорила. Ну, и нарвалась однажды…

— А ты?

— Что я? Я такие вещи не смешиваю и в свою пещеру никогда никого постороннего не пускала.

— Но людей ты… — Бертран чуть запнулся, но всё-таки закончил: — ела?

— Один раз, — Ранлитт склонила голову к плечу и насмешливо уставилась на него невозможными ярко-синими глазами. — И поняла, что больше никогда такую дрянь в рот не возьму: чуть не сдохла от изжоги. Пришлось лететь к целебным источникам.

Она окинула смешавшегося супруга придирчивым взглядом и подумала, что тот быстро, просто нечеловечески быстро поправляется. По-драконьи быстро и надёжно, выгнав из тела яд, оставленный недоумками-лекарями в зашитой ране, сращивая рассечённые мышцы, затягивая рану новой кожей. Теперь, раз уж он не умер от действия ядовитых драконьих жидкостей, убить его станет гораздо труднее, и убивать надо будет сразу наверняка, чтобы не уполз и не отлежался после раны, смертельной даже с точки зрения орка или гнома — существ куда боле крепких, чем люди… Что ж, супруг, который станет здоровее и выносливее, состарится позже, а умрёт не в жалкие человеческие семьдесят, а хотя бы в гномьи сто двадцать, драконицу вполне устраивал. От него, конечно, было много хлопот, зато с его появлением в башне стало не так скучно.

Она ещё даже не представляла, насколько.

Чем заняться супругу дракона

Беженцев было десятка полтора или два — грязные, потрёпанные, измученные долгими переходами по бездорожью люди крестьянского, по большей части, вида, а с ними два совершенно явных дезертира. По крайней мере, для Бертрана их солдатское прошлое было несомненным. Такие обычно прибиваются к разбойничьим шайкам, он ещё дома на них насмотрелся досыта, участвуя вместе с братьями в облавах, а эти вот почему-то увязались за беженцами. Один под чересчур внимательным взглядом господина барона стушевался и потихоньку переместился за спину могучей тётки с исполинской котомкой за широкими, как не у всякого мужика, плечами. Второй, рыжий здоровяк с круглыми жёлтыми, настоящими кошачьими глазами, на пристальный взор его милости ответил с весёлой наглостью человека, которому терять нечего, зато и плакать не о чем.

Бертран усмехнулся. Он не дослушал мужичка, который путано объяснял, как они тут оказались, стараясь избегать таких неприятных слов, как «налоги», «подати», «оброк» и прочие обязанности земледельца по отношению к своему королю и к своему сеньору. Наречие жителей Краснолесья понять было несложно, кроме забавных окончаний да тягучего выговора, не сильно оно и разнилось с родным, а о значении совсем уж незнакомых слов легко было догадаться по смыслу остального сказанного. Да и слушать там, в общем, было нечего, и так всё было ясно — неудавшийся поход на соседей больно ударил по Краснолесью. Расходов было много, добычи оказалось мало, и чтобы вернуть потраченное на войну, король повысил налоги, а население, которому и до войны жилось небогато (почему оно, население, войну сперва и поддержало: пусть и соседям будет плохо, не только им одним), начало от такого счастья разбегаться кто куда. Не все, конечно, только самые отчаянные… или отчаявшиеся. Словом, Бертран испытал даже лёгкое злорадство от того, что принимает на землях своей супруги крестьян, бежавших от недавнего противника.

Они обедали с Ранлитт, когда им доложили о людях, стоящих возле рва, потому что мост, как всегда, был поднят даже в отсутствие видимого противника: лишившаяся чешуи и крыльев, драконица страдала паранойей в достаточно тяжёлой форме.

— А, беглые, — равнодушно сказала она. — Гнать в шею… Хотя нет, подожди. — Слуга, дёрнувшийся было передать приказ повелительницы стражникам, остановился и замер в истинно змеиной неподвижности (Бертран попривык уже к здешней прислуге, но всё равно она его немного… пугала, честно говоря). — Берт, хочешь своих каких-никаких человечков? Бери вон этих. Надоест — прогонишь, а пока хоть займёшь время чем-то полезным. Скучно ведь тебе, наверное? Ну, почитал там, на охоту съездил, а больше и заняться нечем. Так?

Бертран, чуть помедлив, кивнул. Ему не понравилось, как его супруга говорит об этом — словно предлагает завести кота или щенка, чтобы от скуки возиться с ним, раз уж проку от него, драконьего супруга, в башне нет никакого (ни на королевскую службу, ни просто в Гнездо Грифона Ранлитт его не отпустила, заявив, что проклятие пока ещё не снято, стало быть, надо искать способы дальше, а в отсутствие Бертрана сделать это затруднительно). Но нравится или не нравится, а люди уже стояли и ждали, соизволят ли хозяева здешних мест хотя бы сказать им: «Пошли вон».

И теперь он откровенно разглядывал беглецов, то и дело возвращаясь к рыжему, нахально ухмылявшемуся в ответ.

— Как зовут? — спросил его Бертран, не дослушав сбивчивую речь предводителя про детишек, которых нечем кормить, и про баб, на которых пахать придётся весной, раз лошадей отобрали, а как им, бабам, рожать-то после такого?

— Ржавый, ваша милость, — сверкая на диво крепкими зубами, ответил дезертир. — У нас титулов нету, прозвищами обходимся.

— Десятником был?

— Никак нет, ваша милость. — И пояснил всё с той же наглой ухмылочкой: — Язык у меня больно поганый, с таким жопы лизать несподручно.

— Грамотный?

Тот чуть помедлил с ответом, наверняка прикидывая, что выгоднее — скрыть это умение или сразу занять то место в деревенской иерархии, которое даёт умение разбирать и выводить закорючки на бумаге.

— Есть маленько, ваша милость, — сказал он после недолгих колебаний.

— Отлично, — сказал Бертран. — Перепишешь всех: имя, возраст, кто кому кем приходится.

Ржавый кивнул, не спросив ни про бумагу, ни про чем писать. То ли было чем, то ли не хотел начинать новую службу с пустяковых вроде бы, но всё-таки просьб.

— А вы, — Бертран опять перевёл взгляд на… старосту, что ли, — поищите место у реки, не ближе лиги от башни. Моя супруга любит покой и уединение, так что советую не беспокоить её без крайней нужды.

Вся толпа дружно посмотрела сперва на его плащ ярко-синего бархата («Нет уж, Берт, мой супруг не будет ходить оборванцем — я не хочу быть посмешищем для остальных драконов»), потом на стоящую на стене над воротами стерву в такой же бархатной синей мантии. Та стояла, безразлично вроде бы сложив руки на груди, но толпа поглядывала на неё с нескрываемой опаской: колдунья есть колдунья, как начнёт молниями швыряться или там чуму призовёт… Лучше уж и впрямь держаться подальше и сильно не докучать. Хорошо, хоть муж у неё — просто благородный сеньор, которому только бы поохотиться да смазливую девку завалить, всё понятно и легко объяснимо. Привычно.

— Да, и ещё… — спохватился Бертран, снова оглядев толпу и не найдя у беглецов чего-то достаточно увесистого. — Ржавый, мешок в одиночку утащишь?

— Смотря с чем, ваша милость, — хмыкнул тот.

— Не с золотом, не бойся, — усмехнулся Бертран. — Стой тут, я сейчас прикажу вынести мешок гороха или пшена. Похлёбку сварите на всех, что ли.

Новоявленные подданные сделали попытку попа́дать в ноги великодушному сеньору, но тот досадливо отмахнулся: лучше делом займитесь. И народ двинулся через редкий позолоченный лесок вниз, к реке — искать место для будущего поселения.

— Мы намного южнее Срединных Земель, да? Здесь листопад только начался, даром что горы, а у нас уже последние листья должны были осыпаться.

— Южнее — ненамного, но гораздо западнее, ближе к морю. А ближе к морю климат всегда мягче.

— Да? — удивился Бертран. — Почему?

— Берт, — простонала Ранлитт, в притворном ужасе хватаясь за голову, — ну почему ж тебя в детстве Храму не отдали? Какой ты, ко всем вивернам, рыцарь? Ты же любопытный, как молодой крыс: во все дырки залезешь, а где их нет, там прогрызёшь. В жрецы тебе надо было.

— А я отважным олухом стал, — хмыкнул Бертран. — Старший брат предлагал, но матушка встала насмерть. Её семья новую веру так и не приняла, она сама до сих пор молится Матери Всех Живущих и про жрецов Девяти даже слышать не хочет.

— Старая семья? — Ранлитт как-то подозрительно сощурилась. — Очень старая, да? Настолько, что даже совершенно обнищав, места при дворе не потеряла всё равно? Тогда я догадываюсь, почему ты выжил: в тебе уже была драконья кровь. Десять раз разбавленная капля, но этого хватило. Ты любишь мои окна, тебя ни в какую погоду не выгнать с крыши, тебе часто снится, что ты летаешь, — она не спрашивала — просто перечисляла, и Бертран только механически кивал. — Какого цвета твои крылья?

— Серые со стальным отливом. Ритт, я…

— В последнее время видишь такие сны ещё чаще, чем в детстве, — кивнула драконица.

— Откуда ты…

— А ты бы видел своё лицо, когда подходишь к парапету, — усмехнулась она.

Бертран, смешавшись, промолчал. Он в самом деле после своего выздоровления почти каждую ночь кружил над горами, лениво пошевеливая стальными крыльями, ловя в них восходящие потоки. Пару раз рядом летел васильково-синий с золотом, ослепительно-красивый дракон, но обычно Бертран был один. Внизу проплывали леса: то всех оттенков зелени, то медовые, охристые, пурпурные, то заснувшие в снежном серебре; а ещё голубые, как отражённое небо, озёра, сверкающие водопады, одинокие скалы… А ещё был город. Небольшой, но хорошо укреплённый, с широкими прямыми улицами город из светло-серого камня, блестевшего на солнце слюдяными искрами — сказочно-красиво и очень неудобно для вражеских стрелков. На башнях бились на ветру штандарты с драконами, и был этот город чем-то очень знаком, хотя никогда в жизни Бертран в таких не бывал. Было в нём что-то не вполне человеческое. Возможно, вот эта строгость и чистота линий, словно зодчие взяли что-то от гномов, что-то от эльфов…

— А кто-нибудь ещё из твоих любовников выживал? — Про волшебные цветные сны говорить не хотелось, даже с супругой-драконицей.

— Понятия не имею, — безмятежно отозвалась она. Она рылась на какой-то из бесконечных своих книжных полок, бормоча: «Не то, и это не то…» — А ты часто интересуешься, что едят и во что одеты твои бастарды?

