Сны хромого муравья

О поисках человека

Когда Педро назвал дона Карлоса папой, никто даже не улыбнулся.

- Говорю же, ваш чурбан сломался, - прорычал дон, с силой толкая Педро на холодный пол лаборатории. Его можно починить?

- Разве вы не хотели, чтобы он стал точной копией вашего сына? – удивился кто-то из сотрудников.

- Я – человек, - с некоторым сомнением прошептал Педро.

- Молчать! – рявкнул Карлос. – Андроид нужен был к восемнадцатилетию Педро, как розыгрыш – на один день! Шутки кончились!

- Я – человек, - сказал Педро с большей уверенностью.

Звякнула разбитая в сердцах склянка, пахнуло спиртом, и навстречу дону шагнул старый Веласкес, с годами не растерявший былой хватки. - Мы потратили огромное количество средств и денег на ваш проект, но всё же создали искусственного человека, неотличимого от вашего сына, вплоть до воспоминаний. Мы даже тот самый шрам на виске восстановили в точности – всё, как вы хотели! А теперь вы требуете его переделать? Между прочим, андроид – величайшее достижение и собственность науки!

- Я – человек! – вскрикнул рывком поднявшийся с колен Педро.

Что-то сверкнуло в руках дона Карлоса, и Педро осел вновь. Тёплая ещё кровь закапала на пол, из горла хрипом вышел воздух – он умер, не успев сказать что-то важное.

Подглядывавший через замочную скважину Педро отвернулся, не в силах наблюдать хорошо заметный шрам-полумесяц на виске своего убитого двойника. Неверными пальцами он ощупал необычную метку на собственном теле – память о пережитой в детстве аварии. В мысли его назойливым гостем проник непростой вопрос.

Вопрос, из-за которого Педро не сможет заснуть много ночей кряду, а собственный крик будет будить его в редкие часы забытья.

Вопрос, из-за которого Педро будет страдать от панических атак в будущем, невольно помышляя о смерти.

Вопрос, из-за которого жизнь Педро растянется в нескончаемую муку и оборвётся, едва преодолев отметку в четверть века.

“Человек ли я?”

Нигде, никогда, ни при каких обстоятельствах

- Кто вы? – спрашивает водитель грузовика и вновь переводит взгляд на задремавшую под пухом тумана дорогу. – Я не помню, как вас подобрал.

- И беседы нашей не помните? – удивляешься ты и запоздало понимаешь – опять сработала доведённая до автоматизма привычка стирать людям память.

Водитель улыбается, на лице его – любопытство, ни тени страха.

- Представьте, что существует бесконечное множество вселенных, - говоришь ты, решив в этот раз не начинать издалека. – А также бесконечность вариаций мироздания, в одной из которых вы живёте.

Водитель поощрительно кивает, и ты говоришь ему о своём даре, своём проклятии, своей жизни:

- А теперь представьте, что вы способны перемещаться между вселенными и изменять себя, как и любой объект, бесконечно вариативный.

Водитель не на шутку задумывается.

Но ведь это сродни всемогуществу, - говорит он после недолгого молчания и осекается. Он догадался.

- И зачем вы здесь? Рассказываете это мне? – с жаром заваливает тебя целой лавиной вопросов водитель.

Ты вновь оставляешь вопросы без ответов и спрашиваешь, как его зовут, думая тем временем, что же говорить дальше и – действительно! – зачем ты здесь.

Может, ты расскажешь ему про циклопическое дерево-сферу, выращенное тобой в открытом космосе и заключившее внутрь себя сложнейшую систему из двенадцати звёзд? Или про зеркальный лабиринт размером с целую галактику, играющийся с космической тьмой, скручивающий неиссякаемую пустоту в невозможные узлы? Или же пойти в другую сторону и описать красоты микромира – каким его видишь ты, когда седлаешь электрон?

А может, сразу расскажешь о гнетущей тебя проблеме?

- Барнабас, - отвечает водитель. – Меня зовут Барнабас.

Ты хватаешь быка за рога во второй раз.

- Вы кого-то любите, Барнабас?

- У меня есть жена, друзья, пёс, - смеётся водитель. – А свою дочку – Алису – я люблю больше жизни.

- И у меня была любовь, - признаёшься ты, пытаясь вспомнить невообразимо далёкое прошлое. – Миллиарды лет назад, когда у меня ещё не было… этих сил.

- Сочувствую, - вздыхает Барнабас. – Но если вы… такой необычный человек, разве вы не можете воскресить другого?

- Да, могу, - горько отвечаешь ты, - но тогда я обреку себя на нескончаемые страдания.

В закоулках твоих извилин будто распахивается потайная дверца, и ты разом вспоминаешь все свои тщетные попытки вернуть счастье.

