Снежная крепость

Первый доклад снежной крепости

Часть 1.

Едкий, проедающий глаза воздух… и такой родной дым сливались воедино с выдохами десятка человек, столпившихся у костра. Все были одеты в плащи, шубы, укутаны в рубахи, простыни — казалось, во всё, что только можно было найти под рукой.

Шорохи, подвывание метели, сотни снежинок, сворачивающихся в миллиарды иголок, разрезали пространство и фигуры людей, заставляя содрагаться, этих покорителей морозного царства или просто солдат.

Все молодые, семеро мужчин, и трое женщин.

У двоих на плечах висели винтовки, у семерых — обычные мечи; где-то виднелись алебарды и копья, у одного даже моргенштерн. И лишь одна — женщина сжимала руками подмёрзшую рукоять посоха с заледенелым тетеревом на навершии.

Долго ли ещё? Одна из женщин, держа в окоченевших пальцах снятые поножи, будто раздумывая, стоят ли они дополнительного холода, переминаясь с ноги на ногу и едва не падая в костёр, смотрела на ту самую — с посохом.

Да!, да!, мы все замёрзнем, быстрее, быстрее — казалось, говорили, подгоняли, зло всматривались, елозили на месте, и просто недовольно вздыхали - все.

Но мужчина с густой, мохнатой рыжей бородой смачно сплюнув, выкрикнул, жёстким содрагавшим воздух басом:

— Солдаты! Завалились!

Спустя ещё несколько ужасных минут та женщина прошептала что-то себе под нос — и не из посоха, а от чёрных сапог с железными бляшками у всех десятерых над головами поднялась лёгкая пелена: шерстяная и синеватая, прозрачная на вид, пахнущая сухим чабрецом и теплом. Она накрыла всех и тут же растаяла в этом убийственном ветре.

С очередным, словно громовым окриком ветра, все — все… — просто расслабились. У кого-то опустились плечи, кто-то перестал сжимать винтовку или ножны, кто-то сел прямо на снег с чуть безумной улыбкой. Лишь один человек — тот самый с рыжей бородой — не изменился. Более того, его лицо стало злее, куда злее.

— И это солдаты?!, Бойцы Приграничья?! — рявкнул он. — И вы ещё хотели бороться с демонами? Да вы… вы просто болваны!

НО НИЧЕГО! ВСТАЛИ! НАЧАЛИ РАБОТАТЬ! РАБОТАТЬ, А НЕ СИДЕТЬ! ДЕРЬМОГОЛОВЫ НЕДОДЕЛАННЫЕ!

НЕ ЖГИ ОДЕЖДУ! КУДА ТЫ ДРОВА ПОТАЩИЛ, ИДИОТ?!

ПР-РДУРОК, ТЫ! — он подскочил к худому на вид бойцу с винтовкой за плечом и топором в руках. — ТЫ ЕСЛИ ХОТЬ РАЗ… КУДА ВТОРОЙ ТОПОР ДЕЛСЯ?!

Началась суета, соизмеримая только с паникой. Все бегали, носились, кто-то что-то рубил, где-то орали. Вдали даже прогремели два выстрела.

И лишь та женщина да ещё один человек сидели подле костра. Тот, самый молодой в отряде, молча перезаряжал винтовку, не поднимая глаз. Рука его тряслась, и он сжимал её, пытаясь остановить дрожь. Его чёрные зрачки, твёрдые и наивно-глупые, были устремлены в огонь. В этот момент обоим уже казалось, что самое страшное позади. Впереди была крепость, а пелена сумела выдохнуть жизнь и тепло, пусть и всего на одну ночь.

Часть 2.

Ветру многое посвящено, но ветром ли одним слагают наши деды и отцы сии морозные просторы — эта фраза, пожалуй, была самым объёмным, что запало в память Далию. Или Далюшечке, как его называли в училище. Да и вообще, эта фраза была неким стопом, некой гранью, за которую переступать было нельзя. Он всегда вспоминал её лишь тогда, когда уже казалось — боги покинули его.

Но, к счастью, до самого Далия это случалось нечасто, да и заканчивалось — хоть и не хорошо, но и не ужасно. И когда приходила эта фраза, приходили и сомнения: а нужно ли было идти в армию? А стоило ли ехать сюда? Нужны ли были все эти тренировки? И, наконец, зачем всё это?

