Смерть, дерьмо и молоко

Глава 1

Мертвое лицо было самого красивого оттенка на свете - цвета льда и трупного окоченения. Циан лежал на коже мертвой головы естественно и с достоинством, будто цвет может так.

Гилсен выпрямился, осознав, что почти касается мертвеца лицом - ноздри уловили едва заметные ноты гниения на фоне ледяной свежести. Цианиту не пристало давать волю чувствам.

А чувствовать было, что. Восхищение, азарт, смутные подозрения в адрес Батиной шайки, недоумение и что-то еще, чему некроинженер не мог подобрать слова. Раньше с ним такого не случалось.

Как если ты опаздываешь на экзамен, за провал которого тебя расстреляют.

И всё же перед ним настоящее чудо некродизайна! Мертвая голова премиум-качества. Такое не купишь, можно получить только по спец-заказу, отстояв огромную очередь. Красивая, умная, оптимизированная под завод цианом… Этот человек всю жизнь готовился, чтобы правильно умереть. Выпускник мехмата, двадцать восемь лет, "чадо Цесассиона".

Вишенкой на торте - скромное клеймо Некрокорп Индастриз под левым ухом, чуть выше аккуратно зашитого кожей отреза. "Коэффициент качества убоя - 96%". Невообразимо.

И весь этот невероятный ум принадлежит теперь ему, Гилсену. Гилсену и его маленьким мертвым друзьям.

Пульс разогнался до постыдных восьмидесяти - и Гилсен простил себя за эту слабость. Не каждый день доводится поработать с таким мясом.

Он старался не думать о том, где Батя добыл голову.

Вернее, где - как раз очевидно. В морге некрокорпов. Но как?

Это вопрос с низким приоритетом. Гораздо важнее сейчас, как заставить "чадо Цесассиона" работать над поставленной задачей. Иначе как бы ему самому не отправиться исполнять посмертный долг раньше времени.

Гилсен лег в кресле и снова окунулся в "глубину". Мир погрузился в синеву и исчез, сменившись холодной математикой. Предметы обратились в символы и числа. Стены ощущались матрицами упругости, воздух - векторным полем давления, а коробка дохлой саранчи под столом - рассеянным облаком из четырехсот семидесяти трех дискретных точек.

Наблюдая за колебаниями синевы вокруг, некроинженер по каплям добавлял к восприятию зеленый, пока не настроился на оттенок мозгов мертвеца.

"Здравствуй, друг", - ощутил он безмолвное приветствие, и позволил стандартному образу Некрокорп Индастриз заполнить воображение.

Бросив несколько капель цвета, которые однозначно идентифицировали его, Гилсен провалился в настроечные таблицы мертвеца.

Там уже не было дешевой дружелюбности, как на входе. Мозги выпускника мехмата представляли собой многомерное пространство градиентов, девяноста процентов которого Гилсен не понял бы даже во сне. От сложности кружилась голова. Казалось, он на самом деле сходит с ума - очень медленно, но неуклонно соскальзывает по синим рельсам в безумие.

И это восхищало так, что собственная нервная система выдала предупреждение - "нагрузка близка к критической".

Игнорируя сигнал, Гилсен зарылся в таблицы. По стене рядом с креслом поползла полоска инея - мозг некроинженера активно выделял циан, большая часть которого шла на подавление любопытства: непонятные узлы управления соблазняли углубиться в них, теряя драгоценное время. Их тут были сотни, в противовес обычным десяти-двенадцати узлам в мозгах домашних мертвецов, с которыми привык работать Гилсен.

Гилсена интересовали распределение памяти и внимания, за ними - параллельные вычисления.

Он обратился к общей городской памяти. Перед внутренним взором развернулось чужое воспоминание. Оно принадлежало другому некроинженеру, который работал с другим мертвецом и над другой задачей. Ничего лучше у Гилсена не было.

Ни у кого не было. Никто ранее не занимался подобным.

Параллельные вычисления, сопряжение шин, векторные операции. Пальцы на левой руке задрожали. В многомерном океане синевы, в котором парило сознание Гилсена, во все стороны - во все измерения - до горизонта расходились ровные ряды доступных команд. Нужно выбрать среди них нужные, при этом не зная в точности, что делают остальные и как связаны между собой. Гилсен мысленно мазнул синим по двум точкам, отображающим чувствительные узлы в мертвом мозге, и обратился к главному управляющему узлу - загрузить в него "сонет", управляющую последовательность, состоящую из капель синего разных оттенков.

Дай цвет, чтобы заработало.

Когда он вырвался из таблиц обратно в приветственный образ, то даже почувствовал облегчение.

Открыв глаза и разогнав синеву - мир всё еще нёс отпечаток морозного вечера - Гилсен передал "чаду Цесассиона" приказ: поднять одно из мертвых насекомых в коробке. Любое.