— Нет у меня бастардов, — возмутился Бертран. — Мне на четырнадцать лет матушка подарила зачарованный поясок и велела повязывать его на каждую девицу или вдовушку, которая мне приглянется. Слово с меня взяла перед алтарём, что я не буду… — он прикрыл глаза, вспоминая дословно, — плодить недостойных владеть половиной моей крови.

— Чудо что за женщина, — одобрительно сказала Ранлитт без следа обычной своей иронии. — Красавица, да ещё и умница. Не удивительно, что Тристан влюбился настолько, что сам подыскал ей мужа, раз уж признать тебя сыном побоялся.

— Побоялся?

— Ну, я слышала про двух или трёх королевских фавориток, скончавшихся от родильной горячки, и про одну, отравившуюся несвежей пищей. Не насмерть, хвала Прародительнице Сущего, но сильно подурневшую после долгой болезни. А ещё говорят, будто ваша королева не только красавица, но и весьма учёная дама: звёздами интересуется, алхимией, ядовитых гадов держит в специальной комнате с медными сетками до потолка… Вот она, нашла!

— Что нашла? — не понял Бертран, еле успевающий переваривать вывалившиеся на него подробности дворцового жития.

— «О рельефах обитаемого мира, о погодах, им соответствующих, о древах и травах, в разных областях произрастающих, о зверях, гадах и птицах…» В общем, почитай, сам узнаешь, почему ближе к морю климат мягче. Пишет… вернее, писал многомудрый Багир Киссэнский очень внятно и доступно, да ещё и с рисунками, чертежами и схемами. Держи, любознательный ты мой.

— Подожди, — книгу Бертран взял, но упрямо тряхнул головой, — я-то теперь для женщин опасен, как ты сама для мужчин?

— Нет, разумеется, — Ранлитт даже глаза закатила к сводчатому потолку. — Если тебе снится, что ты дракон, это вовсе не значит, что ты им и являешься. Не опасен ты ни для женщин, ни для мальчишек. А кстати, ты собрался мне изменять?

— А тебе нужна моя верность? Как скажешь, дорогая супруга, — ядовито отозвался Бертран, успевший усвоить, что говорить с нею вежливо и терпеливо — себе дороже. — Тогда я с тебя требую того же: у нас ведь равный брак, не так ли? Будешь хранить мне верность и сейчас, и через тридцать лет, когда я превращусь в лысого толстяка, страдающего одышкой.

Увы, пронять драконицу не удалось.

— Глупый человечек, — сказала Ранлитт снисходительно, — а с чего ты решил, будто мои критерии привлекательности хоть немного соответствуют твоим?

Кому — заботы, кому — забавы

Мать Всех Живущих была милостива к поселенцам: после двух недель нескончаемых дождей установилась ясная, а днём так даже тёплая погода. Мужчины споро расчистили на высоком берегу Серебрянки место под строительство и поставили один на всех пока что дом, понимая, что главное для них сейчас — как-то пережить эту зиму. Его милость господин барон оказался, хвала Матери, человеком добрым и не скупым — дал на первое время муки и крупы, инструментом кой-каким поделился, но все разговоры с поселенцами вёл либо во дворе общего дома, либо у моста. В башню же никого не требовал даже на хозяйственные работы (о чём никто из беглецов нисколько не жалел: своё бы успеть сделать, не то что на сеньора работать), а когда он уходил в ворота, мост немедленно поднимался снова, оставляя между двухсаженной стеной и пустырём глубокий, с крутыми стенками ров, на дне которого из жирной, даже на вид липкой чёрной грязи угрожающе скалились ржавые кривые железки самого хищного вида, а что скрывалось под слоем этой самой грязи, о том и думать не хотелось. Даже Ржавый при всём своём нахальстве за ворота крепости заглянуть не сумел, только подтвердил, что служат колдунье и её супругу змеелюды, самые настоящие, как в сказках про драконов, укрепив товарищей по несчастью во мнении, что от башни надо держаться подальше. Выплачивать подати, когда станут на ноги, просить у барона защиты от лихих людей и нелюдей, но его жене-колдунье лишний раз на глаза не попадаться.

— А колдунья здешняя до того сильно могучая, что ей дракон служит. Как позовёт она, так и летит, ровно ястреб ручной, потому башня и зовётся Драконьей. Захотела бы эта самая Ранлита, давно бы всё княжество захватила, да ей недосуг — она всё зелья варит, чтоб бессмертной стать. — Народ уже поужинал, но из-за длинного стола вставать не спешил, с интересом слушая россказни Мики, который вообще-то был тот ещё врун, зато рассказчик отменный. То, что надо для таких вот вечеров в преддверии наступающей зимы, когда даже руки особо нечем занять, поскольку всего хозяйства пока — один дом на всех, а всей скотины — мышей, и тех нет.

— Да она и так уж, поди, бессмертная, — усомнился щуплый мужичок с редкими сивыми волосёнками вокруг плеши и вместо бороды. — Люди-то болтают, будто она тут уже второй, не то третий век сидит, а с виду не старше господина барона.

— Не, — авторитетно возразил Мика, — была бы бессмертная, на кой бы ей сдалась такая башня? А раз она за стеной, да за рвом, да за мостом, так, стало быть, можно её убить. На то, видать, и в мужья благородного сеньора взяла, чтобы командовал ейными змеелюдами, ежели кто сунется.

— А вдруг колдунья кровь из него пьёт? — спросил чей-то жалобный женский голос. — Или эти… декокты варит? Жалко ведь. Красивый, молоденький, добрый такой…

— Она тебе кто, упырица? — фыркнула Дара. Уж эту-то красотку Ржавый и в полной темноте бы по голосу опознал. — Не пьёт она из его милости кровь и декокты не варит, здоров его милость — тебе бы так.

— А ты уже проверила? — ревниво спросила ещё одна бабёнка.

Дара снова фыркнула, но уже так, что всем стало ясно: проверила, и не раз, и осталась вполне довольна мужским здоровьем господина барона. С какой радости сбежала вместе с Микой обозная девка, она и сама не говорила никому, и болтун Мика только хмыкал да плечами пожимал, но подработать прежним ремеслом она никогда не отказывалась. Правда, и заработанным легко делилась с попутчиками, особенно выделяя ученика лекаря: «Он же блаженненький, не покормишь — сам и не вспомнит».

Ржавый все эти разговоры слушал, но сам помалкивал. Он из-за стола встал, едва поел, и теперь валялся на своём топчане у окна — дует оттуда, понятно, зато посвежее, а для тепла у него дружок есть. На них косились: куда это годится, чтобы мужик с мальчишкой одну постель делили? Но Ржавому на косые взгляды было плевать, он никому не собирался объяснять, что вдвоём просто теплее, а пусти к себе под одеяло бабу — не отвяжешься потом. Аир же едва ли вообще замечал, что на него косятся. Он жил где-то в своём, вышнем мире, в этот сходя только для того, чтобы промыть ссадину, вправить вывих или заварить травок от кашля для простуженных попутчиков. К ним потому и не лезли, хоть и косились, что Ржавый с Микой одни только и знали, за какой конец держат мечи, а другого лекаря, кроме Аира, беглым крестьянам вряд ли бы удалось найти, даже будь у них на это деньги. Которых, кстати, у них и не было.

— Глаза испортишь, — проворчал для порядка Ржавый, потому что Аир, как обычно, пытался при свете плошки с топлёным салом что-то прочесть в толстой тетради, исписанной совершенно нечитаемым для полуграмотного солдата, кошмарным лекарским почерком.

— А? Я недолго, — рассеянно отозвался Аир, упрямо разбирая торопливые неровные строчки.

— Надо для тебя у господина барона хоть огарков попросить, — сказал Ржавый. — Не дело, понятно, к его милости с такой ерундой лезть, да этих змеелюдов хрен разберёшь, кто из них ключник, а кто так, мелкая сошка.

— Лучше не надо, — торопливо сказал Аир, закрывая тетрадь. — Ещё рассердится, что ты его из-за каких-то огарков беспокоишь.

— Не будет он на такое злиться, — уверенно возразил Ржавый. — Не та порода. Сам небось каждый вечер за книжкой просиживает, больно уж говор у него… я когда у господина Дромара охранником служил, поневоле всяких словечек понахватался, а его милость в разговоре то и дело такое скажет — ну точно сам магик.

— Он тоже мог от супруги набраться.

— Мог, — согласился бывший наёмник. — Только из книжек-то оно верней, разве нет?

— Верней, — признал ученик целителя. — А ты не говорил, что служил охранником у гнома.

— Да мне про него лишний раз лучше вовсе не вспоминать, — чуть помедлив, отозвался Ржавый. — Не знаю, что у него за дела были с остроухими, и знать не желаю, только как бы бородачи и меня за компанию не прихлопнули. Я ж потому и подался в солдаты, что солдаты — они все на одну морду, мать родная не отличит, где который. Думал, послужу годика три, недомерки и про Дромара-то покойного забудут, не то что про его псину цепную, да кто ж знал, что этот ворюга так животом слаб окажется — сдохнет с червивой солонины, что для нас закупил? Так и не вышло у меня спрятаться.

— Да у тебя нигде не выйдет, — улыбнулся Аир и легко пробежался кончиками пальцев по медной щетине приятеля: время от времени тот соскабливал начинающую отрастать бороду ножом, но не каждый же день такой ерундой заниматься. — И масть не та, и характер. А ворюга — это интендант?

— Он самый, чтоб ему в следующий раз портовой шлюхой родиться. Мы его заставили самого солонину жрать, для нас купленную, а он возьми да сдохни. А какая-то сволочь нашептала господину дознавателю, что это я всех подбивал да громче всех орал, что за такие дела вовсе повесить бы надо.

— Ну, так в самом деле надо, — возмущённо ответил Аир. — А если бы вся ваша сотня отравилась?

— Так мы ж не из купеческих сынков, нас бабы новых нарожают, — зло сказал Ржавый.

Говорили они вполголоса, но последние слова как-то попали во вдруг возникший перерыв в общем равномерном гудении, и услышали их все в доме.

— Вот уж правда, — с горьким смешком отозвалась Дара. — Нарожаем. Новых, да.

— От господина барона, — ехидно поддела её неудачливая соперница.

— Его милости ублюдки без надобности, — отмахнулась Дара.

— Да много благородные думают о своих ублюдках, — возразил ей кто-то из мужиков.

— Да уж побольше твоего, — фыркнула она.

Галдёж начался по новой: женская половина обвиняла мужскую сначала в небрежении отцовскими обязанностями, потом просто во всех грехах подряд, мужчины сперва оправдывались, потом огрызались, а там и сами перешли в наступление. Аир зевнул, положил голову на плечо Ржавому и сказал под его понимающую ухмылку:

— Если я когда-нибудь и женюсь, то только на глухонемой. Чтобы и на меня не злилась, если ляпну не то, и сама молчала.