Но сомнения приходят — а потом уходят. А потом…

Далий отогнал сомнения привычным усилием воли. Он поднялся с пня и приступил к работе. Под уже обыденные крики командира он стал рубить дрова.Пока его старшие сокурсники, словно позабыв об ужасном морозе, носились как дети, тыча друг в друга топорами и мечами. За что справедливо получали по шапке и приучались к труду, убьющему вас если не сейчас, то скоро, как выражался командир.

Работа шла размеренно. Вдалеке уже показался воткнутый в землю в центре лагеря флаг — меч, всунутый в глотку существу, что, по словам людей по ту сторону стены, наполовину обрело человеческий облик, а наполовину — истинную человеческую суть. А для Далия— просто другому человеку.

И вот —под звук топора, отдававшийся звоном в костяшках, под бесконечные переносы леса, крики и шуршание одежды — наконец прозвучало:

— СЕГОДНЯ ТРУД ВАС НЕ УБИЛ, ОТДЫХАТЬ, ШИТЫЕ БОЙЦЫ!

И смачный плевок стал финишной чертой этого дня.

На улице окончательно стемнело. Под ногами хрустел, скрипел и стремился захватить очередное пространство, но уже в сапогах снег. В лицо дул ветер, летели белые хлопья, а восходящая луна, периодически показывающаяся из-за облачной стены, подсматривала за всеми, кто уселся — а кто-то и сразу улёгся спать.

Далию не нужно было дежурить. Он и хотел пойти спать, как вдруг…

Ничего не произошло.

Идти спать всё же пришлось. Поймав очередной странный взгляд волшебницы, он направился в свою сделанную из кожи и обшитую внутри мехом палатку. Там, расстелив допотопный мешок, он и завалился спать.

Часть 3.

Ночь шла, часы бежали, луна уплывала, а снег сохранялся. И вот в этот злосчастный час верховенства, слагаемого дедами и отцами ветра, прозвучали звон, крик и монотонное:

— Амм… Мари… Амм… Мари… Амм… Мари…

Далий среагировал быстро и чётко: одежда уже на нём, винтовка в руках, героическая поступь — УСПЕТЬ, УСПЕТЬ, ВРАГИ! Взгляд на улицу — пусто. У костра — шаман?

Мысль оборвалась о внезапную тишину. Или о… удар. Штык вошёл со стороны входа в палатку, прямо в выбежавшего Далия.

Кровь полилась чёрным ручьём на снежные просторы, раздуваемая тем самым, вечно слагаемым дедами и отцами ветром. Он не умер красиво. Он не умер жестоко. Он не умер героически. Он просто умер, как…

…и все солдаты в этом походе.

*Умрите, герои славные,

О вас же сложат множество легенд.

Умрите, но знайте — вас никто забыть не сможет…*

Кусок гимна Государств Содружества, защитников Стены…

И их забыли…

Но всех ли?

А важно ли?

А чего ждали вы?

Нулевой доклад снежной крепости

Часть 1.

**15-е число месяца Громова. 1000-й год до Битвы Трёх Безумцев.

Забытая война. Первый месяц войны.**

Черноватый дым с серыми примесями, дрожащий от дальних взрывов и выстрелов, тяжело поднимался вверх — туда, далеко, к черноватому облаку, откуда, словно в противовес всей этой черноте, шёл снег.

Дым был разным: где — от сигареты, где — от самокрутки, где — от очередного пожара, где — от недавнего взрыва, а где и из трубы какой, хотя в таком случае его было немного.

Человек сидел в окопе и смотрел на всё это разгулие — на этот дымный мегаполис. Сознание будто улетало вместе с дымом и работало так, словно он просто шло вперёд, без понятия и без смысла. Но он улыбался. В его душе не было места страху и горю. Ему нравился снег и этот дым. Возможно, он уже даже сошёл с ума… хотя кто здесь не сойдёт?

Рядом раздались шаги, затем — толчок в бок.

—Чего застыл? Зырь, чё в газете пишут.

Солдат чуть прижал сигарету губами и взглянул на газету.

