Снежные птички и другие

КОСА НА КАМЕНЬ

Было уже поздно (или, быть может, наоборот, еще рано – на всякое явление и событие, как правило, существует не менее двух точек зрения), когда Гаспар Иванович проснулся. Точнее, очнулся от того тяжкого забытья, что в последнее время заменяло ему сон. Очнулся, сел, и какое-то время сидел, бессмысленно глядя на плотно задернутые шторы и гадая, какое время суток за ними кроется. Затем медленно спустил ноги на пол, сунул худые ступни в поношенные шлепанцы из меха никому неизвестного животного и, кряхтя, поковылял к шторам.

За шторами крылось давно немытое окно, а по другую сторону испещренного разводами грязи стекла ползла грозящая просыпаться мелкой моросью хмарь, успешно делающая неотличимым раннее утро от позднего вечера.

Гаспар Иванович постоял, сутулясь, перед окном и решил, что все-таки скорее еще рано, чем уже поздно. А это хорошо, ибо, как гласит народная мудрость, кто рано встает, тому может перепасть что-нибудь полезное.

Возле своего привычного ложа Гаспар Иванович остановился и некоторое время его разглядывал, словно впервые увидел. Затем, неопределенно хмыкнув, пробормотал:

– Ребячество все это!

И закрыл ложе широким покрывалом.

Давно можно было уже раскошелиться и купить нормальную кровать. Хоть бы даже и под балдахином. Ну или раскладной диван – это куда как современнее. Но любое существо, видимо, наполовину состоит из застарелых привычек и ненужных традиций, вместе успешо потивостоящих голосу разума. Гаспар Иванович даже хехекнул негромко, представив себе балдахин. Нет уж, привычка – вторая натура, и не в таком возрасте эти самые привычки менять. Тем более что есть куда более актуальные проблемы.

На кухне было как-то пустынно и одиноко. Даже домовые паучки, соткавшие свои тенета в дальнем углу между посудным шкафчиком и стеной, не оживляли унылого колера стен и откровенно старой мебели. Гаспар Иванович неосознанно благоволил домовым паукам, никогда не бил их, в отличие от тараканов, тапком из меха неизвестного животного и по возможности старался не разрушать их паутину, хоть это и не всегда получалось. Например, когда одно из членистоногих задумало поселиться на ручке холодильника. Тут уж разрушения были неизбежны, поскольку Гаспар Иванович именно в холодильник и полез. Долго рылся там, шурша какими-то свертками или упаковками, затем, вероятно, махнул на цель поисков рукой, взял с дверцы четыре сырых яйца и, захлопнув холодильник, вылил их содержимое в большую «супную» чашку. Он сидел на табурете, задумчиво перебалтывал белки и желтки чайной ложкой и посматривал на пауков. Пауки, попрятавшись в укромные уголки своих владений, в ответ настороженно поглядывали на Гаспара Ивановича – видимо, не доверяли ему. Пауки вообще редко кому доверяют.

Надо что-то делать. Собраться с мыслями, скинуть апатию. Гаспар Иванович выпил получившийся несладкий «гоголь-моголь», стер с усов остатки желтка и брякнул пустую чашку в мойку. Действительно встряхнулся, размял плечи и, накинув на эти самые плечи пиджак, направился к двери.

– Вечер добрый, Гаспар Иваныч! – окликнула его на лестнице соседка, живущая этажем выше, – Чой-то вас давно видно не было?

Соседка выглядела усталой, но в целом довольной. Возвращалась откуда-то, может, внуков ездила проведать. «Не иначе как невестке гадостей наговорила, вот и довольна», – злорадно подумал Гаспар Иванович.

– Да вот приболел малость, – откликнулся он.

– Ото я и вижу, какой вы бледный да исхудалый, – покачала головой соседка, – Вы б в поликлинику сходили!

– Ой, да толку мне с той поликлиники! – отмахнулся Гаспар Иванович, – Что эти врачи мне скажут, чего бы я не знал?!

– И то верно, – охотно согласилась соседка, – Они только деньги драть горазды. А с нас-то, стариков, чего им взять? Вот и лечут все подряд одним аспирином да валидолом! Вы лучше ко мне загляните, я вам травки сушеной отсыплю, знакомая одна дала, говорит: надо ее кипятком с вечера запарить, а утром пить понемногу – все болезни снимает как рукой!

Она еще чего-то говорила, а у Гаспара Ивановича внутри зрело какое-то чувство, тёмное и неправильное, которое он, осознав, немедленно постарался подавить. Глаза у него в этот момент стали, видимо, столь пусты и безучастны, что соседка прервалась и сословами: «Ой, что-то заболтала я вас, побегу! Так вы за травкой приходите», – уковыляла вверх по лестнице. Гаспар Иванович остался на лестничной клетке один.

Он подошел к краю лестничного колодца и, уперевшись в перила ладонями, глянул вниз и прислушался. На что - на что, а на слух он никогда не жаловался. И, похоже, сегодня удача была на его стороне.

***

– Нинка, ты там поосторожнее!

– Ой, да чего мне сдеется?!

– Ну да мало ли чего! Тут большой город, мало ли кто по улицам ввечеру шляется! Тут и маньяки, говорят, всякие водятся!

– Да ладно тебе, Олька, – отмахнулась Нинка, – Я до супермаркета и обратно. Одна нога здесь, другая там!

– Хлеба мне зернового купи! – крикнула ей вслед Олька, – И пельмени не забудь!

Некая особа купила квартиру в этом вполне себе советской постройки доме и наняла по совету знакомой двух молодых провинциалок-малярш поклеить обои да побелить потолки. Мебели в преображенной квартире практически не было, если не считать двух старых стульев да колченогого стола, которые сами малярши откуда-то приволокли. Хорошо хоть удобства были на месте. И плита была – можно было пельмени варить или филе куриное поджарить. Сроки назначили справедливые, цену по их понятиям – тоже, и Ольга с Ниной спокойно, без ненужной спешки, работали себе, выравнивая, шпаклюя, штукатуря и клея, и ночевали тут же, расстелив на полу туристические коврики.

Ольга подумала, что завтра они все здесь закончат, сдадут работу и должны будут искать новую. Впрочем, подолгу без дела малярши не сидели, найдется чего-нибудь.

Ольга уже закипятила чайник, когда в дверь позвонили. На пороге стоял высокий, но щуплый старик с аккуратно расчесанными седыми усами и несколько менее опрятной седой же шевелюрой, облаченный в когда-то качественные, но ныне старые домашние штаны и вполне новый пиджак.

– Извините, что беспокою вас, Ольга... хм. Не знаю, как вас по батюшке.

– Максимовна, – ответила Ольга.

Голос у незнакомца был по-старчески скрипучий, однако не неприятный, даже скорее наоборот, внушающий некое доверие.

– Ольга Максимовна. Очень приятно, – старик вежливо склонил голову, – Мое имя Гаспар Иванович. Алла Эрастовна мне вас порекомендовала. Говорит: ремонт делаете быстро и, по нынешним безумым меркам, не слишком дорого. А я как раз хотел берлогу свою стариковскую подправить: обои уж и не упомню когда клеил!

Ольга задумалась: предложение было заманчиво и своевременно, хотя еще предстояло решить вопрос с ночлегом: в этой-то квартире их хозяева не оставят, поди уж послезавтра мебель и прочую обстановку завозить начнут.

– О, об этом не беспокойтесь, – отмахнулся Гаспар Иванович, – Я один живу, места достаточно, уже нешто уголка для ночлега не найдется?

– А цена? – меркантильно поинтересовалась Ольга, хотя внутренне вполне готова была согласиться на очередной заработок.

– А двайте, не сочтите за труд, ко мне поднимемся, – предложил Гаспар Иванович, – Глянете своими глазами на фронт работ, да и сами оцените.

***

Квартира Ольге сразу не понравилась, но чем именно, девушка сказать не могла. Мрачная какая-то это была квартира, безжизненная. Обычно в квартирах одиноких стариков стоит характерный запах, и едва ли в мире найдется человек, который стает утверждать, будто этот запах приятен. Однако здесь этого характерного запаха не было и почему-то от этого было еще хуже.

– Декорации какие-то, – пробормотала Ольга, осматриваясь.

И правда, словно декорации: все внешние признаки, что в квартире живут, есть, а при этом ощущение, будто нет тут никакой жизни.

– Тут две комнаты, – говорил между тем Гаспар Иванович, – Но одна маленькая совсем. Еще коридорчик и кухня. Вы пока большую комнату гляньте, – и предложил, – Вы, Ольга Максимовна, чаю хотите? Я заметил, вы вроде перед моим приходом как раз пить собирались. Так у меня почаевничайте!

– Да я... – начала было Ольга, но хозяин квартиры неожиданно легким шагом уже направился на кухню.

Ольга прошлась по большой комнате, пытаясь понять, что же ее гложет. Да, потолок пора было перебеливать лет эдак с дюжину назад, сейчас его белым даже самый благожелательный посетитель не назовет. Обои не лучше. Хорошие когда-то были обои, добротные, и приклеены не кое-как – отдирать нелегко будет. Да только никакой материал не вечен и обойная бумага в том числе.

Странно, подумалось Ольге, отвлекшейся от мыслей о покраске и поклейке, мебель старая, добротная, и стоит здесь как в музее. Вот этот замечательный книжный шкаф нельзя сказать чтобы не открывали вовсе, но, похоже, делают это хорошо если раз в месяц. А внутри – книги. А что еще должно быть внутри книжного шкафа? Правильно: фотографии детей или внуков, или племянников, или институтского друга, какие-нибудь случайные безделушки, камешки, раковинки, сувениры из поездки в Ялту десятилетней давности. «Декорации», – в очередной раз подумалось девушке.

– Фу, да здесь еще и пауки! – фыркнула она, заглянув за шкаф.

Домовые паучки поспешно спрятались, оставив свои сети.

Осторожно, почему-то пытаясь ступать на цыпочках, Ольга прокралась к маленькой комнате и зашла внутрь. Это помещение было словно бы более жилым: слой пыли неравномерный, шторы на окне явно регулярно раздергивали и закрывали, а старые часы в корпусе из темного дерева размеренно тикали, покачивая маятником. Кроме часов всей мебели в комнате было исчезающе мало: журнальный столик с перекидным календарем да... кровать? Во всяком случае, нечто, которое могло бы быть кроватью, а сейчас стояло, прикрытое широким бордовым покрывалом. И снова – ни одой картины на стенах: ни фотографии сослуживца, ни репродукции Петрова-Водкина, ни столь популярной ныне иконки.

Ольга взялась за край покрывала и приподняла.

– Госсподи боже мой! – вырвалось у нее.

Под покрывалом на низких козлах из деревянных брусьев стоял большой, обитый потертой черной тканью, гроб.

***

На кухне Гаспар Иванович остановился, опершись на кухонный столик. То, что он собирался сделать, требовало некоторого внутреннего сосредоточения. Можно, конечно, и так, но Ольга эта – на вид девушка сильная. Еще начнет сопротивляться и орать, соседей переполошит, те, не ровен час, стражей порядка вызовут. Ни к чему все это!

Гаспар Иванович сосредоточился и даже на несколько мгновений прикрыл глаза.

Хм, да, сильная девушка. Хорошо, что в супермаркет ушла та другая, худосочная. А эта Ольга куда более в теле. Фигуристая, да и на лицо ничего так. Переодть её из этого рабочего комбинезона – штанов на лямках! – во что-то более приличное, подрумянить да причесать, и была бы первая красавица на какой-нибудь деревне! Волосы вон какие опять же, черные! А лицо вполне славянское, круглое. Видать, лицом в мать пошла, а косу черную до середины спины от отца в наследство получила. Или наоборот.

На мгновение какая-то мысль засвербила в голове у Гаспара Ивановича: откуда ж коса, ежели когда в той, чужой квартире Ольга говорила с ним, у нее волосы были убраны в практичный пучок? Но мысль эту Гаспар Иванович отбосил. Открыл глаза и посмотрел на себя в зеркало, висевшее над столиком. Спина его распрямилась, будто сбросив груз лет, морщины на лице разгладились, седые прежде волосы несколько потемнели, как и усы, из под которых теперь выглядывали удлиненные клыки.

Глупости все это, будто вампиры не отражаются в зеркалах. Преломление света оно преломение света и есть, фотонам наплевать, совсем ты живой или условно! Гаспар Иванович клыкасто усмехнулся и пригладил волосы рукой. Интересно, а мог бы он понравиться этой Ольге как мужчина? Впрочем, ерунда, никогда не следует играть с едой!

Воздух за спиной вампира словно уплотнился. Гаспар Иванович, в некотором замешательстве, резко обернулся – и на мгновение встретился взглядом с огромным хищным зверем, напоминающим пропорциями тигра, только не полосатого, а целиком черного, если не считать чуть прищуренных серых глаз. Прежде чем вампир успел что-либо сделать, зверь рявкнул – низко, почти не различимо для обычного человеческого уха, и с неожиданным для столь крупного существа проворством метнулся вперед.

Можно убить вампира, втыкая ему в сердце осиновый кол (собственно, так же можно убить любое существо, обладающее сердцем), но не менее результативно отделение головы от тела. Хищник, сгорбившись, смотрел, как разделенные тело и голова превращаются в серый прах, а потом, брезгливо потрясая лапами, побрел в комнату, где на пыльном полу лежала одежда Ольги.

***

– Ты куда подевалась-то? – возмутилась Нинка, – Пельмени уже сварились, скоро расклекнутся! Давай есть скорее.

– Сейчас, – откликнулась Ольга, с удовольствием вдыхая запах пельмений и при этом стоя так, чтобы подруга не увидела ненароком, как сама собой заплетается черная ольгина коса, – Только руки помою.

– Давай-давай, – поторопила ее подруга, водружая кастрюлю на шаткий столик.

– Так куда тебя носило на ночь глядя? – вновь поинтересовалась Нинка чуть позже, когда пельмений в тарелках заметно поубавилось.

– Да так, – отмахнулась Ольга, – Приперся один тип, якобы – ремонт заказать сделать. Ему, видите ли, Алла Эрастовна нас порекомендовала! Вот, а сам потом домогаться начал, козел.

– Вот ведь, – изумилась Нинка и тут же спросила, – Хоть вином-то каким угощал? Или, может, шоколадом.

– Как же! Он за мой счет угоститься хотел! Но я его отшила – больше не сунется! – Ольга победоносно положила вилку и удовлетворенно откинулась на спинку стула.

– Ага, – довольно протянула Нинка, – мы с тобой бабы такие, нам палец в рот не клади!

ИЗБРАННЫЙ

Халакдаон, Верховный чародей Тройдеса, закончил посыпать заговоренным зерном пентаграмму и, постанывая и потирая поясницу, распрямился.

– Это – самое тяжелое, – сообщил он в пространство, – в моем-то возрасте!

Его ученик, Галахадд, почтительно кивнул. В его возрасте для него самым тяжелым, а может, и невозможным, было бы заставить пентаграмму работать. Однако Халакдаону шел девятый десяток, и ему обрушить мановением руки башню средней величины было действительно проще, чем согнувшись в три погибели сыпать на землю тщательно отмеренные порции риса, проса и семян колокольчика.

– Все практически готово, – сообщил старый чародей, еще раз критически оглядев пентаграмму, – Галахадд, мальчик мой, тащи сюда мешок. Да, – добавил он, глядя, как ученик, крякнув от усилия, подтаскивает означенный предмет, – сколько, на твой взгляд, там весу?

Галахадд прищурился, прикидывая вес мешка, набитого, судя по форме и дребезжанию, старой посудой.

– Где-то около восемнадцати с половиной туббов, – сообщил он свой вердикт, – Но зачем, учитель?

– Или я никогда не открывал при тебе порталы? – насупился Халакдаон, – Впрочем, действительно, не открывал. Тогда запомни – это противовес. Если что-то проходит в одну сторону, нечто другое, близкое по массе, должно пройти обратно. Запомни же это. Нарушения чреваты самыми печальными последствиями! А сейчас давай, ставь этот хлам сюда, в серединку. Да осторожней, не смести линии!

– Хлам, учитель?

– Разумеется! Не буду же я отправлять в иной мир что-нибудь стоящее! Помнишь примечание второе к тринадцатому пункту "Правил"?

– Если не видно разницы, зачем платить больше? – уточнил ученик, водружая печально звякнувший мешок в центре пятиугольника.

Идти на лекцию не хотелось, тем более что погода была теплая и солнечная. Поэтому, хотя сквозь приоткрытые окна второго этажа донеслась трель звонка, отмечающая окончание перерыва, ни Миша, ни двое его приятелей не двинулись с места, продолжая запивать свое ничегонеделанье холодным пивком. Устроились они для этого занятия, как обычно, на плоской крыше неведомой постройки, с давних пор называемой студентами Бастилией и расположившейся прямо перед покоробившейся колоннадой главного входа на факультет. Помимо прочего, это место было удобно тем, что от окон кафедры его заслоняли бурно разросшиеся клены, а потому гневливая преподавательница увидеть их не могла.

Торопливо пробежали по дорожке между корпусами две студентки, из открытого окна большой зоологической аудитории кто-то запустил самолетик. По улице Кибальчича, простуженно порыкивая, проехала маршрутка.

– Может, зря не пошли? – меланхолично осведомился один из Мишиных приятелей, – Там, небось, опять прикольно будет!

– Да ну их, – отмахнулся Миша, – расскажет кто-нибудь. Пойдем-ка лучше, – он поставил на парапет пустую бутылку, – еще пивка возьмем.

Едва он произнес эти слова, как в его глазах на мгновение зарябило. Впечатление было такое, словно весь мир вокруг дернулся наподобие изображения в телевизоре. Крыша под ногами едва заметно дрогнула.

– Что за фигня?! – Миша почесал висок, – Пиво, что ли, несвежее?

Приятели недоуменно пожали плечами. Миша перегнулся через парапет Бастилии, пытаясь разглядеть, как ему казалось, эпицентр странных колебаний, но ничего не увидел. Тогда он спустился по лестнице и зашел за угол строения.

– Упс, – услышали приятели его голос, – А тут дверь открыта. Она же, вроде, всегда заперта была?

– Ну открыта и открыта, – проворчал один из Мишиных приятелей, – рабочие, небось, открыли. Или там опять китайцы с рынка поселились.

– Эй, Мишка, пошли за пивом! – крикнули уже оба вместе.

Ответом была тишина. Они спустились с крыши и подошли к пресловутой двери, действительно, как правило закрытой на висячий замок. Закрыта она была и сейчас. Мишки перед ней не было, как не было его видно и нигде вокруг. Там, откуда ребята последний раз слышали его голос, стоял пахнущий дымом и навозом большой дерюжный мешок, из разорванной горловины которого высовывалась прогоревшая сковорода и пара мятых кастрюль...

Нельзя сказать, чтобы Миша не верил во всякие межпространственные перемещения и параллельные миры. Скорее, он просто не задумывался о таких материях. Он ни шатко, ни валко учился в одном из столичных вузов, умудряясь каким-то чудом сдавать сессии почти в срок.

– Ну и нифига себе! – сообщил он миру, вместо полуподвала, в который только что шагнул, оказавшись на довольно грязной площади, частично занятой чем-то, что он определил как сельский рынок самого провинциального пошиба. Все лотки были деревянные, заваленные главным образом сельхозпродукцией, и нигде не было видно ни "сникерсов", ни обязательного для любого рынка текстиля китайского производства.

Люди тоже были одеты как-то странно и явно не модно, а некоторые – так и в откровенные грязные обноски. Попалось Мише на глаза, впрочем, и пара типов в кольчугах, металлических нагрудниках и шлемах.

– А, – сообразил Миша, – здесь кино снимают! Интересно, и как я сюда попал? Точно пиво тухлое было!

Он вновь принялся озираться по сторонам, пытаясь увидеть приметы знакомых окрестностей ВДНХ, но вместо этого натолкнулся взглядом на седобородого старика в белой мантии, явно направлявшегося к нему.

– Приветствую тебя, о Избранный! – сообщил старик, остановившись шагах в пяти от Миши, – Я счастлив, что ты откликнулся на наш зов.

– Здрасьте, – отозвался Миша, – А вы здесь кино снимаете? Извините, я как-то случайно сюда попал…

– Я не знаю, что такое "кино", но попал ты сюда неслучайно, о Избранный. Назовись, как твое имя.

– Миша, – честно ответил Миша.

– Ми-Ша. Хорошее имя, – одобрил старик, – На одном из древних языков оно означает "нам все по плечу". Очень достойное имя для воина. Знай же, что это – город Тройдес, а вызвал тебя я, Халакдаон, верховный маг и чародей.

– Зачем? – не придумал ничего лучшего Миша.

– Я объясню тебе позже, здесь не место для бесед. Иди за мной, – повелительно произнес чародей, поворачиваясь.

Озадаченный Миша, пожав плечами, под взглядами успевшей собраться толпы поплелся вслед за степенно удаляющимся Халакдаоном. И тут между лоточниками и прочими зеваками протолкался щуплый человечек, облаченный в долгополый черный плащ с капюшоном, и, наставив на Мишу тощий узловатый палец, заорал:

– Пророчеству не сбыться! Умри же, Избранный!!!

К ужасу московского студента, из пальца незнакомца, потрескивая, вылетела молния и ударила Мишу прямо в лоб. Раздался грохот, синяя вспышка на мгновение ослепила Мишу. Когда же зрение вернулось, он увидел, что стоит посреди закопченного пятна на земле, над площадью кружатся перепуганные грохотом галки, а черного человечка уволакивают прочь двое парней в кольчугах и шлемах.

На лице обернувшегося на шум Халакдаона испуг и смятение постепенно уступали место удовлетворению.

– Все видели? – обратился он к толпе, – Магия бессильна против Избранного! Пойдем же, сын мой, нам о многом надо поговорить.

– Опасность нависла над нашей страной, – сообщил Халакдаон Мише после обеда – весьма недурного, кстати, – Но есть древнее пророчество, что в трудный час придет некий Избранный и, выполнив возложенную на него миссию, спасет положение.

– А в чем будет заключаться моя миссия? – какая-то часть Мишиного рассудка, утверждавшая, что параллельных миров не бывает, взяла отпуск по состоянию здоровья и уехала, остальными же частями Миша уже ощущал себя Героем В Блестящих Латах, гордо восседающем на верном коне.

– О-о, она покажется тебе простой, да по сути такой и является. Видишь ли, соседнее государство давно тщится нас завоевать. Дабы облегчить себе эту задачу, они насылают на наши земли мор, глад и нежить. Надо найти и активировать некий Артефакт, который и защитит нас от всех этих напастей, а без них соседи не пойдут войной на нас. Беда лишь в том, что найти этот артефакт может не всякий.

– А я и есть не всякий! – возгордился Миша, а, подумав, добавил, – А почему такой важный артефакт не держат включенным все время?

– Преклоняюсь перед твоей мудростью, Избранный, – проговорил старик с видимым смущением, – Видишь ли, давно в нем не было особой нужды, а он поглощает очень много магической энергии.

– Энергоемкий – это понятно, – с умным видом кивнул Миша.

В течение трех дней Халакдаон снаряжал Мишу в путь. Для начала он привел его в какую-то комнату, бывшую, как понял Миша, хранилищем магических и вообще особо ценных предметов, и заявил, что Избранный сам легко определит активатор Артефакта. Минут пять Миша, хмуря брови и почесывая нос, прохаживался вдоль стеллажей, рассматривая кольца, браслеты, медальоны, короткие кинжалы и даже, как будто бы кремневый наконечник. Затем ему стало скучно, и он наугад взял с полки перстень-печатку с большим зеленым камнем в оправе в виде стилизованной когтистой лапы.

– О-о! – искренне восхитился чародей и еще несколько человек, при сем присутствовавших, – Вот еще доказательство истинности Избранного.

Миша в очередной раз возгордился, успев, впрочем, заметить, что все восхитились, предварительно глянув на Верховного мага. Вероятно, на самом деле только Халакдаон знал, какой предмет надлежит взять.

Далее последовало обсуждение пути с изучением карты местности и перечислением дорог и переправ. Потом Мише подобрали кольчугу, нагрудник, шлем, наручи и прочие элементы доспехов, а также меч и лошадь. При всей гордости за дело государственной важности, Миша не мог не сознаться, что мечом он не очень-то владеет. На это Халакдаон посоветовал не беспокоиться: дескать, роль Избранного – преодолеть магические препоны и совершить собственно активацию Артефакта, а ежели кто нападет с обычным оружием, так о нем позаботится отряд, что король по его – Халакдаона – совету приписывает к Мише в качестве охраны.