— Мальчишка — маг, ты заметил?

К немалому удивлению Бертрана, Ранлитт захотелось взглянуть, как там их новые подданные. Солнце только-только двинулось из зенита вниз, к западу, на открытом месте над рекой было по-настоящему тепло, работники вовсе остались в одних рубахах. Стучали топоры, взвизгивали пилы, влажно чавкала земля под лопатами: поселенцы вкапывали столбы для ограды, наметив её с трёх сторон — с четвёртой был речной обрыв. Завидев его милость с супругой, народ торопливо закланялся, но работу не бросил, боясь упустить погоду. Ранлитт милостиво покивала на поклоны, оглядела с седла обжитый понемногу берег, зацепилась взглядом за чернявого парнишку, который посреди общей деловой суеты одиноко сидел на поваленном дереве, слишком старом, корявом и трухлявом, чтобы использовать его для строительства или даже для ограды. Парнишка листал пухлую потрёпанную тетрадь и даже головы от неё не поднял, то ли не заметив всадников, то ли не придав значения их появлению.

— Я же не дракон, чтобы видеть магические способности, — возразил Бертран. В поселении они не задержались: Ранлитт бегло осмотрела, что уже сделано, и выслушала краткий отчёт супруга о том, что ещё его люди надеются успеть до ненастья и холодов, и они тронулись дальше — драконице скучно было в башне, и она в любую погоду выезжала верхом, в любимых её местах уже тропки пролегли за много лет.

— Скажи ему, что может приходить и брать книги по целительству.

— Ты же не хотела никого пускать в башню, — удивился Бертран.

— Во-первых, — лениво проговорила Ранлитт, — последнее, на что такой мальчик посмотрит — это розовый мрамор и хрустальные подвески в светильниках. В лучшем случае он заметит, что это красиво, не задумываясь над стоимостью. — Её супруг усмехнулся, но смолчал, не став проходиться по смешной любви драконицы к золотой посуде, золотым приборам, вышивке золотом на одежде и даже золотым наконечникам для писчих перьев. — Во-вторых, — продолжила она, — слабенький, но несомненный мажонок-целитель остался почему-то без наставника… кстати, не знаешь, почему?

— Да с его наставником случилась какая-то мутная история, — хмурясь, сказал Бертран. — То ли не от того лечил графского сына, то ли не тем… Не знаю подробностей, но старика казнили, а парня Ржавый успел увести из-под носа стражников. Должен он был лекарю за что-то, вот тот и потребовал от него спасти хоть ученика. Так, по крайней мере, он говорил.

— Если не врал.

— Если, — согласился Бертран. — Но не похоже, по-моему. Ржавый — не подарок, конечно, но я бы его у нас в крепости точно десятником назначил, а со временем, возможно, и ещё бы повысил. Наглец, конечно, каких поискать, зато умеет заставить других и слушать, и слушаться. И за спиной пакостить не станет по-тихому.

— Да, по-тихому он точно не умеет, — усмехнулась Ранлитт.

Они ехали шагом, вокруг порхали в воздухе золотые и красные листья, ложились под ноги, застилали землю ярким шуршащим ковром.

— Красиво здесь, — мечтательно проговорил Бертран. — Тот, кто назвал нагорье Золотым, наверное, пришёл сюда ранней осенью.

— А вдруг он тут золото нашёл?

— Тогда бы даже ты отсюда гномов выкурить не сумела.

Ранлитт рассмеялась, но признала:

— Да, пожалуй. Зарылись бы под землю и ковырялись потихоньку у меня под носом. Ты прав, нет здесь золота.

— И хвала Предвечной, что нет.

— Охотники скоро сюда потянутся, — сказала она. — Я их сперва гоняла, потом махнула рукой: вреда особого от них нет, зато они потом в Долгом Мысе страшные сказки про моих серпентов рассказывают, как сами чудом спаслись и другим лезть в мои владения не советуют.

— Боюсь, что скоро конец твоему покою и уединению, — заметил Бертран.

— Да в общем, — рассеянно отозвалась супруга, — хватило мне уже и того, и другого. Попробую развлечься теперь на матушкин манер: не надоедает же ей с вами возиться уже который век. Вдруг и мне покажется забавным?

Кот из дому - мыши в пляс

До Белых Увалов Бертран доехал с обозом из Долгого Мыса, к радости купца, что его совершенно бесплатно сопровождает очень неплохо вооружённый благородный сеньор: прежде чем отпустить супруга повидаться с матерью, Ранлитт отвела его в подземелье под башней и заставила перемерить гору доспехов и передержать в руках половину арсенала, пока тот не подобрал меч по руке. На возмущённое шипение Бертрана, что он не собирается жить на содержании у супруги, драконица ответил не менее злобным шипением, что во-первых, супруг ей пока ещё нужен живым и, желательно, со всеми частями тела. А во-вторых, она, Ранлитт, дочь Малсары, не намерена становиться посмешищем для остальных драконов, отправляя супруга в долгий и опасный путь с ржавым мечом и в побитой броне, когда самой ей впору торговать трофеями. Бертран на «ржавый меч» обиделся, но доспехи у него после памятного боя за пограничную крепость и правда как были, так и оставались наспех починенными. Если бы Ранлитт попыталась напялить на него позолоченную кирасу с самоцветами по груди и плечам (а такого добра у неё хватало), Бертран, разумеется, с негодованием бы отказался, но коварная драконица ткнула его носом в очень скромную на вид броню без всяких украшений, зато изготовленную гномами, и сидевшую на Бертране подозрительно хорошо, словно для него и была сделана. И меч подсунула такой же — без камней, без гравировки, но оставивший на старом Бертрановом мече заметную зарубку. Возможно, у дракона даже в человеческом теле сил было побольше, чем у человека, но на подарке супруги не осталось даже царапины, и Бертран (слаб человек, и увы, не только мышцами) не устоял.

Из Белых Увалов обоз двинулся на юго-восток, а Бертран, не найдя попутчиков, в одиночку рискнул поехать на север. И в первом же трактире на перекрёстке между мелким городишкой, в который он не собирался заезжать, и гномьим поселением при руднике, где ему и вовсе делать было нечего, к нему привязалась троица явно безземельных и безденежных сеньоров, судя по всему, разбойничавших по дорогам. В городке с каким-никаким наместником они наглеть не рисковали, к гномам соваться — самоубийцами тем более не были, а вот напасть втроём на одного в трактире, хозяин которого хоть и платил налоги городишке, но за стражниками вряд ли часто посылал — совсем другое дело.

Началось с того, что один из троицы прикинулся оскорблённым — усмехнулся незнакомец, видите ли, глядя на его щит с косой полосой — и потребовал поединка. Бертрану драться совершенно не хотелось, он даже выслушал обычное в таких случаях обвинение в трусости с понимающей ухмылкой, но с места не сдвинулся. Увы, отделаться от благородных разбойников по-хорошему не удалось. Они орали и наскакивали, надоев хуже брехливых шавок, так что пришлось выйти во двор, куда тут же вывалились все сидевшие в трактире и прислуга заодно. И даже хозяин с озабоченным видом встал на крыльце, гадая, не послать ли всё-таки в город за стражей, а то больно уж дорогая экипировка у чужака, не вышло бы потом разбирательства с отрыванием голов у всех, кто близко стоял и просто смотрел. Трактирщик был человек бывалый, он с одного взгляда оценил стоимость доспехов и оружия, и отсутствие позолоты и камушков его не обмануло. Щит с грифоном на зелёном поле, правда, был ему не знаком совершенно, но уж баронскую корону он на нём заметил, едва глянув. И подивился глупости рыцарей-разбойников, не способных понять простой вещи: барон, которому и четверти века не сравнялось, в гномьей работы доспехах и с гномьим же мечом — это ж либо отец его весьма знатен и богат (только тогда не понятно, почему отпустил сына одного, даже без оруженосца), либо его милость сам столь многого в свои годы добился, и тогда уж лезть к нему и вовсе не стоит.

Денёк был серенький, пасмурный, грязь, недавно взявшаяся хрустким ледком, подтаяла и, влажно причавкивая, скользила под ногами, в воздухе висела холодная водяная пыль — то ли редкий туман, то ли мелкий дождь, садившийся капельками на металл и кожу и охотно впитывающийся в сукно. Бертрану откровенно лень было драться с недоумком, и вообще после поездки по такой погоде больше всего на свете ему хотелось посидеть у огня и выпить чего-нибудь горячего, а лучше — горячительного.

— Так, стало быть, вы, сир, не желаете принести мне извинения за то, что посмеялись над моим щитом? — приняв горделивую позу, вопросил зачинщик.

Можно было и извиниться, объяснив, что в мыслях не имел, и дурацкие сплетни Бертрана волновали мало: кто считает его трусом, пусть поспрашивает об этом горных орков. Вот только чуяла его… хм… сердце чуяло, что извинения делу не помогут, потому что явно этот дурак нацелился на трофейные доспехи, какие ему и в сладком сне не приснились бы. Ну-ну, пусть попробует снять.

— Не желаю, — нетерпеливо ответил Бертран, прикидывая, как бы проучить дурака, не убивая и не слишком калеча при этом. Но так, чтоб это было не слишком долго — хотелось всё-таки и сапоги поскорее высушить, и выпить.

— Тогда пусть прольётся кровь!

Бертран хмыкнул над пафосной чушью, но тут все трое разом вытащили мечи из ножен, и с него мигом слетело ленивое благодушие: беспокоиться, похоже, предстояло не о том, чтобы не убить придурка, а о том, чтобы не убили его. Он цепко оглядел противников, прикидывая, кто наиболее опасен и как лучше защищаться, действуя в одиночку против троих, но им помешали.

— Хэй, блахародные хаспада! А не мало ли вас на аднаво?

Все четверо опустили мечи и уставились на неспешно, вразвалочку приближающуюся к ним девицу. Девица была долговязая, длиннорукая-длинноногая, нескладная с виду, с маленькими глазками и широким ртом — орочья кровь так и лезла в глаза. Обряжена она была в очень неновую, но тщательно, трепетно даже ухоженную кольчугу родом Из-Под Горы, подороже доспехов сеньоров-разбойников, и её нескладный вид Бертрана не обманул. Как-никак видел он в бою и орков, и их полукровок. Она помяла левую руку выше локтя, поморщилась, покрутила запястьем и сказала деловито:

— Щит не дашь, твая миласть? — на эти «а» она налегала так, что даже хэканье на их фоне терялось. — Неспадручно без щита-то, а мой вдребесхи. У тебя-то вон бастард, а я-то с тапорикам.

