Сны отца

Глава 1

Сегодня отцу снится что-то дурное, и я сижу посредине огромного зала, потолки которого теряются во мгле. Сквозь стрельчатые окна ползет мутный свет, в воздухе пляшет пыль.

От черно-белого мутит. Пол выложен плитами — как шахматная доска. Я тяну спину на высоком стуле, сложив руки на коленях. Тонкое кружево рукавов укрывает ладони почти до кончиков пальцев. Я боюсь шевелиться: это кружево настолько прекрасно, насколько старо. Отец, верно, рассердится, если я порву его.

Тончайшие перевивы нитей складываются в плотное полотно, в узор, за которым невозможно уследить. В нем нет повторов, только подобия, от их многосложности и путаницы кружится голова, стоит лишь всмотреться чересчур внимательно.

Отцу всегда нравились сложные детали.

Порой он забывает об остальном — продумав до мелочи кружева, он не обратил внимание на многое другое. На окнах решетки, но нет стекол, и зал вокруг меня пуст.

Наверно, я чего-то жду.

Проходит день, и ночь, и день, пылинки пляшут для меня, и я иногда подманиваю их — постукиваю указательным пальцем, и они словно котята замирают, наблюдая, а потом кружатся над белым ногтем.

Иногда мне кажется, что за окнами лес, заросший мхом и плесенью, а иногда — город. Высокие серые башни тонут в дыму, тускло мерцают стекла.

Думаю, мне раньше нравились стекла.

Или это отцу снятся витражи, полные солнца?

Я путаюсь порой, что на самом деле думаю я, а что — отец.

Ночью почти так же светло как днем, только бесцветнее. Сумрак ест краски, которых и так очень мало.

Этот человек пришел как раз ночью.

Он был слишком четкий и слишком незамысловатый, и я поняла, что он — не из сна.

Перелез через подоконник, уронив створку проржавевшей узорчатой решетки. Она упала внутрь, и пол жадно съел металлический лязг и грохот. Жаль, теперь окно прикрыто лишь наполовину. Мне не нравится смотреть на незавершенное или сломанное, а отца любая неточность злит.

Человек передернулся, огляделся. И увидел меня.

Наверное, я красивая. Отец любит, когда ему снится красивое. Даже если это паутинный лес, и в нем найдется что-то завораживающее.

Человек шагнул ближе. Он был немолод, черноволос и тонок. Смешная белая пижама болталась на нем, и он постоянно поправлял штаны. Может быть, он тоже где-нибудь спал, и его сон нечаянно сплелся с отцовским.

Бывало ли такое раньше?

Я не помню.

— Ты кто? — спросил он.

Я не знала, можно ли мне в этом сне разговаривать, поэтому промолчала. Он обошел меня вокруг, и даже потрогал пальцем — мне стало страшно. Показалось, что я могу рассыпаться.

Я ведь очень давно сижу. Вдруг уже сгнила?

Но обошлось. Правда, когда он коснулся моей руки, часть кружева все-таки треснула и соскользнула вниз. Он поправил, и уселся у моих ног.

— У тебя очень длинные волосы, я едва не наступил, — сказал он. — Жаль, что в темноте не видно, какого цвета.

Ветер умирал у окна, поэтому внутри воздух не двигался. Человек долго сидел рядом и смотрел на высокие корабельные сосны, которые сегодня росли в лесу.

— Я поправлю решетку, — сказал он. — Когда буду уходить. Знаешь, я рад, что мне снится этот сон. Я уже давно не мог заснуть, и мне дали снотворное. Думал, отрублюсь — и темнота. А тут...

Он развел руками и засмеялся. Этот странный звук ничто не смогло поглотить, и наверху под стропилами зашептало эхо.

На рассвете человек ушел. Он не смог поставить решетку на место и виновато улыбнулся мне с той стороны. В мягком свете пепельного солнца он казался прозрачным.

Он стал приходить ко мне. Рассказывал непонятные истории. Сидел у ног и смотрел в бурлящее облаками небо.

Зачем-то снял вторую решетку. Хотел принести цветы — когда за окнами бывал лес, но не получалось. Цветы осыпались прахом, стоило их только сорвать. Тогда он стал приносить мне ветки, затканные паутиной, с алмазами росы и глянцевыми пауками.

Рассказал, что ему скоро сделают операцию и выпишут из больницы — если все пройдет, как надо.

Я не поняла его, но, наверное, это будет что-то хорошее.

А может, он не больше не придет после этого? Я не знала.

Но, по-моему, он очень боялся. Порой он приходил совсем прозрачный и печально глядел сквозь свои руки на мутную, текущую по небу луну. Говорил, что даже снотворное не помогает, так ему больно.

Вот странный. Неужели кто-то по своей воле засыпает? Мне казалось, что это самое страшное, что может произойти.

Только отец любит сновидения.

Наверно, потому что в них есть я. Хотя он порой устает: тогда воздух становится звенящим, комариным, а пол измягчается, и я проваливаюсь в круговерть черно-белого.

Пока отец не успокаивается.

Иногда он видит сны, в которых я хожу и танцую.

Мне нравится тот, где я черной тенью поднимаюсь в звездное небо. Сквозь мое тело видны мерцающие точки. Слезы разновеликим бисером парят вокруг. Отец ненавидит этот сон. Как и тот, где разбивается витражное стекло, огромное, яркое, напоенное солнцем, пузырится и брызжет сияющим каскадом...

Но даже у отца не всегда получается их прервать. Иногда я думаю — потому что эти сны относятся к не-существующей не-реальности. Той, которую отец отрицает, и в которой меня больше нет.

В этот раз человек пришел взбудораженным.

— Мне делают операцию, — весело сказал он. — Не думал, что мне будет сниться сон. Разве под наркозом что-то снится?

Почему же. Бывает.

Только он уже не спал.

Когда человек сел на обычное место и взял меня за руку, я поняла, что за сон снится отцу.

В нем я — смерть.