Ты полулежишь на тёплом песке не видавшего человека пляжа, рассвет выплывает из воды, меж растопыренных пальцев твоих босых ног мягко прокатывается приливная волна. Воздух здесь в полтора раза богаче кислородом, чем на Земле, а гравитация – ниже, отчего твои мышцы приятно горят, а голова ясна. Из древнего леса за твоей спиной летят острые, но приятные запахи, неслыханные жужжания и крики. С гулким стрёкотом над тобой пролетает детище этого мира - огромная, способная унести двух таких, как ты, стрекоза, ещё один результат перенасыщения кислородом.

Чужая рука нежно опускается на твоё плечо, и ты слышишь милый сердцу голос, но в очередной раз срываешься на крик.

- Нет! Не верю! – во всю глотку вопишь ты, и лес стонет и визжит, вторя тебе. – Жизнь ушла из тебя на моих глазах, это не можешь быть ты!

Ты смотришь на призрак своей прошлой жизни, над лесом стремительно сгущаются тучи. Всё бесполезно. С первым рокотом из чёрного неба ты уходишь. Скоро здесь разразится гроза, которая сожжёт этот лес дотла, и долго ещё пепел будет носиться по волнам…

- Что случилось? – волнуется Барнабас, подавая тебе пропахший машинным маслом платок, и ты промокаешь слезу.

- Увы, невозможно обрести всемогущество и не потерять себя. Всё, о чём я мечтаю теперь – это несуществование. Нигде, никогда, ни при каких обстоятельствах. Но я не могу даже убить себя, потому что существую ещё в бесконечности собственных копий.

- А смысл убивать себя?

- А смысл жить?

Ты задумываешься. У каждой вселенной есть своё начало… и свой конец. Рождение и смерть. А смысла никакого и нет.

- Смысла нет, - говоришь ты.

- Так создай его, - просто парирует водитель.

От внезапного озарения ты хлопаешь в ладоши и смеёшься – как ребёнок. Ответ на главный вопрос? От простого человека? За несколько минут разговора?

- Барнабас, вы – лучший человек в мире и во всех вселенных, - признаёшься ты. – Счастья вам, и – до встречи!

Ты исчезаешь, и Барнабас замечает, что туман рассеялся. Сегодня он поедет быстрее, чем обычно, и вернётся домой раньше, к приятному удивлению жены и дочки.

Морфеев апостол

Кирилл рывком выдернул свой боевой топор из черепа испустившей дух Твари Джунглей и тревожно огляделся. Какой-то звук, ритмичный и до боли знакомый, повис у его уха и оставался на месте, как бы воин ни поворачивал голову.

– Всё в порядке? – спросила незаметная среди лиан Охотница.

– Похоже, мне звонит жена, – мрачно ответил воин.

Не отнимая головы от подушки, Кирилл нашарил трезвонящий мобильник.

– Что такое, Ариш? Четвёртый час ночи…

– Ой, прости-прости! Я никак не могу найти свои водительские права, совсем обыскалась… Ты не мог бы в сумочке посмотреть? Которая на комоде? Ну пожа-а-алуйста…

Кирилл поднялся и направил своё сонное тело к комоду. Вскоре его босые ноги зашлёпали по песку, а в нос ударил бодрящий океанский бриз.

– Обычно за рулём я, значит, искать права нужно где-то на дне, – рассудил Кирилл, надевая ласты и пояс со свинцовым грузом. – Ну, поехали.

Пловец уверенно двигался вниз, ко дну, внимательно осматриваясь, – в глубинах можно наткнуться на самые неожиданные вещи…

Стайка рыбёшек-пуговок бросилась врассыпную, едва завидев Кирилла, из тьмы на них набросилась расчёска, скрежеща зубчиками. Были тут и связка ключей – каждый ключ тянул в свою сторону, отчего колония не двигалась никуда, и самые разные хищные ножницы – маленькие, большие, прямые, загнутые, тяжёлые и лёгкие, и атакующие из засады щипчики, и невесть откуда взявшаяся ложка, флегматично плывущая по течению. Многим из этих вещей Кирилл не знал названия – он совершенно не разбирался в морской фауне.

Наконец дно. Здесь, в полумраке, среди помадно-лаковых рифов, деловито копошились глубинные обитатели – пара старых фотографий, ярко-оранжевый носок, вечно ищущий себе пару, мелкие монетки, обрывки чеков и трамвайных билетиков и прочая мелкая живность.

Над головой Кирилла проревела огромная губная гармошка, которую он отчаялся найти года два назад, и в ответ ему всхрапнул из мрака спящий фонарь-левиафан. Пловец нежно погладил гиганта по бугристому затылку – и фонарь раскрыл свой единственный глаз, тотчас высветив из мрака пустую пачку сигарет 90-х годов, которая явно имела для Арины какое-то значение, и заветный документ.