Инженер подался вперед. Смахнул каплю пота со лба. Краем сознания он слышал в “глубине”, как саранча ждет сигнал.

Не движения. Ни звука. Ничего.

Гилсен стукнул ладонью по подлокотнику.

Узкое окно тускло светилось. Скоро рассвет. Нужно поспать хотя бы пару часов.

Сам он, конечно, не уснет - слишком взбудоражен. Откинувшись на кресло, Гилсен снова нырнул в синий и принялся подбрасывать в него капли красного, пока не очутился в мирном лиловом.

"Добро пожаловать в Мир Духов!" - донёс до него пахнущий фиалками ветер. Инженер погрузился в сон.

Солнце палило. Земля трескалась от жара, и в разломах краснела кирпичная глина. Жесткие лапы гиены рысили по твердой земле, толстая шкура защищала от палящего зноя, а ноздри жадно втягивали горьковатые запахи трав и листьев. Гилсен водил носом, ловя легкий ветерок, и щурился от слепящего солнца. Стрекотали цикады, шелестела сухая трава, изредка шуршали шаги других гиен - его сестер и дочерей.

Вдруг обоняние уловило тонкий, едва различимый аромат животного. Еще прежде, чем мозг разобрал, что это за животное, лапы сорвались в бег. Слева, справа, сзади раздался хохот, словно одержимые призраки учуяли жертву. Так и было: гиены подхватили азарт матриарха.

Он мчался молча. Перекатывались под шкурой мускулы. Словно заведенная до упора машина, как автомат, он нёсся сквозь саванну. Когти рвали землю, из-под лап летели мелкие камешки, а следом поднималась пыль.

Антилопа в ужасе взревела, почуяв охотника, и бросилась наутек.

Гилсен настигал ее с каждым шагом. Вот пушистый хвост-кисточка подрагивает прямо перед глазами.

Вперед вырывается одна из его дочерей. Он про себя звал её Буря. Рывок, и мощные челюсти щелкают возле сухожилия на задней ноге антилопы. Неудача не смущает гиену: без промедления она бросается снова - и челюсти смыкаются на конечности жертвы.

Антилопа захлебывается в крике боли и страха. Гилсен хватает другую ногу. Третья гиена, Язва, забегает вперед и впивается в плечо жертвы, антилопа запрокидывает голову, спотыкается и кубарем летит на растрескавшуюся землю. Гилсен вгрызается в живот, погружает морду в горячие, сладкие кишки, жадно глотает кровь и ливер.

Его дочери окружают всё еще живую антилопу и рвут на части, урча от удовольствия. Чавканье и хруст костей звучат, как музыка. Жертва обдолбана эндогенной наркотой и не осознает происходящего.

Спустя несколько ударов сердца от обеда остаются только сухие рога и кровавое пятно на примятой траве.

Гиены сыто хихикают, довольно трутся друг о друга боками, валяются на траве. Язва вылизывает морду Буре. Живот Гилсена распирает, в глазах пляшут пьяные звездочки, кровь бурлит, и долго матриарх не может прохлаждаться. Перебросившись смешками со своими родственницами в километре от них, Гилсен узнает, где совсем недавно видели гепарда.

Сытой сонливости как ни бывало.

Они бегут неторопливо, степенно, деловито выдвинув челюсти вперед. Молча, без пересмешек. Лапы ступают с тяжелой грацией, оставляя в коричневой пыли глубокий след, словно молот кузнеца выбивает на мече клеймо с собственным именем. Высокая трава, выбеленная солнцем до состояния бумаги, расступается перед ними.

Это наша земля.

Гепард лежал на траве, высунув язык, и часто дышал. Гилсен вышел к нему неторопливо, вразвалочку. Он не смотрел на газель, только что задушенную гепардом.

Огромная кошка зашипела и подняла загривок. Гилсен зевнул. Он наслаждался мощью собственных челюстей, способных раздробить ногу слона. Однажды он это сделал. Ощущения потрясающие.

Гепард съежился и сделал шаг назад. Покосился на газель.

Гилсен тоже посмотрел на газель.

Он не был голоден. В желудке еще кипел, варился в мощном соусе желудочных кислот фарш из антилопы.

Он подошел к газели и лег на тушу сверху, бесстрастно глядя гепарду в глаза.

Гепард ударил.

Гилсен уклонился, даже не напрягаясь. В ответ он щелкнул своими массивными челюстями в сантиметре от кошачьей морды.

Звук щелчка, громкий, сухой, как выстрел, заставил гепарда подпрыгнуть и отскочить назад.

Он всё еще не хотел уходить. Стоял перед Гилсеном, вытянув шею, и утробно рычал. Гнев заклокотал в сердце гиены. Ах ты, крысеныш, не соображаешь? Так я преподам урок.