*Впервые в истории войны была применена артиллерия.*

Что это за зверь и с чем его едят?

Глаза опустились ниже — на блок с историей о даме сердца короля.

Товарищ снова толкнул его в бок:

—Чего ты унылый-то?

— Да вот думаю… — глубокий выдох. — К чему все эти чудные заклятия.

— Да ладно тебе, испугался, что ль? — толчок в плечо. — Мы здесь ненадолго, они быстро сдадутся. Куда этим зеленомордым до нас?

— Да не в этом дело…

Очередной выдох.

—Ладно, пойдём. Время завтракать.

— О, а теперь узнаю тебя!

И они оба пошли к полевой кухне по извилистым окопам.

Часть 2.

**30-е число месяца Фарвеля. 1000-й год до Битвы Трёх Безумцев.

Забытая война. Второй месяц войны.**

Снежные пределы — ни грамма черноты, только белое полотно, прерываемое разрывами и немногими оставшимися пожарами. Уже осточертевший грохот, выстрелы и дым. Всё тот же человек сидит в окопе. Он недавно начал курить — каждая сигарета стала сладким, манящим глотком воздуха среди этого разгуляя дыма, частью которого теперь был и он.

Ему всё ещё нравился снег, но дым — уже нет. Он был слишком горек, слишком…

Рука сжимала ружьё, побелевшие от холода пальцы бессильно обхватывали курок. Он уже привык так держать оружие: хоть и можно было случайно выстрелить, но уж точно удобнее — выстрелить не случайно.

Он выглянул из окопа. Впереди — те, зеленокожие: массивные туши под прикрытием грохота и дыма бежали, гремя амуницией и своими допотопными ружьями. Он плюнул, кинул сигарету себе под ноги, затушил — и начался, как обычно называл это командир, утренний «отстрел курочек».

Спустя несколько, как всегда безуспешных, накатов атака захлебнулась — как и контратака. Всё как обычно. На поле вышли медики с обеих сторон, забирая тела своих.

Человек усмехнулся: каждый раз, глядя на этот ритуал, он вспоминал ту глупую историю любви зеленомордого и нашей медсестры.

Его толкнул в бок второй.

— Ну что, пошли на завтрак?

Кивок — и двоица вновь идёт к вожделенной кухне

Часть 3.

**20-е число месяца Фавреля. 999-й год до Битвы Трёх Безумцев.

Забытая война. Более одного года войны.**

Пожары, ружья, копья, умирающие зеленомордые — это всё, что видел этот человек за этот поход. Хотя скорее избиение. Да и важно ли, поход ли это или избиение? Главное — конец близко, фронт рухнул. Всё-таки техническое превосходство дало о себе знать, да и артиллерия…

Для него это было неважно. Он устал от дыма, а снег стал ключом его озлобленности: вечно лезет в сапоги, мешает ходить, скрывает врага. Да чёрт побери, это же просто вода — что в ней может быть прекрасного? Вот и он так думал, проходя рядом с очередным пожарищем. Вдалеке — крики о пощаде, выстрелы, взрвы, рядом — курящие медики.

Ещё ближе товарищ — стоит и тоже курит. Помнится, он утверждал, что никогда не станет. Лжец. В руках у него газета.

— Знаешь… — выдох. — А ведь скоро всё.

— А дальше?

— Дальше, друг мой, другая бойня.

Плюнул медик рядом.

— Говорят, опять дварфы с гор сошли. Но на этот раз — с оружием.

— Да… дварфы… слыхал я, у них по два хера…

Смех.

— Да у этих малюсек только обрубок…

Смех.

В этот момент — свист. И прямо в первого попал снаряд. Свой. Его потом ещё долго соскребали с пола… Кажется, выжило только его ружье с гравировкой — друг. Да и товарищ его выжил только…

Какой бред. Какие орудия в такие-то времена — бредятина…

Молодой студент сидит ночью в университете. Газовый светильник освещает бледные листы бумаги.

— Да и не говори… — рядом сидят ещё двое: один толстячок, да человек с длинными волосами. — Забытая война, чёрт побери. Да пусть она и будет забыта. Давайте другую тему реферата возьмём.