Кирилл засмеялся, смех пошёл пузырями из его рта. Вскоре выбравшись на берег с добычей, он с удовольствием отметил, что его руки начали удлиняться и покрываться перьями, и посмотрел в небо:

– Что ж, настало время узнать, что творится у неё в голове и какого лешего она делает посреди ночи непонятно где, да ещё и с моей машиной.

И он полетел.

Светофор для никого

Здравствуй, моя одинокая квартирка на окраине. Никто меня не встречает, никто мне не радуется. Даже тени торопливо разбежались по углам от включённого света, лишь бы не встретиться со мной. Одно только окно скрипнуло единожды - я его не закрываю, когда ухожу на работу, иначе всё наполняется невыносимой затхлостью.

Так и невскрытое письмо лежит на столе прямо под окном. Отправитель не указан. Моя головная боль, уже изрядно запылившаяся.

Каждый раз, когда я закрываю окно, я стараюсь не думать о письме – и не смотреть вниз. Нет, я не боюсь высоты, вовсе нет… Я… Не важно.

На горизонте показались тёмные тучи, и отчаянно надеюсь, что успею заснуть до прихода темноты и что непогода пройдёт моё убежище стороной. Главное - чтобы сегодня я не увидел своего мучителя.

С первыми раскатами грома мне стало нехорошо. Времени оставалось крайне мало, а сон не всё шёл - вот уже в моей руке пластмассовая банка с дробно постукивающими таблетками. В голове всё путается: какая правильная дозировка? Сколько я принимаю обычно?

Небесные титаны на минуту прекратили возню. В квартирке – тишь и тьма. Неверной рукой я бросил в рот две таблетки, запил.

Вспышка молнии и хлестнувший по оконному стеклу ливень отозвались звоном в голове. Две таблетки – слишком много.

Обычно я пил половину одной.

Бесполезное тыканье пальцами в глубь горла вызвало болезненный кашель, стиснувший горло сухим спазмом. Я рухнул на колени – поздно, слишком поздно что-то менять и как-то спасаться: сквозь задёрнутые шторы я уже вижу отблески потусторонне-красного света.

Кажется, я закричал что-то, может быть, и нет – у меня нет соседей, и никто не скажет точно. Как и не скажет, кто, зачем и для кого поставил этот чёртов светофор внизу, на пустыре.

С моих пальцев потекло красное и тёплое, мир вокруг разлетелся на отдельные фрагменты. Сквозь яростно закрытые глаза я всё равно вижу этот жуткий красный свет.

Красный сменился жёлтым, напомнившим мне болезненные, налившиеся цветом тусклого янтаря глаза страдающих гепатитом.

Ещё один удар грома, заполнивший моё сознание тьмой.

Потом, в больнице, мне рассказали, что кто-то увидел меня с улицы и вызвал “скорую”. Я истошно выкрикивал угрозы одинокому светофору из разбитого окна. Прибывшие врачи нашли меня на земле, без сознания, сжимающим надорванный конверт с письмом.

В метре меня песок сплавился в стекло от жара ударившей в светофор молнии, прекратившей его век.

Зря они рассказали мне про письмо. Оно только добавило вопросов. Ну почему, почему там только три бесконечно повторяющихся слова и небольшая приписка?!

“Надеюсь, ты сможешь найти отсюда выход”.

Красный. Жёлтый. Зелёный.

То же самое, но с гарантией

Ливень самозабвенно барабанил на разный лад, ливень кипятился, надрывался, однако шума рекламы перекричать не мог.

Вообще-то световые экраны на стенах домов и объемные мерцающие голограммы не издавали ни звука. Но стоило взгляду — этому вечно голодному хищнику, вожделеющему рассмотреть все, — за что-либо зацепиться, как в голове тотчас наперебой начинали вопить требовательные голоса.

«Невиданные прежде комфорт, стиль и забота об окружающей среде! Спаси природу — сядь за руль Earthsaver!»

«Стройнее, моложе, сексуальнее. Преобразись с новой линейкой одежды от Arkreit!»

«Йогурты Vivo — забота о вас, вашей фигуре и вашем желудке — со сногсшибательным вкусом».

Артемий, парень лет двадцати с приметами неустроенной одинокой жизни на бледном лице, угрюмо смотрел рекламу утюгов Sefal на стене многоэтажки через дорогу.

