Снежно-рыбный мир

Глава 1 — Ёжику непонятно

«Больно! Что? Чешуя?»

Морозов судорожно ощупал свою грудь. На месте солнечного сплетения медленно затягивался шрам, покрываясь чешуйками. Его рука дотронулась и мгновенно обожглась, хотя чешуя была ледяной.

— Ах!

Морозов засунул палец в рот, но дикая боль не отпускала. В глаза бросилась ещё горящая свеча, и, недолго думая, он поднёс палец. Тот, побагровев, начал пульсировать, и тогда Морозов убрал его и осмотрелся.

— Что это?

Гудящие трубы окутывали облупившуюся каморку, сплетаясь в углах, под плинтусом, где дрались тараканы с мышами. Залатанное пальто с шапкой-котелком покачивалось из-за сквозняка, пробирающегося из щелей, сквозь которые виднелась заснеженная улица. Морозов посмотрел прямо, в его глазах отразился хлипкий стол, казалось, — дунь ветер, он развалится. На нём лежали засаленные тетради, груда книг и какой-то дневник, покрытый чешуёй.

— Так, а это что?

Морозов натянул перчатку, которая валялась на полу, и робко коснулся дневника. Лёгкий, покалывающий холод пробежал по руке. Звон раздался в ушах, но перебился шагами за стеной.

— Кай! — раздался приглушённый крик из-за двери. — Где дневник, негодник?

«Кто? Кай?» Морозов уставился на дверь, которая распахнулась, и в проёме появился старик с тростью. Тот быстро подошёл и дал подзатыльник Каю.

— Сколько раз говорил не брать его!

Скинув тростью дневник со стола, старик забрал его и, уходя, пробормотал:

— Студентишка недоделанный.

Старик захлопнул дверь так, что груда книжек на столе грохнулась на пол. По привычке поправив несуществующие очки, Морозов уставился на пол и прошептал:

— Кто это?

Он провёл пальцем по замёрзшему окну. Там сквозь занавески, местами съеденные молью, виднелись сосульки, держащиеся на карнизах домов. Убрав руку со стекла, Морозов наклонился, собирая книжки с непонятными названиями.

— Феклонский, Древнеаурмирский? Что это за языки?

Морозов оглядел потрёпанные книжки, прочитав названия. Его глаза распахнулись, и он упал на пол, хватаясь за голову. Эфемерный, почти неслышимый шёпот оглушил его и заполонил голову.

«Феклон… Хорикс…»

Морозов катался по полу от кровати до стола, собирая всю грязь на пути. Руки закрыли уши, но это не помогало. Казалось, слова выбивались изнутри: из мозга, из тела, из самого духа. Тяжкие хрипы смешивались со слюной. Голос прекратился, словно насладился поучениями, лишь эхо раздавалось где-то в отголосках сознания.

Морозов, вытерев рот рукавом, поднялся и сел за стол. Книжки с тетрадями лежали около догорающей свечи. Найдя коробок спичек, тот поднёс одну и смотрел, как огонь жадно пожирал её.

Он мельком заметил потрескавшееся зеркало, которое висело на ржавом гвозде. Морозов уставился в своё отражение и усмехнулся, хотя сердце ещё пыталось выпрыгнуть из груди:

— М-да, этот Кай не красавец, но и не урод. Спасибо хоть за это.

Встав со стула, он надел пальто с шляпой и покрался по местами гнилому полу. «Это не Россия — это ёжику понятно, но лавки должны же быть. Надеюсь». Прочистив горло, Морозов крикнул:

— Старик! Тебе что-то надо в лавке?

Из-за угла появился старик и, оперевшись на трость, прохрипел:

— Денег что ли много? Ладно, мяса купи, постараюсь хоть ужином забыть, что ты мой дневник спёр, — он пошарился в своём кармане и добавил: — Не надейся, что угощу. И монету не потеряй. Небось таких денег и не видел.

Кивнув, Морозов осторожно поймал серебряную монету и отправился к лестнице деревянного дома, который скрипел и завывал от холодного ветра. Старик серым взглядом впился ему в спину, пока тот не спеша спускался, пытаясь понять, где он. Перила с облезлой краской сопроводили его до гигантской двери. По краям висели газовые лампы, которые по виду уже давно не использовались. Он толкнул дверь, та с протяжным гулом открылась, запуская снег и морозный воздух.

Глава 2 — И рыба, и мясо

Снег, безуспешно попытавшись забраться в дом Кая, моментально осел на его бровях.

— Благодарю, конечно, но мне бы видеть.

Морозов смахнул уже образовавшиеся льдинки и, порывшись в кармане своего пальто, нащупал меховые, местами потёртые перчатки. Под ногами хрустели сугробы, которые местами выглядели, как стены, но не мешали проходу и не перекрывали улицу, по которой тянулась конка. Пока пассажиры в тулупах грелись в покачивающемся вагоне, из которого труба не спеша выдыхала дым, колёса тихо скидывали снег с рельсов, очищая себе путь.