Подтверждающие кивки. Бумаги уходят в сторону…

Второй доклад снежной крепости

Часть 1.

Снег, о снег, чего ты льёшь нам страшные видения?

Снег, о снег, чего ты ждёшь от нас, покаянных?

Снег, о снег, чего ты хочешь получить взамен?

Снег, о снег, отчего огненного мороза боишься ты?

Огонь, о огонь…

—Всё, хватит, достал!

Каменная комната. Три стула, один на полу. Через маленькое окошко бойницы пробивается лунный взгляд. Трое людей: один застыл с листом, второй клюёт носом, а третий, вспылив, вскочил на ноги.

—Здесь тебе не вуз, хватит твоих стихов!

—Да, хватит, — хриплым голосом, размотав по лицу длинные, запутанные рыжие волосы, поддержал второй.

— Да чего вы, вам же…

— Да нечего «вам же». Давайте лучше обсудим девочек. Вы видели, какая жопа у Аньи?

Первый прыснул, отвернувшись.

—Ничего вы не понимаете в искусстве.

— Да как не понимаем-то? — третий поставил стул на место и уселся. — Вот чем тебе грудь Аньи не искусство?

— А вот мне больше Уля заходит, — протянул второй, ещё больше встрепенувшись.

Двое других ухмыльнулись, и третий снова вскочил — форма на его чуть полной фигуре буквально подпрыгнула.

—Так она же сейчас на посту.

—Не-не, ты чего? Да пойдём!

Третий подбежал и хлопнул по плечу:

—Пойдём, чего боишься?

— Но мы же уже не в… Здесь же мясорубка, куда…

—Вот именно! В такой мясорубке куда без развлечений? Правильно — только в могилу.

И вот этот толстячок в офицерской форме чуть ли не волоком отталкивает его: под бормочущий протест вытаскивает второго из комнаты. Дверь захлопнулась, впустив в помещение порывы снежного воздуха.

Снег тяжело клонило к земле,

пока один оставшийся офицер сидели наблюдал за костром.

Часть 2.

Двоица — а точнее, одно вяло сопротивляющееся нечто и офицер — вышли из тёплого помещения. Один остановился, отряхнулся, запахнул куртку. Второй тоже застегнулся и буркнул:

—Ну-ка, где её пост?

— Я откуда знаю… может, это… того… вернёмся, ну, э-э…

—Нет. Вышли — значит действуем. Давай так: я сбегаю в правую часть крепости, вон туда, — кивок, — она может на стрельбище стоять. А ты — туда.

Кивок уже в левую сторону, и толстячок начинает подпрыгивать, потирая ладони. Потом протягивает руку и крепко сдавливает ладонь друга.

—Только вздумай мне смыться…

И под эти слова, под совместное хруст-хруст шагов, двоица разошлась по этой маленькой крепости. Стены — каменные, всё здание, кроме совсем немногого, — деревянное. На стенах мелькают фигурки солдат, но их количество скачет от одного до десятка. Вокруг — деревянные строения, засыпанные снегом; из труб волочится дым, а из окон доносится смех и редкие окрики командиров.

Толстячок идёт без мыслей — уверенно, чётко. На губах лёгкая улыбка, предвкушение будущих событий.

Вот впереди уже показывается стена, но искомая женщина так и не найдена — лишь пара патрулей, отдавших честь. Улыбка было уже сошла, как два выстрела остановили двух солдат на стенах, его же поймали на полушаге и развернули. Там, где секунду назад была спина, теперь бок, а после — лицо. Ноги по замудрённым тропам понесли его прочь, к казарме, подальше…

Но в спину уже смотрело дулу ружья.

Выстрел.

Толстячок падает на землю, не в силах пошевелиться. И лишь теперь в голову прорывается мысль: *нужно притвориться мёртвым!*

Но сознание, даже не сопротивляясь, уходит. В голове всплывают лица родни — и только в самом конце… Лицо, друга того второго, который виноват во всём, ведь именно из-за него все и случилось.... Ведь именно он... Он... Нужно.... Нуж......

Часть 3.

Человек шёл и зыркал глазницами слева направо, справа налево, а ветер, как искуснейший музыкант, высоко пел. Но отчего-то от этого ветра в душе становилось лишь пусто — будто впереди ожидало множество таких же, как снег, больших и белых проблем.