Ролик открывала сцена с глажкой рубашки. Миловидная брюнетка в облегающих джинсах выгнулась, игнорируя законы физики, над гладильной доской. Сам утюг, направляемый холеной ручкой, ездил по расстеленной рубашке взад-вперед, изредка попыхивая паром. Актриса томно сняла руку с утюга и, взмахнув наращенными ресницами, оперлась о доску, повернувшись к ней спиной, как туристка на пляже, но подставив свое тело опаляться не солнцем, а зрителем. Оставленный без внимания утюг тем временем продолжал ритмично двигаться за спиной девушки, выглаживая рубашку. Актриса закусила губу, высветилась надпись «Утюги Sefal. Для тех, кто хочет получать удовольствие от домашних дел. Теперь автономные! »

Артемий криво улыбнулся, нашарил в кармане старенький проводной USB-плеер и зашагал дальше по мокрой мостовой. В то время, как его пальцы преодолевали лабиринт спутанных проводов наушников, сам он нырял в закоулки, дворы, арки, пытаясь скрыться от хлещущего дождя.

То будущее, о котором Артемий мечтал в своем детстве, с каждым днем уходило все дальше. Еще не Артемием — Темочкой — он любил возиться с конструктором, облекая в плоть свои воздушные замки — мир будущего, полный радостных, доброжелательных людей. Настоящее же, напротив, никуда не уходило, оно нависало прямо над Артемием и хищно клацало зубами. Темочка, узнав о возможности редактирования человеческого генома, представлял себе исцеляющихся от смертельных болезней людей — Артемий же видел рекламу дорогих сомнительных услуг, таких как изменение цвета глаз или модное сейчас удлинение пальцев. Темочка грезил о доступном каждому аэротакси — Артемий смотрел сейчас на стайку стрекочущих дронов, которые проецировали на стену жилого дома непристойную рекламу утюгов.

Артемий вздохнул в ответ своим мыслям. Очевидные ассоциации с только что увиденным заставили бы парня гаденько рассмеяться еще пять лет назад, но не сейчас. Уж слишком хорошо усвоил Артемий одну истину, которую повторял всем своим немногочисленным друзьям.

— В мире, где прогресс рекламных технологий обогнал любой другой прогресс, то, над чем ты смеешься сегодня, в любом случае заставит тебя раскошелиться завтра, — повторил свою мантру Артемий, открывая дверь кафе-«глушки».

«Глушки» появились на свет совсем недавно как ответ общества на огромное количество рекламы. Новые финансовые титаны свергли старых, и теперь на олимпе возятся, борясь за власть над людьми, производитель биойогуртов Vivo и сеть магазинов нижнего белья Nelle.

«Глушки» обосновались на задворках, в полузабытых кафе и близких к разорению ресторанах. Каждый мог прийти в «глушку», чтобы отдохнуть от давящей рекламы, — спасибо блокировке сетевого сигнала.

Когда Артемий вошел в обшарпанный зал, в груди у него трепыхнулось. Пахло крепким кофе, пряностями и умиротворенными беседами, но парень пытался различить тонкий аромат сирени — так пахли духи девушки, которую он так наивно пригласил сюда вчера.

Они с Эстер встретились в поезде метро. Она сидела напротив и пристально изучала плеер в руках Артемия. Когда людей в вагоне стало поменьше, она подсела к нему и попросила посмотреть — сначала жестами, а потом, когда парень стянул наушники, и словами.

— Пожалуйста... мне очень нравятся старинные вещи, — услышал Артемий и вдруг ощутил себя подсолнухом, повернувшим голову к солнцу.

«Красивая, — Артемий сам не заметил, как протянул Эстер свой плеер. Он будто падал в бездну, стремительно, со свистом в ушах, и не знал, успеют ли вырасти крылья.

— Музыка работает без интернета? — спросили ее округлившиеся глаза. — И рекламы нет... Потрясающе!

Где-то в «глушке» с треснувшим звоном разбился бокал. Артемий даже не пошевелился. Он стоял замерев— Эстер сидела спиной к нему и разглядывала меню.

Артемий не помнил, как вчера они представились друг другу и как он пригласил девушку в кафе. Помнил лишь, как стоял на своей станции, глупо улыбаясь, и раздувал ноздри, силясь не потерять легкий аромат сирени.

И вот теперь он в нерешительности топчется в двух шагах от понравившейся ему девушки и разрывается между десятью вариантами наступления и одним — позорного бегства. Мысли его спутались, парень неуклюже сел напротив Эстер, буркнув нечто отдаленно напоминающее «привет», что смутило его еще больше.

— Привет, — широко улыбнулась Эстер. — У тебя волосы мокрые. На улице дождь? Когда я шла сюда, светило солнце и...

— Да, а теперь там ливень, — перебил девушку Артемий и мысленно выругал себя за поспешность.

— Погода год от года хуже.