Бертрана на разбойников брали с двенадцати лет, в пятнадцать он поступил в военную школу, и дальше в его жизни была сплошная военная служба. А в ней, как водится, случались самые неожиданные и враги, и союзники, так что отличать их друг от друга он поневоле научился. Ну, пока что милостью Предвечной, чутьё его ни разу не подводило. Он стряхнул с левой руки щит, отдал его девице, и та так привычно, словно они были давними напарниками, скользнула ему за спину, что один из нападающих возмутился:

— Что за поединок с оруженосцами!

— Что за поединок — втроём на одного? — усмехнулся Бертран. — Ну, так что, господа? Я жду.

Господа откровенно замялись, потому что дело оборачивалось совсем не так, как им хотелось. Они-то думали поколотить богатенького бароныша и в качестве законного трофея снять дорогие доспехи. Но драться всерьёз против подозрительно спокойного и собранного типа и вставшей у него за спиной опытной наёмницы, разом лишившей их преимущества? Оставалось срочно придумывать наименее позорные пути к отступлению.

И гласом небес раздался сиплый вопль промокшего рога.

— Никак королевский курьер к наместнику? — ни к кому вроде бы не обращаясь, произнёс трактирщик со своего крыльца, приложив ладонь ко лбу козырьком, только от дождя, а не от солнца. — Эй, лодыри, лошадей на смену готовить, живо! Вина согреть, полдюжины яиц на сковороду… — кажется, вкусы курьера ему были отлично известны.

— Что ж, не будем мешать курьеру его величества, — сказал Бертрану один из разбойников, живо сообразивших, что если курьеру не мешать, он уже через час доложит наместнику о происшедшем; а если помешать, то попытка напасть на королевского курьера — это вам не ограбление непонятного типа в слишком дорогой броне. За это даже не каторга светит, а смертная казнь. — Очевидно, сами Девятеро не желают нашей ссоры.

— Несомненно, — насмешливо поддакнул Бертран, но проводил разбойников взглядом, убедился, что они спрятали оружие и вообще убрались со двора, и только тогда обернулся к неожиданной союзнице:

— Благодарю за помощь, наёмница. Руку сломала, когда «щит вдребезги»?

— Аха, — она чуть замешкалась, возвращая щит. — Вот такие же блахародные на абоз напали, еле атбились.

— А в благодарность, что отбились, купец тебя на постоялом дворе бросил?

Она равнодушно повела плечом:

— Так и ему в дарохе лишний рот ни к чему, и мне руку бальную в телехе трясти… Падлечусь вот, занава контракт паищу. Меня мноха хто знает, Хрета Ляхушачий Рот меня звать. Не слыхал?

Он покачал головой:

— Если ты не со Злого хребта, вряд ли я мог про тебя слышать. — Сомнительно, конечно, что со Злого — с таким-то выговором.

— Не, я с юха, из Янтарнава.

Бертран заломил бровь: из Янтарного? Полукровка из крупного портового города? М-да… Это немного не то, что дочка клыкастого горного воина.

— Пошли-ка в зал, Грета, — сказал он, откровенно разглядывая девицу… вернее, безработную наёмницу. — Ты ведь Маргарета?

— Ой, твая миласть, ты б меня ещё Мархо назвал, — хохотнула она. — Хрета я, попрасту.

* * *

— Верно, — кивнула Ранлитт, с любопытством глядя на не в меру умного мальчишку, — не служат драконы магам, каким угодно сильным.

— А значит, вы и есть тот дракон, которого видят охотники?

Она прищурилась, не желая избавлять человечка от его заблуждений, а у мальчишки глаза горели, как у кота, в восторге, что он говорит с самым настоящим драконом, пусть и в человеческом облике. Отмытый и одетый в старую хозяйскую мантию, он выглядел совсем ребёнком — тощий, с цыплячьей шейкой, с чуть пробившимися усишками, но Ранлитт помнила его лицо, когда его привели в библиотеку и разрешили брать ВСЁ. Естественно, никуда не вынося, но дозволив делать любые выписки. «Такой, — думала она, откровенно обшаривая взглядом утонувшее в просторной мантии тельце, — согласится на что угодно, лишь бы узнать что-то новое». А ещё этот детский восторг, честно говоря, безмерно льстил ей. Всё-таки драконице привычнее было, что её боятся или ненавидят, или всё вместе. Бертран, правда, не ненавидел и даже опасаться перестал, наивный. Наоборот, начал понемногу относиться покровительственно, что немало её раздражало: она, как бы ни выглядела, всё же оставалась драконом, а не превратилась в двуногого слизняка.

— Ты знаешь легенды о нашей крови? — вместо ответа спросила она.

— Бессмертие и неуязвимость? — мальчишка скептически покривился. — Но ведь даже драконов можно убить, значит, их кровь не сделает неуязвимыми людей и прочих.

— Верно. Но продлит жизнь и укрепит здоровье, и весьма существенно. Правда, может и убить того, кто недостаточно силён. Я вот только не знаю, — в непритворном сомнении произнесла Ранлитт, — сколько её нужно для этого, а на моём супруге проверять уже поздно: он уже переболел и выжил. И если начать с одной капли — опасно это или нет? Я не знаю.

— Давайте проверим на мне, — немедленно загорелся мальчишка. — Я буду записывать все симптомы, которые проявятся, если кровь принимать, постепенно наращивая дозу, а если даже и умру… — он дёрнул плечом. — Ну… жалко, конечно, наши на зиму останутся без целителя — даже без такого, как я. Зато если выживу…

— Будешь помалкивать об этом, а книгу оставишь здесь и никогда не попытаешься переписать по памяти, — жёстко оборвала его Ранлитт. — Я не хочу, чтобы на меня охотились с целью напоить моей кровью какого-нибудь стареющего императора, — помягче прибавила она, нежно касаясь кончиками пальцев лица парнишки. Тот даже дышать перестал и прикрыл глаза, подаваясь навстречу простенькой ласке. — Обещаешь? — выдохнула она во влажные волосы, почти касаясь их губами.

— Да, — бестрепетно кивнул Аир.

— Хорошо, — сказала Ранлитт. Она налила воды в бокал, стоящий на столике, на который вечно налетал вечно о нём забывающий Бертран, кольнула палец кончиком ножа и уронила в воду единственную каплю. — Пей.

Она ждала, что мальчишка в последнюю минуту не то чтоб откажется — просто замнётся, усомнится в необходимости платить жизнью за неявную возможность пожить подольше, но тот с готовностью выпил воду, в которой капля драконьей крови растворилась без следа, и потянулся к тетради со своими выписками.

— Подожди, — сказала она, мягко улыбаясь, — книгу заведёшь отдельную и будешь отдавать мне, уходя. Договорились? А пока я хочу наградить тебя за храбрость.

— Как? — Голосок разом осип: всё-таки парнишка догадывался — как, только не верил в такую возможность.

Ранлитт рассмеялась, притянула его к себе и поцеловала. Всерьёз, так чтоб парень поплыл в её руках. Заходить дальше драконица пока что не собиралась, помня, чем это едва не закончилось для её супруга, но с мальчишкой и просто целоваться было приятно: темперамент у того был вовсе не цыплячий. «Похоже, — подумала владычица Драконьей Башни, — время, пока Берт в отъезде, удастся провести не только с пользой, но и с удовольствием».

Знакомьтесь, ваши новые соседи

— А меня с братцами вместе учили, нихто ж меня с маей-то рожей замуж не возьмёт, вот атец и учил с тапаром управляться. Взялся было со скимитарам, да тапорик как-то лучше пашёл.

Если Грета и боялась оборотней, серыми тенями стелившихся по обе стороны полузабытой лесной дороги, виду она не показывала. Впрочем, может, и не боялась: даже осьмушка орочьей крови сказывается на человеке очень сильно, а уж половина… Ну, волки — и волки, чего их бояться?

— Вот ещё хадков пять панаёмничаю, — прибавила она задумчиво, — денех падкаплю, найму какова красавчика, чтоб дитё мне заделал… ежели не убьют, панятна. А то астанусь на старасти адна-адинёшенька, некаму вады падать.

— Может, мне тебя замуж выдать? — подавив улыбку, спросил Бертран. Он к её «ляхушачьей роже» привык уже на второй день, а теперь вовсе не обращал внимания на широкий рот и маленькие глазки, потому что у Греты оказался на диво лёгкий нрав (правда, идущий в обнимку с неумеренно бойким языком, но на слишком вольное обращение Бертран вообще был склонен смотреть сквозь пальцы, а вот подхалимов терпеть не мог и не верил им ни на грош).

— Так ведь ежели приданое бальшое дашь, женятся-то на деньхах, не на мне, твая миласть, — возразила наёмница. — А ежели силком кахо заставишь, так он же меня невзлюбит хуже всякай злыдни. На кой-мне этакое счастье-то?

— Но неужели не было ни одного парня, которому бы ты нравилась какая есть?

Грета невесело посмеялась…

— Вот такая, да? И сабой страшна, и пачти любова мужика пабью? Нет, твая миласть, таких дурных не была.

Они ехали неспешной рысью, избегая оживлённых дорог, чтобы оборотням не приходилось перекидываться в людей, которые пешком передвигались куда медленнее волков. На Золотое Нагорье согласились перебраться немногие, не набралось и десятка желающих, хотя в Срединных Землях жилось им несладко — люди откровенно выживали их с привычных мест, вырубая леса и распахивая охотничьи угодья. Бертран, впрочем, на многое и не рассчитывал: главное, чтобы первые переселенцы нашлись вообще, а за ними и другие потянутся. Пятеро взрослых волков и трое подростков вполне в состоянии были защитить крестьян от обычных хищников Золотого Нагорья, плохо было только то, что среди них не нашлось ни одной женщины. С женщинами вообще была беда, впору было покупать их втихомолку у работорговцев… или сманивать вдов и бесприданниц, обещая им не особо завидных, но всё же мужей.

Правда, вовсе не все вдовы стремились снова выйти замуж — матушка, к примеру, на настойчивое предложение найти себе консорта, и совсем не обязательно смазливого сопляка, который живо пустит имение по ветру, просто спросила Бертрана: «А зачем мне это нужно? Так я сама себе хозяйка…» И что можно было на это ответить, Бертран не знал. Она действительно выглядела вполне довольной жизнью, вернувшись в Гнездо Грифона из замка старшего пасынка, жене которого с нескрываемым облегчением передала все ключи, едва Бертран поступил в военную школу. Крепость, в которой не теснятся несколько семей, её, уставшую от суеты и шума, более чем устраивала. Ещё ей очень понравилась Грета, и она настойчиво советовала всеми силами наёмницу удержать после того, как оборотни будут доставлены к Драконьей Башне. Бертран покивал, соглашаясь. Он и сам бы охотно принял от наёмницы вассальную клятву, но понятия не имел, как к такому предложению отнесётся девица, привыкшая к отношениям «наёмник — наниматель», где никто никому ничего сверх контракта не должен. Получить верный кров, стол, заботу сеньора в случае болезни или ранения, но за это признать за ним право распоряжаться собой — вряд ли это понравится независимой и весьма самоуверенной Грете Лягушачий Рот.