Миша отбыл в путь утром четвертого дня после своего появления в Тройдесе, окруженный десятком бравых вояк в начищенных вороненых доспехах. Сам Миша пытался махать рукой провожающим, то и дело судорожно хватаясь за луку седла.

Когда пыль на дороге улеглась, а зеваки разошлись, Халакдаон поднялся в свои покои и устало опустился в кресло.

– Галахадд, мальчик мой, – окликнул он ученика, – Прикажи подать мне что-нибудь выпить, и начинай собираться в дорогу.

Спустя полчаса Галахадд уже стоял, облаченный в дорожный плащ и новые крепкие сапоги, возле кресла учителя и смотрел, как тот капает в свой бокал лекарство из матово-зеленого пузырька.

– Галахадд, поедешь сейчас до Старалеса, оттуда на корабле доберешься до Певмы. Возьми, этого должно с лихвой хватить на дорогу и на покупку лошади, – старик протянул ученику тяжелый кошель.

– Но ведь морем получится приличный крюк, – неуверенно сказал Галахадд.

– Правильно. Но сейчас устойчиво дует попутный ветер, и в Певме ты будешь уже послезавтра к вечеру. Таким образом, ты будешь опережать этого Ми-Шу по меньшей мере на пол дня.

– Поражаюсь вашей мудрости, учитель, – Галахадд склонил голову, – Ведь народ, похоже, правда поверил в сказку об Избранном. Только вот если его кто-то на самом деле магически атакует? На площади ведь была инсценировка?

Чародей кивнул.

– Я заговорил его доспехи и дал пяток амулетов. Некоторое время он продержится, а дальше это уже не будет иметь значения.

– А кольцо?

– Первое попавшееся. Вообще-то мне было все равно, что он выберет, но то, что это оказался перстень – очень удачно, поскольку Активатор – и в самом деле перстень.

Старик, отставив бокал, порылся в складках своей мантии и извлек откуда-то сильно потертый тусклый перстенек с печаткой в форме пятилистника.

– Держи. Артефакт активизируется этим. Вход в башню знаешь, как найти. Иди же, не мешкай, и да будут боги к тебе благосклонны и да отвратят от тебя внимание врагов.

Галахадд уже шагнул к выходу, но остановился.

– Можно спросить, учитель? – увидев утвердительный кивок Халакдаона, он продолжил, – Вы же могли отыскать если не Избранного с большой буквы, то, по крайней мере, опытного воина, закаленного в боях, богатого опытом, знаниями и обладающего живостью ума. Почему же вы взяли первого попавшегося?

– Дитя мое, подумав, ты сам бы ответил на свой вопрос. Однако я подскажу: жители того мира вовсе не способны к колдовству, так что тут разницы нет. Могучие воины, как и мыслители – повсеместно немалая редкость. Мы могли бы потратить месяцы на поиск такого, а при этом все равно были бы вынуждены давать ему и магическую защиту, и эскорт. А ты помнишь примечание второе к тринадцатому пункту "Правил"?

ПОЛКОРОЛЕВСТВА

Ветер рассеянно пригладил сухой рукой верхушки придорожной травы, зашуршав подсохшими к концу лета крапивными стеблями и покачивая головками чертополохов и сиреневыми соцветиями пустырника. Маленькая бурая птичка выпорхнула откуда-то, пискнула тревожно и поспешно скрылась в бурьяне; из дремучих травяных зарослей деловито выбежала полевка и мохнаты шариком прокатилась по дорожной пыли едва не под самыми копытами лошадей.

Лошади шагали мерно и мирно, понуро опустив головы и лишь изредка пофыркивая на редких, но оттого не менее кусачих слепней.

– А ну как энтот гад крылатый объявится? – крепкий бородатый мужик, сидевший на передней подводе, почесался, запустив руку в открытый ворот рубахи и тревожно поглядел на небо. Небо было пустынно и бесцветно, – Помнишь, он осьмого дня аккурат в этих краях обоз пожег.

– Ну и на какого беса мы ему сдалиь? – собеседник его, даром что безбородый, зато убеленный ранними сединами, шагал рядом с подводой, чтобы поразмять затекшие за долгий путь ноги, – Ежели бы у нас золото было аль серебро, тогда да! Крылатые змеи – они ох как охочи до всякого богатства! Али ежели б мы провиант везли. А с железками, да с полотном, да с сукном что он делать будет? Кафтан себе сошьет?

– Дык он же змей! – упорствовал бородатый, – Это ж не человек тебе, а тварь неразумная! Увидит – везут что-то, да и пожгёть огнем на всякий случай!

– Ну так на такой случай к нам охрана и приставлена, – пожал плечами седой, ловко запрыгивая в подводу, – Эвон, орлы какие!

– Ох боже ж мой! – покачал головой бородатый, – И так всего доходу – одни убытки, так еще этих орлов твоих корми! Скоро все по миру пойдем, ежели кто дракона не укокошит! И хорошо, если хоть с сумой пойдем, вообще живы останемся.

– А ну тихо! Разбалакались тут во всю глотку! – капрал стражи проскакал вдоль всего обоза и попридержал коня у первой подводы, – Ан как ящер где в кустах спать залег, а вы голосите на всю округу!

Мужики обиженно замолчали, спорить не стали. Ан как и правда где рядом спит?

Капрал же проехал вперед обоза, догнав двух конников, двигавшихся в сотне шагов впереди подвод, в авангарде. Он был откровенно недоволен возложенной миссией по охране каких-то третьеразрядных купцов, но приказ есть приказ: король строго распорядился – ни торговым людям, ни жрецам, ни вельможам без охраны за стены городов и частоколы сел даже носа не высовывать. А большинство и не высовывало. Служители культа затворились в храмах да знай себе возносят молитвы за упокой чудища. Купцы, что позажиточней, запаслись снедью, как в осаду, и вообще из домов не выходят, а товары позапирали в складах или же сбывают свои менее удачливым собратьям «по разумной цене». А все из-за какого-то змея крылатого, будь он неладен!

– Все спокойно! – доложил один из конников и добавил после паузы, – Пока.

– Думаю, я бы заметил, если бы что-то вдруг стало не спокойно, – огрызнулся капрал, – Держите ухо востро! Сами понимаете, если эта тварь объявится – первыми же под удар попадете.

Он ошибался.

Раньше, чем до его ушей донеслись предостерегающие, а затем и перепуганные крики и ржание лошадей, раньше, чем капрал услышал свист воздуха в крыльях, одна из подвод в середине обоза буквально превратилась в огненный шар и опрокинулась, подминая под себя бурьян. Дракон, пригибая траву, пронесся над обозом, небрежно выдернув из седла ближайшего стражника и отшвырнув его в сторону, и заложил вираж, удивительно плавный для столь внушительного существа. Убедился, что внимание всех присутствующих приковано к нему – и вновь пролетел над обозом, но теперь уже не поперек, а вдоль ряда подвод, не обращая внимания на гудение арбалетных болтов, которые принялись выпускать по нему пришедшие в себя стражники.

Он явно не собирался грабить обоз и забирать ненужные ему железные слитки, сукно и прочие товары. Все это он просто сжег.

***

– Это возмутительно! Это переходит всякие границы!

Канцлер оторвал глаза и перо от лежавшего на конторке листа, в котором пару мгновений назад что-то ожесточенно черкал, и взглянул на короля.

Его величество, в съехавшей набок короне, завернувшись в мантию, вышагивал вправо-влево по тронному покою и гневно потрясал пачкой исписанных пергаментов.

– Не, ты послушай! – говорил он, срываясь на фальцет, – Что творится! Эта тварь практически пректратила всякую торговлю! Во всех донесениях от градоначальников пишут, что народ сидит по домам, лишний раз боясь показаться на улице, не говоря уже про то, чтобы отправиться хотя бы в соседнюю деревню!

– Полно, ваше Величество, – выразил сомнение канцлер, обтерев кончик пера о тряпочку и отложив письменный прибор, – Ящер лютует всего в одной части страны.

– Да? Ты это им объясни! – король потряс обреченно зашуршавшими листами перед лицом канцлера, – Они боятся! Как можно заставить купца торговать, если он не хочет? Никакой купли, никакой продажи – и никаких налогов, соответственно! И добро бы дракон зарился на что-то определенное – те же подати собранные воровал бы или еще что. Но этот отпрыск преисподней жжет своим поганым огнем все подряд! А поэтому и за жизнь свою никчемную дрожат тоже все подряд!

– Я вчера имел беседу со вторым министром, – продолжал король, чуть понизив тон, – Так он меня еще больше порадовал. Говорит: скоро урожай будут собирать, его бы селянам как раз на ярмарки да рынки везти, а тут дракон! И свирепствует аккурат в той части королевства, где урожаи самые... хм, урожайные. И, говорит, это значит, что половина городов без провианта к зиме останется. А, каково?

Канцлер некоторое время задумчиво смотрел на фреску за королевской спиной. На фреске – вероятно, довольно старинной – крепкого сложения рыцарь пронзал мечом блестяще-черного дракона, одновременно заслоняясь щитом от пламени, изрыгаемого гибнущим ящером. Облачен был рыцарь несколько странно: в меховые сапоги и меховую же безрукавку, надетую поверх кольчуги. То ли художник пытался показать, что дело происходило в стародавние времена, когда латный доспех еще не придумали, то ли в те времена рыцари и в самом деле одевались на бой подобным образом.

– Это может создать неблагоприятный образ нашего королевства среди соседей, – сказал он наконец, – Не в первый раз появляется на земле столь свирепое чудовище, а мы с ним, видите ли, не можем справиться.

– Образ? – возмутился король, – Да у нас таким манером от королевства только образ через пару лет и останется! Если бы кто-то из моих венценосных собратьев вздумал нам грозить войной или же дикие племена с севера пошли в набег, я знал бы, чем им ответить. Но гоняться за змеем по лесам и болотам армия не может! Он просто улетит, едва они к его логовищу подберутся, а потом будет вылавливать понемногу! Бывало уже такое!

– Да, да, припоминаю, – канцлер покивал седой головой, – Дружина его величества Арзеса лишилась так двух лучших отрядов... В таком случае, нужно послать хороших бойцов, с которыми ящер не побоится сойтись в битве и один из которых его в конце концов победит. Главное, пообещать им что-нибудь хорошее.

Король перестал расхаживать, замер, и в его глазах отразилась работа мысли.

– Обычно в таких случаях руку принцессы обещают, – пробормотал он, – так ведь нет у меня дочери... Так, – его Величество резко выпрямился, отчего корона перекосилась на голове еще сильнее, и отбросил в сторону пергаменты, осенними листьями разлетевшиеся по мозаичному полу, – Позови писаря! Нет, к бесу писаря, сам напиши. «В лето 387-е мы, король Эмонд Сарус второй, повелеваем...» Записал? «...повелеваем: объявить всем посвященным рыцарям, всем мужчинам знатных родов, достигшим совершеннолетия и способным держать пику и меч, что тому из них, кто не побоится выступить против разоряющего наши земли дракона, одержит над сим гадом победу и предъявит убедительные доказательства оной победы, передать в полное владение все земли королевства к югу от Одды и к западу от Мзасса вместе с герцогским титулом и всеми полагающимися почестями.»

– Это ж почти что полкоролевства! – возмутился канцлер.

– Вполне в соответствии с легендами: раз королевской дочки нет, так надо половину королевства отдать, – невесело усмехнулся его Величество, – Лучше уж часть земель потерять, чем все, ежели это поможет, конечно. А ежели нет, так нас уже через год кто-нибудь из соседей голыми руками возьмет целиком.

– Может быть, – не согласился канцлер, – вам, ваше Величество, все-таки посоветоваться с первым министром?

– Я король или кто? – возмутился его Величество, – Дописывай, дописывай, да я печатью своей скреплю. А министр, ежели с моим решением будет не согласен – ну что ж, впадет в немилость на годок-другой.

***

Дверь маленького трактира открылась, пропуская нового посетителя. Тот, войдя с освещенной улицы в мрачное, закопченное и озаренное только светом пары факелов да очага помещение, остановился у порога и принялся осматриваться.

Трактиры продолжали шаткое существование, балансируя на грани разорения. С одной стороны упорно ходили слухи, что дракон одиноких путников не трогает – видать, отъедается во время нападений на обозы и реагировать на всякую мелочь уже считает ниже своего достоинства. А, поскольку чуждый предрассудков ящер лихих людей тоже приел – по крайней мере тех, что ватагами передвигались, то одинокие путники по тракту нет-нет да и проходили и многим из них нужен был стол, а то и кров. С другой стороны, свежих продуктов не было, да и не понятно когда предвиделись, так что трактирщик мог рассчитывать только на собственную запасливость.

Молоденькая подавальщица подбежала к гостю и поинтересовалась, что ему угодно.

– Пошли кого-нибудь покормить коня, – голос у незнакомца был низкий и рокочущий, подстать могучему сложению, – А мне подай-ка мяса и пива. Стой, скажи еще, есть ли здесь охотники за драконом?

– Угадали, милостивый господин, – улыбнулась девушка, – есть. Вон за тем столом сидят двое!

Незнакомец обратил взгляд к указанному столу, за которым поглощали упомянутое мясо с пивом два человека, судя по облачению имеющие отношение к рыцарскому братству. Одного – усатого и с бородкой, одетого более скромно, незнакомец для себя определил как странствующего рыцаря-бакалавра, второй же, помоложе и явно побогаче, был, скорее всего, младшим отпрыском какого-нибудь графа или хотя бы барона.

В свою очередь те двое прервали трапезу и тоже стали с легким подозрением рассматривать вновь прибывшего. Был он высок и широк в плечах, но при этом чем-то напоминал варвара из северных степей: глаза чуть раскосые, черные тонкие и длинные усы, обут в мягкие сапоги, а поверх кольчужного доспеха накинута меховая безрукавка.

– Ну что, собратья-рыцари, – нарушил молчание незнакомец в безрукавке, – разрешите ли присоединиться к вам и разделить, так сказать, трапезу?

Лицо молодого дворянина выражало скорее отрицание. Странствующий рыцарь однако же привстал со стула, отвесив легкий полупоклон.

– Я – Элас Роторский, рыцарь-бакалавр, а напротив меня – благородный баронет Шолл. Ты назвал нас собратьями, незнакомец. Назови то имя, под которым тебя знают в городах и селах королевства, и, ежели оно известно и нам тоже, присоединяйся.

– Учтивая речь выдает истинного рыцаря, – незнакомец отвесил кивок, должный, вероятно, сойти за ответный поклон, – Я не слишком известен в городах королевства, но кое-где меня знают под именем Вальзамира, маркиза Эрольского.

На мгновение повисла пауза. Баронет Шолл медленно поднялся со стула.

– Вы – тот самый Вальзамир? – проговорил он наконец, – Тот самый, что расправился с драконом, напавшим на Арзеса? Для меня великая...

– Тот самый, – ответил Вальзамир, опускаясь на жалобно скрипнувший стул, – За что и получил от его Величества Арзеса Эрольский маркизат.

– Это выдающееся деяние, – согласился рыцарь Элас, – и я, как и наш молодой друг, почту за честь сидеть за одним столом с совершившим оное. Но позвольте, прошло более двадцати лет, а я всегда полагал, что Вальзамир уже тогда был отнюдь не юн.

Вальзамир исподлобья посмотрел на него.

– Вы заблуждались, к тому же мне многие говорят, что я выгляжу моложе моих лет, – ответил он тоном, дававшим понять, что не собирается развивать эту тему.

Тут появилась подавальщица – вместе с тарелкой жаркого и большой кружкой пива.

– Вы бы, господа рыцари, поторопились, – громким шопотом сообщила девушка, – а то это уже почти что последнее пиво. Ежели этого ящера кто не погубит наконец, постояльцы будут одной колодезной водой еду запивать!

Это ужасное предупреждение немедленно развеяло повисшую было в воздухе неловкость. Вальзавир громко отхлебнул пива и на некоторое время погрузился в мясо – в прямом и в переносном смысле.

– Если последнее, – философски заметил Элас, – то, милая девушка, принеси и нам с баронетом еще по кружке.

– Ну и как вы, господа, собираетесь одолеть ящера? – поинтересовался Вальзамир, утолив голод, – Есть ли у вас план или какой-нибудь опыт?

– Наше время бедно на чудовищ, – печально покачал головой Элас, – и странствующему рыцарю нелегко ни совершить подвиг, ни набраться соответствующего опыта. Помню, я трижды бросался уничтожать монстров, поверив слухам. Но гидра на деле оказалась всего лишь двуглавым ужом-уродцем, поселившемся под колодой в чьем-то дворе, плотоядный вепрь – и вовсе выдумкой недалеких селян. Лишь огромный барс-людоед был настоящим и был-таки мной сражен, несмотря на потерю мной в ходе боя меча. Зверь, однако же тоже был оглушен и, пока он приходил в себя, я нашел толстый и острый дубовый сук. И, едва барс на меня кинулся вновь, я ему воткнул прямо в...

– Не буду врать, сколь бы ни обидной была правда, – прервал его баронет, – у меня нет даже такго опыта. И я могу надеяться лишь на свою силу и ловкость, отточенные в упражнениях, да на отцовский щит, якобы заговоренный от драконьего пламени.

– Так, понятно, – кивнул скорее каким-то своим мыслям Вальзамир, – Мой опыт тоже невелик. Некогда мне просто удивительно повезло. Но я, по крайней мере, видел дракона, и не раз.

– Не раз?! – изумился баронет Шолл.

– Не раз. Прежде чем что-то предпринять, я провел дни, таясь по кустам и оврагам, чтобы хоть немного понять дракона, его привычки и образ действий. И вот то главное, что я понял: практически ничему, что пишут или говорят о драконах, верить не стоит.

– А чему стоит? – поинтересовался Элас.

– Ничему не стоит. А стоит помнить две вещи. Драконы умны, но не так как люди. Глупо полагать их тупыми животными и столь же глупо думать, будто драконы разделяют человеческие эмоции и переживания. И второе – стремящиеся к своей цели драконы хитры и коварны и невозможно знать заранее, как они поступят.

– И что же из этого следует? – спросил баронет.

– Следует, что никому не удастся сразить дракона в одиночку! Может, вы не знаете, но уже четверо претендентов на обещанную королем награду ее точно никогда не получат, а, кроме нас с вами, похоже, больше дураков нет.

– Но у вас же получилось однажды! – воскликнул Шолл.

– Мне повезло, крупно повезло, – проговорил Вальзамир, – Тот дракон был моложе и неопытнее нынешнего. Я наблюдал за ним...

– Что?! – не сдержали изумление оба рыцаря.

– То. Я не безумец, чтобы совать голову в пасть чудовища. И не гидра – у меня голова всего одна. Разумеется, я наблюдаю за драконом уже несколько дней.

– Вот что я предлагаю, – продолжил Вазльзамир, отхлебнув пива из свежей кружки, – Ни в коем случае нельзя нападать на дракона на открытом месте. Ни мечем, ни копьем, ни из арбалета поразить его с первого раза не удастся, а, если у него будет возможность, он немедленно поднимется в воздух – и пиши пропало. Летящего его, быть может, сотня арбалетчиков смогла бы сбить раньше, чем он бы их испепелил, но нас всего трое и у нас нет никаких шансов.

Но у ящера берлога в старой штольне: добывали там чего-то, потом рудник забросили, но поселились в нем лихие люди, Дракон их, видимо, приел и занял их место. Я себе подобные рудники представляю. Они иной раз запутаны, с боковыми отнорками и пересекающимися коридорами, но зато достаточно узкие. Дракону в них быстро развернуться не удастся, а, попробовав расправить крылья, он себе будет лишь мешать. Огнем он тоже будет плеваться осторожно, иначе порушит крепи и может вызвать обвал, который его же самого и похоронит.

Я подсмотрел, что в середине дня ящер не показывается – видимо, отдыхает. В это время, когда солнце ближе всего к зениту, нам надо проникнуть внутрь и разыскать дракона. Найдя, главное не потревожить. Если получится – нападем все вместе. Кому будет сподручнее всего, должен отрубить хвост. Это грозное оружие, скажу я вам. Далее надо постараться повредить крылья – на случай, если дракон все-таки вырвется наружу. Ну и, наконец, заняться его головой.

– А кто же победит? – поинтересовался баронет.

– И правда, о чьем же подвиге будут слагать баллады? – присоединился Элас.

– Послушайте, – подергав себя за ус, сказал Вальзамир, – Мне все равно, кто именно сразит ящера. Чудовище разбойничает прямо у границ маркизата, и мне нужно, чтобы хоть кто-нибудь с ним справился. А так... Ну пусть те, кто останется в живых, потом и сравнят, кто больше сделал и кто проявил больше бесстрашия.

***

Первый скелет им попался в каких-нибудь трех верстах пути от проезжего тракта. Вальзамир справедливо заметил, что вблизи драконьего логова кони будут их только выдавать, а внутри так и вовсе не понадобятся. И трое драконоборцев оставили лошадей в лесочке, стреножив, но не привязывая, и двинулись далее пешком по полузаросшей бурьяном дороге, по которой некогда вывозили руду и доставляли припасы для горняков.

Вот на этой-то дороге и раскинулся обгорелый костяк, буквально впечатанный в пятно сожженной земли. Судя по некоторым спекшимся и местами оплавленным кускам металла, покойный был рыцарем и в этот последний для себя миг сжимал в руке верный меч. Рыцарю, вероятно, повезло встретить змея на относительно открытом месте, когда тот либо отправился перекусить, либо возвращался после охоты.

– Надо бы похоронить его, – проговорил Шолл, – да попробовать разузнать его имя.

– Если сладим с ящером, – проворчал Вальзамир, – тогда и похороним с положенными почестями. И этого, и остальных.

– Остальных? – удивился Шолл.

Вальзамир не ответил, только крепче стиснул рукоять полуторного меча.

«Остальные» не заставили себя ждать. Несколько попавшихся на глаза явно человеческих останков принадлежали, вероятно, кому-то из разбойников, в чьем бывшем жилище обосновался дракон. Чем дальше, чем ближе к логову ящера, тем больше попадалось костей – к счастью, главным образом свинных, козьих и овечьих. Что бы дракон ни думал о людях, есть он явно предпочитал различных четвероногих. На некоторых костях еще оставались следы присохшего мяса, с которыми трудолюбиво боролись муравьи. Все это создавало обстановку достаточно неприятную, чтобы рыцарям было неохота останавливаться на отдых.

– Стойте! – скомандовал Вальзамир.

Шолл и Элас остановились.

– Что, засада? – шепотом спросил баронет.

– Отдыхаем! – отозвался Вальзамир, – Если ящер привычкам не изменит, то еще часа два-три будет отдыхать, а вламываться к нему вот так, запыхавшимися, пользы не принесет.

Он откуда-то извлек кожаную флягу, откупорил, сделал глоток и отдал флягу Эласу.

– Почему именно здесь? – удивился Шолл, брезгливо пиная обглоданный овечий череп.

– Здесь хотя бы человеческих костей не видно, – пожал плечами Элас, в свою очередь передавая флюгу баронету.

– Дальше лес редеет, – пояснил Вальзамир, – Небезопасно.

Вернув себе флягу, он сделал глоток, а затем сошел с проселка и стал пробираться в кусты, обозначив вероятную истинную причину остановки.

– Удивительный человек этот маркиз! – негромко сказал Шолл.

– Удивительный, – согласился Элас и, подумав, добавил, – Встречаюсь с ним определенно впервые, но готов поклясться, что где-то его видел.

– Вот! – согласился Шолл, – И меня не покидает это ощущение!

Они продолжили путь спустя несколько минут, подсознательно уже ожидая, что вот-вот за поворотом откроется логово свирепого ящера. Но лес кругом продолжал жить своей жизнью и, вопреки легендам и балладам, описывающим пути героев к логовам чудовищ, вовсе не выглядел мрачным или зловещим. Чуть слышно шумели на вполне еще по-летнему теплом ветерке верхушки сосен, желтели вдоль обочины цветки льнянки, посвистывали мелкие пичуги, перепархивая среди ветвей, и даже далекое «крок» ворона звучало не предостерегающе, а как-то задорно. И только разбросанные вдоль дороги почернелые кости вносили диссонанс в картину природы.