Воцарилось неловкое молчание. Паникующий Артемий заказал кофе, который ему принесут через минуту и от которого он не отопьет ни капли.

— Чем тебя тогда так заинтересовал мой плеер? — осторожно спросил Артемий и обрадовался, увидев, как оживилось лицо Эстер.

— Я люблю все-все старинные вещи! Особенно тех времен, когда не было рекламы.

— Реклама была всегда, — рассеянно возразил Артемий, сознавая, что взгляд его заблудился в ее кудрях.

— Да, но сейчас она везде! Ничего нельзя сделать, не увидев или не услышав рекламы, — Эстер засмеялась. — Смотри, даже сейчас мы начали говорить о рекламе! А вот твой плеер... Вчера я впервые в моей жизни послушала музыку и ни на что не отвлеклась.

— Хочешь такой же? Я знаю, где купить.

— Все старые вещи очень дорого стоят.

— Да. Сегодня ты либо занят в рекламе и богат, либо отрекаешься от нее и беден.

— Ты занят в рекламе?

— Нет. Просто мне повезло найти классный старый плеер в дедушкином гараже.

— У меня такого плеера никогда не будет...

— А я тебе подарю свой! — воскликнул Артемий. Все стало для него вдруг до безумия просто.

Эстер в одно мгновение перегнулась через стол и радостно поцеловала Артемия в щеку.

Акробаты заходили колесом, прямо на тронах заплясали короли, одуревшие шуты пачками выпустили в небо фейерверки, замки взорвались потешными искрами, и эти искры пронизали Артемия от макушки до онемевших пяток.

— Я сейчас, — пробормотал он. И улетел в туалет — прожигать зеркало безумным взором и рвущей щеки улыбкой.

Вернувшись в опустевший зал, Артемий не увидел ни вещей Эстер, ни ее саму. И своего плеера на столе он тоже не увидел. Только яркий рекламный буклет рядом с нетронутым кофе: пузыри пенки уже полопались, а верхний слой напитка успел осесть, оставив на стене чашки грязную коричневую полосу.

«Вам понравилось? — кричал буклет. — С новым утюгом Sefal вы почувствуете и не такое! То же самое, но с гарантией на два года».

Под утро душевно простуженного Артемия выпроводили из закрывающегося кафе-«глушки»…

Момент Орфея

- Ну привет, дружище. Выглядишь... просто прекрасно.

Из зеркала на Максима, освещаемый тусклой жёлтой лампочкой, смотрел кто-то родной и одновременно с тем чуждый - как родственник, пару десятков лет назад уехавший в другую страну и построивший там свою жизнь, а затем безжалостно избитый этой жизнью в вонючем тёмном переулке родной страны.

- Да чтоб тебя, - Максим тихо выругался, когда в очередной раз задремал и чуть не ткнулся лбом в замызганное зеркало. - Даже в порядок себя не привести, ну!

Тем временем, стрелки часов Максима указывали на «все-нормальные-люди-в-это-время-спят» и на «Макс-идиот-твой-поезд-уходит-через-полчаса».

Уже на улице, перешагивая через грязные лужи, Максим запоздало вспомнил, что не поцеловал жену перед выходом. Обычный утренний ритуал был нарушен, и работяга ощутил смутное суеверное беспокойство: а всё ли с ней или с ним будет хорошо?

- Чёрт! - Максим внезапно поскользнулся на жидкой грязи и неловко подпрыгнул, пытаясь восстановить равновесие. Пиная мокрую придорожную траву, чтобы хоть немного очистить ботинки от налипшей грязи, Макс в сердцах клеймил свою жизнь - с её деревенской безлюдной пустотой, необходимостью каждое рабочее утро топтать дорожное месиво, с однообразно-утомительной офисной работой, которая высасывает из Максима все соки и оставляет его на выходные апатично мять лицом подушку.

"Как я вообще оказался здесь?", - бормотал себе под нос Максим, не замечая, как его слова становятся всё громче и бессильно повисают в стылой тишине.

Шаг. Шаг. Макс поднимался по ступенькам на железнодорожную платформу, и казалось ему, что вовсе не бетон ступеней отмеряют его ступни, а эпизоды из его, Максима, истасканной жизни.

- Как же мы с тобой познакомились? – вдруг замер на полпути Макс.

Кажется, это случилось на втором курсе университета. Максим учился на инженера, будущее обещало ему огромный успех и известность, но настоящее распорядилось иначе. Студент-инженер впервые встретился со своей будущей женой, прогуливаясь в городском парке… Или же они увиделись в партере театра? Точно. А на сцене было что-то с парком.