Снег летел и летел, танцевал, кружился крупными хлопьями. Ложился на прихваченную морозцем дорогу, заравнивая колдобины, прятал до весны жухлую траву, накидывал ажурные шали на деревья. Лошади косились на оборотней, нервно прядали ушами, но волки не проявляли бесчестного желания сожрать попутчиков, и три вьючные кобылки послушно труси́ли за верховыми: одежду для оборотней в их людской ипостаси и кое-какие хозяйственные мелочи везли во вьюках, чтобы не связываться с повозкой, для которой нужны дороги получше и пошире, не просто лесные тропки. Оборотни, собственно, дорогу и выбирали: время от времени кто-нибудь из них уносился далеко вперёд на разведку, потом возвращался и докладывал об увиденном, так что Бертран утвердился в своём решении сделать их егерями. Использовать быстроту и силу зверей в придачу к их человеческому разуму, а взамен предоставить им право жить и охотиться без помех на Золотом Нагорье, где нет никаких жрецов Девяти и никто не станет указывать владетелям Драконьей Башни, кого принимать, а кого не принимать под свою руку.

«Интересно, как там Ритт? — подумал Бертран. — Надеюсь, поселенцы ей не сильно докучают».

* * *

Самой колдуньи поселенцы, к немалому своему облегчению, толком и не видели, но её распоряжения передавал сперва Аир, допущенный в башню, а потом Ржавый, которого дальше ворот не пускали, но который зато вместе с приказаниями владычицы Драконьей Башни приносил в поселение инструмент и кое-какие припасы — плату за стребованную работу. А требовала госпожа колдунья поставить небольшой домик на опушке перед воротами и выкопать для дома этого колодец, даже место указала для того и другого, угадав к общему удивлению с колодцем. Мужики ожидали, что после двух-трёх аршин наткнутся на голый камень, но на верных четыре сажени шла сплошная глина, а вот под нею неожиданно оказалась жила с чистейшей водой — ну, что тут скажешь, колдунья и есть колдунья, сквозь землю видит.

Мужики поворчали, конечно, что с этими домами да колодцами на себя времени не остаётся, но честно-то говоря, не сильно они и упирались. Дрова и охота — конечно, забота немалая, но ни соль, ни муку в лесу не добудешь, да и кирки, лопаты, топоры тоже денег стоят, а их давали даром, требуя взамен самой обычной, привычной работы. Пару неказистых, но крепких ещё лошадок, чтобы возить брёвна и камень, пригнал из Долгого Мыса Мика, которого отправили в город продать скопившиеся шкуры, и к возвращению его милости напротив ворот стоял домик, куда и переселился Ржавый, которому велено было быть у колдуньи под рукой, чтобы не гонять змеелюдов по заснеженному перелеску, ежели вдруг зачем-то он владычице понадобится. Аир тоже перебрался туда, но он в доме только ночевал, с рассвета и до заката пропадая в библиотеке башни. Целительские атласы, изображающие тела людей и нелюдей в разрезах, труды известных травников, книги лечебных заклинаний… Да он отказался бы от пары следующих перерождений, чтобы иметь возможность изучать всё это, а с него всего-навсего требовалось спать изредка с хозяйкой башни — любовницей страстной и умелой. Словно это было платой, а не наградой!

Благополучное возвращение господина барона из дальней и довольно опасной для одиночки поездки поселенцы восприняли с облегчением, но вот кого он им привёл в качестве соседей… Народ глухо зароптал, но Бертран спокойным ровным голосом объявил, что он сюда никого не звал и тем более никого здесь не держит, так что недовольные могут отправляться на все четыре стороны. Но чтобы от тех, кто останется, он ни слова не слышал про волчьи морды. Так же, как и от оборотней он не желает слышать, что без людей нагорье было бы куда просторнее и свободнее.

— Не поладите до весны по-хорошему, возвращайтесь откуда пришли, — закончил он, развернул коня и уехал, оставив оборотней и крестьян угрюмо смотреть друг на друга.

Ржавый почесал в затылке: да уж, задал им его милость задачку.

— Вы жить-то где думаете? — спросил он волков… ну, то есть, сейчас-то они, понятно, были людьми, но как-то сразу прилипло это «волки». — В общем доме? Или свой поставите?

— Свой, — ухмыльнулся вожак. — Вон там, на горке.

— Огораживаться-то с четырёх сторон придётся, — усомнился Мика. Остальные помалкивали, предоставив дезертирам объясняться с новыми соседями. — И воду носить далеко.

— Ничего, донесём. А ограда нам без надобности, к нашему жилью и так ни один зверь близко не подойдёт.

— Значит, не врут люди — вы и впрямь метки ставите? — влезла в мужской разговор Дара. — А может, и нам ограду пометите, а то иной раз с утра выйдешь, а на речку идти боязно: волчьими лапами так и истоптано кругом.

— Не врут, — усмехнулся волчий вожак. Он в упор смотрел на пообносившуюся и заметно потрёпанную лесной жизнью красотку, но ни обветренное лицо, ни облезлый полушубок его не смущали. — Хочешь узнать, чего ещё не врут?

— У вас, кобелей, одно на уме, — проворчала могучая тётка Фрида. — Что у волков, что у людей. Пошлите в дом, что ли. Жрать небось хотите с дороги-то? А вы чего вылупились? — напустилась она на молчаливо насупленную толпу. — Перевёртышей не видали? Ну, кому сильно надо, ночью пощупайте, велика ли разница. А пока воды в баню натаскайте, а то напустят нам блох в дом-то…

* * *

— Они там у тебя не поубивают друг друга?

— Не должны. — Бертран с наслаждением вытянул ноги, пристроив их на низенькой скамеечке у самой каминной решётки. Вообще-то, в башне были сложены печи с какой-то гномами рассчитанной, очень сложной системой дымоходов, но в кабинете его супруги чуть ли не сутками полыхали дрова в камине, потому что Ранлитт любила сидеть у открытого огня. — Деваться им некуда, так что пусть привыкают ладить. Не буду же я их за ручку водить.

— А если поубивают?

— Тебя это в самом деле заботит? — удивился Бертран.

— Да вот ещё, — Она налила вина в два бокала, принесла один супругу, со вторым села в другое кресло. — Мне просто любопытно, что в таком случае будешь делать ты?

— Разберусь, кто виноват, и накажу кого попало, — усмехнулся бывший помощник командира гарнизона. — Если будет кого наказывать… А вообще, там есть Ржавый, там есть тётушка Фрида, и вожак оборотней давно не брехливый щенок. Договорятся как-нибудь. — Он помолчал немного, сделал пару глотков и спросил совсем другим тоном: — Ты не жалеешь? Что позволила им здесь поселиться?

— Да нисколько, — фыркнула драконица. — Ваша королева держит змей и ящериц, а я вот людей себе завела, они гораздо забавнее.

— Особенно мальчик-целитель в роли ручной змейки, — проворчал Бертран. Ему не нравилось, что супруга в открытую ему изменяет, но и брак у них был равный, и в чём-то обвинять дракона, даже пребывающего в человеческом теле…

— Ты ревнуешь? — удивилась Ранлитт. — Хм. Судя по твоей хорошенькой орчанке-полукровке, в дороге ты тоже не мёрз в одинокой постели?

— Хорошенькой? — Бертран от неожиданности поперхнулся. Ну, у Греты имелось множество достоинств, от непоколебимой верности нанимателю до умения сварить похлёбку из старых сапог, но назвать её хорошенькой, наверное, только дракон и мог. — Н-нет, ты знаешь, я всегда считал, что оруженосец — это только оруженосец, не более того. Я бы хотел, чтобы она осталась, — прибавил он, — но не уверен, что она согласится.

— Предложи для начала контракт на год, — предложила супруга. — Наёмники обычно любят такие. А откажется… — она опять повела плечом. — Значит, откажется, ничего не поделаешь. Для Ржавого неплохая пара была бы, — вдруг прибавила она.

— Вряд ли, — усомнился Бертран. — Вот уж эти двое точно поладить не сумеют.

Часть вторая — Пять лет спустя. Подарок к юбилею

Конец лета выдался холодным и дождливым, и осень началась рано. Перелесок между башней и посёлком уже тронуло позолотой, и поверх начавших желтеть крон со стороны поселения наплывали дымки: жирный и чёрный, тяжело ползущий — от угля из кузницы, сизые кудрявые — от дров, которыми топились печи в домах, почти прозрачные — с коптилен. Коптили припасы на зиму даже в Волчьем Конце (все новосёлы хихикали над этим названием, но прилипло оно намертво), хотя уж у оборотней-то, казалось бы, свежее мясо не переводилось. Дара тем не менее исправно коптила окорока и грудинки добытых волчьим молодняком оленей и кабанов — совершенно неожиданно для всех, и в первую очередь, кажется, для самих оборотней, она ушла к ним, едва они построились. Когда они понемногу расселились, вожак настойчиво зазывал её к себе, но она осталась в общем доме, где жила холостая молодёжь. Бывшие краснолесские кто плевался, кто многозначительно хмыкал, но в присутствии волчат про беглую обозную девку надо было или говорить только хорошее, или вообще помалкивать. «Как про покойницу!» — фыркала она, но воинственный дух её заступников ей явно льстил.

А тётушку Фриду долго обхаживал гном-кузнец, макушкой достававший ей аккурат до могучей груди. Она всё не решалась ответить согласием, боясь насмешек со стороны как своих, так и его соплеменников, пока гном не обратился за помощью к самому господину барону. Тот в один прекрасный день привёз из Долгого Мыса жрицу Матери Всех Живущих и просто приказал Фриде обвенчаться с кузнецом. Против воли его милости та, разумеется, пойти не посмела (ну да, ну да, — с ухмылочками покивали головами не только краснолесские, но и гномы с оборотнями, — не посмела, само собой), и страшно гордый Булыга ввёл своё шумное и скорое на руку сокровище в свой дом. Понятное дело, каменный — вдоль реки только такие и стояли, потому что бурное течение уже вовсю крутило водяные колёса загадочных гномьих механизмов. Жрица, кстати, обвенчала ещё несколько пар, нарекла имена нескольким детям, в том числе уже двухлетним, огляделась немного и заявила господину барону, что она, пожалуй, тут и останется. Часовенку только поставьте хотя бы деревянную… и домишко при ней… а ещё она ненадолго сходит в город и вернётся с двумя-тремя послушницами — ученицами и будущими преемницами.