Еще версты через две-три лес внезаптно поредел, между деревьями проглянули контуры пологого каменистого холма, в чреве которого, видимо, дракон и устроил себе берлогу.

– Ну все, собратья-рыцари, – сказал Вальзамир, останавливаясь и всматриваясь вперед, – Отсюда до логова рукой подать! Теперь молчком и шагать тихо – слух у ящера отменный! Не дай боги – услышит. Факелы приготовили?

Оба его спутника кивнули. О факелах позаботились в первую очередь – как без них лезть под землю?

– Это будет славный подвиг! – проговорил Элас, – И, если боги будут к нам благосклонны, хоть один из нас выйдет на солнечный свет победителем. И тогда пускай он попросит менестрелей воспеть доблесть тех, кто не вернулся!

– Добро, – проворчал Вальзамир, – Идем!

***

Недалеко от входа в подземелье трое рыцарей наткнулись на свидетельство того, что дракон – не бессловесная тварь, повинующаяся своим кровожадным инстинктам. Поперек дороги были воткнуты несколько более или менее прямых шестов в человеческий рост высотой. Насаженные на эти шесты, в ряд расположились, взирая на непрошенных гостей пустыми глазницами, черепа. Бараньи, козьи, кабаньи, один лошадиный, один волчий и пара человеческих. На одном из человечьих черепов был нахлобучен рыцарский шлем с оторванным забралом и остатками обгорелого пера.

– Второй, – прошептал Элас.

Троица обошла зловещую преграду и вскоре оказалась на выжженой и вытоптаной площадке голой земли прямо перед темным провалом входа в бывший рудник. Голой, впрочем, не совсем: среди кучи костей и обрывков каких-то тряпок – то ли остатков чьей-то одежды, то ли неведомо зачем украденных драконом из разоренного обоза – лежали несомненные останки еще двух рыцарей. Эти были посвежее и пахли соответственно, вызвав на лице по крайней мере у баронета Шолла выражение крайней брезгливости. Даже Элас, явно куда более опытный, постарался пройти, не глядя на то, что осталось от рыцарей и пореже дыша. И только Вальзамир остался равнодушен и лишь покачал головой, отвечая каким-то своим внутренним мыслям.

А потом всем уже стало не до покойников. Чем дальше уходило за спину светлое пятно входа, тем плотнее сжималась вокруг драконоборцев темнота, в которой почти физически ощущалось близкое присутствие чудовища. Не выдержав, а может просто первым устав спотыкаться на невидимых камнях, Шолл защелкал кресалом и запалил свой факел. Тьма отступила, но стало еще страшнее: за пределами круга факельного света она затаилась по стенным нищам, трещинам и боковым ходам, став вдойне более плотной и непроницаемой.

– И как ящер здесь лазает? – прошептал Элас, всматриваясь в ответвления основного штрека, но Вальзамир жестом приказал ему молчать.

И все трое пошли дальше.

Шагов через сто штрек раздвоился на почти одинаковые коридоры. Следов дракона на плотном полу видно не было, да и кости перестали попадаться – похоже, ящер предпочитал трапезничать на свежем воздухе.

«Куда?» – жестом спросил Элас. Вальзамир пожал плечами. Оно и понятно, в логово же дракона он не заходил. Трое рыцарей стояли у развилки, а время драконьего сна уходило.

Вальзамир, наконец, принял какое-то решение. Он разжег свой факел от факела Шолла и жестами предложил разделиться: он пойдет по правому коридору, а Элас и баронет – по левому. «Если увидите дракона» – понял Элас его жесты, – «отходите назад и ждите меня!» Решив, что его поняли в достаточной мере, Вальзамир поднял факел и крадучись пошел вперед.

Через некоторое врея стало ясно, что левый штрек идет к самой сердцевине холма, а то и проходит его насквозь, к тому же многократно ветвясь по пути. Дракон, если бы дал себе труд изучить систему подземных коридоров, мог бы играть здесь в прятки со всеми королевскими рыцарями разом.

Возле очередной развилки факел в руке Шолла зачадил и потух. Тьма выползла из боковых ходов и щелей и удовлетворенно заполнила все предоставленное пространство.

– Что будем делать? – тихо спросил баронет.

– Тс! – шикнул Элас, – Вальзамир запретил разговаривать!

– Если дракона не разбудили наши шаги, когда мы спотыкались, – резонно заметил Шолл, – то и разговоры шепотом его едва ли потревожат. Нам надо решить, что делать.

– А что вы предлагаете, баронет?

– Пройти для порядка еще сотню шагов и поворачивать назад. Нет, – сказал Шолл, упреждая возмущенный вопрос спутника, – я не собираюсь отступать от задуманного. Но я шел сюда, чтобы сразиться с ящером, а не играть с ним в прятки. Судя по тому, что не слышно никакого рева и не видно отсветов пламени, Вальзамир тоже ничего не нашел. Кстати, я вдруг понял, почему он мне кажется знакомым: у нас в замке висит гобелен, изображающий битву рыцаря и дракона. Так вот рыцарь там – вылитый Вальзамир.

– Да, и я вспоминаю, – согласился Элас, – в каком-то из замков я видел такую же картину.

– Интересно, Вальзамир ее тоже видел и решил, что именно так надлежит выглядеть драконоборцу? – усмехнулся Шолл, – Он, вроде, не производит впечатления позера.

– Нет, – Элас задумался на несколько мгновений, – рыцарь на картинах и лицом похож на Вальзамира. Может, какой-то его предок позировал художнику или же и впрямь был драконоборцем! Я, помниться, даже спрашивал, но никто не помнил, кто именно изображен.

– А этот маркиз – не дурак, – вдруг сказал баронет, – Не стал раньше времени с ящером связываться, дождался, пока наш король расщедрится и чуть не полкоролевства избавителю пообещает.

– Ну так ведь и вы, юноша, решились на этот подвиг на тех же условиях, – пожал плечами Элас.

– Но у меня нет маркизата, граничащего с этой половиной королевства. Согласитесь, дорогой Элас, что у этого Вальзамира, с его опытом, больше шансов, чем у нас. А если он справится, то его владения станут не менее любого из соседних королевств!

Элас открыл было рот, но тут откуда-то донесся приглушенный рев.

– Ящер проснулся, – констатировал очевидное Шолл, – Вы не слышали, откуда этот звук пришел: спереди или сзади?

– Похоже, что спереди, – ответил Элас, поспешно щелкая кресалом в попытке разжечь факел, – Может, эхо по какому-то боковому ходу прошло?

Факел задымил, потом все же разгорелся и, ободренные его теплым светом, двое рыцарей поспешили вперед. Менее чем через уговоренную сотню шагов справа открылось жерло широкого штрека, куда рыцари и свернули.

– Боги мои! – проговорил Шолл, останавливаясь и поднимая факел повыше.

Ход привел их в круглый и достаточно просторный зал, куда дракон, похоже, стаскивал то добро из разоренных обозов, которое полагал для чего-то годным. Да не просто стаскивал, а раскладывал вдоль стен по сортам и видам: сюда горкой – ценные безделушки, туда в рядок – доспехи и шлемы поприличнее. Отдельно лежали мечи, пики, арбалеты и прочее оружие, какое-то – навалом, а какое-то – аккуратно обернутое сукном. Элас решил, что среди прочих пострадавших торговых людей был и торговец оружием, ибо едва ли дракон самолично стал бы заворачивать ценные клинки в сукно.

Кое-что, впрочем, валялось и так просто, на полу: знакомая кольчуга. Не менее знакомые сапоги были отброшены в сторону, к одному из коридоров.

– Бедняга Вальзамир, – сказал Элас, – В этот раз ему не повезло!

– Значит, должно повезти нам! – прорычал Шолл, – Где этот ящер?!

Такое впечатление, что чудовище только и ждало этих слов. Один из штреков изверг поток пламени, горячим алым языком прошедшийся по полу зала. Плащ Эласа загорелся, и рыцарь, стараясь удержать одной рукой и факел, и меч, второй принялся срывать с себя пылающую одежду. И в этот момент показался сам дракон.

Мало кто видел его раньше вблизи, а из тех, кто все-таки видел, немногие могли рассказать что-то связное. Поэтому в сообщениях очевидцев варьировали и размеры ящера, и цвет его чешуи. Теперь, в мечущемся свете факела и отблесках догорающего плаща и какого-то занявшегося мусора, темные, возможно – черные чешуи оливали оранжевым и кроваво-красным. Тело дракона было плотным, жилистым, под чешуйчатой кожей при каждом движении перекатывались мускулы. Крылья были плотно прижаты к телу, чтобы не мешать движениям в узком пространстве. Вытянутая голова с зубастой пастью венчала гибкую шею; по бокам от пасти, подобно усам, свисали тонкие беспрестанно шевелящиеся выросты, узкие, словно прищуренные глаза горели яростью.

Элас, прикрываясь щитом, бросился на чудовище, пока то было сковано узким выходом из штрека, и нанес рубящий удар, целясь в основание шеи. Брызнула кровь, ящер взревел, рванувщись в сторону и дугой изгибая шею.

– Ага! – заорал Элас, – Ты все же смертен!

Удар драконьх когтей в куски разнес щит, порвав оковывающую его металлическую полосу. Левая рука Эласа безжизненно повисла, а сам он отлетел в сторону, едва удержавшись на ногах. Факел покатился по полу подземелья. Дракон вновь разинул пасть, и поток пламени отбросил рыцаря-бакалавра на десяток шагов. Элас упал и более не шевелился, судорожно продолжая сжимать рукоять верного меча. Дракон бросил на противника быстрый взгляд и повернулся к Шоллу.

– А ты, человечишка, зачем явился? – проговорил он.

Голос дракона был сухой и скрипучий, как если бы вдруг вздумала говорить старая ветряная мельница, но человеческие слова ящер произносил вполне отчетливо. Горло его при этом дрожало и пульсировало, а вот челюсти почти не двигались.

– Убить тебя, – спокойно ответил Шолл.

– Это вряд ли, – прохрипел дракон, – Ты ведь не настоящий баронет Шолл? Доспех его и меч его, но ты – не он.

– Откуда тебе известно? – в голосе Шолла, или того, кто назвался этим именем, проскользнуло беспокойство.

– Неважно! – голова дракона приблизилась к лицу лже-баронета, оставаясь, впрочем, за пределами досягаемости меча.

– И правда, неважно, – неожиданно согласился Шолл, – Сейчас я убью тебя и получу полкоролевства, хотя это и вдвое меньше, чем мне бы хотелось.

Облик рыцаря начал стремительно меняться, словно клубы непроницаемо черного дыма окружили его фигуру, растворяя очертания и одновременно уплотняясь, сплетаясь во что-то новое. И вот уже перед первым вырос второй дракон – с несколько более светлой чешуей и почти белыми перепонками крыльев, так что это было видно даже в наступившей темноте.

– В эту игру можно играть вдвоем, – проговорил бывший Шолл и выплюнул длинный язык пламени, одновременно целясь передними когтями туда, где черную драконью шкуру разорвало лезвие меча Эласа.

Однако первый ящер умело прянул в сторону, пропустив пламя мимо себя и встретив удар когтей ответным выпадом своей лапы. Некоторое время два чудовища кружили по подземелью, обмениваясь выпадами, и не было свидетелей этой поистине первобытной битвы. Сверкали вспышки пламени, с грохотом летели пустые доспехи, заготовки мечей и каменные обломки. Затем вдруг шум стих.

В слабом свете каких-то порванных и разломанных горящих предметов светлокрылый ящер прижал черного к полу, придавив своим весом и поставив на середину длинной шеи противника когтистую лапу. Ребра светлокрылого тяжело раздвигались и сдвигались, дыхание вылетало из приоткрытой пасти со свистом, вынося вместе с собой комочки огня, но взгляд горел злорадством.

– Вот и все, – проговорил он.

– Щенок, – прохрипел поверженный ящер, – Я убивал драконов, когда тебя еще и на свете не было!

– Значит, пора испробовать иную роль.

– Ты забыл кое-что, – черный дракон попытался высвободиться, но не преуспел, – Я заметил: ты плевал огнем, щадя мою голову. Ты боялся испортить трофей. Это твоя первая ошибка. А вторая...

– Какая еще ошибка?! – взревел светлокрылый, и тут поток пламени ударил ему прямо в раскрытую пасть.

– ...вторая – не стоит, становясь драконом, забывать про свой меч.

Клинок полуторного меча, зажатого в черных когтях, по самую гарду воткнулся в бок светлокрылого. Дракон дико взвыл, вскинувшись на задние лапы и выплеснув в потолок подземелья длинную струю огня, а затем завалился набок. Его полурасправленные крылья судорожно бились, длинный хвост хлестал из стороны в сторону, сшибая какие-то предметы. Затем все прекратилось. Дотлели последние огоньки, и наступила тьма.

Прошло, наверное, с полчаса, когда в этой тьме послышалось какое-то шевеление. Выпустив один за другим небольшие языки пламени, черный дракон осмотрелся, с трудом поднявшись с пола. Нашел отброшенный к стене факел и зажег его. Черное чешуйчатое тело – все в кровящих шрамах от когтей противника – словно смазалось по краям, пошло волнами и стало стремительно усыхать, пока наконец на его месте не остался стоять, сжимая чадящий факел, Вальзамир, маркиз Эрольский. Прихрамывая, он добрел до уже околевающей туши светлокрылого дракона и с заметным усилием выдернул застрявший между ребрами меч.

– Дракон погиб, да здравствует дракон! – сказал Вальзамир сам себе, – Королевство – это же всего лишь две его половины. Не так уж и долго собрать из них целое.

РАСХИТИТЕЛЬ ГРОБНИЦ

Храм внушал уважение и даже немного благоговейного трепета. То обстоятельство, что колонны, подпирающие свод, потрескались от времени, а сам свод скрылся под шапкой мха и извивающимися корнями деревьев, нисколько не портило общего впечатления. Наоборот, в представлении стоявшего у полуразрушенных ступеней человека именно таким и должен быть заброшенный храм полузабытого культа.

Человека звали Оклохомо и был он расхитителем гробниц и искателем сокровищ*, по крайней мере, считал себя таковым. Он даже озаботился приобрести себе куртку из шкуры виверны и шляпу с широкими полями. А длинный кожаный хлыст у него был и раньше, с тех пор как он зарабатывал на жизнь, пася коров на востоке Ибрении.

Тогда идея найти что-нибудь эдакое из давно утраченных легендарных сокровищ и прославиться, одновременно обогатившись, казалась Оклохомо весьма привлекательной. Он потратил значительную часть своих невеликих сбережений на покупку нужной амуниции, а практически все, что осталось, заплатил за поездку в город Бузу, где месяц просидел в библиотеке, изучая книги и архивы, имеющие отношение к проблеме. Признаться, он рассчитывал найти подходящее место где-нибудь в Берроне или, на худой конец, в Кедровых горах. Но увы, ближайшие заброшенные и никем не исследованные храмы оказались только здесь, в джунглях Гуанд, отделенных от культурной Берроны и просвещенной Эвксинии добрыми** двадцатью сотнями эльфийских миль.

Когда-то Гунан-К’Онад был одним из важных храмовых комплексов культа Милонга. Но религия, некогда распространенная, была вытеснена более поздними и прогрессивными верованиями и редуцировалась до полутайной секты, а храм еще тысячу лет назад пришел в запустение и был поглощен джунглями. Обо всем этом Оклохомо прочитал в записках некоего эвксинийского путешественника – едва ли не единственного человека, посетившего эти места и вернувшегося.

Место возле входа вроде как и не отличалось от прочих джунглей, но навевало какие-то жутковатые ощущения. Словно бы и птицы здесь кричали приглушенно, и корни топорщились из земли особо зловеще, и деревья шелестели как-то не так...

Никак они не шелестят, сообразил вдруг Оклохомо. Храм или, по крайней мере, его вход расположился в низине, с трех сторон окруженной высокими и крутыми склонами, не пускавшими сюда даже легкий ветерок. Надо думать, поэтому здесь и воздух такой застоявшийся, и тишина неестественная. И вообще, решил Оклохомо, это я все сам себе понапридумывал.

Однако неприятный холодок все-таки пробежал по его спине, когда искатель сокровищ поставил ногу на нижнюю ступень.

«На сто восьмой день моего путешествия из Тахибада показали мне в одной долине вход в некий храм, который проводники мои назвали Гунан-К’Онадом. Храм этот – один из дюжины подобных, сохранившийся со времен величия культа Милонга, и о нем ходят легенды, будто позади святилища, в конце галереи, полной смертоносных ловушек, находится гробница одного из учеников и соратников самого божества, полная невиданных сокровищ. И давно бы нашелся тот, кто эти сокровища похитил, да только столь изощренны были жрецы Милонга, что сама мысль войти внутрь храма вызывает у местных жителей ужас. Говорят, впрочем, что находились люди достаточно самоуверенные, что пытались пройти по Галерее Ужаса. Но ни один из них более не увидел Солнца.

Храм сей ныне столь укрыт дикой растительностью, что, вне всякого сомнения, не пройдет и двух-трех столетий, как он рухнет и превратится не более чем в замшелую груду камней, навсегда унеся в небытие свои тайны.»

Оклохомо еще раз пробежал глазами записи безвестного путешественника, которые он старательно скопировал в Бузанской библиотеке. Затем спрятал листки бумаги в сумку и вновь оглядел вход в храм. Два-три столетия, значит? И из них одно уже прошло. А на первый взгляд все осталось, как было – вот они, семь колонн, вот каменные тигр и змея. Правда, тигра так заплели лианы, что только нос торчит, а изваяние змеи накренилось, поскольку снизу пробился сквозь плиты толстый корень.

Вообще-то, решил Оклохомо, интересно – если храм снаружи выглядит так себе, то неужели могли уцелеть тонкие и чувствительные механизмы ловушек? Очень сомнительно. Тем более, что кто-то же туда входил, а значит, по крайней мере часть ловушек должна была сработать. Однако тревожное чувство не покидало искателя сокровищ. Портал святилища напоминал разверстую пасть чудовища, про которое ты сперва думаешь, будто оно сдохло, а потом оказывается, что оно просто очень терпеливо лежит в засаде.

Невольно передернув плечами, Оклохомо запалил факел и шагнул между колоннами во влажный затхлый мрак. Мысль о том, что ловушки могли быть магическими, он постарался сразу отбросить.

Святилище пребывало в полном запустении. Впрочем, хотя Оклохомо и не видел раньше храмов Милонга, у него сложилось впечатление, что это скорее что-то вроде прихожей храма. Пол помещения был покрыт толстым слоем земли, смешанной с перегноем и пометом летучих мышей, местами, там, где сквозь провалы в крыше пробивался свет Солнца, выросли бледные тонконогие деревца. Следов человека заметно не было.

Из святилища, или что бы это ни было, вело два выхода, свод одного из которых рухнул, судя по всему, лет триста назад. Таким образом, особого выбора куда идти у Оклохомо не было.

В галерее оказалось на удивление чисто. Нет, разумеется, здесь тоже валялись полуистлевшие листья, а с потолка свисали корешки растений и белесые нити плесени, но ни о каком полусаженном слое гуано на полу и речь не шла. Опустив факел пониже, Оклохомо вполне смог разглядеть сквозь пыль границы плиток пола. В самом начале галереи плитки были одинаковые. Чуть подальше, шагов через двадцать, на них появились какие-то знаки.

Оклохомо выругался про себя. Из прочитанных книг он знал, что обычно к любым ловушкам прилагались зашифрованные инструкции о том, как эти ловушки преодолеть. Но то ли жрецы Милонга с этим правилом не ознакомились, то ли оставили инструкции не тому человеку.

Если все же жрецы блюли традиции, то на полу перед Оклохомо было зашифровано имя Милонга. Впрочем, тут могло быть с равным успехом написано «оставь надежду всяк» или «вытирайте ноги» – Оклохомо с разговорным гуандийским кое-как успел освоиться, но о местной письменности даже не подозревал. Однако что-то надо было делать, притом быстро – искатель сокровищ, переступив с ноги на ногу, неожиданно почувствовал, как плитка под ним чуть дрогнула, и услышал шорох пришедшего в движение механизма. В недружественности этого механизма у Оклохомо сомнений не было.

Мысленно воззвав к богине-Матери, Оклохомо резво скакнул на плитку с буквой, наиболее напоминающей «М». Ничего не произошло, только за спиной родился какой-то неприятно-вкрадчивый звук. Мужчина в панике поискал взглядом что-нибудь похожее на «О». Звук явно приблизился. Боясь обернуться, Оклохомо в ужасе бросился вперед.

Он успел сделать два шага, когда очередная плитка под ним рассыпалась, и Оклохомо упал в образовавшуюся дыру. В последний момент он успел зацепиться пальцами за край отверстия и повис над бездной. Оброненный факел покатился по полу, и в его свете Оклохомо увидел, как с легким жужжанием над его головой прошел бешено вращающийся бронзовый диск с заточенными краями. В сажени впереди диск остановился на мгновение, а затем двинулся в обратную сторону и исчез в темноте. Все стихло.

Спустя пару минут Оклохомо вылез из дыры и растянулся ничком на полу. Переведя дух, он пополз вперед, стараясь распластываться по плиткам как можно сильнее и ругаясь, что не додумался до этого сразу. Плитки потрескивали, но держали. Подобрав еще тлеющий факел, мужчина выбрался на то, что можно было бы назвать твердым полом и осторожно выпрямился.

Шагов через тридцать коридор свернул вправо. Оклохомо остановился на повороте и осторожно заглянул за угол. Вроде бы все было спокойно. Искатель сокровищ сделал шаг вперед. Раздался шорох, из дыры в кладке вылезла стрела и бессильно свалилась на пол – видимо, тетива все-таки сгнила. О том, что прежде она работала как надо, свидетельствовал привалившийся к стене скелет с застрявшим между ребер древком. Оттерев выступивший пот, Оклохомо поднял стрелу – вдруг пригодится, – и потихоньку двинулся вперед.

За следующим поворотом сверху неожиданно упала решетка из толстых бронзовых прутьев, отрезав путь назад. Острые наконечники прутьев едва не пригвоздили искателя сокровищ к полу, но Оклохомо, едва заслышав подозрительный звук, прыгнул вперед. Споткнувшись, он растянулся на полу, вновь выронив факел, и как оказалось – не зря: огромное утыканное шипами бревно прилетело с потолка, гулко грянуло о решетку и закачалось маятником над простертым Оклохомо.

Дождавшись, когда чудовищный маятник закончит раскачиваться, расхититель гробниц выбрался из-под него и снова раздул факел. Тот осветил каменные стены с царапинами шипов и каменный же пол. Который заканчивался черным провалом точно по ширине галереи.

– Не могли хоть какую-то полочку оставить! – проворчал Оклохомо, рассматривая совершенно гладкую каменную кладку.

Одна зацепка – в прямом смысле – все же имелась: поперек галереи над серединой ямы проходила массивная балка. Вздохнув, Оклохомо снял с пояса кнут и, размотав его, закинул конец кнута на балку. Подергал для верности – вроде держит, – и, крепко стиснув плетеную рукоятку, прыгнул. Где-то на середине траектории балка без всякого предупреждения услужливо разломилась пополам. Продолжив полет теперь уже просто вперед, Оклохомо еле успел выставить руки и, врезавшись в стену ямы, свалился в куда-то вниз, в темноту.

Яма оказалась не очень глубокой – иначе на этом история Оклохомо из Ибрении и закончилась бы. Она однако же продолжилась, поскольку расхититель гробниц через несколько минут пришел в себя. А еще через пару минут он к своему глубокому изумлению убедился, что руки и ноги у него целы, если не считать синяков.

Откуда-то падал неяркий свет. Постепенно глаза Оклохомо привыкли, и он смог рассмотреть, куда же попал. Оказалось, что каменная яма продолжается вбок от галереи, уходя под ее стену, и где-то там, за стеной, и находится источник света. А еще выяснилось что, судя по засохшему илу, яма некогда была заполнена водой примерно на человеческий рост, и что общая глубина ее явно превышает способности Оклохомо к прыжкам в высоту. Подпрыгнув пару раз для порядка и, разумеется, ни до чего не дотянувшись, искатель сокровищ, пригнувшись, пролез в «застенную» часть ямы.