Образы смешивались в памяти, плавно перетекали один в другой, проходили сквозь друг друга и перенимали оттенки и детали. Будто облачные корабли из густого эфира, они медленно сталкивались друг с другом, после каждого тарана выдирая из противника куски и присоединяя к себе – и вот уже Максим вспоминает тот спектакль, на котором собирающая в поле цветы героиня случайно зашла в лесную глушь, где была укушена крокодилом. Тогда-то скучающий студент и услышал тот перевернувший его жизнь смешок.

Но как её зовут?

По спине Максима, будто из-под земли, прошёл въедливый холодок и туго, осязаемо обвился вокруг шеи. Макс понял, что никак не может вспомнить имя своей жены – девушки, с которой он прожил вместе уже пять лет, ради которой он бросил учёбу и стал совсем другим человеком.

Из холодных щупалец бездны, всё более обволакивающей Максима, его вытащил гудок тормозящего поезда. Макс очнулся и занял место в вагоне. Телефон подсказал ему милое сердцу имя, после чего Максим облегчённо выдохнул и провалился в привычный двухчасовой сон.

- Это недосып, просто недосып, - успокаивал себя Максим, позволяя тяжести на веках сомкнуть его глаза. – Мне просто нужно отдохнуть.

Максу приснились каменистая, безжизненная пустыня и огромное колесо, которое медленно катилось на него. Со свойственным сну безразличием Макс рассматривал нагие тела, из которых колесо было составлено; руки и ноги были заломлены в нечеловеческой агонии, переплетены с руками и ногами соседа, с хрустом и воплем переламывались кости того мученика, который оказывался снизу. Колесо приближалось к Максиму, и всё тише и слабее становились крики, а колесо всё больше ходило из стороны в сторону, теряя свою структурную прочность, становилось всё больше похоже на живое существо. Безразличие стремительно сменилось ужасом, едва Максим увидел колесо на расстоянии вытянутой руки – кошмарное видение преобразилось: не колесо из тел приблизилось к Максиму, а змея, чудовищный змей, пожирающий собственный хвост. Огромные жёлтые глаза вцепились в Максима.

- Вновь пришёл за своей Эвридикой? – змей говорил, таинственным образом не переставая терзать собственную плоть; от его шипящего рыка под ногами Максима содрогнулась и треснула сухая земля. – Мне тебя не хватало.

С омерзением и ужасом Макс смотрел на падающие куски змеиного тела, на тугие волны тёмной крови, струящиеся из-под клыков и орошающие проклятую землю. Максим что-то ответил змею, но, как ни силился он вспомнить подробности своего сна, так и не вспомнил по пути на работу. К обеденному перерыву сон и вовсе забылся полностью, как досадное последствие поездки в душном вагоне.

- Сегодня ты выглядишь особенно паршиво, Макс. Всё в порядке?

- Привет, Дак. – Макс поставил на стол кружку кофе. Время, проведённое в пути от дома до работы, изгладилось, стёрлось из воприятия, слилось с однообразной чередой доведённых до автоматизма будничных действий.

- Да ты садись, Дак, тут не занято, - махнул рукой Максим. – Прости, ты что-то сказал?

- Говорю, ты на мертвеца похож больше, чем обычно, - Дак проворно сел на предложенное место и принялся мягко постукивать по столешнице подушечками своих длинных костлявых пальцев. – Что случилось?

Худой Дак, Каланча, Дак-программист. За свою недолгую работу в офисе Дак оброс целой плеядой прозвищ, но особенно цепко за него схватилось последнее – причём даже не за его, Дака, навыки программирования, Дак ни разу в жизни и кода-то не видел – а за его гротескную внешность. Будто выползший из-под карандаша карикатуриста, ещё вчера очернявшего облик правительства угрожающего государства, Дак походил на паука – тощий, нескладный, с очень длинными конечностями и шеей. Обычно Дак ходил, сильно сгорбившись, но при этом он всё равно оставался самым высоким в офисе.

Вот и сейчас Дак рассматривал Макса немигающим взглядом из-под толстенных очков, как паук, оценивающий на съедобность увязший в его паутине предмет.

- Дак, мы же с тобой вместе учились, верно?

- Да. Только на разных факультетах, но пересекались часто. О тебе весь универ гремел, и было чертовски здорово иметь какие-то общие дела.

- Я вот всё думаю: если бы я не бросил учёбу на полпути, что со мной было бы?

Дак сухо, колко рассмеялся.

- Что было бы? Вот ты ушёл, а я остался. Всё равно мы оба здесь, Макс.

- А вдруг всё повернулось бы иначе? Знаешь, когда я встретил её, ну, жену свою, я тебе рассказывал – я от стольких возможностей отказался, столько предложений отклонил…

- А я знаю, как тебе помочь, Макс, - мягко перебил Дак. На его лице расползлась хитренькая улыбка и тут же спряталась в костлявый кулак. – Знаешь компашку, которая через дорогу от нас?