И она действительно вернулась — и привела с собой небольшую толпу бесприданниц и вдовушек с детьми, которых набежавшие не пойми откуда мужики всех рас и их мыслимых и немыслимых сочетаний расхватали, не глядя ни на красу, ни на наличие/отсутствие детей (орки вдов с детьми и обхаживали первым делом: всякий знает, что чем больше у охотника детей, тем более он… хм… мужчина). Бертран думал, что кто-то из длиннозубых или их полукровок посватается к Грете, но то ли к оруженосцу его милости свататься никто не рисковал, то ли она сразу отшивала женихов, однако до сих пор у неё и любовников постоянных не было. А может, и вообще не было, никаких: Бертран в первый же месяц её службы убедился, что она кое в чём очень похожа на Мику, который вроде бы и болтает без умолку, а начнёшь вспоминать его болтовню — и поймёшь, что тот ничего существенного ни про себя, ни про других так и не сказал.

Он навалился грудью на прощально нагретый проглянувшим наконец солнцем парапет, оперся подбородком на руки, разглядывая с высоты смотровой площадки ближние окрестности. Пять лет. Целых пять лет — или всего пять лет? Вроде бы немного, но за это время стихийно возникший посёлок разросся на глазах, маня недовольных, как ночной костёр — комаров. Кто только не просился под руку его милости, от орков до полуэльфов…

Он посмотрел на каменный дом напротив ворот. Осенний воздух был кварцево-прозрачен, и с крыши Драконьей Башни было видно, как во дворе дома Ржавый играет с годовалым сыном, подкидывая его вверх — счастливый визг мальчишки долетал даже до площадки на крыше. Ржавого, самого завидного жениха для долгомысских бесприданниц, ныне почтенного женатого мужчину, отъевшегося, раздобревшего, уже шутя величали Бургомистром: он не только занимался повседневными делами стремительно растущего поселения, но и вёл дела с зачастившими сюда купцами. Да и Бертран частенько советовался с ним, принимая решения по неизбежным ссорам и спорам, потому что тот неплохо, оказывается, знал гномов, а с вожаком оборотней и вовсе умудрился стать, может, и не близким другом, но приятелем точно. Единственными, с кем он ладил плохо, были остроухие охотники разной степени чистокровности… вернее, нечистокровности. Но на эльфов и их половинок-четвертушек нужен был сам господин барон, не меньше, а ещё лучше — владычица Драконьей Башни, ибо прочие были недостойны даже портянки им стирать.

Правда, как разведчики они не уступали даже оборотням, а разведка маленькому вольному посёлку совсем не мешала, поскольку осенью традиционно поближе к жилью и собранному урожаю подтягивались разбойники. А ещё смутно беспокоила Бертрана новость о том, что князь Долгого Мыса послал небольшое войско в Белые Увалы, вроде бы в помощь тамошнему правителю. Как это касалось Драконьей Башни — отродья Бездны ведают, но рыцарская конница при поддержке весьма приличного отряда арбалетчиков была бы слишком серьёзной угрозой для его символического войска, и он приказал оборотням глаз с долгомысских вояк не спускать, пока волки не убедятся, что те идут именно на Белые Увалы.

— Тебе нужен признанный бастард, Берт. Я тоже его признаю, и лучше даже не одного. — Ранлитт подошла почти бесшумно, только крылья бархатной мантии предательски хлопнули на вечном ветру высоты. — А бастард, признанный обоими супругами — это, сам знаешь, такой же законный наследник, как рождённый в браке.

— Мало тебе меня, хочешь потом возиться с моими детьми и внуками? — Бертран повернулся к ней, обнял, притягивая к себе, та охотно поддалась, скользнула между супругом и парапетом, прижалась спиной и откинула голову назад, на плечо Бертрану.

— Неплохой способ чем-то занять ближайшую сотню лет, — хмыкнула она.

Они постояли молча: Бертран, слушая радостные детские визги, всерьёз задумался над словами драконицы; та просто стояла, прикрыв глаза, не думая ни о чём конкретно и меньше всего о том, как легко он мог бы воспользоваться тем, что её матушка залегла в спячку — сломать супруге шею, перебить прислугу и захватить башню и окрестности в полное единоличное владение. Ветер трепал волосы и мантию, но солнце грело, а ещё сильнее грело тело Бертрана, с которым, как оказалось, вовсе незачем было быть сильной, мудрой, многоопытной, а можно было просто расслабиться в его надёжных руках на ближайшую сотню лет. «Очевидно, — лениво размышляла Ранлитт, — люди, гномы, орки и прочие для того и вступают в брак, чтобы утешаться хотя бы иллюзией, будто они не одиноки и не будут одиноки в ближайшее время — немаленькое, по их понятиям».

— Скоро день Равноденствия, — проговорила она, растекаясь по Бертрану и зная, что тот удержит, даже если ему придётся вообще подхватывать супругу на руки. — Пять лет нашему браку. Что тебе подарить? У вас это, кажется, зовётся Деревянной свадьбой? Новую кровать? Попрочнее и повместительнее?

— Змея ты ядовитая, — вздохнул Бертран, процитировав излюбленное ругательство Фриды, — а никакая не драконица. Ты, кстати, знаешь, что если я не буду окучивать всех сколько-нибудь привлекательных особ женского пола, я страшно разочарую всё поселение? Что это за барон, который бабами не интересуется? Не иначе, злая колдунья все соки из меня высасывает и варит из них своё зелье вечной молодости.

— Из всех твоих соков меня интересует только один, — усмехнулась она. — И вовсе не для зелья.

— А из соков Аира?

— Ревнуешь всё-таки?

— Немного, — нехотя признал Бертран. — Не как твоего любовника, просто… У вас с ним слишком много общих интересов.

На самом деле, и как любовника тоже, если уж быть до конца честным. Парень вытянулся, раздался в плечах, отпустил до этих плеч роскошные вороные кудри, а главное — чистота горнего знания в его глазах весьма опасно смешалась с уверенностью в себе: рубка леса, строительство, охота и стычки с разбойниками давали ему сколько угодно возможностей совершенствовать свои навыки и умения. А ещё были обыкновенные простуды и расстройства желудка, беременности и роды, вывихи, ожоги… на молодого, но поневоле опытного целителя народ молиться был готов, и он принимал всеобщее уважение со спокойным достоинством знающего себе цену человека. На такого уже не получалось смотреть со снисходительным одобрением: «Приятный мальчик — хороший выбор, Ритт». Особенно, когда приятный мальчик ожесточённо спорил о чём-то с драконицей, и та изредка бывала вынуждена признать, что прав человечек, а не она, многомудрая.

— Ну, у тебя же нет теперь возможности просиживать по полдня в библиотеке.

— Нет, — с сожалением признал Бертран. — Даже зимой, когда вроде бы особо заняться нечем, эти негодяи умудряются доставлять одну проблему за другой.

— Плюнь на них и свали всё на Ржавого, он будет просто счастлив, что ему дали покомандовать всласть.

— Счастлив — недели две. А потом взвоет и прибежит ко мне, чтобы я избавил его от этакого счастья.

Они опять надолго замолчали, но ничего неловкого или тягостного не было в их молчании. И оба были очень недовольны, когда по каменным плитам смотровой площадки затопотали тяжёлые сапоги Греты.

— С заставы ханец прибежал, твая миласть, Ян-обаратень — выпалила она, снова переходя на своё аканье-хэканье, от которого понемногу отучилась за пять лет. — На нас войско из Долхава Мыса идёт с младшим князевым сыном, ежели Мика не врёт…

Вот и всё, мой друг, вот и всё

Грета сноровисто помогла Бертрану надеть доспехи, тот коротко и деловито раздал приказания: из посёлка всех гнать в башню, скотину выпустить, но с собой отнюдь не тащить, и вообще, брать самое ценное, а лучше — только тёплые вещи и еду, на заставу же послать кого-нибудь из волчат с категорическим приказом в бой не вступать ни под каким видом, а немедленно уходить в лес и прятаться там, поскольку добраться до башни раньше долгомысских они вряд ли успеют.

Ранлитт новость о постояльцах в её башне совсем не обрадовала, но она только покривилась и приказала своим змейкам мужчин с оружием сразу гнать на стену, а прочих — в подземелья: и для них безопаснее, и не будут шляться по дворам, пристройкам и, Предвечная храни, по самой башне, где им вообще нечего делать. Матери она раз за разом, злясь на свою беспомощность, посылала Зов, но та не откликалась — видимо, спала слишком крепко. Ранлитт знала, что рано или поздно она отзовётся, разумеется, вот только когда случится это «поздно»? Ни рыцарям, ни арбалетчикам башню было не взять, да и не для штурма они шли сюда. Наверняка князю не нравился новый сосед, слишком быстро набирающий силы и известность, и он решил раздавить опасность в зародыше, ведь если дома сжечь, скотину либо угнать, либо перерезать, башню же осадить наглухо, то в течение месяца толпа, согнанная под её защиту, просто перемрёт от голода и болезней, вызванных скученностью. «А ещё раньше, — мрачно подумала Ранлитт, — взбунтуется и попытается ограбить своего защитника либо в поисках припрятанного продовольствия, либо в идиотской надежде откупиться колдовским золотом от захватчиков…» Она тихо выругалась, но ни слова Бертрану, спешно садящемуся в седло, так и не сказала. Не стала лезть под руку в такой момент. Ладно, матушка в конце концов отзовётся всё-таки, а когда сюда явится старая драконица, очень недовольная тем, что ей не дали поспать, князь Долгого Мыса может и недосчитаться одного-двух сыновей.

Бертран в сопровождении Греты (Ржавому он приказал оставаться в башне и командовать там в его отсутствие) поскакал к посёлку. Против ожидания, особой суеты там не наблюдалось — всё-таки селиться на новом, почти диком месте приходил народ, готовый к трудностям и опасностям такой жизни. Даже горожанки, которых привела жрица, не теряли время на причитания. Носами они хлюпали, конечно, и слёзы утирали, но при этом поспешно собирали одеяла, плащи и шерстяные платки, сало, ветчину, уже выпеченный хлеб, нагружали добром мужей и детей постарше, мелких хватали на руки и, разгоняя тупо бродящих тут и там овец (счастливые козы уже вовсю шастали по огородам), торопились к обиталищу страшной, но всё-таки своей колдуньи, жены его милости. Только на площади у бывшего общего дома несколько женщин накинулись на Бертрана с паническими воплями, но он, рявкнув хорошенько и приказав говорить одной, а не хором, кое-как разобрал, что несколько девочек ушли за грибами, а с ними, как обычно — пара мальчишек-оборотней: и защитить, и ядовитые грибы сразу унюхать, и на помощь позвать в случае чего. Бертран отправил по следам юных добытчиц очередного оборотня (что бы они делали без волков?), матерям безапелляционным тоном приказал отправляться в башню, а сам, полный дурных предчувствий, двинулся дальше по посёлку, в который раз отметив, что строились его разнообразные подданные как придётся, селясь поближе к своим соплеменникам, и поэтому улиц как таковых в поселении практически не было, а были отдельные группки строений. «Если всё это сожгут, — мрачно подумал он, — прикажу заново строиться не где попало, а по моему плану».