В лицо ему повеяло относительно свежим воздухом, прелой растительностью и мышиным гуано. Где-то высоко над головой Оклохомо зияло квадратное отверстие, сквозь которое проникало вполне достаточно света, а так же летучие мыши, во множестве квартировавшие на потолке. Оглядевшись, расхититель гробниц рассмотрел верхний край ямы на высоте около двух саженей, корку присохшего ила на камнях, толстый слой того же ила на полу, а в илу – белесый скелет громадного крокодила.

Эта ловушка определенно сломалась.

Задумчивая подбрасывая на ладони рубин, который он нашел там, где у крокодила некогда был желудок***, Оклохомо вошел в гробницу. И замер, едва не открыв от удивления рот: в гулком помещении отчетливо слышалось негромкое пение.

Источником пения оказалась темноволосая смуглая девушка, которая обходила гробницу, протирая влажной тряпкой все попадающиеся ей на пути поверхности, и при этом мурлыкала что-то себе под нос. Облачена девушка была в сандалии, множество браслетов и длинную полосу ткани, хитро намотанную на тело. Сметя пыль с одной из сторон массивного каменного саркофага, девушка наконец заметила Оклохомо.

– О, привет! – сказала она по-гуандийски.

– Привет! – отозвался Оклохомо и, не придумав ничего лучше, спросил, – А ты что тут делаешь?

– Пыль вытираю, – резонно ответила девушка, – А ты – расхититель гробниц? Я сразу догадалась! Я, правда, никогда раньше не видела расхитителей гробниц.

– Э... – замялся Оклохомо, не зная, что ответить, – Ну да, наверное. А ты – жрица?

– Что ты! – рассмеялась девушка, – В культе Милонга жрецами бывают только мужчины. Нет, они сюда приходят редко – проверить ловушки, починить, если что надо. Кстати, а как ты прошел последние? Я не слышала, как они сработали.

– Обошел по другому коридору, – честно сознался Оклохомо, – который от крокодильей ямы начинается.

– О! А оттуда как ты вылез?

– По позвоночнику крокодила. Поставил его к стене и...

– Ах, бедный крокодил, – вздохнула девушка, – Когда пересох ручей, питавший Яму, он умер. А ведь его вырастила еще моя прабабушка.

Оклохомо не нашелся, что на это сказать. Он обводил взглядом величественные своды гробницы и рубленые формы громадного саркофага. Если здесь и были сокровища, то спрятаны они должны были быть именно в саркофаге. Но, чтобы его открыть, нужна либо магия, либо полдюжины волов.

Девушка, которую, как оказалось, звали Тацис, продолжала жизнерадостно смахивать пыль с тысячелетних камней.

– Наш род всегда служил здесь, – сообщила она, – Еще моя прапрабабушка прибиралась в этой гробнице. Таков порядок.

– Но это же затерянный храм, – вяло вставил Оклохомо.

– Конечно, – согласилась Тацис, – Ты же видел святилище – совсем затерянное. И деревня наша совсем затерянная, никто не помнит, где она находится. Я сейчас закончу и отведу тебя в нашу деревню. Знаешь, как всем интересно будет посмотреть на настоящего расхитителя гробниц! Да еще такого, который дошел до конца! Правда, расхищать здесь особенно нечего, – вздохнула она, – То ли дело в гробнице Уп-ур Ват! Рассказывают, там каких только сокровищ нет: и золото, и серебро и камни всякие. Вот, вроде твоего.

– Этот я в крокодиле нашел, – пробормотал Оклохомо.

– Ну вот, а здесь только побрякушки какие-то и посуда старая, – пожала плечами Тацис, – все, я закончила, пойдем!

Оклохомо мимоходом осмотрел стоявшие на каменной полке возле саркофага горшки и кубки. Возле одного из кубков по-эвксинийски было написано: «Наружу не выносить».

– Отсюда идет тропинка прямо к нашей деревне, – сообщила между тем девушка, открывая дверь в боковой стене гробницы, – Идем скорее.

Словно завороженный, Оклохомо вышел за Тацис на маленькое крылечко, лепившееся к увитой лианами стене. Вокруг было тепло и светло, пахло недавним дождем, пели птицы. Искатель сокровищ вспомнил о том, с какими трудами он добирался до Гуанда: как его выворачивало за борт в бурю, как на караван напали дикие горные тролли, как от него сбежал последний проводник, услышав, в какое страшное место он, Оклохомо, направляется. Наконец, как он чуть не погиб в древних, но все еще по большей части работающих ловушках.

– Дурацкая эта посуда, которая здесь хранится, – щебетала между тем Тацис, радуясь наличию собеседника, – Я как-то раз взяла один из кубков – воды зачерпнуть. Пить очень хотелось, – пояснила она, – В ручье тогда еще была вода. Ну вот, зачерпнула и попила – ужасно неудобный! Половина пролилась, я вся мокрая была, представляешь? Наверное, его не для питья делали, а для какого-нибудь страшного ритуала!

– Какого? – не понял занятый своими мыслями Оклохомо.

– Откуда я знаю, – пожала плечами Тацис, – Я же не жрица!

– Я имел в виду – из какого кубка?

– А! – Тацис чуть нахмурилась, задумавшись, – кажется, из того, который ты как раз рассматривал. Там еще надпись на непонятном языке. А может, и из другого, – не помню уже, это весен тридцать назад было.

Удивленно заморгав, Оклохомо вновь оглядел Тацис – той на вид было от силы лет шестнадцать. Девушка же между тем запихала ведро и тряпку в какую-то нишу, прикрыв снаружи побегами плюща. Затем притворила дверь – простую дверь из толстых досок, легко повернувшуюся на, по-видимому, хорошо смазанных петлях, – заперла ее большим бронзовым ключом и аккуратно убрала ключ на притолоку.

Примечания:

* – поскольку ни в Берроне, ни в окрестных странах слово «археолог» еще не придумали.

** – на самом деле, вовсе не добрыми.

*** – там, вообще-то, нашлось много чего: обсидиановый ритуальный нож, несколько изъеденных коррозией наконечников стрел, вставная челюсть, десяток монет разного достоинства, ножной браслет с бубенчиком и простенькое колечко с надписью «И это тоже пройдёт».

СВЯЩЕННЫЕ РОЩИ

В камине горел огонь, и отблески его плясали на стенах и высоком сводчатом потолке гостиной. Никакой особой нужды жечь камин не было: за стенами дома стояло лето и единственным, что отгораживало гостиную от освещенного луной сада, была тонкая, невидимая простому человеку пелена висящих в оконных проемах заклинаний, отгоняющих комаров. Но с горящими в камине узловатыми поленьями гостиная – по-эльфийски просторная, с исполненным изящной простоты и лаконичности интерьером, становилась уютнее.

– Практически все уже закончено. Полагаю, нужно самое большое недели две, чтобы Рощи состроились, притерлись дуг к другу и образовали магический контур, но на самом деле это может случиться и раньше. Во всяком случае, рост деревьев закончен, у меня нет более нужды взбадривать или сдерживать их заклинаниями. Завтра вот за этим самым столом я напишу королю доклад, а после этого буду вести тихую жизнь старого лесничего, наблюдая, как все идет своим чередом.

Это говорил высокий эльф, сидевший, откинувшись назад, в глубоком кресле и державший тонкими аристократическими пальцами хрустальный бокал. Недопитое вино в бокале ловило отсветы живого огня, вспыхивая темным рубином.

– Для старого лесничего ты еще слишком молод, отец, – возразила расположившаяся в другом кресле девушка с явными чертами полукровки: среброволосая и с острыми ушками, но невысокая, вероятно, на голову ниже того, кого она назвала отцом. Карие глаза девушки, ловя отблески огня, вспыхивали, как у кошки, и оба эти признака – и цвет, и свечение, – также были нехарактерны для дивного народа. Ну и, наконец, серебристые волосы девушки были коротко подстрижены, чего не позволял себе ни один эльф вне зависимости от пола.

– К тому же Рощи – они же живые, они растут и изменяются. Так что твоя работа над ними едва ли когда-нибудь закончится.

– По человеческим меркам, – улыбнулся эльф, – я уже не просто стар, а прожил все мыслимые сроки. Но ты права, дочь. Полагаю, без работы мне скучать не придется.

– Ну а вот я, – девушка с удовольствием потянулась в кресле, едва не опрокинув собственный бокал, – поскучаю недельку–другую. Вендигги, виверны, склизни... магистр Утятин-Гиззо – с каким же удовольствием я буду по ним скучать, загорая на какой-нибудь полянке среди Рощ!

– А мне помогать с раскопками? – возмутилась еще одна девушка, присутствовавшая в комнате – высокая и темноволосая, – Ив, ты же мне обещала!

– И тебе помогать, раз обещала, – согласно кивнула среброволосая, – Пообщаюсь для разнообразия с монстрами, которых кто-то убил сотни тысяч лет назад.

Звали полуэльфийку Ивоной Визентской, и была она молодым магом Жизни, то есть могла работать с энергией, накапливаемой или излучаемой живыми существами. А еще она и правда была дочерью Алеседиона, Мастера Рощ королевства Кверк.

Темноволосую звали Лиссой. Младшая принцесса Фиерона, карликового королевства на южных задворках Берроны, Лисса была почти неуемным трудоголиком. И, за исключением кратких эпизодов конкуренции за мужское внимание, одной из лучших подруг Ивоны. Жизнерадостная оптимистка со склонностью к естествознанию, Лисса полностью соответствовала образу принцессы, так сказать, лицом и статью, и полностью не соответствовала во всем остальном, от манеры носить штаны и завязывать волосы в «конский хвост» до привычки сутками напролет копаться в старых карьерах и речных обрывах в поисках доисторических костей и зубов. Пока остальные принцессы фиеронские роняли девичьи слезы над рыцарскими романами, юная Лисса зачитала почти до дыр сочинения великого магистра Низкогорова-Северного и почтенного барона Жувье, после чего стала притаскивать в замок такое, что и гувернантки, и король с королевой по-первости буквально плакали навзрыд. Потом смирились с тем, что младшее высочество то оставляет в парадном покое следы глины, то, запершись в подвале, варит в котле какой-то вонючий клыкастый череп, подаренный знакомым охотником, и рыдать перестали. Лиссе определенно повезло быть младшей из семи дочерей, в результате чего венценосные родители в конце концов махнули рукой на привычки непутевого чада, ибо были слишком заняты шестью путевыми.

Про то, что в Кверке попадаются ископаемые кости, принцессе рассказала сама Ивона, после чего ее высочество принялась упрашивать подругу, чтоб та, во-первых, добыла ей официальное приглашение в Кверк (махнуть-то родители рукой махнули, но не до такой же степени), а во-вторых показала бы место, где именно надо копать.

Эльф допил вино и резко вырвался из объятий кресла.

– Вы, девушки, можете болтать сколько угодно, а я позволю себе отойти ко сну.

– Позволяй, – милостиво согласилась Ивона, пытаясь магией подтащить ближе к креслу блюдо с тонко нарезанным сыром и ветчиной.

– Ну что? – обратилась она к Лиссе, когда за Алеседионом закрылась дверь, и подняла бокал, – За первый твой визит в эльфийскую державу!

***

– Эй, Егорыч, там тебя какой-то тип дожидается!

– Какой еще тип? – старик Егорыч остановился и переложил полиэтиленовый пакет с буханкой хлеба, консервами и прочими продуктами, как говорили когда-то, «повышенного спроса», в другую руку и размял уставшие пальцы.

Его собеседник дымил сигаретой, облокотившись на капот пожеванного жизнью УАЗика.

– Да кто ж его знает? – ответил он, – Говорит, корреспондент какой-то. Аж из Красноярска. Что-то хочет про аномальную зону.

– Ну а я тут при чем? – сощурился на собеседника дед Егорыч.

– Ну как? – изумился тот, аж выпустив сигарету из рта, – Ты ж у нас спец по всему аномальному! Мне этот чудик возле станции голосонул. Тут, говорит, у вас аномальная зона есть. Где, значит, всякие чудеса происходят. Я, говорит, в архивах про это нашел, да такое написано, что и не отнекивайтесь даже! Ну я к тебе и засоветовал обратиться.

– Ты, Семен, парню мозги заморочил, – неодобрительно сказал Егорыч, – А мне теперь расхлебывай.

– Да ничего я ему не морочил, – отмахнулся Семен, возвращая недокуренную сигарету на место, – они у него и так замороченные.

Егорыч только покачал головой.

На крылечке его дома и правда сидел какой-то незнакомый белобрысый парень. Сразу видно – подготовился к дикости, подумал Егорыч: на парне была шляпа, стилизованная под ковбойскую, пятнистая безрукавка со множеством набитых чем-то карманов, потертые джинсы и высокие ботинки, а на шее висел здоровенный черный фотоаппарат. При виде деда парень встрепенулся и поднялся навстречу.

– Здравствуйте, Филипп Егорович! – проговорил он с энтузиазмом в голосе, – Я – Геннадий, из клуба «Искатели Истины», мне очень надо с вами поговорить!

– Ну, раз надо, то заходи, – проворчал дед Егорыч, – да поскорее, нечего паутов в сени пускать.

***

Летнее солнце щедро разливало свое тепло по долине небольшой спокойной речки, по приречным зарослям и песчаным плесам, по рощам вековых деревьев, кое-где подступавших прямо к берегу, а местами чуть отдалявшихся от серебрящейся водной ленты, уступая место пахнущим клевером луговинам. Коричневые, голубоватые и винно-красные стрекозы грели свои похожие на витражи крылья, покачиваясь на тонких побегах камыша, на первый взгляд невозмутимые и расслабленные, однако готовые продемонстрировать поверившей в это спокойствие неосторожной мушке, сколь велико ее заблуждение. По кожистым листьям кувшинок деловито прохаживались переливающиеся красным и зеленым толстоногие жуки, а у самой кромки воды неподвижно разлеглись черепахи с клювастыми мордами и исполненными вселенской печали глазами. Где-то под сенью дерев выводила флейтовые трели иволга, перемежая их неожиданно скрипучим мявом, деловито жужжали шмели, раскачивая розоватые головки клевера. Короче, погода и место были самыми подходящими, чтобы забыть о заботах и делах, даже самых неотложных, и предаться мирным развлечениям вроде купания в заводи или загорания.

Правду сказать, в окрестностях Нареоль-Кверка, эльфийской столицы, было где и позагорать, и искупаться. Но про речку, струящуюся среди священных Рощ, Ивона доподлинно знала, что в ее берегах попадаются ископаемые кости, а значит Лиссу бы не устроили другие места для отдыха.

Только Ивона расслабилась, собираясь позагорать, как младшая принцесса Фиерона напормнила о себе.

– Ив! Посмотри, что я нашла!

Ивона открыла глаза и села. Надела шляпу и только после этого встала, наконец, с земли. Девушки расположились на отдых над невысоким, сажени в три, речным обрывом, поскольку здесь край одной из Рощ подходил вплотную к реке и деревья давали столь необходимую летним полднем тень. Правда, чтобы спуститься к речной заводи, требовалось пройти шагов пятьдесят в сторону, туда где берег понижался и к реке сбегала натоптанная тропа. Сейчас к одному из деревьев была привязана крепкая веревка. Ивона, собиравшаяся провести день праздно, взяла только вещи, необходимые для купания. Принцесса же потащила с собой на реку кожаную сумку, на случай если наберет интересных древних костей или раковин, небольшую лопату, садовый совок, молоточек с одной тупой стороной, а другой заостренной. И моток веревки, потому что, известное дело, самые ценные находки прячутся в середине обрыва, куда без веревки не подлезть ни сверху, ни снизу. Сейчас высочество сидела под обрывом, возле уреза воды, скрестив ноги и довольно улыбаясь, и баюкала на ладони хрупкого вида челюсть с острыми треугольными зубами, которую только что извлекла из плотного песка.

– Смотри, какая прелесть! – принцесса повернулась к подошедшей Ивоне, – Я никогда такой не видела! Вот это отверстие – как у крокодила, хотя вот тут кусочек отломан и точно сказать нельзя... Кость слишком тонкая для крокодила, а зубы! Смотри, какие зубы! Они плоские и с маленькими зазубринками!

Покойный барон Жувье, прививший аристократам склонность к собиранию древностей, был бы горд своей последовательницей.

***

Белобрысый Геннадий был разочарован. Почему-то, выезжая из Красноярска, он рассчитывал на рассказы об инопланетянах, ну или хотя бы о непонятных светящихся объектах, то и дело кружащих над селами, нарушая покой жителей, или же о каких-нибудть знаменитых в узких кругах шаманах, совершающих в ночь перед солнцестоянием зловещие ритуалы на тайных капищах, несомненно оставленных древней, ныне сгинувшей цивилизацией. Он рылся в архивах и подшивках старых газет, где нет-нет да и мелькали сообщения, будто местный житель блуждая по лесу, обнаружил скелет неизвестного существа. И, хотя скелет был пожёван барсуками и бродячими собаками, а житель был знаком с зоотомией преимущественно по котлетам, он уверял, что кости наверняка принадлежат таинственной чупакабре. Или же что кто-то, блуждая по тайге, внезапно увидел за деревьями строение изумительной красоты, похожее на старинный замок, впрочем, бесследно пропавшее, едва очевидец двинулся к нему, чтоб рассмотреть поближе. Еще один вспоминал, что ему встретились на опушке леса беловолосые люди, говорившие на непонятном языке. Корреспондент, записавший эту новость, предположил, впрочем, что это были туристы-экстрималы из Европы, которые в те годы только начали проникать в Россию. Дураком Гена не был, поэтому понимал, что едва ли все сообщения даже из немногих найденных имеют под собой реальную основу. Но ему хотелось верить, что за упоминаниями исчезающих замков и неизвестных существ что-то кроется. А демонстративное нежелание новостных издательств поддержать материально его, Геннадия, поиски, только укрепляло парня в его вере – известное же дело, что официальные СМИ специально отрицают или замалчивают все таинственное.

На деле же искатель, приехав на место событий, нашел пришедший в упадок лесхоз, совершенно не мистическую пасеку, шамана, главным зловещим ритуалом которого было приготовление (и потребление) жутковато пахнущей браги, и деда-краеведа, которому однажды привидился «сказочный» лес. Может, солнце в голову ударило, а может – все та же брага. Вообще в самом лесу как таковом Геннадий ничего таинственного не видел. Заблудиться в нем можно, это да, а деревья... Дед сказал, что они-де были очень большими, и листва на них была ярче. Ну и что тут странного? Все деревья разные, у одних листья ярче, у других – тусклее, а у третьих вообще хвоя.

Немного утешало то, что «сказочный лес» привиделся краеведу возле пади Мирны – аккурат там же, где кто-то когда-то видел сказочный же замок. Выслушав рассказ деда Егорыча о повадках рябчиков и сеноставцев, неурожае черемши и о советских временах, в которые ни о каких чудесах водить пересуды было не положено, потому как может оно и чудо, а может – шахта секретная, он заручился обещанием краеведа, что тот назавтра его к пади все-таки сводит.

***

В реке плеснуло.

– Здоровая здесь рыба! – заметила Лисса, которая временно исчерпала запасы трудоголизма и просто отдыхала, заодно обсыхая после купания.

– Думаю, – отозвалась Ивона, – что это не рыба, а русалка.

– Русалка? – изумилась Лисса, приподнимаясь и вглядываясь в заводь, – Ой, интересно! Я их никогда не видела.

Русалка, словно слышавшая разговор, вынырнула возле самого берега.

– Привет вам, наземные, – сказала она высоким, немного металлическим голосом.

Ивона открыла глаза и резко села.

– Привет и тебе, Ччьия, – сказала она, – Что ты тут делаешь?

– Рощи растут, – не вполне понятно отозвалась русалка, – Здесь сейчас дышится легче.

– А я думала, – сказала магичка, – что Рощи на вас влияния не оказывают. Вода же закрывает от магии.

Русалка неопределенно пожала плечами. Лисса завороженно смотрела не нее. Русалка в целом соответствовала расхожему представлению о женщине с «рыбьим» хвостом. Ее тело было по человеческим меркам плотным и несколько полноватым, а волосы, вопреки слухам, вовсе не длинными и зеленоватыми, а напротив – короткими, густыми, темно-каштановыми, растущими не только на голове, но и на шее сзади, плечах и спине между лопатками. Более или менее человеческое лицо отличалось крупными тёмными глазами и маленьким курносым носом. Насколько можно было разглядеть сквозь воду, тело практически без талии переходило в хвост, вовсе не покрытый никакой чешуей, оканчивающийся широким двулопастным хвостовым плавником.

– А в книгах вас изображают иначе, – наконец сказала принцесса.

– Ччьия не знает что такое книги, – ответила Ивона.

– Зато я знаю что значит «изображают», – неожиданно сообщила русалка.

Она приподнялась на руках, а затем оттолкнулась от берега и, плеснув хвостом, нырнула.

– Ты с ней знакома? – удивилась Лисса, провожая взглядом нырнувшую русалку.

– С Ччьией все знакомы, – отмахнулась Ивона, – Она единственная из их племени кто говорит на лиррике. Так что она выполняет роль переводчика, если русалкам что-то нужно от эльфов и наоборот.

– Интересно, – произнесла в пространство Лисса, – а почему никто и никогда не находил ископаемых русалок?

– Может, найдут еще, – пожала плечами Ивона, – Но вообще-то русалки формально являются нежитью. В смысле они пришли в наш мир из какого-то другого. Где, наверное, очень много воды и совсем мало земли...

Ивона приготовилась было вновь растянуться на траве, но внезапно вздрогнула и снова села.

– Что это было? – спросила она встревоженно.

– Что было? – не поняла принцесса.

– Словно волна какая-то прошла. Похоже, магическая, – Ивона вскочила на ноги.

Магия распространялась волнами словно бы отовсюду. Она явно не носила разрушительного характера, скорее наоборот, воспринималась как спадение многолетнего напряжения. Такого, которое не ощущаешь, поскольку за годы уже привык к нему, пока оно внезапно не исчезнет. Вздух словно бы посвежел и стало легче дышать.

– Ив! – встревоженно перебила ее Лисса, – Ив, что-то происходит!

Принцесса не только вскочила на ноги, но и подобрала свою одежду вместе с мешочками для окаменелостей и теперь прижимала это все к себе, глядя куда-то в сторону речной заводи.

Берег реки – недалеко от того места, где Лисса недавно сидела, рассматривая находку, – дрожал и осыпался комьями дерна и струйками сухого песка; по воде, переставшей быть гладью, гуляла крупная рябь. На поверхности реки чуть ниже заводи внезапно вынырнуло около полудюжины русалок обоих полов – они высовывались из воды по грудь и переводили встревоженные взгляды со странного явления на стоящих на берегу девушек и обратно.

– Ничего не понимаю... – пробормотала Ивона.

Заводь подернулась подобием туманного марева, в котором Ивоне на пару мгновений привиделись вдруг верхушки деревьев – вроде бы старых берез и елей. А потом видение пропало и под самым берегом словно кто-то выдернул затычку, откупорив дыру, в которую немедленно с ревом устремилась вода.

***

– Чё за ...?! – выругался Семен.

Ручей Огон, который местные шутники иной раз звали «речка-Самогонка», обычно летом мирно тек в бетонной трубе, ни в коей мере не препятствуя проезду транспорта. По весне он, конечно, вспухал и становился речкой, заливавшей небольшой выбитый коровами лужок сбоку от дороги, и превращая саму дорогу в полосу глинистой жижи. Иногда он так поступал и в другие времена года, если вдруг заряжали на неделю дожди. Такие дожди, впрочем, и сами неплохо справлялись с порчей проезжего тракта.

Но сейчас уже недели три как не было дождей, дорога стояла сухая, укатанная грузовиками и прочная как бетон. Поэтому для Семена было полнейшей неожиданностью, когда его «козлик» – между прочим, недавно начисто вымытый – внезапно влетел в мокрую грязь по самые ступицы и от огорчения заглох.

Семен открыл дверцу и, негромко матерясь, оглядел неведомо откуда взявшееся грязево, теперь еще и взбитое колесами машины. Коровий лужок затопило, но ручей вроде бы тек более или менее в русле. Словно по нему прошел невесть откуда взявшийся водяной вал – внушительный, но единственный. Видно было, как прокатившаяся волна примяла траву по берегам, поломала нижние ветки деревьев, развела на дороге грязь и лужи, да и схлынула.

– Аномальная зона! – покачал головой Семен, вспомнив утренний разговор с Егорычем.