- «Сансара»? Что-то слышал, но не припомню.

«Колесо, - вдруг бумкнуло в голове Макса, чугунным колоколом ударившись об стенку черепа. - Колесо».

На руке у Дака пискнули часы, предупреждая, что до конца перерыва осталось пять минут, и он заторопился:

- В общем, у них там своя новейшая технология, довольно любопытная. Они могут погрузить тебя в транс или вроде того, подключить к компьютеру и – бум! – ты заново переживаешь какой-то эпизод своей жизни, но с возможностью что-либо изменять, прикинь? Комп использует твою память и информацию из сети об исследуемом времени, чтобы генерировать правдоподобную симуляцию.

- Да быть не может. Это правда работает?

- Ты знаком с Джимми?

- Пацан из бухгалтерии, новенький, с женой развёлся недавно. Да, знаком.

- Ага, тот самый. Знаю, так себе реклама, но именно из-за «Сансары» они и развелись, когда Мойра узнала, что её милый Джимми каждую субботу ходит через дорогу от нашего офиса развлекаться со своими бывшими в симуляции, да ещё и за семейный бюджет.

Дак фыркнул и красноречиво постучал по часам.

- Я не думаю, что это выход, Дак, - уже в коридоре признался Максим. – Боюсь, у меня сейчас проблемы с памятью. Большие.

- Так для восстановления памяти эта штуковина и была создана изначально! – Дак взял Максима за плечи. – Она раньше Интерполу принадлежала. Они, типа, преступников так допрашивали. А потом что- то не сложилось, и технология перешла к «Сансаре», её чуть переделали, легализовали и превратили в бизнес.

Слушай, Макс. Просто попробуй, хорошо? Хуже того дерьма, в котором мы копаемся, всё равно не найти, дружище. Ты попробуй, а потом мне расскажешь, хорошо?

Дак поправил очки и скрылся в своём кабинете.

В эту ночь Максим всё никак не мог заснуть.

«Я сделаю это ради нас, милая, - шептал он, поглаживая лицо жены, которое так сильно нравилось ему когда-то, в те светлые времена, когда Максим любил свою жизнь. – Я сделаю это ради нас. Я просто подлечу свою память, восстановлю измученный разум, а потом мы уедем отсюда куда-нибудь далеко, обещаю».

Утром Максим с удовольствием месил деревенскую грязь по пути на поезд. В самом поезде он впервые за долгое время не заснул, и его восхищённому взору открылись прекрасные затуманенные пейзажи, о существовании которых Макс и не подозревал.

У самого офиса Максим торжественно, будто совершая некий ритуал, с хрустом развернулся на каблуках и зашагал в «Сансару». Сегодня его на работе подменит Дак. А у самого Макса свои дела.

Спустя полчаса он стоял перед дверью одной из «операционных» со всеми необходимыми бумагами, чеком, выпиской от психолога и подписанным отказом от претензий («Ни одного несчастного случая за все десять лет работы, - уверил Максима дежурный администратор. - Просто формальность, понимаете»).

За дверью Макса встретили двое мужчин лет сорока в белых халатах из странной блестящей плотной ткани. Посреди комнаты, чуть под наклоном, стоял аппарат «живой памяти» - необычного вида двухметровая капсула, напоминающая диковинный томограф, неправильно поставленный и обвитый непонятного назначения трубками, проводами и приборами.

Максим нервно хихикнул.

- Вы тут точно не научную фантастику снимаете?

- Мы здесь творим фантастику, молодой человек, - улыбнулся один из «врачей». – Пожалуйста, ложитесь.

«Как можно лечь во что-то стоячее?» – подумал Максим, но тут же отверг все сомнения, когда стенки капсулы упруго продавились под весом и мягко зафиксировали его тело, вызвав смутное ощущение дежа вю.

- Сконцентрируйтесь на воспоминании, которое хотите посетить. – Максим услышал голос одного из «врачей» сквозь жужжание и писк подключаемых приборов, к его лбу присосался длинный тонкий провод. – Просто вспомните.

И Максим вспомнил.

«Сансара» проживала свой обычный рабочий день, но двое её сотрудников ясно видели надвигающуюся катастрофу.

- Что будем делать, Павел Юрьевич? – спросил молодой врач в самом обычном медицинском халате у своего наставника.

- Я не знаю, Женя. Не знаю.

Они оба посмотрели на Максима. Их пациент лежал на аппарате «живой памяти», которым шутливо называли в «Сансаре» обыкновенные кушетки, для более внушительного вида оснащённые ничего не указывающими датчиками. От лба Максима к гудящему неподалёку системному блоку компьютера тянулся длинный тонкий проводок.