Второй шёл, спотыкался. В его голове царил бардак: возможно, ветер, а возможно и сама ситуация выдули оттуда всякую дисциплину и самообладание. И вот, когда до стены оставалось совсем немного, и появилась надежда, что встречи не будет, что момент позора окажется отложен — по крайней мере до обратного пути, — вдруг на плацу, у самого края поля зрения, он заметил девушку.

Он узнал её сразу. Распущенные золотистые волосы под музыку ветра пустились в причудливый танец, а руки сжимали винтовку.

Второй застыл, вперив взгляд в эту картину. Как, возможно, выразился бы его друг: девушка посреди снежного ада… или…

Ветер ускорился, словно в момент кульминации, завывая самый мощный аккорд — и…

Пуля, разогнанная в том числе и этим аккордом, врезалась в грудь женщины. Красные капли разломали снежный ад, запачкав его кровью.

А второй…

Он побежал. Вот он уже у тела, сжимает её руку. Ветер, на своём последнем, но самом важном издыхании, воет, плачет и орёт, пока второй, накрыв её телом, рыдает. Он даже толком её не знал, однако именно в этот момент ему…

Выстрел.

Второй — под тихую честь, отданную в последней ноте ветром, — пробил грудь и ему. Второй упал на снег, пригвождённый добивающим выстрелом.

А со стены за всем этим наблюдали серые, безучастные глаза, а руки сами отпускали винтовку.

Часть 4.

Враг не будет бить прямо — он обязательно обойдёт и ударит…

Первый всегда помнил эти слова. Он знал…

Но что именно знал? Что это произойдёт? Нет, этого он не знал. Тогда почему же?

Его глаза безучастно смотрели на стену, пожираемую огнём. Он знал — ему не спастись. Повсюду выстрелы, и только пламя, как единственный спутник обречённости, молча и безразлично лижет стены, весело потрескивая и, наверняка, играя в свою пресловутую игру…

Первый встал со стула и начал собирать бумаги — эту макулатуру, эти стихи, — шепча последние строки своей работы:

> Огонь, о огонь, зачем ты поймал меня в заснеженный замок,

> Огонь, о огонь, зачем ты зашёл в эту снежную даль,

> Пламя, о пламя, зачем ты…

Нос наполнил дым, и человек, так и не успев дописать, сложил обрывки листов в сумку, взял в руки ружьё и выбежал из здания, прорываясь сквозь огонь и дым, словно вставшие горделивой спиной на защиту этого дома.

Сумка падает на снег. Ружьё вскинуто — и человек с серым, безучастным взглядом падает, как когда-то упала и та женщина в снег и тот второй и третий, на землю — безучастно, бессмысленно.

А в лицо этому несостоявшемуся поэту летит ответная пуля, обрывая его жизнь…

И он, как и тот с серым взглядом, падает на землю…

Сумка с листами падает на землю, а из нее выпадает последняя бумажка с незакончеными строками.

Третий доклад Снежной крепости

Часть 1.

Каменные, стёсанные стены замыкают кривую улицу, образуя тупик. В этом тупике стоит одинокий человек и смотрит на громаду стены. В руке он держит листовку.

*«Пойди добровольцем, стань героем, защити этот мир от нелюдей!»*

Снизу приписка: *Коалиция Четырёх, 57-й год от Битвы Трёх Безумцев.*

На картинке изображён человек с мечом, отрубающий голову мерзкой твари, смахивающей на эльфа; в правой руке он держит револьвер и застреливает карикатурного предателя-человека в форме врага — на плечах вышито: **УСВР**, *солдат-предатель*.

Человек разворачивается, выходит из тупика и ступает на улицу, освещённую угольными лампами. Его встречают вечерняя прохлада и чёрные облака дыма над городом. Сотни фабрик уже работают на нужды армии. По дороге он у мальчишек за несколько монет покупает газету. В ней — погодные маги обещают скорый снег, на фронте одни порывы, а неподалёку открылась новая булочная.