***

– Что произошло? – Лисса посмотрела подруге в глаза.

Ивона потерла лоб, глядя туда, где все еще осыпались в успокоившуюся заводь комья земли и песка.

– Не знаю, – честно сказала она, – Я такого раньше не видела. Может, провал в какое-то подземелье открылся?

– И сам закрылся? – усомнилась Лисса.

– Ну, – Ивона посмотрела вверх, вспоминая, – Я от гномов слышала, что бывают в пещерных реках такие... сифоны. Которые могут открываться и закрываться из-за меняющегося давления воды.

– Ив, поверь мне, как копателю всяких древних тварей – если бы ни эльфы со своим стремлением к изменению природы, здесь бы болота были до горизонта. Какие подземелья?

– Рукотворные? – предположила Ивона, – Я слышала, даже под Веятом такие нашли... Ну ладно, я же сказала, что не знаю!

Девушки замолчали, глядя на место, где возникло и исчезло загадочное природное явление. По невысокому обрыву стекали струйки песка, сыпались комочки почвы, расходясь в воде мутными облачками. Стрекозы как ни в чем не бывало продолжили гоняться вдоль кромки воды друг за другом и за неосторожными мухами. Судя по всплескам и чирикающим голосам, к омуту вернулись самые любопытные из русалок – посмотреть, что же произошло.

– Надо бы образцы поаккуратнее упаковать... – прервала было затянувшееся молчание принцесса, но тут земля вновь еле ощутимо дрогнула.

Дыра открылась на этот раз почти мгновенно, поглотив с полкубометра берега, рухнувшего в ревущий поток. Русалки, да и стрекозы, бросились врассыпную.

– Я же говорила – сифон! – Ивона вскочила на ноги, пытаясь заглянуть в дыру.

И в этот момент чуть в стороне вновь раздались, с трудом слышимые сквозь шум воды пронзительные чириканья русалок, среди которых парой мгновений позже выделился голос Ччьии.

– Что она говорит? – не поняла Лисса: русалка – видимо, из-за волнения, – произносила слова лиррика не вполне внятно.

Ивона вслушалась, а потом, ничего не объясняя, кинулась к берегу. Лисса поспешила за ней.

– Веревка крепкая? – на бегу крикнула магичка.

– Э... да, – откликнулась принцесса, но Ивона уже спускалась, держась за веревку, вниз, к реке.

Тут только Лисса разглядела в воде, решительно стремящейся к провалу, русалку, точнее – детеныша длиной в половину взрослой русалки. Он плыл, прижав руки к телу и старательно работая хвостом, но с течением справиться явно не мог. Взрослые русалки, похоже, не видели его – они испуганно метались на краю той области, где течение уже начинало их сносить, и обеспокоенно верещали. Ивона, прикинув длину свободного конца веревки, намотала его себе на руку и прыгнула в воду по направлению к русальчонку. Лисса, обмотав руку первым попавшимся предметом одежды, чтобы не пораниться о веревку, быстро спустилась к урезу воды, приготовившись тянуть, когда потребуется.

Она не знала, видно ли это магичке, но течение уже почти дотащило русальчонка до дыры, и шансы, что Ивона доберется до него раньше, чем тот свалится в провал, были, мягко говоря, не велики.

***

Веревку мотнуло, магичка ощутила, что ее затягивает в пасть провала. Что маленький русал туда свалился, сомнений не было, надо было теперь как-то выбираться самой. Девушка вцепилась в веревку обеими руками и попыталась подтянуть себя к берегу, но тут сообразила, что, во-первых, ее ноги уже в провале, а во-вторых, тянет ее, похоже, вовсе не вода, хотя та и бурлит по сторонам.

– Что за?! – начала было Ивона, но тут веревка стала, как живая, выскальзывать из ее рук. На краткое время возникло чувство свободного полета, сопровождаемое целым сонмом дополнительных довольно неприятных ощущений.

...Она оказалась на лесной опушке, на самом краю пологого оврага, чей склон, вероятно, совсем недавно покрывали папоротники и травы, ныне сметенные потоком воды. Ивона, не удержавшись на ногах, хлопнулась коленями и ладонями на размокшую почву, еле удержавшись, чтоб не растянуться в грязи ничком. Вода уходила, сбегала в овраг струйками, увлекая за собой веточки, листья и комья земли. Магичка на четвереньках, еще не в силах подняться, добралась до края и глянула вниз. Там, внизу, образовалась временная запруда, и в мутной вспененной воде барахтался русальченок. Перепуганный, но, похоже, целый и невредимый.

Прежде чем Ивона придумала, как добраться до дна оврага и, тем более, как выбраться из него обратно, масса воды, похоже, проломила некий затор, мешавший ее течению, и устремилась вниз. Русалочий ребенок завопил – громко и пронзительно, – и крик этот стал постепенно удаляться, пока его не заглушил лес и изгибы оврага.

Ивона поднялась с четверенек, села и, наконец, позволила себе оглядеться.

Вода, увлекшая за собой магичку, пропитала мох; вода капала с веток кустов и подрагивающих вай папоротника-орляка, вода вырвала целые полосы дерна, обнажив нижние глинистые слои почвы, вода широко разбрызгала по растительности и лежащим в овраге сушинам принесенную с собой грязь. Но теперь она иссякла и не было больше никакого мутного потока. Как не было и эльфийских Рощ, а был лес – совершенно дикий и не окультуренный. Березы, елки, вроде бы лиственницы, кое-где – довольно густой кустарник. Как в Хассенских горах, подумала Ивона.

– Где это мы?

Ивона резко обернулась.

– Ты как сюда попала? – спрсила она.

– Пыталась тебя вытащить, – пожала плечами Лисса, – а веревка меня сдернула в воду. Так я повторю вопрос.

– Где? – Ивона огляделась по сторонам, – Не имею ни малейшего понятия. Точно что не в Кверке. И, боюсь, вовсе не в нашем мире.

– Почему? – искренне удивилась принцесса, – Все, – она похлопала ладонью по стволу березы, – вполне родное на вид. Ну не Кверкское, согласна. Упорядоченности тут эльфийской явно нет. Может, Хассен?

– Это, похоже, был не провал, а портал. Дыра в другой мир, – сказала Ивона, нервно оглядываясь в поисках следов того самого портала, – Только не стабильная, а открывающаяся время от времени. Причем под водой. И здоровенная! Никогда таких не видела! Да и никто, похоже, не видел.

– Вроде тех ходов, через которые к нам приходит нежить? – уточнила на всякий случай принцесса, оглядывая окружающий лес и овраг опасливо и в то же время жадно. Энтузиастка естествознания, Лисса за свою жизнь не раз и не два сталкивалась с существами, которые ее склонны были воспринимать как обед, и которых она, в свою очередь, рассматривала как ценные трофеи, достойные украсить стену ее девичей опочивальни. Правда, справедливости ради, когда речь шла о действительно опасных существах, рядом обычно оказывался кто-то, сильно повышавший именно лиссины шансы на успех.

– Не вроде, а именно такой, – несколько затравленным тоном отозвалась Ивона.

– И ты его не распознала? – вновь уточнила Лисса, – «Сифон», «подземелье»! – передразнила она.

– Да, я дура, – согласилась магичка, – Я не распознала портал! Лисса, я видела природные порталы! Они не так работают, не так выглядят, вообще все не так! Ни в одной книге я не встречала описания такой дыры, в которую мы провалились!

Лисса не спешила ругаться на подругу, и та немного собралась и успокоилась.

– Сейчас нежить прошла в этот мир из нашего, – сказала она, – Это мы. И, – магичка, наконец, оглядела внимательно подругу, а потом себя, – просто таки прекрасно, замечательно экипированы для покорения этого мира!

Лисса тоже подвергла себя критическому осмотру.

– Лет пятьдесят назад, – сказала она, – благородным дамам в человеческих королевствах предписывалось купаться в одеяниях, не слишком отличных от обычных платьев. А потом от эльфов пришла мода на открытые купальные костюмы, не препятствующие загару. Я всегда думала, что это правильно и справедливо, но, оказывается, во всем есть свои плюсы.

– Ты все равно никогда в платье не ходишь, – хмыкнула Ивона, – Да и я тоже.

– Ты хотя бы в рубашке, – ответила принцесса, прихлопывая ладонью усевшегося ей на руку комара.

Рубашку Ивона надела, потому что решила, что иначе обгорит.

– Купалась бы я в штанах, – добавила Лисса, прихлопывая еще двух комаров, возжаждавших крови ее высочества, – была бы сейчас в штанах.

– Ага, – согласилась Ивона, – и в сапогах. А так сапоги наши остались где-то в другом измерении.

***

– Эй, Егорыч! Егорыч! Ты дома?

Дед Егорыч не спеша вышел на крыльцо.

– Чего орешь, Семен? – поинтересовался он, – Совсем изленился, из машины вылезти и два шага пройти невмоготу?

– Да не ворчи ты, – отозвался Семен, – Этот твой чудик городской у тебя еще?

– Не, убрался недавно, – Егорыч не спеша спустился с крыльца и пошел к «козлику», – Хотел было, чтоб я его отвел Мирну падь показать, да тут кто-то из пацанвы на мопеде приехал, кричал что Подгорки залило и даже сарай какой-то смыло. Белобрысый-то и напросился посмотреть. Сёма, а ты где это так машину угваздал? – спросил он, – Ты ж ее мыл недавно, я видел.

– Ага, видел, – отозвался Семен даже с какой-то гордостью, – странное дело творится, Егорыч: на Самогонке будто плотину прорвало, по дороге только на тракторе проехать можно, ежели без какой-то матери.

– Чуднó! – покачал головой Егорыч, – Сушь же вторую неделю стоит! Да и знаю я верховья Огонки, нет там ни завалов, ни озерец каких. Вот уж, приехал этот белобрысый аномальную зону искать, и пожалуйста, накликал!

– Сам посмотреть не хочешь? – Семен усмехнулся, – Ты же краевед!

– Ну, краевед, – неспешно согласился Егорыч, – Глянем, особенно ежели отвезешь. Э, да у тебя тут корка грязевая – дверь не открыть!

– Залезай-залезай, – Семен скрежетнул сцеплением.

***

– А может, ты наколдуешь нам одежду? – немного жалобно поинтересовалась Лисса, – Или хотя бы обувь?

Ходить босиком было весьма колко.

– У меня не получается, – честно ответила Ивона, – Может, этот мир на наш и похож, но магией я здесь пользоваться почти не могу!

Магии не то чтобы не было совсем, но она давалась неохотно, вытягивая все силы и мало радуя результатом. Как пытаться бежать по пояс в грязи, нашла для себя сравнение Ивона. Наверное, какие-то простые и в обычной жизни легко удававшиеся заклинания получились бы и здесь, но создание фантомной одежды и обуви в число таковых не входило. Для порядка магичка попыталась наколдовать пару сапог, но только устала как будто камни ворочала, а фантомные сапоги даже руками ухватить как следует не удавалось, не то что надеть.

– Жаль, – констатировала Лисса.

– А мне-то! – вздохнула Ивона, разминая затекшую от бесполезного колдовства кисть, – Видишь, как нелегко быть нежитью.

– По крайней мере, – заметила принцесса, – мы – нежить первого класса: воздух здешний для нас вполне приемлем, да и эти мерзавцы, – она отправила в лучший мир еще троих комаров, – полагают нас съедобными. Я-то думала, это нежить должна всех есть.

Она прихлопнула на себе пару двукрылых кровопийц и одного, взяв за крылышки кончиками пальцев, стала рассматривать.

– Комар как комар, – вынесла она вердикт, – Видимо, этот мир и правда очень похож на наш. Только вот магия подкачала... Что будем делать?

– Искать русалочьего мелкого, – сказала Ивона, – Раз уж мы все равно здесь.

– А его таким потоком не расшибло? – поинтересовалась принцесса.

– Надеюсь, нет. Иначе мое здесь присутствие отдает совсем уж феноменальной глупостью. Но, сколь я знаю русалок, существа они на удивление крепкие и выносливые. Они же, когда в морях живут, а не в реках, регулярно через прибойную зону пробираются. На берег – с берега. А волна о камни может так приложить – мало не покажется!

– Даже дети?

– Дети особенно.

Лисса с сомнением посмотрела на размытый водой склон оврага и как-то неопределенно хмыкнула, чуть подавшись вперед, словно что-то разглядывала.

– Надеюсь, ты не собираешься здесь производить раскопки? – поинтересовалась магичка.

– Это было бы крайне познавательно, – рассеянно ответила Лисса, – особенно, если бы не ели комары. Интересно, – вздохнула она, – нам удастся отсюда выбраться?

Воздух позади них внезапно словно уплотнился, издав негромкий хлопок, заставивший девушек обернуться. А затем возникло впечатление, будто кусок пространства выворачивается наизнанку: несколько деревьев и кустов подернулось маревом и пропало, взамен же, прорезая борозды в уже обнажившейся глине, на склон балки хлынула мутная вода. Ну конечно, портал-то работает в обе стороны, просто по ту сторону – водная масса.

– Удастся! – прокричала сквозь грохот потока Ивона, – Главное – оказаться в нужном месте, когда дыра снова откроется!

***

Вода схлынула раньше, чем они подъехали к Огону. Но, еще издалека они успели увидеть, как мутный поток переливается через дорогу, постепенно слабея и опадая.

– Черте-чё! – Семен съехал на сухую обочину на безопасном расстоянии от катаклизма, – Словно кто-то кран открывает, а потом закрывает! Видал такое, а, Егорыч? Она же ж так дорогу не размывала даже в дожди!

Дед Егорыч поморщился, выбрался из «козлика» и побрел по направлению к тому, что недавно было вполне мирным ручьем. Поток, превративший участок дороги в полное безобразие, забил, видимо, мусором дренажную трубу. И теперь, на месте небольшого пыльного лужка, где любили пастись подгорские коровы, стояла неглубокая, но обширная лужа.

Коровы, если и были в момент катаклизма, куда-то убрались от греха подальше. Их сменила компания разновозрастной пацанвы, прибежавшей посмотреть на настоящий потоп. Кто-то из них уже чупахался в так кстати развезенной грязи, с явным намереньем покидаться этой грязью в товарищей. Другой, высмотрев что-то в мутной луже, подпертой дорогой, без раздумий полез в воду.

– Чего у него там? – подошедший Семен сощурился, разглядывая ребят.

Это была щука, несколько помятая и изрядно озадаченная. Дошедший до края грязищи дед Егорыч издалека посмотрел на обреченную хищницу, которой удачливый ловец размахивал, демонстрируя друзьям.

– Ну и что думаешь, Егорыч? – Семен, достав из кармана пачку сигарет и зажигалку, затянулся, – Откуда вода-то?

– А щука откуда? – встречно спросил Егорыч, – В Самогонке-то даже щурят отродясь не бывало, нечего им там делать-то.

– Вода, – продолжил дед, – вещь обычная. Ну, мало ли, может какой подземный водоносный слой пробивает?

– Знаешь, Егорыч, ты, может, у нас и краевед, но нету у нас здесь никаких таких подземных слоев, чтоб, значит, дорогу смывали. Я вот чего думаю: это смерч был. А что, я читал, будто смерч воды насасывает – вместе с лягушками и рыбой, а потом где-нибудь все это да и выливает.

– Это у нас прямо смерч – водонос получается, – хмыкнул Егорыч, – Это же вторая волна подряд была кабы не третья. Они что ж, в очереди стоят? И никто ни одного не заметил?

– Ну, мое дело предложить, – обиделся Семен.

Он прошелся вдоль края лужи, поглядел на оплывающие следы, оставленные его собственной машиной, и вдруг уронил сигарету, сдавленно вскрикнув. А затем, также как и деревенский мальчишка до этого, решительно шагнул в лужу.

– Ботинки решил помыть? – полюбопытствовал дед Егорыч.

Семен молча указал куда-то пальцем.

В луже барахталось странное существо, выше пояса похожее на человеческого ребенка лет пяти-шести, темноволосого, курносого и глазастого, а ниже обладавшее раздвоенным хвостом, похожим на рыбий.

– Едять мои костыли! – неподдельно изумился дед Егорыч.

***

– Слышишь, шумит что-то! – Лисса остановилась.

Подруги бы еще долго ковыляли по лесу, если бы не наткнулись на тропу. Тропинка – на вид вполне человеческая, – шла примерно в нужном направлении, срезая некоторые изгибы оврага, по которому тек ручей. Не порождение межпространственной дыры, а именно ручей, хоть и подпорченный теперь иномирной водой. Прикинув, что по руслу ручья прокатился водяной вал, которому русалочий детеныш точно не мог бы сопротивляться, Ивона постановила искать ниже, где ручей вытекает на плоское место или впадает в какой-нибудь спокойный водоем.

По тропинке идти было куда веселее. Ивона в очередной раз подумала, что они с принцессой представляют собой удивительное зрелище: две мокрые девицы, одетые скудно и странно: одна в рубашке, другая в шляпе, и обе босиком. Спасательная экспедиция! Магичка невольно хихикнула. Лисса обернулась и с грацией истинной королевской особы поправила шляпу.

– Надеюсь, – сказала она, – у здешних разумных ходить в таком виде не более неприлично, чем у нас на родине.

– Скоро узнаем, – ответила Ивона, – Там и правда что-то шумит.

– Животное? – встревожилась Лисса.

– По-моему – просто вода. Может, – предположила Ивона, – запруда какая переполнилась?

Девушки, насколько могли, ускорили шаг. Лес посветлел, сквозь него теперь проглядывала широкая луговина, пересекаемая самой обычной немощеной дорогой, на краю которой стояла странная болотно-зеленая ... повозка?

– Смотри! – крикнула Ивона.

– Что там?

В это время повозка издала серию неприятных звуков и безо всяких лошадей тронулась с места.

– Магия! – восхитилась Лисса.

– Скорее, механика, – заметила Ивона, – Но главное, что они забрали и увезли русальчонка.

***

– Что с русалкой нашей делать-то будем? – спросил Семен.

– А что с ней делать? – пожал плечами Егорыч.

– Ну, можно корреспондентов вызвать. Не этого твоего искателя, а настоящих, с телевиденья. Или ученых. Как думаешь, за такую диковинку деньжат отвалят?

– Ага, жди дальше! Ученые сейчас сами без денег сидят. Скажешь – приедут конечно, за свои приедут, если поверят – знаю я эту братию. Но денег не дадут. И те, что из телевизора – не дадут.

– Так сенсация же! – сказал Семен.

– Сенсация, – согласился Егорыч, – И водяные потоки эти, если вдуматься, сенсация. Думаю, журналисты не завтра, так послезавтра понаедут. Так что, ежели рожу свою в телевизоре увидеть хочешь – запросто.

Семен неопределенно хмыкнул.

– А русальчонка мне жалко, – добавил дед Егорыч, – Уж больно он на человека похож выше пояса, небось, и соображает не хуже. А попадет в руки естествопытателей, так они его в лучшем случае на рефлексы изучать будут как собаку Павлова, а в худшем – на косточки разберут. Нехорошо это как-то, согласись.

– Ну-у, пожалуй, – Семен не был так уж уверен, что это не хорошо. Обезьяна, вон, тоже чем-то на человека похожа, а живет в зоопарке и ничего.

– Знаешь, я чего еще думаю, – сказал вдруг дед, – А вдруг это не русалка никакая? Ну не бывает в природе русалок, это я как краевед говорю. А вдруг это какой-то мутант, которого военные вывели? Я как-то смотрел, в телевизоре показывали – бывает такая мутация у людей, что ноги на плавники становятся похожи. Так вот, ежели оно так, военные-то этого гаврика заберут, да нас потом дознаниями да расспросами замучают.

– Ну и чего делать-то?

– А пока ничего. Никому не будем говорить, посмотрим, не пойдут ли какие слухи, не ищут ли вояки чего. А там и видно будет. Может, в речку выпустим – пусть живет!

– Добро, – неуверенно согласился Семен, – главное тогда, чтоб этого мутанта твоего никто другой не заметил. Искатель этот белобрысый, например.

Белобрысый Геннадий – искатель истины – сидел на корточках у егорычевой калитки.

– Ну что? – поинтересовался дед Егорыч, влезая из «козлика», – Видал ли ты что-нибудь аномальное?

По Геннадию было заметно, что не только видал, но и участвовал.

– В яму чтоль какую провалился? – поинтересовался Семен, в глубине души опасаясь, что парень начнет рассказывать про русалок, сидящих в каждой луже.

Геннадий бегло оглядел себя, словно забыв о том, что весь чуть не по брови измазан в грязи.

– Там такое было! – сказал он, горя глазами – Там залило огороды и подмыло сарай, а местные сказали, что отродясь не видали подобного! А только я сказал, что это все очень необычно и стал осматривать место происшествия, как вдруг...

– Накатила волна и облила тебя грязью, – закончил дед Егорыч, – Знаю, мы ее тоже видели.

– Но так же не бывает! – воскликнул парень, – Я кое-что в геологии и гидрологии понимаю, я книжки читал! Неоткуда здесь такому внезапному наводнению взяться!

– Неоткуда, – согласился Егорыч, – Но ведь взялось. Я вот книжек таких не читал, вот ты и объясни мне, откуда столько воды.

– Да еще с рыбой! – сказал Геннадий, – Хозяева затопленного огорода, – торопливо пояснил он, – рассказали, что промеж бывшими грядками с дюжину окуней нашли. Вот, – он гордо продемонстрировал замызганный полиэтиленовый пакет, – Я взял одного. Для экспертизы!

– Чего экспертировать-то? – не понял Семен, – Окунь как окунь.

– Я думаю, – белобрысый внезапно перешел на заговорщический шёпот, – что есть-таки у вас аномальная зона. И это – кротовая нора...

– Да у нас тут и кротов-то нет, – удивился Семен.

– Дыра в другое измерение, – пояснил Геннадий, – Может, в другую вселенную, а может, просто в другое время. И вот из него-то и течет вода! Так что рыбка-то может оказаться вовсе не простой, а лишь похожей на наших окуней!

– Ну, другое измерение, так другое измерение, – пожал плечами дед Егорыч и, как показалось Семену, подмигнул ему.

– Вы же сами рассказывали мне! – возмутился белобрысый.

– Что мне средь леса однажды незнакомые деревья привиделись?

– Вы меня не одурачите! – фыркнул Геннадий, – Я думаю, вы и сами прекрасно знаете про дыру!

– Ну, если я тебя дурачу, что тогда пришел? – поинтересовался Егорыч, – Окунем похвастаться?

– Нет, – Геннадий как-то сник и потупился, – помыться хотел попроситься. Меня ж в таком виде не то что в поезд – на вокзал не пустят. А я кроме вас тут никого не знаю, попроситься не к кому.

– Извини, у меня сегодня баня не топлена, – усмехнулся дед, – Семен, может, ты парню подсобишь? У тебя ж душ даже есть.

Он обошел УАЗ и поманил Семена знаками.

– Слыш, – сказал он шёпотом, – будь друг, отвлеки этого искателя, а потом увези хотя б на время. Я ж не могу сейчас его в дом пустить. С окунем он пущай по ученым бегает, а вот с этим, ну сам понимаешь.

Семен кивнул и, вернувшись к егорычевому забору, махнул Геннадию.

– Залезай!

Геннадий благодарно улыбнулся, подхватив с земли свои пожитки и полез было в машину.

– Э-э, погодь! – крикнул Семен, – Обтряхни сперва хотя бы то, что подсохло. И, как помоешься, я тебе тряпку дам – сиденье оботрешь.

Пока Геннадий пытался безуспешно отряхнуть от грязи мокрые джинсы, а Семен, глядя на него, засмолил очередную сигарету, дед Егорыч, забрав из машины сверток с русальчонком, с совершенно невозмутимым видом прошел к собственной калитке. Геннадий покосился было на деда, но русальчонок молчал и ничем своего присутствия не выдал, а лицу Егорыча позавидовал бы любой игрок в покер.

Когда дед вернулся, Геннадий все еще пытался отковырять от себя грязь, а Семен уже нетерпеливо сидел за рулем.

– Куда этого дел? – поинтересовался он, едва Егорыч подошел к водительской двери.

– В ванну посадил, – тоже шёпотом ответил Егорыч, – Помнишь, я ее зачем-то с помойки приволок? Все думал – зачем? Пиво вот в ней охлаждать приспособился когда жарко...