- Максим Акимов, тридцать два года, - зачитал из блокнота Женя. – Бла-бла-бла, это тоже не важно… Нейробиолог. Надо же, почти наш коллега. Не женат, детей нет.

- При сеансе оживления памяти обнаружил ранее неизвестную нам проблему, - мрачно дополнил Павел Юрьевич. – Нейробиолог, значит.

- Думаете, он решил поэкспериментировать?

- Вполне вероятно. Когда это началось?

Женя полистал свой блокнот.

- Примерно через две минуты после запуска процесса оживления памяти.

- Две минуты… Это около недели там, в памяти. Значит, он целенаправленно нашёл нашу компанию и повторно погрузился в транс. А система отреагировала на это ускорением всех процессов. Жень, что там показывает компьютер?

- Сейчас пациент переживает около субъективного года за секунду реального времени. Первые десять раз промежутки между новыми оживлениями памяти были коротки, но теперь он как бы… заблудился в самом себе, в своих воспоминаниях, они перепутаны и искажены, он погружается только ради того, чтобы их восстановить, но делает только хуже. Он ломает систему и самого себя.

- Его мозг испытывает колоссальные нагрузки, но всё ещё живёт. Это поразительно.

- Поразительно? Павел Юрьевич, мы должны человека спасать, а не восхищаться тем, что произошло, как бы удивительно это ни было!

- Да разве спасёшь его? Мы с подобным не сталкивались. Интерпол тоже. Если отключим пациента от аппарата – ставлю на то, что он умрёт. Мы можем только изучать происходящее, а там, может быть…

Павел Юрьевич тяжело вздохнул и отошёл к окну.

- Быть может, Женя, это наш последний рабочий день, и не мы будем изучать этот феномен. Чувствую, «Сансару» прикроют ещё до того, как мы доедем до своих домов.

- А если это не имеет никакого значения?

- Чего-о?!

- Ну… - Женя покраснел и замялся. – Знаете, Павел Юрьевич, мозг пациента выстраивает такие живые, убедительные миры… А вдруг мы сами – часть симуляции?

Врачи посмотрели друг на друга и нервно расхохотались.

А потом разом смолкли.

Гнев Перуна

Перуну было неспокойно, и даже в разгаре битвы не могли его покинуть насущные думы.

"Все боги делают то, что должно, все на своих местах", - думал громовержец, пуская стрелу за стрелой в развёрстую пасть хрипящего змия. "Но где же Велес?"

Рухнул поверженный змий чешуйчатой тушей на землю, а Перун и бровью не повёл, лишь поднёс к губам крутой рог и протрубил, к природе взывая:

- Птицы! Облетите небеса, разузнайте, куда делся Велес, сказителей покровитель! Рыбы! Осмотрите корабли - не поплыл ли он в дальние страны? Скимены! Найдите мне скотьего бога!

Защебетали Перуну птицы: нет Велеса нигде в небесах. Прошептало море приливом - купцы и рыбаки ходят по морям, да и только. Глубоко задумался Перун. и чуть было не разразился гневом великим, да примчался к громовержцу израненный скимен:

- Велес, скотий бог, среди людей - силой своей хвастается, мудростью скотоводческой со всеми делится, властвовать хочет!

Разозлился Перун, велел скимену верному показать ему Велеса.

Хохочет скотий бог: все дороги перед ним расстилаются, всяк зверь перед ним пресмыкается, люди готовы за мудрость велесовскую свои поля отдать, а за силу его - и царство, лишь бы победил он чудищ, что из тела поверженного Перуном и рухнувшего с небес змия повылезали.

Велес могучий, созвал всё зверьё, чудищ изорвал, готовый уже принять от благодарных людей бесценные дары, и крикнул в небо:

- Перун-громовержец! Ты не считаешься с людьми, когда разишь своих врагов! Ты обрекаешь их, неповинных, на смерть, бездумно повергая наземь то, что никак в их мире оказаться не должно! Я проклинаю тебя, безрассудный Перун!

- Глупец! - прогремело в ответ Велесу небо. - Я защищаю людей от куда больших опасностей, а с этими они разобрались бы и сами! Безрассуден не я, а ты, посмевший дерзнуть на земное владычество! Хочешь быть с людьми, защищать их? Так и оставайся с ними навсегда, скотий бог, помогай землепашцам и сказителям - к нам ты больше не вернёшься никогда!

Говорят, с тех давних пор Велес так и не вернулся к остальным богам на небо, в Правь, и остался в Яви. А скотина боится грозы, ибо видит в ней силу Перуна, навсегда свергнувшего с небес покровителя сказителей, скотьего бога Велеса.