Снежное одеяло

Глава 1

Темная мужская фигура медленно передвигалась по зимнему лесу, резко выделяясь на фоне снежного покрова. Даже высокие деревья были покрыты рассыпчатым, будто сахар, снегом, и днем, когда светило солнце, это выглядело очень красиво и празднично. Но ночному страннику сейчас было не до красот. Он боялся, что сбился с пути в этой чертовой северной чаще. Крепче запахивая меховую куртку, мужчина проклинал местную стужу, которая сковывала суставы и разум подобно дурману.

Не привык он к таким условиям: в его родных местах, как и в ближайшем городе Кессе, были высокие каменные дома, а не приземистые избы, палисадники, а не дикие леса, по рекам и озерам ходили красивые суда, с которых можно любоваться городом, а не грубо сколоченные лодки. И питались горожане совсем иначе, не то что местные дикари, которые сами убивали животных, сами выпускали кровь и кишки, которые шли на уродливые колбаски, и сдирали кожу, чтобы шить из нее сапоги.

Но теперь его правители решили расширять границы и строить новые города на этой приграничной темной земле, управляемой старейшинами и ведьмами. Вроде в ее недрах водилось золото, но кто знает наверняка? Стоило ли оно того? Он всегда думал, что эта земля проклята и населена нечистью, которой местные приносят кровавые жертвы, поэтому и жители здесь такие бледные, с прозрачными глазами и непроницаемыми лицами.

Лето в Маа-Лумен было совсем коротким, серым и безрадостным, на местных полях, наверное, выживали только самые холодостойкие растения. И ничем, кроме покровительства темных сил, нельзя объяснить, что этот народ дожил до наших дней.

Наконец мужчина отвлекся от мрачных размышлений и увидел, что впереди блеснули какие-то огни. Он обнадежился: значит, сейчас кто-нибудь подскажет ему короткий путь! И вдохнув ледяного воздуха, который больно обжег нутро, зашагал быстрее.

— Эй, кто здесь? — позвал он, не слишком громко, чтобы не растратить силы. Где-то треснула раздавленная ветка, захрустел снег под тяжелыми шагами.

Мужчина с нетерпением ждал, сцепив руки в толстых рукавицах, и наконец перед ним выросла темная фигура. Странная, нелепая, жуткая, очень высокая и тонкая, будто вставший на две лапы огромный паук.

— Добро пожаловать, — послышался дребезжащий голос, не выражающий ни единого чувства, разве что чуть насмешливый.

— Кто вы? — повторил путник еле слышно, но чудовищный незнакомец его прекрасно понял.

— Я здесь хозяин, а ты мой гость, — заговорил он и подошел ближе. Неведомо откуда, будто взошла полная луна, блеснул луч и осветил силуэт, похожий на огромную корягу. Тело хозяина леса было будто сплетено из древесины, пальцы походили на тонкие ветки, длинные волосы, борода и одежда — на ворохи соломы. Лицо — словно тонко вырезанная из дерева маска.

— Какой хозяин? — изумленно спросил мужчина. — Как это все понимать?! Проклятие, да на меня напал морок от этого дьявольского холода! Во всем виновата эта поганая земля, на ней просто нельзя уцелеть со здравым рассудком!

— Зачем же вы пришли на нее? — безмятежно спросил лесной дух. — Впрочем, не мое дело расспрашивать, я лишь гостеприимно тебя встречаю. Отведай моего напитка, он согреет тебя и поможет спокойно покинуть эту землю.

Мужчине стало еще страшнее, когда монстр протянул ему берестяную кружку, до краев наполненную густым желтым пойлом. От него исходил запах меда и вина. Возможно, именно эту отраву распивали жители Маа-Лумен на своих диких празднествах, когда жгли костры и плели из коры и соломы уродливых идолов.

Он не хотел пить эту дрянь. Он не хотел смотреть в глаза лесного чудовища. Он хотел отвернуться и бежать, проваливаясь в снег, хоть куда, лишь бы подальше от его логова, но не мог. Отравленный хмель разлился по его телу, сначала обволакивая нутро приятным теплом, а затем разгоревшись в пламя невыносимой боли. Ему показалось, что в плоть воткнули множество деревянных кольев, а острые соломины пропороли тонкую кожу на шее и пронзили горло. Больше он уже ничего не чувствовал.