Он рассеянно взглянул в сторону леса и невидимой отсюда пади. И первым заметил двух незнакомок, показавшихся на дороге. Незнакомки, похоже, тоже заметили Егорыча или, по крайней мере, что-то рядом с Егорычем, потому что решительно зашагали в его сторону.

Когда они подошли ближе, стало видно, что это девушки лет двадцати или около того. Одна – высокая, темноволосая, была одета в шортики и короткую белую майку, как теперь говорят – «топик», а голову прикрывала широкополой белой шляпой, несколько помятой и лихо сдвинутой на затылок. Вторая – заметно ниже ростом, – была в свободной белой рубашке и тоже в шортах. Эту вторую можно было бы назвать пепельной блондинкой, но даже девицы, не жалеющие на себя перекись, не смогли бы добиться такого эффекта: коротко стриженые волосы девушки, особенно на контрасте с загорелой кожей незнакомки, казались практически белыми.

На звук шагов Семен обернулся.

– Ух ты ж! – изумился он, – Какие девушки к нам пожаловали! Откуда вы, девушки?

Незнакомки остановились, несколько настороженно переводя взгляды с Егорыча на выглядывающего из машины Семена и на насторожившегося Геннадия. Потом беловолосая что-то сказала, но Семен ничего не понял.

– Иностранки, чтоль? – спросил он, – Вие гет эс дир? Вохер коммен? Ферштейн?

Беловолосая недоуменно пожала плечами.

– Иностра-анки, – протянул Семен.

Неожиданно Геннадий сделал шаг вперед.

– Здравствуйте, – обратился он к незнакомкам каким-то торжественным тоном, – Мы рады приветствовать вас в этом измерении на планете Земля! Мы – мирная планета. Надеюсь, и вы пришли с миром.

– Ты чего? – опешил Семен, – С каким миром?

Девушки глядели на Геннадия весьма озадаченно, явно не поняв ни слова. Та, что повыше ростом, одарила изгвазданные брюки искателя истины довольно красноречивым взглядом.

– Ну, – смущенно сказал парень, – Я подумал: они появились как раз, когда аномалия открылась, так вдруг они тоже из другого измерения пришли?

Семен выразительно покрутил пальцем у виска.

– Помолчите, – вдруг сказал дед Егорыч Семену и Геннадию.

И, обернувшись к девушкам, обратился к ним с какой-то речью. На лицах незнакомок отразилось удивление, а затем беловолосая радостно закивала и стала что-то говорить. Дед вслушивался, потом ответил.

– Слышь, Егорыч, – дернул его за рукав Семен, – Ты что, понимаешь их?

– Это по-венгерски, – невозмутимо ответил дед, – Выучил когда-то в молодости, – пояснил он, – тогда ж модно было языки социалистических стран учить.

– Ну надо ж! И что они говорят?

– Говорят, туристки. Приехали с группой посмотреть дикую Россию. Экотуризм называется. У них-то в Европе, видать, настоящих лесов и не осталось, почитай.

– А чего босиком? – поинтересовался Семен.

– Говорят, только от лагеря отошли, думали на пять минут, да в тропах заплутали и уже второй час ходят.

– Бывает, – кивнул Семен, – Осторожней надо. Осторожней надо по лесу ходить, говорю! – крикнул он девушкам.

– Давай, – сказал Егорыч, – вези уже искателя мыться. А я девчонкам попробую объяснить, куда они забрались и как им выбраться. Все одно ты мне не помощник.

– Вот ведь как оно бывает, – Семен полез в УАЗик, – Кто б мог подумать, что иностранный язык в нашей глухомани пригодиться? А и пожалуйста! Выучить чтоль какой? Или хоть немецкий доучить.

– Езжай-езжай! – напутствовал его Егорыч, – Потом про языки перетрем.

«Козлик», рявкнув, тронулся с места и покатил по деревенской улице, провожаемый изумленными взглядами «туристок».

***

– Что вы им сказали? – обернулась к Егорычу Ивона, едва УАЗик пропал из вида. Лисса в разговор не вступала, изумленно глядя то на деда, то вслед уехавшему автомобилю.

– Что вы – туристки из одной далекой страны, – сказал дед Егорыч, – приехали полюбоваться природой и заблудились немного, перепутав тропинку. Ну что, девушки, никто не смотрит? Тогда заходите.

Ивона и Лисса проскользнули в калитку, которую Егорыч аккуратно за ними прикрыл, а потом поспешил отпереть дверь дома. В сенях Ивона открыла было рот, но дед ее перебил:

– Давно плутаете-то? Русальчонка, небось, ищите?

– Да... нет... Откуда вы знаете? – спросила Лисса.

– Для начала, – сказала Ивона, – откуда вы знаете лиррик?

– Лиррик знаю, потому как на память не жалуюсь, – ответил Егорыч, ухмыляясь, – хоть и говорить на нем уж более полувека не доводилось. Сам бы с собой иной раз не разговаривал по старой памяти – так и забыл бы. Да вы не стесняйтесь, заходите, я чайку сейчас заварю.

В доме оказалось, что русальчонок выбрался из ванны и ползает по комнате. Ивона немедленно изловила его и вернула обратно в воду.

– Ты была права, – сказала Лисса, склонясь над ванной, – живучий.

Русальчонок махал руками и чирикал.

– Есть, видать хочет, – сочувственно заметил Егорыч, наливая воду в чайник, – А у меня свежей рыбки-то и нет.

Ивона пошарила глазами по комнате, нашла несколько яблок и, выбрав одно, взяла у деда нож и быстро очистила от кожуры. Русальчонок устроился в ванне на спине, как выдра, и, держа яблоко обеими руками, принялся его поедать.

– Ишь ты! – изумился дед.

– Они ж не только рыбой, раками и лягушками питаются, – пожала плечами Ивона, – они и на оленей охотятся, когда те на водопой приходят или же реки переплывают, и корневища всякие едят, и плоды, если те в воду падают. В Кверке русалки с эльфами торгуют – фрукты в обмен на рыбу. Я и сама как-то раз на корзину слив выменяла у них экземпляр сизой омутницы.

– Ты мне не рассказывала! – возмутилась Лисса и перевела взгляд назад, на чайник, – Что это? – спросила она.

Чайник – синий, довольно потертый и обмотанный изолентой, чтоб не развалился, – как раз издал тихий щелчок и закончил булькать. Егорыч достал чашки.

– Да вы садитесь, девы, садитесь, – сказал он, – извиняйте, в доме из сладкого вот только карамельки есть – я гостей не ждал. Это чайник, – обратился он уже конкретно к Лиссе, – электрический. Ах, да, я и забыл, что у вас электричество есть только небесное, в виде молний.

– Ну почему же, – Ивона нашла стул и уселась, придвинув его поближе к столу, – еще если кошку потереть о ковер.

– А здесь вот, – Егорыч, наконец, тоже сел, – электричество делать научились и к делу приспособили. Э-эх, я уже для себя тот-то мир перестал считать родным, видите как сказал: «у вас»! Мне четырнадцать лет было, когда я сюда-то попал.

– Тоже в реку упали? – спросила Лисса, с подозрением глядя на чашку с чаем: тот был странно темный и пах незнакомо.

– Почему в реку? Шел по священной роще эльфийской и вдруг раз – и вокруг меня лес незнакомый. Так я и с Рощами знаком не был, подумал, что заблудился просто. Потом-то понял – грамотный был: отец секретарем служил в какой-то конторе торговой эльфийской. Так что про дыры такие читал. Место нашел, где все приключилось, да только там уже лес и лес был, и никаких эльфийских дубов с вязами и ясенями.

Он замолчал. Ивона осторожно отпила незнакомого напитка, не слишком похожего на чаи, продаваемые в Берроне.

– Значит, – сказала она, – дыра уже не первый раз открывается среди эльфийских Рощ, хоть и не строго в одном и том же месте. Это очень странно.

– Что странно? – поинтересовалась Лисса.

– Насколько я помню объяснения, порталы так не действуют.

– А мне вот странно, – вдруг сказала Лисса, – что наш внешний вид, похоже, никого не удивил.

– Ну разве то что босые – не слишком удобно по лесу-то босиком разгуливать, – улыбнулся дед, – А на солнце жариться – так девки молодые, вроде вас, здесь куда меньше на себя надевают. Так только, интересные места прикрыть.

***

– Что-то не так с этими девчонками! – сказал Геннадий.

– Кого сейчас в нашу глубинку только не заносит, – рассеянно отозвался Семен, – Да ты не ерзай на сиденье, тебе ж грязюку потом оттирать!

Белобрысый словно не услышал.

– Вот оно что! – вдруг воскликнул он так, что Семен невольно вздрогнул, – Стой, тормози!

– Да уже торможу, – откликнулся Семен, – Аккурат к дому подъехали...

– Вы не поняли? – глаза Геннадия буквально горели от открывшейся истины, – Беловолосая! Не бывает людей с такими волосами!

– Да что ты кипятишься! – Семен вынул ключ и выскочил из машины, – Передержала девка перекись – и что? Сейчас вон в городах иные вообще в синий и розовый патлы красят! Нечто в Красноярске таких нет?

– Бог с ними с волосами! – Геннадий тоже выбрался из «козлика», – Но у нее же уши острые! Острые! Как у эльфов в книжках!

– А у меня одно оттопырено. Что мне теперь, вешаться? Ты мыться идешь, пока приглашают?

– Нет, – решительно сказал Геннадий, – попозже. Можно, я у вас рюкзак оставлю, чтоб с ним не таскаться?

– Оставляй... Куда это ты? – насупился Семен.

– К деду вашему Егоровичу. Точно говорю, что эти девчонки – не девчонки никакие, а пришельцы из другого мира! И Филипп Егорович это знает и укрывает их. А может... он сам пришелец!

– Да я Егорыча со своих сопливых лет знаю! Куда, дурак... – Семен оборвал фразу и махнул рукой: белобрысый в своей камуфляжной безрукавке и замызганных джинсах уже бежал в сторону дома деда Егорыча.

Семен покрутил пальцем у виска, а потом его мысли вернулись к машине, которую надо было перемывать, поскольку грязи на ней налипло поболе, чем на штаны Геннадия.

***

– Пойдем-ка, девоньки, в сарай сходим. Там внучкины обувки должны оставаться – глядишь, вам подойдут. Старые, конечно, но все по лесу не босыми пятками идти.

– У вас и внучка есть? – удивилась Ивона, когда они шли через несколько захламленный задворок к сараю.

– Две, – гордо отозвался Егорыч, – А то что ж мне – одному, без семьи, век мыкать? Тяжело, поначалу-то было, конечно – без языка, да без документов. Но тут незадолго до моего появления война большая была – не дай Богиня-Мать Берроне до такой дойти. Так после нее по стране много беспризорников моталось, родню потерявших. Там помыкался, сюда прибился – выжил как-то. Имя себе новое взял с отчеством – теперь-то оно уже как родное приросло.

В сарае деда Егорыча – по-сути, не слишком опрятном, но добротном небольшом домике, – все было разложено на удивление аккуратно. Обувь нашлась в некотором количестве; действительно старая (некоторые пары стоило бы годы назад выкинуть без сожаления), но кое-что подобрать удалось. Одна пара мягких обувок на шнурках села на ноги Ивоны как родная. Принцессе пришлось сложнее – на ее ногу хорошо наделась красивая некогда босоножка, совершенно не предназначенная для хождения не то что по лесу, но даже и просто по немощеной дороге.

– Вот что значит – особа королевской крови, – хихикнула Ивона, пока Лисса рассматривала свою ногу.

Принцесса отбросила негодную обувку и устремила задумчивый взгляд на высокие сапоги с подвернутыми голенищами, напоминающие ботфорты.

– Это мои! – дед Егорыч проследил ее взгляд, – Да ты, девонька, в каждый из них обеими ногами влезть сможешь!

Когда все трое шли обратно к дому, дед Егорыч внезапно остановился.

– Мы ж, вроде, дверь прикрывали, когда уходили? – сказал он, – Да и калитку я закрыл, точно!

И дверь, и калитка были приоткрыты.

– В доме кто-то есть, – сказала Ивона, решительно направляясь вперед.

В доме был белобрысый Геннадий в так и не постиранных джинсах.

– Геннадий? – деланно удивился Егорыч, – А ты что тут делаешь?

– Что это тут делает? – Геннадий торжественно предъявил русальчонка, держа того под мышки, – Обманули вы меня, Филипп Егорович. Байки какие-то глупые рассказывали, чтоб я заскучал да и уехал.

– Если б тебя, Гена, реальные вещи интересовали, а не выдуманные иллюзии, – спокойно ответил дед Егорыч, – ты б не заскучал. В наших краях есть масса всего интересного и без аномалий.

– Какие реальные вещи?! – возмутился Геннадий, – Вы заодно с этими пришелицами! – он попытался обвинительно указать на Ивону и Лиссу русальчонком, – Да и люди ли они вообще? Таких ушей и волос у людей не бывает!

– Окстись, – проворчал Егорыч, – Что несешь? И русальчонка отдай – видишь, неудобно ему.

– А-а, – восторжествовал Геннадий, – так вы признаете...

Русальчонку, который до этого, похоже, воспринимал происходящее как игру, надоело, что его держит в неудобной позе какой-то чужой дядька. Он обернулся насколько мог и, чуть прижмурившись, открыл рот.

Из присутствовавших только Ивона была в курсе, что произойдет дальше, поэтому она бросилась вперед и успела подхватить русальчонка, когда Геннадий его выпустил. Да и мудрено было не выпустить: вместо обычных «чириканий» русалочий малец издал высокий, на границе восприятия, вопль. Оказавшееся на пути звуковой волны оконное стекло лопнуло в нескольких направлениях. Геннадий зажал уши ладонями, попятился и, споткнувшись о табурет, упал навзничь.

Русальчонок замолк, возможно, довольный произведенным эффектом.

– Умеют они за себя постоять, если что, – одобрительно сказал Егорыч.

– Потому их иногда и называют сиренами, – ответила Ивона, у которой в ушах все еще звенело и свербело, – На, держи, только не за подмышки.

Она всучила русальчонка опешившей Лиссе, а сама стащила рубашку, намочила и закутала в нее русальчонка.

– Что это было? – Геннадий с трудом поднялся.

– А это, Гена, был урок: не хватай, кого не просят, – отозвался Егорыч и, обернувшись к девушкам, сказал уже на лиррике, – Пошли, а то до темноты не успеем!

– Куда вы? – спросил Геннадий, – Я с вами!

– Да уж в доме я тебя точно не оставлю, – проворчал дед Егорыч.

По пути к лесу, да и в лесу они представляли собой, должно быть, странное зрелище. Впереди шел – необычно уверенным и широким для пожилого человека шагом – дед Егорыч, показывая дорогу, за ним две пляжно одетые девушки, одна из которых несла в руках словно бы спелёнатого ребенка. Последним плелся Геннадий – понимающий, что он в меньшинстве и его мнение остальных не волнует, но желающий быть хотя бы частью момента.

Шли довольно долго, хотя Егорыч не плутал и весьма точно вывел на знакомый распадок. Даже в вечернем тусклом свете было видно, что обнаженной и размытой глины на его склоне стало заметно больше. Пока Ивона смотрела в ту точку пространства, где предположительно должен был открыться портал, Лисса решительно направилась куда-то в елочки.

– Похоже, дыра еще раза два открывалась, – сказала магичка вслух, – так что у нас есть шансы.

– А если больше не откроется? – нервно спросила из-за елочек Лисса.

– Не будем пока об этом говорить, – пожала плечами магичка, – Что толку-то?

– Не откроется – здесь останетесь! – пошутил дед Егорыч, – А что? Документы найдем способ сделать, а там и дело по душе придумается!

– Ну уж нет, – воскликнула Ивона, пытаясь поудобнее перехватить русальчонка, которому изрядно надоело, что его таскают, и он всячески извивался, – Жить без моей магии – не-ет! Я уже к ней привыкла как-то.

– Филипп Егорович, что она говорит? – внезапно спросил Геннадий, зачарованно глядя на Ивону.

Егорыч и девушка обернулись и Геннадий от испуга попятился, увидев, что у последней в полумраке вечернего леса глаза тускло светятся зеленым.

– Беспокоится, что дыра пространственная не откроется, и они с подругой не попадут домой к ужину, – спокойно ответил Егорыч, – Давай я не буду сейчас за переводчика, а?

– Богиня-Мать, как же я хочу домой, – сказала Лисса, выбираясь из лесу. В руке она тащила какой-то объемный и, похоже, увесистый предмет, – в наш мир, я имею в виду!

– Успокойся, – тихо сказала Ивона, – все будет.

Она прислушалась – не к звукам, скорее – к внутренним ощущениям. Какая-то магия все-таки в этом мире была, и Ивона старалась воспринять колебания ее фона. Русальчонок, только что чирикавший и пытавшийся вырваться, вдруг замолчал, словно тоже во что-то вслушиваясь.

– Когда? – спросила Лисса, – Когда все будет?

– Сейчас! – ответила Ивона, – Лисса, сюда! Становись ближе! Прощайте и спасибо за все! – крикнула она деду Егорычу.

– Что происходит? – встревожился Геннадий, но дед его проигнорировал.

– Прощайте, девоньки, – сказал он, – спасибо, развлекли старика!

– А если нас опять смоет? – вдруг сказала Лисса, – Ну, в дыру?

Ивона не успела ответить: из ниоткуда хлынул, разлетаясь брызгами и вырывая комья почвы, поток воды. На мгновение ревущий водопад заключил девушек в кольцо, а затем Ивона почувствовала, как невидимая рука с силой швыряет ее куда-то вверх и в сторону.

Действительно, швырнула: едва неприятное сосущее чувство, сопровождающее перемещение сквозь портал, отпустило, Ивона поняла, что летит по воздуху. Продолжалось это, впрочем, краткое мгновение, после чего она рухнула в реку, едва не выпустив русальчонка. Работая ногами и одной рукой и отчаянно надеясь, что пытается плыть не вниз и не к провалу, магичка вынырнула-таки на поверхность и тут же чей-то громкий голос крикнул:

– Хватайся!

Ивона ткнулась лицом в толстую вервку, мотавшуюся по поверхности заводи, и судорожно вцепилась в нее свободной рукой. И почувствовала, что ее тянут.

Вечерние сумерки были и в Кверке: солнце уже скрылось за одной из рощ, небо на востоке успело потемнеть, отливая бледной зеленью, под сенью священных деревьев сгустился сумрак. Здесь, на берегу реки его, впрочем, разгоняли десятки факелов в руках многочисленных эльфов.

Кто-то забрал из ивониных рук верещащего (к счастью – не в полную силу) русальчонка. Вокруг кто-то ходил, разговаривал по эльфийски и на лиррике, издали доносились чириканья русалок. Вода, впрочем, перестала реветь – видимо, межмировая дыра вновь закрылась. Девушка потрясла головой, приходя в себя, и попробовала подняться с земли, но тут перед ней возникло знакомое лицо.

­­– Ты что творишь, дочь?! – верховный маг жизни Кверка был бледен настолько, что это было заметно даже в сумерках, – За каким бесом ты полезла в портал?

– За русальчонком, – честно ответила Ивона, – и не полезла, а свалилась. Да, я знаю, я дура и не распознала портал.

– Ты не дура. Но думать иногда все-таки надо! А если бы ты погибла? Или осталась навсегда на той стороне?

– Ты бы расстроился? – Ивона, наконец, поднялась на ноги.

– Расстроился? Рас-строился?! Бестолочь! Да я уже места себе не находил! С того самого момента, как мне русалки рассказали, куда тебя занесло!

– Ты же не переживаешь, когда я месяцами отсутствую, ездя в это время по трактам и охотясь на нежить?

– Переживаю, – сказал уже спокойнее Алеседион, – Просто сделать ничего не могу.

– Извини, – Ивона потупилась, – Извини, пожалуйста. Я постараюсь впредь думать интенсивнее. Я знаю, тебе трудно принять, что по человеческим меркам я уже взрослая и даже не очень юная. Лиссу вытащили? – сменила она тему, – Где Лисса?

– Здесь, – отозвалась принцесса. Она была закутана в большое полотенце, видимо, нашедшееся у кого-то из «спасателей», – И, если твои сородичи отвернутся, я наконец смогу переодеться в сухое. Боги, как я рада, что вернулась!

– Неужели тебе в том мире не понравилось? – невинно поинтересовалась магичка.

– Нет, – отрезала Лисса, – Меня там ели комары, а ты ничего не могла сделать.

– О, напомнила! – Ивона вскинула руку, одновременно делая сложное движение пальцами, и в вечернем воздухе закружилось, гудя крылышками, с две дюжины разноцветных бабочек-бражников, – Да, ты несомненно права: дома лучше!

***

– Ну что, посмотрел на аномалию? – поинтересовался дед Егорыч.

– А что толку? – сокрушенно отозвался Генндий.

– А какой толк тебе нужен?

Но Геннадий вопрос проигнорировал.

– Они хоть люди были? – внезапно спросил он.

– Люди-люди, – успокоил его дед Егорыч, – Тёмненькая-то точно человек. Ну а светленькая, – он усмехнулся, – похоже, полуэльфка.

Парень вздохнул.

– И ведь никто ж не поверит! – вздохнул он горестно, – Я видел живую русалку, общался с людьми из другого мира! – и никто не поверит.

– По крайней мере, ты теперь знаешь, что другой мир – по крайней мере, один – и правда существует. А что до телевидения и газет – ну извини, не сложилось!

– Мне нужны доказательства! – сказал, распрямив плечи, Геннадий, – У меня все в рюкзаке есть – и фотоаппарат, и фонарь хороший, и компас, и газовый пистолет на всякий случай...

– Ну, если газовый пистолет, то точно все, – проворчал Егорыч.

– Место я твердо запомнил, – продолжил Геннадий, – Завтра я сюда приду и, когда портал откроется, войду туда. И все увижу сам!

***

Эльфы, сбежавшиеся в Рощи на призыв Алеседиона, постепенно расходились. Стемнело, хотя на западе еще догорал закат, резко очерчивая кроны громадных деревьев. Над в очередной раз успокоившейся рекой заскользили, бесшумно трепеща крылышками, летучие мыши.

– Она опять откроется, – сказала Ивона, пристально глядя на темную заводь, – Я практически уверена. Надо что-то сделать.

– Еще ни одному магу не удалось закрыть природный портал, – произнес Алеседион, – Правда, – добавил он после паузы, – подобных порталов я никогда не видел.

– Еще вчера здесь не было никакого портала, – вздохнула Ивона.

К ним подошла Лисса – обретшая сапоги, штаны и сумку с окаменелостями, а потому вполне примирившаяся с действительностью.

– Но он открывался чуть более полувека назад, – напомнила она.

– Если только время течет в наших двух мирах одинаково, – пожала плечами Ивона.

– А что здесь было полвека назад? – спросила Лисса, обращаясь к Мастеру Рощ.

– Почти то же самое, – маг обвел широким жестом с трудом различимые в сгущающейся темноте Рощи, – Деревья сильно пострадали за время Предпоследней войны – надзора за Рощами не было, а были беженцы из затронутых войной провинций и просто всякий сброд.

– Хм, – Ивона, сощурившись, смотрела на что-то видимое ей одной.

В это время вдруг раздался едва слышный хлопок и вода в заводи вновь взбурлила. Лисса вздрогнула и поежилась.

– Поразительно! – проговорил Алеседион, – Маги со всего мира захотят посмотреть...

– Отец, – громко сказала Ивона, – помолчи и дай подумать! У тебя есть с собой карта Рощ?

– Не то чтобы я ее всегда носил за поясом, но...

– Ты же великий маг! – улыбнулась Ивона.

– Ну да, – не стал отпираться Алеседион.

Он сделал казалось бы совершенно несложный пасс руками, и перед ним из воздуха соткалась карта. Едва она окончательно материализовалась, Ивона выхватила пергамент из рук отца и вперила взгляд в переплетение линий и условных обозначений. Лисса с любопытством заглянула ей через плечо, но Ивона, казалось, полностью поргрузилась в себя.

– Вот здесь и здесь, – пробормотала она. Затем, словно выйдя из транса, резко сунула карту в руки эльфа.

– И что ты увидела? – спросил Алеседион.

– Идеальную работу Мастера Рощ, – отозвалась Ивона, плетя заклинание, – Прости, я ее чуть-чуть подпорчу. Так надо.