Читая, человек уверенно идёт по улице. Он принял чёткое решение — идти в армию. Но не этот пустой листок бумаги стал причиной его порыва. Его цели были куда более приземлёнными — деньги. В армии хорошо платили: меньше, чем новомодным журналистам или механикам, но больше, чем он получал раньше…

Впереди появляется вывеска: *Приёмный пункт*. Он распахивает дверь и широким шагом входит внутрь.

Помещение хорошо освещено несколькими масляными лампами. За стойкой — молодая дама, одетая в обычную заводскую рабочую одежду. Её приятная, но уже вымученная улыбка приветствует его.

— Я хочу записаться.

— Да, пожалуйста, заполните эти бумаги.

Её тонкие пальцы берут очередной лист из уже прохудившейся стопки. Человек забирает лист и отходит к стойке, взяв в руку перо.

Часть 2.

Шуршание бумаг и скрип пера ознаменовали подпись под каждым листом. Человек отдал их женщине. Та снова дежурно улыбнулась, и это вызвало усмешку у человека: он представил её бесконечно улыбающимся роботом — вроде тех, что обыгрывают людей…

— Вот, явитесь по этому адресу завтра не позднее двадцати часов.

В руки ему уже всунули бумажку с адресом. Человек кивнул и вышел, всё тем же широким шагом направляясь домой. Квартал за кварталом он ускорялся и ускорялся и вскоре почти бегом влетел в дом. Ему не терпелось получить те самые деньги со службы.

Ворвавшись в маленькую, скудно обставленную комнатушку с несколькими чужими парами обуви у входа, он уже воображал, как купит так желаемый фотоаппарат или даже сможет снять квартиру получше. Но это потом. Сейчас нужно было поесть безвкусного хрючива, чтобы поскорее лечь спать и с самого утра отправиться в медпункт, а затем — сразу собирать немногочисленные пожитки.

С этими мыслями человек и заснул под приглушённые разговоры соседей.

Часть 3.

Утро началось не с завтрака, а с мечты. Человек вскочил с постели. Вокруг стояла блаженная тишина, но он знал: скоро она станет гулом голосов на кухне, звуками детей в комнате и окриками соседей друг на друга. Но сейчас он, будто птичка на крыльях свободы и предвкушения, выпорхнул из квартиры, спустился по лестнице и выбежал на улицу.

На ней ещё держалась благословенная тишина, но и она уже разметалась утренними криками газетчиков, пассажами господ, возвращавшихся с балов да банкетов. А человек шёл широкими шагами, словно размечая улицу для будущих своих и чужих прегрешений. Вскоре он достиг медпункта.

Обычное квадратное здание в обычном квадратном квартале на обычной вытянутой улице. Человек распахнул дверь. Медики уже были на месте, очереди не было — лишь один человек проходил осмотр. Его попросили подождать…

Вскоре тот вышел — одетый почти так же, как и он, разве что с пресловутой сигаретой в зубах. Непонятно, как вообще эта машина его пропустила. Он подмигнул, и прежде чем наш герой успел опомниться, уже вышел на улицу.

Медосмотр оказался обычным и скучным: тонна вопросов, проверка всего — от гениталий до мочек ушей. Итог — здоров. Было вручено предписание направиться в новое строение для распределения в подразделение и получения материального довольствия.

Человек, предвкушая куш, с такой же широкой, как и его шаги, улыбкой направился к обозначенному зданию. Там его встретил уже уставший мужчина, который, оформив бумаги, отправил счастливого человека домой, вручив значительную сумму денег и определив его рядовым Четвёртой армии на юго-востоке, в двенадцатый полк, восьмую роту.

Этот день он запомнил надолго, да и наконец пошел, снег, он всегда его любил. Вообщем он решил пока не тратить деньги, а накопить — потом. Собрал вещи и к ночи уже был в подготовительном пункте. Жизнь его завертелась.

Наверняка читателю интересно узнать его судьбу. Что ж — он жил бедно, но до старости дополз. Пару раз государство лишало его всего, особенно после проигранной войны. Несколько неудачных бизнесов. Умер он тоже один, в восемьдесят два года.

Была ли его жизнь насыщенной? Определённо.

Запомнили ли его? Нет. И не потому, что войну забыли, а потому что запомнить в нём было нечего…

А на самом деле — важно ли это?