Поутру, когда тело неудачливого лесного гостя уже окоченело, его жена и дочь дожидались его в избе, которую семья заняла после заселения в деревню. Обе не знали, куда делись предыдущие хозяева: не их это женское дело. Местных в Маа-Лумен осталось немного, уцелевшие в основном бежали куда-то подальше на север, где человеку вряд ли найдется приют. Кое-кто покорился, принял новую веру, взял другие имена, отрекся от прежнего, дикого языческого быта, но жены и дети завоевателей сторонились даже их. В избах автохтонов тоже царил какой-то темный, жуткий дух, здесь плохо спалось, тяжко дышалось под низкими потолками, а стряпня быстро теряла аромат и вкус. Но зиму стоило перетерпеть, а потом уже отстроить все на свой лад, и женщины с надеждой думали о весне.

Новая хозяйка посмотрела в окно и вздохнула:

— Где же твой отец, Эльза? Наверное, все-таки остался ночевать в городе. Хоть бы так, а то ведь в этой чаще ночью и заблудиться недолго! Там поди и волки водятся, и всякая другая нечисть!

— Да уж наверное остался, мама! — усмехнулась Эльза. — И скорее всего в теплом месте, под бочком у какой-нибудь кесской красавицы…

— Не болтай глупостей об отце, — проворчала мать. — Лишь бы он цел и невредим был, а то вдруг где-нибудь выпил лишнего да и замерз?

— Все с ним в порядке будет, твоими молитвами, — сказала девушка. — Давай, дожидайся у окна, а я хочу в баню. В этой противной избе постоянный холод стоит, сколько ни разжигай дрова.

Мать безнадежно махнула рукой: грубая выросла девка, бесчувственная. Ничего, вот обживутся они на новом месте, отдадут Эльзу замуж, тогда и пообтесается. А муж наверняка скоро придет и начнет браниться, что завтрак еще не готов. Она быстро напекла оладьи, поставила на огонь кофейник и решила порыться в кухонных ларцах.

Там на глаза женщине попалась ветка красных ягод, завернутых в тряпицу, — они благоухали будто нежный весенний цветок, словно и не было суровой зимы за окном. «Откуда они тут взялись? — подумала она. — Если остались от прошлых хозяев, так почему не завяли давным-давно? Наверное, лучше их выбросить от греха подальше».

Однако дивный аромат не давал ей покоя, а от багрянца жгло глаза: самые грешные образы и грезы вдруг всплыли в ее сознании. Женщине почудилось, что если она не отведает этих ягод, то все ее нутро разорвется от неутолимого голода.

Оборвав несколько ягод, она положила их в рот, раскусила и почувствовала, как пряный сок приятно защекотал гортань, но уже в следующую минуту вкус стал все более едким, кислым и обжигающим. Она попыталась сплюнуть и прополоскать рот, но ничего не вышло: рот будто забило клейкой горячей массой. Глаза вылезли из орбит от напряжения и боли, она беспомощно замахала руками и осела на пол. Отрава растеклась по ее внутренностям, обожгла желудок и закупорила трахею склизкой колючей пробкой.

Коричневая жижа тем временем выплеснулась через край кофейника и вскоре огонь в очаге погас. Кухня наполнилась зимним полумраком и в мертвой тишине послышались лишь тяжелые шаги.

Низкорослый сгорбленный старик подошел к женскому трупу и с усмешкой прикрыл закатившиеся глаза. Теперь и ему настала пора уходить. Вообще-то домашнему духу полагалось покинуть очаг сразу после насильственной смерти настоящих хозяев, но он не мог не уважить просьбу старой подруги. Отпилить бы кусок от ляжек этой толстой бабы и угостить Илту перед дальней дорогой, но ей сейчас не до трапез…

Эльза не услышала звука упавшего тела на кухне: к этому моменту она уже успела скрыться в низком бревенчатом домике рядом с избой и развести огонь в печи, на которой лежали камни. Пока они нагревались, девушка легла на жесткую деревянную полку и предалась мечтаниям о парне, за которого давно мечтала выйти замуж. Ей быстро надоело в Маа-Лумен, среди постоянной унылой тишины, а теперь еще и снега, это место угнетало ее еще до того, как они с семьей окончательно поселились в местной деревне.