Как это русалка сказала? «Дышать легко?» Колдовать здесь, в средоточии магических потоков, тоже было легко. Посмотрев на ауры и убедившись, что рядом нет прячущихся в деревьях дриад, Ивона сотворила два «шакрана» – серебристых идеально острых диска, не знающие преград, и одновременно метнула их. Лисса, которую магичка, замахиваясь, чуть не ударила локтем, испуганно отпрянула и присела.

– Что ты делаешь?! – воскликнул Алеседион, но серебристо мерцающие в темноте диски уже мчались к двум ближайшим Рощам. Сложив руки и полуприкрыв глаза, Ивона следила за их полетом, пока они не врезались в деревья, проходя сквозь древесину как горячий нож сквозь масло.

– Что ты наделала? – Мастер Рощ обернулся к дочери, но в это время вода в заводи с шумным плеском сомкнулась над закрывшимся порталом и наступила тишина, нарушаемая лишь привычными ночными звуками.

***

В камине горел огонь и отблески его плясали на стенах и высоком сводчатом потолке гостиной. Никакой особой нужды жечь камин не было, но с живым огнем гостиная казалась уютнее. Легкое эльфийское вино в тонких бокалах также добавляло уюта и умиротворенности.

– Такие деревья «шакраном» не перерубишь, – объясняла Ивона отцу, – и они будут еще долго расти тебе и всем на радость. Но я их повредила в достаточной мере, чтобы они выключились из общего потока магии и нарушили часть контуров.

– И портал закрылся, – кивнул эльф, – Да, вот что имели в виду наши предки, когда говорили, что слишком хорошо – тоже плохо. Похоже, отсылать доклад его Величеству пока рано.

– Не огорчайся, – улыбнулась отцу Ивона, – Ты можешь гордиться – ты создал, наверное, самую идеальную систему Рощ за все времена! Такую, что сконцентрированный ею поток магии смог пробить портал в толще воды! Кто бы мог подумать, что это вообще возможно?

– Так что, – добавила она, беззаботно закидывая ноги на подлокотник своего кресла, – жди гостей. Ребята с факультета пространственной магии, когда про такое узнают, как пить дать повылазят из своих норок. А, поскольку портал уже закрылся, они будут пытать расспросами тебя.

Лисса хихикнула.

– А что за ерунду ты притащила с той стороны? – обернулась Ивона к подруге.

– Вовсе не ерунду, – обиделась принцесса, – А ты заметила?

– Это было трудно не заметить, – усмехнулась магичка, – Так и что это?

Лисса вздохнула и отпила немного вина.

– Это череп носорога, – сказала она.

– Что? – Ивона сняла ноги с подлокотника и села прямо.

– Ну, помнишь, ты спросила, не хочу ли я устроить раскопки в том овраге? Так я сразу заметила, что вода вымыла какую-то большую кость. И пока ты, хм, ходила в кустики, я ее выволокла и припрятала в лесу. Ну, чтоб вода ее не смыла.

– Носорога? – уточнила Ивона, – Череп?

– Не совсем целый – затылка нет. Я не рассматривала детально, – совершенно серьезно сказала принцесса, – но мне кажется, это было что-то вроде тех волосатых носорогов, которые еще попадаются у подножья Малахитовых гор. Но, разумеется, надо еще расчистить от глины складки на зубах...

Ивона опять расслабленно разлеглась в кресле.

– Если я вдруг однажды забуду, – сказала она, – почему ты – моя подруга, напомни мне про иной мир и носорожий череп. И я сразу вспомню.

– Я вижу, – Алеседион поднялся на ноги, – каникулы у вас получаются вполне запоминающимися и насыщенными.

– Получаются, – согласилась Лисса.

– То ли еще будет, – хмыкнула Ивона.

– Ладно, вы, девушки, можете болтать сколько угодно, а старый и усталый маг позволит себе отойти ко сну.

НОВОГОДНЕЕ ДЕРЕВО

– Хозяин, вам точно ничего не понадобится? – дворецкий смотрел взволнованно, склонов голову набок.

– Понадобится, – не стал отпираться барон Хорт, – Мне определенно понадобятся пирог, ветчина и все те блюда, что Кротильда так любезно приготовила, а ты принес мне сюда, в Круглую гостиную. Уверяю тебя, Дайс, положить все это в рот я точно смогу сам, как и воспользоваться затем салфеткой.

Дворецкий все еще переминался с ноги на ногу.

– Что-нибудь еще, Дайс? – поинтересовался Хорт, – Вас же, кажется, ждут любимые племянники?

– Ну, как-то это неправильно, господин, – проговорил дворецкий, – Вы же остаетесь здесь, в замке, совсем один.

– И чудесно проведу время в компании книги и бокала вина, – барон зевнул, – А на случай, если вдруг кто-то захочет меня съесть, есть Тобес.

Тобес был ручным борием – громадным, величиной с лошадь, собакоподобным существом, некогда подаренным Огнеде ее братом. Один взгляд на зубы Тобеса должен был повергнуть в ужас любого злоумышленника, посягнувшего на содержимое замка. Однако сам Алесандр подозревал, что с большей вероятностью злодею грозит опасность утонуть в слюнях, когда борий начнет его вылизывать.

Дайс, видимо, тоже представил себе бория и сдался: натянул на уши шляпу и, пожелав хозяину удачной новогодней ночи, начал спускаться по лестнице, оставив барона в одиночестве.

Часы пробили четыре. Новомодные часы – их только недавно начали привозить в Беррону откуда-то из приморских королевств, славных своими изобретателями. Не зависящие от текущей воды, они требовали лишь, чтобы кто-нибудь раз в сутки переместил две тяжелые гирьки, подвешенные на цепочках под домиком-корпусом. Хорт, когда бывал дома, всегда сам старался выполнить эту несложную обязанность – ему нравилось ощущать себя причастным к отсчету времени, этой непонятной, но столь неизбежно нужной субстанции, о природе которой ничего внятного не могут сказать даже выдающиеся мудрецы.

Сейчас часы своим боем словно бы скололи остатки четвертого часа дня, уже отработанного и ненужного, и запустили в дело пятый час – пока еще новенький, чистый и не исцарапанный зубьями часовых шестерней. Барон Хорт нежно посмотрел на часы, а затем подбросил пару поленьев в камин и подошел к окну.

За окном уже потихоньку начинало смеркаться: зимнее солнце не желало подолгу задерживаться на небе и стремилось пораньше убраться за укутанный морозной дымкой горизонт. По замку медленно расползались вечерние тени, покидая углы, чуланы и коморки под лестницами. Никто, кроме самого барона и не пытался их развеивать: немногочисленная прислуга отпросилась провести новогоднюю ночь с семьями, детьми, родителями и прочими родственниками, предварительно, как и подобает прислуге, приведя замок в более или менее чистое состояние и позаботившись, чтобы хозяин не страдал в их отсутствие от голода и жажды. Хорт, привычный к кочевой жизни и непритязательный, не возражал, проверил только, чтобы Тобес от голода и жажды тоже не страдал.

Сам Алесандр Хорт и рад был бы тоже провести новогоднюю ночь со своей семьей – в конце концов, такова была традиция, поддерживавшаяся, кажется, всеми Разумными. Однако семья в лице жены Огнеды и недавно родившихся двойняшек пребывала сейчас в нескольких милях от замка в доме известной повитухи.

Алесандр наполнил свой бокал, взял с блюда кусок чудесного пышного пирога и устроился в кресле, блаженно протянув ноги к потрескивающему в камине огню. Не то чтобы он совсем не волновался за жену. И не то чтобы он совсем не волновался за себя, в чью жизнь скоро войдут два маленьких человеческих существа – разумеется, самых лучших, какие есть в мире, но при этом кричащих, плачущих и писающих, желающих есть, спать или еще чего-нибудь в самое неподходящее время. А кроме того, возможно, унаследовавших не только его баронский титул, но и огнежкины способности. Но Алесандр, во-первых, не видел смысла переживать по поводу того, что все равно должно случиться – изменить ничего нельзя, только настроение себе испортишь, причем неизбежно сильнее, чем ситуация того заслуживает. И вообще, рождение наследников – это ведь радостное событие? Во-вторых, он уже получил уверения от всех, кто мог бы их дать, что и с Огнежкой, и с маленькими Хортами все в порядке, а здоровью и физической крепости оборотней могут позавидовать даже тролли. Просто не стоит их раньше времени возить по морозу, сказала повитуха, пусть лучше молодая мать полежит лишние деньки в постели да попривыкнет к этой своей новой роли, прежде чем вернется к обязанностям хозяйки замка.

Наконец, в-третьих, он лично навел справки и нашел лучшую повитуху в округе – наполовину орчицу, происходящую из старого шаманского рода. Даром что многие орки выглядят так, будто создатель делал их при помощи одного только топора, причем с похмелья, сродство к природной магии у них просто поразительное. Настоящих магов у орков нет, творить заклинания они не умеют, но удивительно тонко чувствуют потребности и настроения живых существ. С тех пор как все меньше орков стало разъезжать верхами на конях и более странных животных, размахивая саблями и копьями, и все больше их стало жить оседло, обзаводясь хозяйством, владельцы ферм, конюшен, птичников и псарен стали стараться заполучить к себе в работники хотя бы одного представителя этого народа. Ну и повивальным бабкам пришлось потесниться – во всех ситуациях, где не нужно было применять заклинания, орчицы их превосходили.

Маленький замок Трор-ан-Ховенн, прилагавшийся некогда к баронскому титулу Хорта, погрузился в тишину, нарушаемую только негромким тиканьем часов да потрескиванием дров в камине. Алесандр отставил пустой бокал и расслабленно обмяк в кресле, наслаждаясь, возможно, последним спокойным вечером на несколько лет вперед.

В окно что-то постучало. Или кто-то.

Алесандр неохотно открыл глаза и поднялся из мягких глубин кресла. За окошком, на нешироком карнизе сидела галка, сверля барона взглядом черного глаза-бусины. Пока Хорт некоторое время соображал, чего это наглой птице надо, он заметил, что к лапе галки прикреплен некий предмет, вероятно – свернутая трубочкой записка.

Вот это тоже очень по-орочьи. Хороший эльфийский маг жизни создал бы фантомную птицу, достаточно прочную и долговечную, чтобы она доставила его послание адресату. Орки же, обладающие шаманскими способностями, могли взять живую птицу – дикую или домашнюю – и объяснить ей, что надо сделать.

Хорт приоткрыл окно и взял терпеливо ждущую галку в руки.

– Ну что, посланница? – поинтересовался он, – Добрые ли ты вести принесла?

Он отцепил записку от птичьей лапки, а затем отрезал кусочек пирога и положил на подоконник.

– На, поклюй с дороги.

Галка не стала отнекиваться. Некоторое время он расклевывала пирог, а затем схватила остатки клювом и выскочила через приоткрытое окно в морозный вечер. Хорт не обратил на это внимания, читая записку.

«Муж, – значилось в записке, – встречай, мы скоро будем. Огнеда.»

Хорт перечитал записку.

– Что значит: "Скоро будем?" – спросил он вслух, но замок промолчал.

Он пришел в себя и заметался по дому, впервые сожалея, что нет прислуги. Как-то до этого Алесандр воспринимал слуг как какое-то приложение к замку и баронскому титулу, а тут вдруг ощутил, насколько было бы проще не самому раскочегаривать плиту и искать, где припасена какая еда, а поручить это кухарке. Он сбегал в детскую, потом еще раз сбегал, потому что в первый раз забыл, что именно хотел там увидеть, потом снова понесся на кухню, решив, что надо поставить греться побольше воды – ведь для ухода за детьми нужно много воды, разве нет? Потом он остановился, задумавшись, а на чем, собственно, его жена с младенцами собирается ехать, если их собственный возок стоит во дворе замка перед дверьми конюшни. На мгновение в его воображении возникла странная картина: Огнежка, перекинувшись в звериную ипостась, мчится по заснеженной дороге, неся детей в зубах. "Интересно быть мужем женщины-волкодлака?" – тихонько поинтересовался какой-то внутренний голосок. Алесандр потряс головой, отгоняя наваждение, и выглянул в окно. Как раз вовремя, чтобы увидеть подъезжающие к воротам сани.

Повивальная бабка, оказывается, решила сопроводить важных клиентов лично, а вожжи, как понял Хорт, держал ее, повитухи, племянник. Впрочем, назвать повитуху бабкой можно было только в качестве дани традиции: эта невысокая крепкая женщина с явными признаками орочьей крови, еще только начавшая седеть, вполне могла даже и без всякого дара справиться с любой норовистой лошадью.

– Вот, – сообщила бабка, – решила я: что они будут попусту у меня комнату занимать? Не ровен час посередь праздников, когда ни до кого не докричишься, помощь моя кому всерьез понадобится? А дети у тебя, твое баронство, крепкие, да и супруга на здоровье не жалуется, им пару-тройку верст на санях по морозцу проехаться – только польза!

Хорт, чувствуя себя куда менее в своей тарелке, чем во время переговоров с начальником тайной канцелярии Вэлша или охоты на муренийских контрабандистов, подал жене руку и с облегчением увидел, как она улыбается из-под мехового капюшона.

– Привет! – сказала Огнежка, обнимая мужа одной рукой, а в другой умудряясь как-то удерживать сразу два пищащих свертка, – Ты ведь нас ждал, правда? На вот, подержи наследников.

Свертки перекочевали в руки барона, пока баронесса о чем-то переговаривала с повитухой. Та ответила утвердительно, и, как показалось Хорту, ободряюще ему кивнула.

А потом сани, влекомые мохнатой темно-гнедой лошадкой, развернулись и покатили прочь, а увеличившееся семейство Хортов направилось в замок.

С мороза в замке показалось тепло, даже жарко, и влажно.

– Я воды нагрел, – сообщил Алесандр, с удовольствием разглядывая заметно постройневшую жену, – Вдруг тебе вымыться захочется. Или понадобится что-нибудь вымыть...

– Ты нагрел? – удивилась Огнеда.

– Ну, да, – кивнул Хорт, – Я всех праздновать отпустил. В замке больше никого нет, кроме Тобеса и лошадей, а они печи топить не умеют.

– Какой ты у меня заботливый! – Огнеда поцеловала мужа, забрала у него из рук детей, уже явно начинавших проявлять неудовольствие всеми этими перемещениями, и направилась наверх. Хорт привалился к двери, переводя дух и собираясь с мыслями. И тут сверху раздался голос Огнежки:

– А где же новогоднее дерево?

***

Ежели не у всех, то у многих народов были новогодние обычаи и ритуалы, как-то связанные с деревьями. Даже тролли, даром что поклоняются всему каменному (откуда и легенда будто они и сами из камня), совершали в день солнцеворота какие-то обряды вокруг отдельных старых деревьев – поскольку они своими корнями способны раскалывать и разрывать вечный камень. Фольклор гномов малоизвестен, но, вроде, и в нем какое-то дерево фигурирует – то ли как подпорка в самой главной штольне, то ли, опять же, как сила, способная расколоть крепкий с виду камень. Ну а уж эльфы на деревьях, можно сказать, помешаны, их священные рощи – главная реликвия и материальная ценность всего эльфийского народа.

От эльфов все и пошло. Какой-то их клан стал некогда выращивать особое деревце, характерное сочетанием темно-зеленых и ярко-красных листьев, которые растение не сбрасывало и зимой. Напротив, интенсивно краснеть, не опадая, листья начинали именно в зимнее время, вблизи солнцеворота, и деревце постепенно стало у всех эльфов официальным символом новогоднего праздника.

В Беррону же традицию вместе с деревцем принес король Энриг – дед нынешнего государя. Празднично расцвеченное деревце быстро стало популярным, даже несмотря на то, что оказалось весьма ядовитым. Оно неплохо выносило веятскую зиму – при условии, что садовники его укрывали мешковиной, а еще лучше росло в горшках и кадках с землей. Морские эльфы называли его «сольстон тред», то есть «дерево солнцеворота», а в берронском же народе оно вскоре стало зваться просто новогодним.

– Ну как же, – сказала огорченно Огнежка, – Новогодний праздник – да без дерева? Я помню, мы всегда хоть пару веток в кувшин с водой ставили. Опять же, дети проснутся...

– Радость моя, – отозвался Хорт, – детям нашим еще много месяцев будет не до деревьев и даже не до праздников.

– Ну да, – согласилась жена, – Но все равно, непорядок какой-то. Дерево они не запомнят, а праздничное настроение у мамы почувствуют.

Вздохнув, Алесандр стал застегивать полушубок.

– Съезжу, посмотрю, – сказал он, – может, в лавке Джиганя осталось что.

На улице стремительно темнело. Хорт огорченно посмотрел на возок, ехать в котором было бы куда теплее, и пошел седлать коня. Конь по кличке Беглец, четырехлетний рыжий жеребец, покосился на барона. Дескать, чего это, на вечер глядя, да еще и хозяин сам седлает, это ж конюха работа.

– Ничего, ничего, – сказал Алесандр, затягивая подпругу, – Это ты, брат, меня прежнего не помнишь. Сейчас скакали бы мы с тобой по какому-нибудь важному делу, или же стоял бы ты в конюшне при трактире каком, ел бы что дали и тихо этому радовался. А так – проедемся сейчас пяток верст, да и назад в конюшню.

Беглец задумчиво пожевал удила, но без протеста дал вывести себя наружу.

Лавка Джиганя находилась на другом конце Коробица – не то большого села, не то маленького городка, ближайшего к замку Хорта. Сам Джигань прибыл в Беррону несколько лет назад откуда-то с юга и объявил, что будет торговать живыми цветами. В заштатном Коробице живые цветы могли заинтересовать самое большее десяток местных жителей, и было не очень понятно, на чем коммерсант собирается основывать свой бизнес. Однако у Джиганя руки оказались, как это принято говорить, «зеленые», и вскоре в Коробиц стали приезжать даже из столицы, чтобы увезти домой кадку со странным цветком, не похожим ни на что, произрастающее в Берроне, или экзотическим деревцем с необычными пальчатыми листьями.

Свет в окне джиганевой лавки теплился, обозначая, что в доме по крайней мере кто-то есть. Хорт спешился и принялся колотить в дверь. Некоторое время ничего не происходило, а потом встревоженный голос произнес:

– Кто? Кто там?

– Эй! Это я, барон Хорт! Откройте, пожалуйста.

– Лавка закрыта! – объявил голос с той стороны двери, но при этом дверь все же приоткрылась и в щели показался встревоженный глаз и наконечник арбалетной стрелы.

– Это я, Хорт, – повторил Хорт.

– Что это ваше баронство на ночь глядя? – поинтересовался Джигань, открывая дверь пошире и опуская арбалет. Из дома вместе с волной теплого воздуха накатили запахи сырой земли, прелых листьев и почему-то подтухшего мяса. Хорт вошел.

– Мне нужно новогоднее дерево! – выдохнул он.

Джигань посмотрел на него сочувственно.

– Э-э, – сказал он, – поздновато вы спохватились! В этом году все будто с ума посходили по этим деревьям! У меня уже более недели как ни одного не осталось! Вот если бы вы приехали ко мне две недели назад, то я бы подобрал вам самое – ах! – лучшее, с самыми алыми листьями.

– Джигань, я, право слово, не самый большой поклонник этой традиции. Но моя жена только что вернулась из дома повитухи, и она очень хочет...

– А кто родился? – деловито поинтересовался Джигань, – Мальчик или девочка?

– Оба.

– О-о, это хорошо! Это очень гармонично и способствует поддержанию порядка во Вселенной! Поздравляю. Может быть, вместо новогоднего дерева я могу предложить вам деревце суги – оно тоже служит украшением праздничных интерьеров в некоторых странах, а кроме того так похоже на ель, которой поклоняются северные народы!

Хорт с сомнением посмотрел на маленькое колючее деревце в горшке.

– Нет, наверное, это не совсем то, – сказал он, – А не знаете ли, где еще можно было бы взять новогоднее дерево?

– Где? – искренне удивился Джигань, – Я полагаю, даже в самом Веяте сейчас не удастся найти ни единой веточки сольстон тред, которую бы кто-то хотел продать! Так что вы все-таки подумайте о суги.

– Я подумаю, – пообещал Алесандр, – Удачного вам, Джигань, нового года.

Беглец воззрился на хозяина немного обиженно – ну как же, оставил его, коня, на морозе, а сам ушел в тепло, да еще наверняка ел там овес! Хорт, погруженный в свои мысли, потрепал его рукавицей по морде, а затем вскочил в седло.

Ночь поглотила Коробиц – самая длинная ночь в году. В окнах каких-то домов дрожали огоньки, немного развеивая темноту, отчего та еще более уплотнялась в тех местах улицы, где огней не было. Хорт неспешно ехал мимо заборов и деревьев, сливающихся в черные бесформенные силуэты на фоне свежего снега, и размышлял о новогоднем дереве. Ни в какой лавке его не купить, это понятно. Куда поехать? В следующий городок? Там тоже едва ли что будет. Да и проездить по морозу так можно до самого утра. Наверное, надо вернуться домой и пусть Огнежка ругается.

Так ведь она не будет ругаться, огорченно подумал Хорт, она вообще никогда не ругается. А будет она тихо огорчаться, и это гораздо хуже.

И тут чуть сбоку от деревенской улицы в темноте замаячила вытянутая вверх темная масса, не похожая на прочие постройки. Оранжевые пятнышки отмечали освещенные окна, расположенные куда выше большинства крыш. Пожав плечами в адрес собственных мыслей, Алесандр повернул коня к этой массе.

Нет никакого такого правила, что магу пристало жить в башне. И маги разные бывают, и башен на всех не хватит. Скорее всего, представление такое в народе завелось в те времена, когда сторожевые башни ставили на всех мало-мальски важных направлениях, и к солдатам, несущим там вахту, обязательно был приставлен маг, хоть бы и плохонький – подсобить в случае чего огненным шаром или послать волшебным образом важную весть. Однако маг, обосновавшийся в Коробице, поселился именно в башне. Причем именно в дозорной – когда-то Коробиц был признан, видимо, стратегически важным пунктом, и башня в нем была возведена основательная: каменная и достаточно просторная.

В тяжелую дубовую дверь башни колотить пришлось дольше, чем в дверь джиганевой лавки. Затем, когда Хорт собирался стукнуть кулаком по доскам в очередной раз, створка неожиданно открылась.

– О, Алесандр! – обрадовался хозяин башни; глаза его блестели совсем празднично, а дыхание позволяло отчетливо понять причину этого блеска, – Вот кого я люблю! Пошли выпьем!

И, не слушая возражений, потащил Хорта вверх по лестнице.

– Постой, Микай! – воззвал Алесандр, – Я к тебе на минутку!

– На минутку выпить, – придерживался своей линии маг, – Долго ли умеючи?

Они наконец оказались в жилом помещении, и Микай немедленно сгреб с небольшого столика пузатую бутылку темного стекла и щедрой рукой плеснул в два бокала.

– Микай, я к тебе на минутку, – повторил Хорт, рефлекторно взяв протянутый бокал, – Понимаешь, у меня семейство мое вернулось, в смысле – жена с новорожденными…

– О! – маг поднял вверх указательный палец, – За семью! И за новорожденных.

И звонко чокнулся с Хортом бокалами.

Крепкая сладковатая настойка проложила дорожку от языка Хорта к желудку, а оттуда, похоже, сразу начала распространяться во все органы и конечности, разливая по телу приятное тепло, особенно ощутимое после уличного мороза. Хорт все-таки собрался с мыслями и сосредоточился на цели визита.

– Микай, у меня вот какое дело. Жена-то приехала, а новогодним деревом я не озаботился! Сольстон тред. Ты бы мне не мог помочь?

– А я-то чем? – немного удивился Микай, – У меня и своего-то нет. Как-то не поддерживаю я этой т-т-традиции.

– Ну, ты же маг.

– Я – маг, – согласился маг, плеснул себе еще в бокал и немедленно выпил, – Щас сделаю, что могу!

Он пошарил взглядом по сторонам и остановился на венике, лежавшем в углу.

– Во, – сообщил Микай, – Чем не дерево?

– М-м-м, – с сомнением протянул Хорт, глядя на веник, – Ничем?

– Исправим, – Микай поставил бокал, едва не промахнувшись мимо стола, и взял в руки веник. Некоторое время он гипнотизировал взглядом бытовой предмет, а потом, видимо, вспомнил слова заклинания и стал их доверительно нашептывать венику.