Они двигались по стремительно пустеющему поселению в сторону развилки у Нижнего моста, от которого одна дорога шла к посёлку, другая — к башне. Мост был рассчитан на купеческие фуры, так что тяжёлую конницу, к сожалению, выдержать должен был без проблем. Бертран запоздало подумал, что в обмен на разрешение строиться надо было стрясти с гномов бочонок-другой той жутковатой дряни, которой они пробивают тоннели в скалах — пытаться жечь толстенные брусья настила после почти месяца непрерывных дождей было бессмысленно.

До развилки они с Гретой (от самой конюшни не сказавшей ни слова, так что Бертран то и дело недоверчиво на неё поглядывал) не добрались, потому что к речке, вернее, к лёгкому мостику через неё, с визгами и воплями бежали, путаясь в подолах, девчонки. Оборотни, ухватив за руки младших, практически тащили их за собой, старшим приходилось кое-как поспевать за ними, но из леса за ними гнались взрослые здоровые мужики, и кто первым доберётся до моста, гадать не приходилось. Грета, завидев бегущих за детьми солдат, переменилась в лице, словно призраков увидела — наверное, страшных призраков из своего детства, и Бертран послал коня в галоп, вытягивая меч из ножен. Для рыцарских коней под всадниками в тяжёлой броне мост, конечно, был хлипковат, он просто ходуном заходил, когда Бертран с Гретой по очереди вихрем пронеслись по нему, но выдержал, словно его тролль (усердно задабриваемый подношениями) решил помочь барону и его людям-нелюдям. Долгомысские пешие стрелки, завидев рыцаря с оруженосцем, бросились было кто врассыпную, кто обратно к лесу, но в Грете вскипела бешеная орочья кровь, её даже несколько болтов в упор от самых опытных и хладнокровных не сумели не то что остановить — хотя бы заставить совершать манёвры уклонения, и из десятка, заходившего на посёлок лесной тропой, не уцелел никто.

«Да уж, Лягушачий Рот», — с лёгким содроганием подумал Бертран, глядя на жуткий оскал смешливой болтушки Греты, слизывающей чужую кровь с аспидного лезвия топора, который ей торжественно вручила… всучила Ранлитт: «Мой супруг мне нужен живым, девка, так что бери, пока даю». Понятно, что наёмница и прежде убивала не раз и не два, Бертран и на разбойников с нею ходил и видел, какова она в бою, но тут она повернулась к нему незнакомой, пугающей стороной, и он подумал, а чего ещё он не знает о женщине, прикрывающей ему спину?

Оборотни перевели девчонок через мост и теперь гнали, иначе не скажешь, к дороге на башню, наискосок через перелесок — у тех, задыхающихся от бега, даже реветь от страха не получалось. Бертран, свесившись с седла, цапнул за ворот самую мелкую, втаскивая к себе, Грета умудрилась подхватить ещё одну, постарше, покрупнее (всё-таки она и статью уступала отнюдь не хлипкому мужчине, и сменять кольчугу на настоящую броню отказалась наотрез, разве что без особой охоты приняла — в счёт жалования! — новую, куда надёжнее, хоть и тяжелее при этом). Движение чуть ускорилось, но когда они выбрались на дорогу, ведущую к башне, Бертран увидел с крутого подъёма, как внизу вражеская конница переезжает мост — осторожно, неторопливо, но неостановимо, как прилив. Он посмотрел на Грету, она опустила глаза и полезла из седла.

— Извиняй, твая миласть, — глухо сказала она, зашвыривая на спину своему рыжему мерину ещё одну девчонку, — да только, кажись, кончился мой кантракт. — Смотреть на своего нанимателя она избегала, зато рявкнула на двух подростков: — Чего отцепились? А ну, взялись за стремя и к башне, живо! Те в броне, вас не догонят. — Она всё-таки подняла на Бертрана тоскливые глаза и сказала: — Я-то сваё пажила уже, а дурищ этих жалко. Пускай хоть они паживут.

Он кивнул, спешился сам, так же подсадил в седло ещё девчушку.

— Перекидывайтесь, — приказал он оборотням. — Доберётесь до ворот, передайте мой приказ поднять мост.

— А вы, вашмилсть? — испуганно спросил один из подростков.

— Без вас мы отобьёмся, — уверенно соврал он. — А потом сбросите нам лестницу.

Мальчишка закивал, свято уверенный в способности господина барона отбиться пешим от двух десятков конных противников. Старший оборотень задержал на своём сеньоре понимающий взгляд, но смолчал: барон — хозяин своим людям и нелюдям, но именно поэтому он обязан их защищать, даже ценой своей жизни. Очень многие знатные господа начали забывать, за что им платят подати и кланяются с двадцати шагов, но Бертран из Гнезда Грифона — тот помнил.

Они с Гретой проводили глазами быстро удаляющихся беглецов, потом одинаково перевели взгляды назад, вниз, где, ощетинившись копьями, на крутой склон неторопливо вползала стальная гусеница.

— Надо б нам залезть на прихорок какой, — деловито проговорила наёмница. — А то стопчут попросту, даже прихватить с собой ни которого не успеем.

— А вон на повороте хороший холмик, даже с разбегу на лошади не подняться, — Бертран кивнул на поросший всё ещё густой и ярко-зелёной, сочной и очень скользкой травой холм, небольшой, но с крутыми склонами. — Встанем там и прихватим с собой кого успеем.

— Аха, — с готовностью согласилась Грета. — Кабы тока арбалетчиков княжич не падахнал да не сделал из нас ихольницы.

— Ну, я на его месте именно так и сделал бы, — признал Бертран. — Будем надеяться, у него найдутся идиоты, желающие похвастать, что лично убили самозванца.

Они вскарабкались на холмик, встали рядом, опираясь на длинные, заострённые книзу щиты, и Грета сказала вдруг:

— А помнишь, твая миласть, как мы встретились, а? Ты там, во дворе, стаял красивый такой — и хлаза как небо, — при её орочьих маленьких жёлтых глазках, даже голубовато-серые, словно небо облачным днём, наверное, казались красивыми, — и сам ровно принц из сказки какой. — Её южные «А» в речи то проскакивали, то терялись, из чего Бертран заключил, что она, в общем, почти спокойна. — Я как хлянула, так и влюбилась без памяти, ровно девчонка сопливая.

Она рывком засадила щит острым концом в неподатливую каменистую землю и, схватив Бертрана за плечи, жадно впилась в его губы, почти прикусив нижнюю. Слегка растерявшись от такого напора, он всё же ответил на поцелуй. Однако целоваться, шаря латными перчатками по пластинам брони — сомнительное удовольствие, и Грета первая отступила на шаг, не сводя с Бертрана шальных глаз.

— Ну и ладно, — сказала она. — Теперь и сдохнуть можно.

Когда сказка не кончается свадьбой

Стоя на площадке приземистой надвратной башни, Ранлитт смотрела на холм, где стояли двое самоубийц — его супруг и влюблённая в него орочья полукровка: Бертран, кажется, был единственным, кто умудрился за пять лет не заметить и не понять этого. По дороге к ним неспешно приближались рыцари, во главе которых ехал тип в позолоченной броне и в алом плаще, очевидно, тот самый младший сын князя. Остановившись у холма, он пафосным жестом простёр руку к Бертрану, но обратился с какой-то речью вовсе не к нему, а к своей свите. «Сдавайся, дурак, — мысленно взмолилась Ранлитт. — Сдайся, и я тебя выкуплю, даже если придётся отдать твой вес в золоте — считая оружие, доспехи и оруженосца».

Но, похоже, предложения сдаться её супругу не поступило. Во всяком случае, на него княжеский сын даже не глянул, заставив Ранлитт глухо зарычать от бессильной ненависти. Стоящий рядом Ржавый как-то странно глянул на неё, но драконице было не до странных взглядов рыжего дезертира: она неотрывно смотрела, как всадники раздались в стороны, пропуская вперёд арбалетчиков. Беззвучный Зов, кажется, хлестнул по ушам даже тех, кто просто не мог, не в состоянии был его слышать — столько в нём было отчаяния, что народ на стенах беспокойно завертел головами, не понимая, почудилось им или как. Ответ пришёл спустя некоторое время, когда Ранлитт перестала уже его ждать: мать услышала.

Вот только после трёхлетнего сна ей нужно будет сначала поохотиться, чтобы на полёт хватило сил. И потребуется не час и не два, чтобы с отрогов Злого добраться до Драконьей Башни. За оскорбление, нанесённое её дочери жалкими двуногими тварями, Малсара отомстит, конечно, страшно, но Бертран к этому времени будет мёртв. Ранлитт впилась ногтями в камень парапета, ломая их, но не чувствуя боли. Её супруг… Её супруг, её законная собственность — он сейчас умрёт у неё на глазах. Умрёт — и не будет больше ни вечерних бесед о делах у пылающего камина, ни лёгкой болтовни ни о чём в постели, ни крепкого плеча под головой, ни надёжных рук, сцепленных на животе…

Стрелки единым движением вскинули арбалеты, стальной шквал хлестнул по вскинутым щитам, заставив пару на холме пошатнуться, но единственный недостаток гномьих изделий — немаленький вес: и щиты, и броня выдержали. Во что превратились тела под доспехами — об этом даже помыслить было страшно, разумеется, но открытых ран, видимо, не было, судя по обескураженному переглядыванию стрелков. По стене пополз глухой ропот, кто-то выкрикнул, что надо выйти и отбить у сволочей его милость — сил нет глядеть, как его убивают, пока они тут отсиживаются за стеной.

— Заткни крикунов, — не глядя на Ржавого, бросила ему Ранлитт. Тот ощутимо скрипнул зубами, но заорал, чтобы стояли где стоят и стрелы не тратили, пока вражьи морды не подойдут ближе. На дым, поползший со стороны посёлка, никто, кажется, даже не обернулся.