Она помнила этих странных людей, таких же холодных, как этот снег. Их песни казались ей возгласом горести и ужаса, танцы — блужданием в сумерках, а светлые одежды — одеяниями призраков. Они умели готовить вино с дивными пряностями, однако и оно не грело и не радовало душу. А их девушки — все как одна молчаливые, вечно хмурые, вместо украшений носили какие-то диковинные металлические плетения на шее, волосы убирали под платок, и никогда от них не пахло цветком или ягодным соком, как от Эльзы и ее городских подруг. Только мхом, плесенью, еловыми ветками, дождевой водой в подгнившей бочке. В Кессе говорили, что этот народ смолоду приносит в жертву своим жутким божествам молоко, мед и человечью кровь…

Стать такой, как они? Нет, никогда! Эльзе хотелось солнца, городских праздников, танцев, ярмарок, наконец красивой свадьбы. Возлюбленный жил в Кессе и они виделись лишь украдкой, когда ей удавалось вырваться из-под присмотра отца и матери. Обычно это случалось, когда отец выпивал сверх меры, и сейчас Эльза тоже надеялась, что он задержится подольше в своих гулянках. А матери, соответственно, будет не до нее, и им с любимым удастся помиловаться вдоволь.

Решив навести красоту перед будущим свиданием, девушка смазала стройные ноги пастой из лимона и сахара, от которой сходили волоски и кожа становилась гладкой и блестящей. Незаметно Эльзу обволокла дрема, ей почудилось, будто возлюбленный неведомым образом очутился рядом с ней, в раскаленной парной. И жар исходил уже не от камней, а от его тела. Это он, ее сильный высокий Йен, обнимал Эльзу крепкими руками, игриво сдавливал шею и ребра, перекрывал ей дыхание алчными губами. Он всегда любил грубые ласки, а Эльза любила его…

Но понемногу объятия становились все болезненнее, а дышать было все труднее, и Эльза уже решилась сказать любимому, что ей не по себе от его страстности. Однако к своему ужасу она не смогла выговорить ни слова, а потом увидела перед собой только пелену пара. Тонкая кожа на ногах облезала вместе с волосками и пастой, обнажая кровоточащую плоть и сухожилия. Эльза закричала от боли, потом сорвала голос. Она была совсем одна в этом чудовищном пекле, тело охватило невидимое пламя, и вместе с испариной из него будто выходила душа.

Впрочем, она все-таки была не одна: банный дух своими вечно хмельными глазами наблюдал за ее агонией сквозь пелену пара. Затем он осушил любимую кружку пива за здоровье Илты, верной подруги и соседки — в ее преклонные годы и перед тяжким путем это пригодится, — и отправился прочь.

Старая ведьма Илта допила кофе из закопченной кружки, сжевала кусок вяленого мяса с ржаным хлебцем и неспешно подошла к запотевшему окну. За ним тихо падал снег, пышными хлопьями укрывая родную ей землю, сплетаясь в изумительное белоснежное одеяло, испещренное такими завитушками, звездочками и рунами, каких никогда не сплела бы человеческая рука. Илта покачала седой головой и посмотрела на такую же старую черную кошку с желтыми глазами, которая умывалась в углу избы, — свою любимицу и помощницу. За долгую жизнь ведьма повидала много зим, но эта стала особенной. Это был первый праздник зимы в Маа-Лумен, встреченный ею без мужа Ханну, с которым она прожила шестьдесят лет в мире и согласии.

В их доме никогда не звучали детские голоса, но супругам было с кем поговорить: на каждый праздник к ним являлись в гости духи леса и водоемов, домовые, хранители бань и харчевен. Ханну охотился в лесу, Илта готовила мясо и кровь животных к жертвоприношению, разводила костры и призывала духов древними рунами. И в благодарность за то, что ведьма берегла их связь с миром людей, духи делили с ними радостные минуты и предупреждали о горестных. Но против того, что обрушилось на Маа-Лумен в этом году, даже они оказались бессильны.