– Очень сложное, – пояснил он, – Это тебе не огненный шар и не средство от запора! Это эта, как ее? Трансфигурация!

Веник в его руках задрожал и вдруг раздался в стороны веточками, на которых немедленно стали разворачиваться листочки – зеленые ближе к основанию, красные у верхушки. Только ручка, за которую маг держался, осталась неизменной. Хорт смотрел на эту трансформацию, как завороженный.

– На, держи! – гордо сказал Микай, – Считай, это подарок от меня твоей семье!

И икнул.

Не известно, сказал ли он заклинание сразу неправильно, или же звук икоты что-то изменил, но деревце в руке мага, завершившее было трансформацию, внезапно выстрелило в стороны дополнительными побегами, увеличившись раза в полтора. Часть листиков засветилась и начала мигать. Маг и Хорт удивленно смотрели на это действо.

– Это же все иллюзия, – пояснил маг, похоже, сам перед собой оправдываясь, – А что, даже красиво! Дитям должно понравиться.

Хорт не понаслышке знал, что иные иллюзии, созданные магами, могут выглядеть и ощущаться очень даже реальными. Поэтому, когда Микай выпустил из руки разросшийся веник, он на всякий случай отпрыгнул назад, споткнулся о порог и выпал за дверь. Бывший веник упал на пол и от него немедленно побежали в стороны извивающиеся побеги со все мельчающими зелеными и красными листочками и мигающими огоньками.

– Ага, вот вы как! – кричал маг и чем-то отбивался от иллюзорной растительности.

Хорт, запутавшийся в полушубке, с трудом поднялся, стащил нахлобучившийся на глаза капюшон и собрался было помогать Микаю в борьбе с распоясавшейся иллюзией, но шум битвы внезапно стих.

Микай сидел в кресле, припеленутый к нему парой витков зеленого побега. Мигающие огоньками плети расползлись по стенам и мебели, развесившись поперек оконных проемов, по краям столешницы и крыши шкафа, а также оплели камин.

– Это гирлянды! – глубокомысленно изрек Микай, высвобождаясь из зелено-красных объятий и протягивая руку к бутылке, – Выпьешь еще?

– Пожалуй, нет, – ответил Хорт, – С Солнцеворотом тебя и новым годом.

Микай кивнул, вновь пригубив бокал.

Беглец не оправдал своего имени и хортовых опасений, но был крайне раздражен. Он явно пытался раскопать снег в поисках травы (раз уж ничего другого коню не перепадет), но едва ли преуспел. Алесандр порылся в карманах и нашел-таки кусочек сахара. Во взгляде коня отчетливо читалось: «Ну и что это, оправдывает мои моральные муки?» Однако сахар он с хортовой ладони взял и, вздохнув, позволил хозяину забраться в седло.

– Поехали-ка домой, – сказал Хорт вслух, – Ну сделаю я потом Огнежке что-нибудь, что ее особенно порадует. В конце концов, чего нет, того и взять негде.

Беглец вполне согласно мотнул башкой и повернул в сторону дома.

Хорт с легкой завистью глядел на проплывающие мимо огоньки в окнах. Там люди празднуют Солнцеворот, выпивают, закусывают, обмениваются благими пожеланиями. И, наверное, у них всех есть новогоднее дерево. По крайней мере, у всех, кто хотел бы, чтоб оно у него было. А в замке Огнежка, наверное, убаюкала малышей и теперь ждет, что он вернется и украсит дом.

Огоньки в окнах кончились – вместе с домами; улица превратилась в проезжий тракт, изрядно занесенный снегом, и нужно было внимательно следить, чтобы среди этой снежной почти целины, нарушаемой лишь немногочисленными следами копыт и полозьев, не пропустить нужный сворот.

Конь взрыл копытами снег и захрапел, выведя Хорта из задумчивости.

По небу плыли облака, но не слишком густые. Звезды проглядывали меж ними неясными тусклыми огоньками, ничего не освещавшими, но вот луна, от которой оставалось еще более половины, регулярно выныривала из облачной пелены, и ее свет, отраженный от снежной белизны, позволял более или менее видеть и дорогу, и ближайшие окрестности. И несколько странных силуэтов, светящих сейчас в сторону одинокого всадника зелеными огнями зрачков.

– Такого я что-то не припомню, – шепотом сказал сам себе Хорт.

Он охлопал себя в поисках меча, но меч определенно остался в замке, поскольку был совершенно излишним в процессе добывания новогоднего дерева. Как и арбалет. Не грабить же цветочную лавку он направлялся! Оставался кинжал и пара метательных ножей.

Противники определено были нежитью. В смысле, что среди исконных берронских обитателей Хорт таких придумать не мог. Может, на лиррике у них и названия не было, так редко проникали эти существа в наш мир. Зато теперь заявились целым выводком.

Несколько мгновений Хорт надеялся, что зрение его подводит, и странные тени окажутся всего лишь волками, от которых хотя бы понятно, чего ждать. Однако тени зашевелились, меня диспозицию, и стало ясно, что с волками у них определенно нет ничего общего. Скорее, с птицами – белыми, или, по крайней мере, очень светлыми, длиннохвостыми, здоровенными, чуть не в сажень длиной (правда, считая вместе с хвостом), с короткими… клювами? Разглядеть клювы не получалось, во всяком случае они определенно не были крючковатыми как у пернатых хищников.

Пока Хорт разглядывал противников, пытаясь понять, чего от них можно ждать, Беглец, как и все лошади хорошо чуявший нежить, принялся отступать, сперва пятясь задом, а потом развернулся и, взрывая снег поскакал прочь. Видимо, это позволило и «птицам» определиться с линией поведения: они распахнули белые крылья, заверещали – громко и неприятно – и бросились в погоню. Но не полетели, как ожидал нервно обернувшийся Алесандр, а побежали, стараясь держаться следов от санных полозьев, чтобы, надо полагать, лапы не вязли в снегу.

Все смешалось в один снежный вихрь. Перепуганный Беглец, едва не сбрасывая седока, несся вперед, взметывая рыхлый снег копытами и подгоняемый визгом тварей, а те мчались следом этакой ожившей вьюгой, постепенно сокращая расстояние. Не успел Хорт придумать, что делать, как первый из преследователей поравнялся с конем и вдруг прыгнул – высоко, полураскрыв крылья и налету выбрасывая вперед сильные черные ноги с огромными кривыми когтями. Подавшись вперед, Хорт махнул рукой с кинжалом. Он так и не понял, зацепил он тварь или просто напугал, но та с визгом упала в снег. В этот же момент вторая повисла на конской шее с другой стороны. Из под перьев ее крыла, подобно лезвиям складного ножа, выскочили пальцы с крючковатыми когтями, хоть и не такими длинным, как на задних лапах.

Высвободив ногу из стремени, Алесандр отвесил бестии пинка, но та, падая, рванула когтями конскую шкуру, и Беглец, взвизгнув, резко скакнул вперед. Хорт вцепился в лошадиную гриву, понимая, что постепенно сползает из седла. Твари что-то радостно заверещали и предприняли новую попытку атаки. К счастью они, по-видимому, не знали, что такое "всадник", воспринимая Хорта как горб или какой-то нарост на спине травоядного, и упорно атаковали именно конскую шею и бока. Мечущийся от страха и боли Беглец случайно сшиб одного из нападавших сам и, похоже, наступил на него. Еле держащийся в седле Хорт, у которого и второй сапог вылетел из стремени, все же исхитрился ткнуть вторую тварь кинжалом и в этот раз несомненно попал. Застрявший в плоти нападавшего кинжал вырвался из руки и вместе с пронзенным им телом улетел назад. Однако мгновением позже земное тяготение взяло верх и над Хортом, и он мешком соскользнул со спины Беглеца. Некоторое время он еще удерживал в руке повод и тащился по снегу за конем, но потом Беглец, возможно, вообразивший, что за повод цепляется неведомый враг, рванул в сторону и, освободившись, скрылся во тьме.

Хорт поспешно перевернулся, чтобы не быть к противнику спиной и, во-первых, ощутил, как проваливается в рыхлый глубокий снег, а во-вторых, встретился с врагом лицом к лицу. Тварь, впрочем, была озадачена – воспринимая в качестве добычи в первую очередь коня, она не сразу поняла, что именно отвалилось от лошадиной спины. Это Хорта, возможно, и спасло – вместо того, чтобы сразу пустить в дело когти, хищник на какое-то время замер, рассматривая человека. И получил удар обоими ногами сразу.

Алесандр с трудом поднялся на ноги, еще глубже провалившись в снег. Беглец скакал, не разбирая дороги – в самом прямом смысле, потому стряхнул седока не на тракт, а в снежную целину, да еще туда, где, видимо, проходила канава, теперь заметенная заподлицо с прочим ландшафтом. Незадачливый хищник, отброшенный Хортом, теперь тоже провалился: рыхлый снег его не держал, сковывая движения, а провалиться до твердой земли у твари не получалось, поскольку она, падая, рефлекторно распластала крылья. Не раздумывая и не давая одуматься противнику, Хорт бросился на тварь плашмя и придавил ее своим весом, сгибом руки зафиксировав голову. Хищник дернулся и полосонул челюстями, которые, как оказалось, были вооружены совершенно не птичьими зубами, но сходу прокусить рукав полушубка не смог. Алесандр же второй рукой все-таки разыскал метательный нож и воспользовался им как обычным.

Новых нападений не последовало. Хорт, одной рукой сжимая окровавленный нож, а другой волоча за шею безвольное тело своего бывшего противника, выбрался на тракт и огляделся. Вдали маячили смутно различимые силуэты и слышались вскрики и визги – похоже, две уцелевшие твари прекратили погоню и теперь праздновали солнцестояние на свой лад, поедая одного из погибших собратьев.

– Отлично! – вслух сказал Хорт, – Ни дерева, ни коня, ни приличного оружия, посреди ночи неизвестно где, но зато с новым видом нежити! Да ты просто молодец, барон.

Чуть впереди на обочине тракта маячила облепленная снегом шильда, а дальше в отсветах луны угадывались очертания чего-то большого – постройки или купы высоких деревьев. Хорт пнул столб с шильдой, сбивая снег, и попробовал разобрать буквы.

– О, – сказал он, обращаясь к убитой нежити, поскольку других собеседников не было, – это, похоже, меня занесло к загородному дому губернатора.

Строго говоря, Старая Беррона с центром в Веяте была не только географическим, но и организационно-политическим центром государства, а потому верховный король Олвер являлся по умолчанию и ее правителем. Однако параллельно с этим существовал пост губернатора, отвечающего за управление именно этой частью государства – не может же король во все вникать сам? Здесь, в окрестностях Коробица, фактически на задворках провинции, губернатору было особенно нечем заняться; возможно по этой причине он и поставил дачу именно здесь.

Закинув добычу на плечи – тварь оказалась неожиданно легкой, но вот длинный хвост ее почти не гнулся и торчал в сторону, мешая – Алесандр побрел к губернаторской даче.

Судя по следам, вернее, по практически полному их отсутствию, дача стояла пустой. Хорошо еще, снегопадов сильных пока не было, иначе на отвилок дороги, ведущий через липовую аллею к воротам, намело бы совсем непроходимые сугробы. Хорт добрел до запертых ворот, попробовал постучаться в дежурку, но и там никого не нашлось. Зачем томить в тесной холодной комнатушке привратника, если ворота заперты, а погода защищает от незваных гостей лучше любых сторожей?

Хорт пристроил убитого хищника на крылечке дежурки, и некоторое время созерцал заметенный снегом сад перед губернаторским особняком. В теплое время года он пару раз бывал здесь – один раз нанося визит вежливости губернатору, а другой – когда с таким же визитом вежливости приезжал король. Но тогда к саду он особенно не присматривался. Но ведь что-то там было! Искусно выстриженные ограды из кустов боярышника, барбариса и низкорослых туй, какие-то еще деревья и кустарники, высаженные в соответствии с тщательно составленным планом... Ага, вон они – обвязанные мешковиной, а поверх нее присыпанные снегом. Новогодние деревья! Хорт хмыкнул.

– От нескольких веточек не убудет, – сообщил он вслух и сноровисто ухватился за неровность окружающей сад стены.

С внутренней стороны забора снега, казалось, было больше. И это смягчило приземление Алесандра, который, слезая, сорвался – все-таки зимняя одежда не слишком приспособлена для лазанья по оградам. Поднявшись, отряхнувшись и поправив капюшон, Хорт побрел через снег к намеченным деревцам.

Кто-то здесь все-таки бывал: саженях в трех от ограды Хорт пересек чью-то тропу. Ну, не тропу, но место, по которому ходили неоднократно. Алесандр посмотрел по сторонам, но никакого движения не заметил и лишь пожал плечами. Кто бы тут ни утаптывал снег, сейчас он сидит в тепле и пьет настойку на лесных кореньях, или вино со специями, или без специй – за то, чтобы год после солнцеворота был не хуже, чем миновавший. От мысли о горячем вине со специями Хорт вдруг осознал, что изрядно проголодался, и рот его наполнился неуместной слюной. Он вновь вздохнул и принялся теребить мешковину на ближайшем деревце, чтобы убедиться, что это то, что он ищет.

Мешковина была качественная и не поддавалась, а темнота не позволяла разглядеть таких подробностей, как форма листьев, не говоря уже о цвете – все они воспринимались как черные. Хорт вспомнил, что Огнежка рассказывала ему, чем отличается зрение ее ипостасей: человеческая плохо видит в темноте (хоть и лучше, чем большинство людей), а звериная почти не различает цвета. А все потому, что в темноте бесполезно их различать, и человеческий глаз только попусту тратит силы.

– Стоять! – рявкнул кто-то за спиной, – Кто здесь? Бросай награбленное!

Хорт обернулся. На него надвигалась словно бы ожившая осадная машина. Даже в темноте и издалека не признать огромной фигуры и могучего голоса тролля было невозможно. Несколькими мгновениями позже Хорт разглядел, что в руках тролль держит не копье и не арбалет, а новомодную пищаль, хорошо еще что не с зажженным запалом. Вообще-то, стрелять из такой пищали полагалось, установив ее на опоры и уткнув казенной стороной во что-нибудь незыблемое, но Алесандр не сомневался, что тролль способен удержать это оружие во время залпа в руках.

– Кто таков? – вопросил тролль и повторил, – Бросай наворованное!

– Нечего мне бросать, – отозвался Хорт, – Ничего я не грабил, у самого все есть. Можешь по следам посмотреть.

– А коли все есть, так что ж шляешься, где не велено?

– Все есть, кроме новогоднего дерева. Хотел вот веточку позаимствовать...

– Эка! Все так будут "заимствовать"! – громада тролля нависла над Хортом, так что тому пришлось смотреть на собеседника (и на его пищаль) снизу вверх. Капюшон соскользнул с его головы.

– Так это вы, ваше баронство! – тролль крякнул, и убрал пищаль, поставив ее в снег вертикально вверх дулом.

Хорт вспомнил, что, вроде, видел этого тролля то ли на базаре в Коробице, то ли еще где. А он вот, оказывается, где подвизается.

– Ну да, это я, – не стал отпираться он.

– Так что ж вы не купили себе дерево этое? – удивился сторож.

– Понимаешь, у меня жена только от повивальной бабки вернулась. Вернулась и огорчилась, что дерева-то и нет. Я-то сам как-то не очень этой традицией увлечен.

– И правильно, ваше баронство, – объявил тролль, – Настоящие обычаи чтить надо, а не новомодные. Ну надо, конечно, и менять что-то иногда, – поправился он, – Мы-то сейчас и с людьми, и с орками, и с эльфами мирно живем, сосуществуем, значит, ко взаимной выгоде. Так что от иных обычаев не грех и отказаться. Но некоторые чтить надо! Пойдемте, ваше баронство, погреетесь хоть.

Какая удача, подумал Хорт, что человек, строивший сторожку, любил высокие потолки. Будь эта постройка более традиционной, бедняга тролль должен был бы ходить в ней, пригнувшись, и все равно наверняка стукался бы о притолоки. Сам же тролль, поставив пищаль к стене, подбросил поленьев в огонь небольшой печурки, и Алесандр вдруг уловил запах того самого вина со специями.

– Настоящие тролли никогда на эти новомодности не велись, – говорил сторож, пока барон с благодарностью маленькими глотками пил горячий пряный напиток, – Мы всегда ель и сосну почитали как деревья всех дерев. Ель да сосна да пихта стоят в любую стужу и не сбрасывают хвою свою. Эх, господин барон, видели бы вы по-настоящему старые ели да сосны! Они ж больше двадцати саженей вымахивают, и это безо всякой эльфийской магии.

– Двадцатисаженную ель в дом не поставишь, – возразил Хорт.

– А и не надо. К старой ели не зазорно и в лес прогуляться. Поздороваться, руку к коре приложить да и постоять так, подумать о хорошем. А домой можно и веток принести или маленькую елочку.

– Не празднично как-то, – усмехнулся Алесандр, – Величественная ель или сосна в лесу, которая уже взрослым деревом была, когда дед нынешнего короля, скажем, пешком под стол ходил, это одно. А какая радость от веток? Детям особенно, они-то пока про величественность ничего не знают.

– Тут символ важен, – сказал тролль, – В дереве этом эльфийском тоже величественности ни на стрельчанку. Символ! А что у него листья красные, так елку или сосну украсить можно. Тех же детишек посадить, пусть чего яркое найдут или смастерят, то и вешают. Тролли всегда так поступали.

Тут, наконец, Хорт заметил высоко на полке (высоко по человеческим меркам, для тролля, видимо, как раз) глиняный кувшин, в который были воткнуты две пушистые сосновые ветки. К ним на нитках были привешены несколько ярко-красных высушенных листьев бересклета и гирлянда сушеных грибов. Такие же гирлянды, впрочем, висели в изобилии по стенам, так что тролль, видимо, просто взял для украшения первое, что попалось под руку.

– Спасибо, – искренне сказал Хорт, – Я воспользуюсь советом. И за вино спасибо – согрелся. Пойду теперь. А то как бы мою добычу не съел кто.

– Добычу? – удивился тролль.

Хорт, застегивая полушубок, вкратце рассказал про нападение неведомых ночных тварей.

– А, – кивнул сторож, – снежные птички!

– Снежные птички?

– Ну, не знаю, как их правильно называть, да только на птиц и правда похожи, даром что зубастые. Редко-редко появляются, но уж как вылезут откуда-то, так непременно компанией.

Обратно лезть через забор не пришлось – сторож отпер калитку.

– Сейчас я вам, ваше баронство, дам елочку-то, – сказал он, – Тут по хозяйскому указу ель срубили – мешала она чему-то, так верхушка у нее – загляденье!

Теперь на плечах у Хорта был и начавший коченеть труп "снежной птички" с оттопыренными острыми когтями и раскрытой пилозубой пастью, и чудесная пушистая елочка. Как именно он это будет тащить пешкам до замка, Алесандр не очень представлял. К тому моменту, когда он доковылял до знакомой шильды, действие горячего вина практически закончилось, а плечи начали болеть всерьез.

Хорт сбросил поклажу наземь и прислонился к столбу шильды, отдыхая. Луна почти зашла, а ночь еще не перевалила за середину и обещала стать действительно темной. Алесандр огляделся в тайной надежде, что беглый Беглец бродит где-нибудь неподалеку в ожидании хозяина. Но, вместо коня он увидел только несколько пар светящихся зрачков: к "снежным птичкам" прибыла еще одна "стайка".

Твари внезапно взволновались, заверещали и, судя по всему, принялись оглядываться, а потом дружно сгинули во тьму.

– Ну что теперь? – устало сказал Хорт, доставая метательный нож и понимая, что едва ли это оружие поможет против того, кто одним своим появлением обратил в бегство целую стаю хищников.

По дороге надвигалось что-то большое, массивное, посвечивая на барона глазами. Было слышно, как зверь шумно втягивает воздух, принюхиваясь. Такого ножиком только разозлить можно, куда ни тыкай.

Зверь фыркнул, похоже, учуяв или углядев что-то определенное, и тяжелой трусцой направился прямиком к Хорту. Громадная морда приблизилась к стоящему неподвижно барону, и широкий шершавый язык мазнул его по лицу.

– Знаешь, Тобес, – сказал Хорт, – никогда не думал, что такое скажу, но я искренне рад тебя видеть.

Борий приоткрыл пасть, полную здоровенных белых зубов, и выдохнул в лицо Хорту облачко пара. Хвост титанической "собаки" жизнерадостно мотался из стороны в сторону.

– Как ты думаешь, – поинтересовался барон у зверя, – получится у меня, как у кочевых орков, проехаться верхом на бории? Давай попробуем?

Он забросил на спину Тобеса "снежную птичку", затем, держа елочку одной рукой, кое-как забрался сам и ухватился за тобесов ошейник.

– Поехали-ка домой, – сказал он, – только не слишком быстро.

***

Луна зашла, пошел снег, погасив последние еще различимые звезды. Ночь стала окончательно беспросветной. К счастью, борию не нужно было читать шильды или считать повороты, чтобы знать, где именно его ждет миска костей.

Хорт вспомнил, что по тролльим поверьям, массово перенятым у них, впрочем, и людьми, и северными орками, снежный дед Чубаф-Колотун ездит по миру на упряжке из росомах. И как раз в день солнцеворота может посетить особо отличившихся детей и хорошим подарить что-нибудь полезное, а плохих наказать. Интересно, подумал он, а я был в этом году хорошим или плохим?

Он посмотрел на "снежную птичку", которой несомненно обрадуются знакомые маги-звероведы, на елочку. Ему вспомнился тролль-сторож. Кажется, это единственный пожилой тролль, которого он встречал в жизни, практически совсем седой. У троллей, несмотря на изрядную волосатость, растительность на лице весьма скудна, у этого же были пышные седые усы и какая-никакая борода. Хорт улыбнулся своим мыслям. Наверное, все-таки Чубаф-Колотун счел его в этом году хорошим.

– Что с тобой случилось? – Огнежка бросилась Хорту на шею и прижалась к нему.

– Цел я, цел, – улыбнулся Алесандр, – Я с мороза холодный, отойди, простудишься.

– Не простужусь, – Огнежка все-таки отошла на пару шагов, – Я знаешь как перепугалась, когда Беглец прискакал один да еще и весь окровавленный? Было бы кого оставить за детьми присмотреть, я бы сама бросилась за тобой. А так только и могла что Тобеса выпустить в надежде, что он тебя разыщет.

– Извини пожалуйста, – Хорт чувствовал себя кругом виноватым, – Солнце мое, я не хотел, чтобы ты волновалась. Но хотел найти дерево это новогоднее.

– Да боги с ним, с деревом, – отмахнулась Огнежка, – Ты цел, это главное. Ты ведь цел?

– Цел.

– А кто же коня так поранил?

– Он, – сказал Хорт, воздевая "снежную птичку" за хвост, – и его дружки.

На свету было видно, что "птичка" густо покрыта узкими, похожими на пух, белыми перьями, что ноги у нее черные и вполне птичьи, сильные, приспособленные для бега и вооруженные мощными кривыми когтями, особенно крупными на внутренних пальцах.

– Надо будет положить пока на ледник, а при случае отправить в Веят – пусть Ивона поразмышляет над этой тайной природы.

– А дерево? – внезапно спросила Огнежка.

– Дерева эльфийского я, извини, не нашел, – отозвался Хорт, постепенно оттаивая и мысленно вновь переживая события вечера, – зато получил хороший совет. Зачем нам эльфийские обычаи, когда у нас, если покопаться, есть свои?

Он выскочил на минутку на улицу и вернулся с елочкой.

– Вот, – сказал он, – северные народы поклонялись ели. Почему бы нам не последовать их примеру? А вместо красных листьев можно украсить ее чем-нибудь. А дети подрастут, – добавил он прежде, чем Огнежка успела вставить слово, – сами будут украшения к солнцевороту делать. И пусть это будет семейный обычай Хортов.

Огнежка провела рукой по пушистым веткам елочки, а затем обняла Алесандра и прижалась к нему.

– Хорошо, – произнесла она, – как скажешь. Это и правда может стать неплохой традицией. Только вот елку жаль.

Хорт повертел елочку, рассматривая.

– Эту все равно уже срубили, – сказал он, – А в воде она, глядишь, корни даст. Тогда весной посадим возле замка. Ну а на следующий год я куплю дерево суги в горшке – оно вполне на елку похоже, для соблюдения традиции сгодится.