Арбалеты были перезаряжены, и новый ливень болтов заставил наёмницу упасть на колени. Бертран с заметным усилием помог ей подняться и, сколько сумел, прикрыл плечом. Она что-то сказала ему, неслышное отсюда, и он кивнул. «Попросила добить, — догадалась Ранлитт, — чтобы не взяли живой. Разумно…» Бешенство поднималось в ней душной волной, от него темнело в глазах и крошились стиснутые зубы. Злость на колдуна, который обрёк её на существование в этом жалком теле, неспособном толком защитить даже себя, не то что того, кто так легко впустил в свою душу и жизнь, кто незаметно стал так необходим. «Подожди у меня, мерзавец, — с жгучей ненавистью подумала она, — я найду тебя в новом воплощении, каким бы оно ни было, и отправлю на новый круг перерождения по частям! Очень, очень медленно и по очень маленьким частям отправлю. Если бы не твоё проклятие, трусливая тварь, я бы сейчас летела к Берту…»

Арбалетчики выстрелили снова, так же слитно, и на этот раз выстрелы чуть не сбросили Бертрана с холма — он с трудом удержал равновесие. Вернее, упавшая ему в ноги Грета вцепилась в него, не давая скатиться вниз, но сама уже подняться не смогла, даже с его помощью. «Вот и всё, — мелькнула обречённая мысль. — Вот и всё…» Впереди серой стеной вставали бесконечные годы, в которых никогда больше не будет ни тепла, ни доверия, ни света, потому что не будет больше того, кто заслуживал доверия про́клятой драконицы. Кто ни разу за пять лет не взял ни медяка из сокровищницы, которой никакое строительство не могло нанести серьёзный ущерб. Кому даже мысль такая в голову не приходила — что его супруга безмерно, по человеческим меркам, богата. Кто навязанную супругу ценил и оберегал, что-то такое рассмотрев в тёмной драконьей душе, заслуживающее симпатии и заботы… Ранлитт подалась вперёд и зарычала от душившей её злобы. Если бы она только могла сбросить проклятие!

Лучники-полуэльфы шарахнулись от неё, Ржавый тоже попятился, сделав знак, отгоняющий злую силу, и Ранлитт не сразу поняла, почему рыжий верзила, не сводя с неё расширенных глаз, всё сильнее запрокидывает голову. Площадка становилась катастрофически тесна, и чтобы удержать равновесие, ей пришлось взмахнуть крыльями, сбивая с ног пятящихся от неё защитников башни. Страшные когти оставили глубокие борозды в каменной кладке, и у Ранлитт, понявшей наконец, в чём дело, вырвался торжествующий рёв. Она ринулась со стены, и воздух послушно взвихрился под крыльями, рвавшими ветер. Драконица помчалась к холму у дороги, она ничего не забыла, ничему не разучилась — крылья несли её вперёд, хвост чутко направлял движения, жидкое пламя ласкалось в глотке, просилось наружу… Да! О да, она будет жечь, рвать когтями, поднимать в воздух и швырять о скалы… Ещё как будет! Она напомнит этому жалкому князьку, за что башню прозвали Драконьей!

Алый плащ сразу бросился в глаза, Ранлитт выхватила его владельца из ломающегося строя и с наслаждением разорвала пополам, не заметив стальной скорлупы. Запоздало подумалось, что живым сын князя был бы полезнее, но драконица отогнала такую мысль: у неё и без заложника было что предложить Долгому Мысу. Остатки города, к примеру — после того, как они вдвоём с матушкой наведаются туда. Отогнав разбегающихся в панике людишек от холма на безопасное для супруга расстояние, она плюнула огнём, превращая беглецов в живые факелы, взмыла вверх, удивилась клюнувшим её болтам, посмотрела, что за герой там нашёлся, и пронеслась над самой землёй, расшвыривая пытавшихся защищаться ударами шипастого хвоста.

Она кружила, взлетала и снова пикировала, рвала, жгла, сбрасывала с обрыва, как и хотела, пока из её поля зрения не пропали последние пытавшиеся бежать или сопротивляться. Впрочем, нет — нескольких, пустившихся удирать сразу и уже перебежавших по мосту на ту сторону, она преследовать не стала: должен же кто-то рассказать, какой это был кошмар. Рассказчики, разумеется, приврут впятеро, а слушатели ещё приукрасят, и желающих сразиться с драконом Золотого Нагорья не будет ещё очень долгое время. Ну, кроме обычных самоубийц, желающих прославиться, но это всегда было даже забавно.

Она вернулась к холму, аккуратно села, сложив крылья. Бертран неловко скатился к ней, пытаясь опереться на меч, как на костыль, осторожно приложил ладони к чешуе и восхищённо выдохнул:

— Какая же ты у меня красивая, Ритт. Синяя с золотом…

— Значит, для того чтобы снять проклятие, тебе нужно было просто сильно пожелать этого? Сбросить его усилием воли? И при чём тут тогда отважный олух и доверчивый придурок, да ещё и королевской крови?

Перевязанный вдоль и поперёк, залитый зельями так, что в ушах булькало, Бертран полулежал в своей кровати, успокоенный заверениями Аира, что о Грете он тоже позаботится, и вообще его милости не о чем тревожиться, потому что орков и их полукровок и так убить сложно, а уж… «Ты давал ей драконью кровь?» — перебил Бертран. Аир кивнул, уточнив, что начал он с себя, а потом по приказу госпожи Ранлитт испробовал ту же схему на Ржавом: заметили, господин барон, что он посвежел, даже как будто помолодел? Разумеется, семейная жизнь всем идёт на пользу, никто и не удивился переменам в Бургомистре…

— Ну, королевскую кровь старуха наверняка приплела для красоты, — хмыкнула Ранлитт. — А чистый душой и храбрый сердцем… Берт, чтобы я так захотела сбросить проклятие, мне нужно было увидеть, как тебя убивают. — Она отвернулась, искоса глянула на супруга и хмуро сказала: — Можешь считать это объяснением в любви.

Эпилог

— Вообще-то, её деда звали Грок.

— Грок? Тот самый Грок?

— Она тебе не говорила? — небрежно спросила Ранлитт.

Бертран покачал головой:

— Она говорила, будто её отец был самым младшим сыном вождя от четвёртой, что ли, жены. Он потому и подался в наёмники, что со всеми этими старшими братьями ему ничего не светило в клане. Вот ведь… Королевна-Лягушка, Маргарета Лягушачий Рот! Значит, это к ней, принцессе орочьей, соплеменники набежали, а не под мою руку?

— Ну, почему же? Под твою, конечно — раз уж тебе служит внучка Грока, — хмыкнула Ранлитт.

Они остались на крыше, проводив Малсару, обещавшую заглянуть через недельку-другую и «помочь в переговорах». Дым над Долгим Мысом был виден даже отсюда, и помощь в переговорах вряд ли была нужна, но Бертран не рискнул возражать. Да в конце концов, его тёща умела не только плеваться огнём и сносить укрепления ударами хвоста. Она ещё очень многое знала о людях и не людях, их правителях и жреческой верхушке, и глупо было её знаниями не воспользоваться.

— Я бы на твоём месте подумала о детях — правнуках великого орочьего вождя.

— Ага, и внуках Тристана Второго, — буркнул Бертран.

— Разумеется, — кивнула Ранлитт. — Кстати, твоя королевская кровь даёт тебе законное право основать собственное государство — не желаешь? Вольное баронство, к примеру, если только ты не потребуешь у отца титул графа. Слетать с тобой для убедительности такой просьбы?

— Титул барона я получил за настоящие заслуги, — возразил Бертран. — Зачем мне такой… выдранный драконьими зубами? — Он помолчал немного, потом неуверенно коснулся щеки супруги кончиками пальцев. — Ритт… я ведь, собственно, тебе теперь и не нужен. Зачем тебе это вольное баронство под боком?

Драконица… то есть, в данный момент не совсем драконица склонила голову набок, не сводя с супруга своих невозможных глаз, ставших, кажется, ещё ярче. Она вообще после того обращения стала выглядеть… старше, что ли. «Подстраиваюсь под себя настоящую», — не очень понятно пояснила она. Драконом она, кстати, действительно была васильково-синим по хребту и бокам, как Бертрану и снилось. Только брюхо было лазурным, но Ранлитт не светлела постепенно сверху вниз, а оба цвета прихотливо вливались друг в друга, не перемешиваясь, словно в вышивке гладью, и по этому великолепию шли золотые узоры. Юная послушница Матери Всех Живущих чуть не на коленях упросила её позировать для эскизов штандарта: что это за крепость без штандарта владыки? А за зиму девушки как раз его вышьют…

— Берт, — сказала Ранлитт, — ты идиот? Я сумела снять с себя это проклятие только потому, что не могла тебя потерять, а ты спрашиваешь, зачем мне ты и твои дети?

Она отступила на несколько шагов и плавно перетекла в свою истинную форму.

— Давай-ка порепетируем твоё триумфальное появление на разрушенных укреплениях Долгого Мыса, — сказала она, протягивая страшную лапу. — Наденешь самые роскошные доспехи, какие у меня найдутся, позолоченные с сапфирами, а к ним синий плащ на рыжих лисах, и прилетишь верхом на драконе. Аира с собой можно взять, в качестве придворного мага… Ну, чего встал, полезай на спину!

Бертран, чуть помешкав, встал сперва на протянутую лапу, с неё перебрался на спину, крепко вцепился в начинающийся от шеи гребень, растущий сначала отдельными рогами и лишь дальше сливающийся в подобие плавника. Ранлитт оттолкнулась от каменных плит, легко перемахнув через ограждение, и неторопливо, плавно полетела над плато. У Бертрана дух захватило от восторга, он даже ледяного ветра почти не ощущал. Внизу сновали фигурки поселенцев, разбирающих горелые дома, бродили среди деревьев и пригорков дети и подростки, пытающиеся отыскать разбежавшуюся скотину, Аир (Бертран узнал его по длинным чёрным кудрям — люди стриглись гораздо короче, а эльфы не были такими яркими брюнетами) что-то говорил молоденькой послушнице, вертя в руках какую-то ветку. Заметив крылатую тень, он запрокинул голову, выражения лица было, конечно, не разглядеть, но Бертран был уверен, что на нём написан жадный интерес с восхищением пополам. Ревность опять легонько тронула душу, но её тут же смыли новые ощущения — Ранлитт начала круто набирать высоту, поднимаясь по спирали к облакам.

Когда она села на крышу, Бертран кое-как сполз с её спины и, с трудом шевеля замёрзшими губами, проговорил:

— Да, репетировать надо ещё много раз, а то хорош я буду с такой шальной физиономией! Предполагается же, что я на драконах летаю чаще, чем езжу верхом?

Ранлитт рассмеялась.

— Сказал бы прямо, что тебе просто понравилось и ты хочешь покататься ещё.

— Понравилось, — признал Бертран. — И хочу, да. Ещё и ещё.

Ранлитт засмеялась снова этому мальчишескому признанию, но у неё вдруг мелькнула мысль, что если драконы могут принимать облик людей, орков и прочих эльфов, значит, возможен и обратный процесс? Пусть ненадолго, пусть изредка, пусть в жёсткой зависимости от фаз луны, как у покусанных оборотнями, а не рождённых ими, но должен же быть способ обернуться драконом.

«И если он существует, — подумала она, — я найду его».