Когда убили Ханну, старуха почти не плакала, только выла будто волчица, впившись острыми бурыми ногтями в свои морщинистые щеки. Его ударили ножом в спину по дороге к лесу и бросили истекать кровью, ее же так и не тронули — ведьму побаивались даже свои, что уж говорить о чужаках из Кессы. Опомнившись от горя, она вычислила убийцу: он вместе с семьей вселился в бывшую соседскую избу. Ее хозяина, добродушного рыбака Валто, он зарезал так же, как Ханну, и многих мужчин убили за то, что они не пожелали отказаться от своего наречия, имен и веры в Великого Змея, живущего на дне холодной реки. Особо упрямых женщин тоже не пощадили, но многие успели сбежать, предпочли возможную гибель на неизведанном пути, чем позор и рабство. А кое-кто предпочел остаться и покориться, боясь скитаний без крыши над головой и куска хлеба…

Жена Валто не сбежала, она сама перерезала себе горло ножом, которым муж потрошил рыбу, чтобы скорее встретиться с ним и не быть обесчещенной разбойниками. А их маленькая дочь спряталась в лесу и никто из захватчиков не знал о ее судьбе — то ли замерзла, то ли ее сожрали оголодавшие зимой дикие звери. И теперь в их избе жила семья убийцы, ела из их тарелок, укрывалась их пуховыми одеялами, гляделась в их зеркала. До сегодняшнего зимнего праздника, который они не успели встретить.

Зато Илта со своими верными товарищами-духами повеселилась на славу, а теперь пора и честь знать.

Ведьма отвернулась от окна и взяла кошку на руки. Сегодня они покинут родной дом, и конечно, Илта не бросит своего фамильяра и просто верную подругу, которая грела ее больные кости и успокаивала своим мурчанием. Надо взять с собой и потемневший серебряный перстень, доставшийся от матери, и любимые узорные рукавицы мужа, и рисунок забытого художника, на котором запечатлены они с Ханну в день свадьбы — совсем молодые, нарядные, безмятежные. А драгоценные записи с древними рунами ведьма уже бережно завернула и спрятала на дно узла.

Медленно старуха побрела к каморке в углу избы. Распахнув дверь, она ласково поглядела на спящую под толстым одеялом девочку, маленькую голубоглазую Катарину. Хозяева леса не дали ей умереть и вовремя призвали Илту на помощь, она укрыла в своем доме и выходила дитя, озябшее, обессиленное, одинокое и испуганное. И теперь они вместе пойдут в другие края, тоже холодные и негостеприимные, но там обретут свободу и продолжат свое дело.

Катарина непростая девочка, Илта поняла это уже давно, — она станет толковой ученицей и могущественной ведьмой, которая еще наведет страху на новой земле и народит таких же сильных потомков. Илта всему ее обучит, а что еще надо ей, старой ведьме, которой давно пора на покой?

Старуха потрогала Катарину за плечо и ласково сказала:

— Вставай, нам пора собираться, пока снежное одеяло не накрыло всю деревню. Снег будет идти до следующего утра, когда кончится зимний праздник, и мы к тому времени уже уйдем далеко-далеко.

— А это одеяло очень холодное, баба Илта?

— Очень холодное, дорогая моя. Все, кто уснул в эту ночь, не увидят рассвет, оно укроет их навсегда и подарит бесконечный покой. Не бойся, им даже не будет больно.

— А куда же мы пойдем?

— Далеко, милая, весну мы встретим в новом краю, где не такие суровые зимы и более щедрое лето. А Кессу к весне ждет огромное половодье, когда снежное одеяло сойдет. Они долго жаловались на засушливое лето и скудный урожай, — что же, будет им вода…

Катарина внимательно выслушала свою наставницу и несмело улыбнулась ей в ответ, девочке все больше нравились будущие приключения.

— Давай пожелаем деревне спокойного сна, баба Илта, — промолвила она и стала надевать шубку.