Морозов, переминаясь с ноги на ногу от холода, постарался побыстрее добежать до конца улицы, где виднелась вывеска с куском мяса и рыбы. Дети смеялись при виде взрослого в залатанном пальто, но не зло, скорее завидно, ведь у них самих даже валенок не было.

Оглядевшись, он увидел на дальней ухоженной улице какой-то храм. Отвернувшись, тот не зациклился на этом и, пропустив снежинки вперёд, отворил дверь, издав лёгкий звоночек. Под потолком висела керосиновая лампа, дающая тусклый, но не мрачный свет, больше согревающий, чем освещающий. Отряхнув свои плечи и шляпу, Морозов прошёлся по полу, местами стёртому до гладкости, где, чтобы не упасть, накиданы опилки вперемешку с соломой. Евдокия, с пухлым лицом, больше похожая на каравай, протирала деревянный и тёмный от времени и влаги прилавок.

— Кай! Какими судьбами?

Она распахнула и без того круглые глаза.

— Неужто этот старый скупердяй решил себя побаловать?

Морозов указал на кусок солонины и усмехнулся.

— Вроде да. Может, и мне достанется.

Он достал серебряную монету и положил на прилавок. Опустив деньги в кассу, хранящую потемневшие монеты, Евдокия ловко достала кусок солонины, лежавший на заднем ярусе рядом с рыбой. Где-то куски сала, где-то копчёности, но только плотно закрытые бочки солений стояли в углу друг на друге. Положив мясо на железные весы, которые покачивались от сквозняка, идущего с двери, она гордо хлопнула по солонине.

— Лучшая.

Евдокия вытерла руки о фартук и упаковала мясо в пищевую бумагу.

— Ну, у меня всегда всё лучшее.

Убрав свою покупку в карман пальто, Морозов ощутил, как в его нос ударил сильный запах соли и слегка лежалого мяса, но промолчал, лишь кивнул. «М-да, не супермаркет. Но жить можно». Вдохнув тёплого воздуха, он направился к двери, оглядывая полки, на которых лежали рыба и мясо, осознавая, что студент Кай таким не питался. «Всё-таки надо узнать». Остановившись, Морозов огляделся и невзначай спросил, поправляя пальто:

— Евдокия, а почему улица такая… — он попытался найти более уместное и негрубое слово. — Скудная?

Она, усмехнувшись, повернулась.

— Совсем за своими книгами голову потерял?

Евдокия указала на потёртую карту города, написанную на языке империи — на феклонском.

— Городок Северный. Улица Смежная. Вспомнил?

Морозов кивнул и, дождавшись, пока она отвернётся, мельком изучил свою и соседние улицы. «Значит, мне так повезло, что я теперь бедный студент. Ну, классно». Закрыв за собой дверь, он размял плечи, и его накрыло свежим снегом, упавшим с крыши. Та местами из-за трухлявых досок пропускала начинающуюся метель. Съёжившись, он побежал домой, из которого труба уже выдыхала печной дым. Под ржание коней, запряжённых в конке, из её окна наблюдал молодой городовой и, усмехнувшись, слегка кивнул Каю. Прикрыв лицо шляпой, Морозов распахнул дверь и, как ни в чём не бывало, запер её. Убедившись с помощью дверного глазка, что он никому не нужен, направился в свою комнату, переступая гнилые доски, чтобы не провалиться и не сломать себе что-нибудь.

Повесив шляпу-котелок и пальто, Морозов сел на дощатую кровать, застеленную овчинным одеялом, и аккуратно поставил у буржуйки валенки, чтобы просушились.

«Это просто кивок на то, как снег меня накрыл? Или он знал Кая?»

Посмотрев в замёрзшее окно, он подошёл к столу и взял книжки.

— Это феклонский, — Морозов положил первую книгу в левую сторону. — А это древнеаурмирский. — Он положил вторую книгу на правую сторону стола.

— И что? — Морозов перетасовал их. — Где шёпот?

«А может, из-за того дневника? Может… Его выкрасть?» Он стукнул ладонями по столу и быстро придержал его, чтобы тот не рухнул.

— Так, господа языки, вас учил Кай, и благодаря этому я вас знаю, — Морозов усмехнулся и убрал книги на край стола к тетрадям. — Но я не он, не студент-историк, надеюсь, мне дополнять его знания не потребуется.

Раздвинув трухлявую доску двери, он прислушался, пытаясь понять, когда старик уйдёт или заснёт. Лёгкий ветерок обдал его лицо, на котором в карих глазах промелькнул едва уловимый снежный оттенок.