Взбешенный, Гилсен сделал обманчивый выпад в сторону головы, но молниеносно изменил траекторию и ударил в левую лапу, чуть повыше локтя. Укус короткий, не смертельный, но очень болезненный. Тонкая кожа порвалась, словно пергамент. Гепард взвыл. Его высокий голос, как у ребенка, далеко разнесся по саванне. Он сделал несколько ковыляющих прыжков в сторону, но Гилсен уже разошелся.

Гиена сделал вид, что оставляет тушу, и отошел в противоположную сторону, как бы приглашая гепарда забрать добычу. Но стоило кошке приблизиться, как мощные челюсти снова клацнули в опасной близости от его уха.

Гепард принял безоговорочную капитуляцию и рванул к ближайшему дереву. Но Гилсен не собирался отпускать его просто так. Он с легкостью бежал вровень с вымотанным охотой спринтером, заставляя того отодвигаться в сторону. Гепард был близок к тепловому удару от перегрева, сердце билось с частотой выше двухсот ударов в минуту, его мозг готов был свариться заживо от перенапряжения, а Гилсен, одурманенный собственной мощью, выписывал перед ним восьмерки, не давая ни бежать к дереву, ни вернуться к газели. "Ты же любишь бегать, правда?" - издевательски полыхали глаза матриарха.

Поджав хвост между ног, гепард жалобно запищал и крадучись, почти ползком попытался обойти гиену. Гилсен сел на задние лапы, запрокинул морду к ослепительно голубому небу, украшенному высокими нежными облачками, и истерично захохотал, окончательно обезумев от наслаждения. Его низкий, глухой смех разнесся по саванне. Эта кошка больше никогда не сунется на их территорию.

Шаткой рысью он вернулся к добыче. Дочери встречали его веселым смехом. Стая приступила к трапезе, и вдруг из высокой травы вышли два здоровенных черногривых льва. Один смотрел на гиен, другой - на антилопу.

Гиены мгновенно рассредоточились и окружили незванных гостей, но те и ухом не повели. Мощные плечи, огромная грива - даже гиена так просто не прокусит.

Подойдя к туше, один из львов просто ударил лапой. Молча и со всей силы. Удар прилетел по крупу ближайшей гиены, вертлявой Чумки, которая пыталась ухватить кусок.

Чумка кубарем отлетела в сторону, от удара ее развернуло на сто восемьдесят градусов, и она врезалась в свою сестру.

Пока они разбирались в клубке из лап и хвостов, второй лев лег на тушу и начал есть.

Одна из гиен - молодая, самоуверенная Стерва - попыталась зайти со спины, чтобы укусить льва за задние ноги. Это работало со львицами. Но самец даже не обернулся. Резко дернул задней лапой назад, как лошадь. Стерва получила такой удар в грудь, что ее оторвало от земли. Она отлетела на три метра, кувыркаясь, и приземлилась на бок с хрипом - удар пришелся в диафрагму, и у неё перехватило дыхание.

Гилсен не стал смотреть дальше. Он развернулся и потрусил в сторону, противоположную той, откуда пришли львы. За спиной раздался хруст костей и высокий, жалобный вой.

Вскоре его нагнала стая, но не вся. Стервы не хватало. Чумка прихрамывала.

Долгое время они бежали молча. Настроение было испорчено. Уши и хвосты гиен поникли. Но длилось это не вечно: чуткие ноздри снова уловили что-то интересное. Сладковатый, гнилостный, тяжелый запах разложения. Он струился прямо над травой.

Буйвол. Издох дня два или три назад.

Стая повернула. Они пошли вперед быстро, но осторожно, с низко опущенными головами, периодически припадая к земле для корректировки курса.

Вскоре они вышли на поляну, и Гилсен издал короткий звук, похожий на смешок. С боков и сзади раздались похожие звуки. Посреди поляны, словно на огромном травяном блюде, поджидала гиен огромная, раздутая туша, сочащаяся зеленой жижей из трещин в лопнувшей шкуре. Вокруг гудела туча мух и жуков-могильщиков.

Гиены начали праздновать. Они подбегали к туше, тыкались носами в самую смердящую часть и катались по ней. Они терлись о гниющее мясо шеями, щеками, холкой, втирая запах падали в свою шерсть. Не веря своему счастью, Гилсен подошел к трупу и во всю мощь легких втянул гнилостную вонь. Великолепно.

В волю наигравшись, он всунул морду в рану буйвола там, где кожа лопнула от газов, и всосал желеобразное подгнившее мясо, как йогурт, вместе с личинками мух. Белые, жирные, кишащие - белковый коктейль высшего качества. Желудку гиены не страшны гнилостные бактерии. Кислота уничтожит сибирскую язву, холеру и любую гнилостную флору за считанные секунды. Размягченные бактериями кости он глотал, как крекеры.

Влажное чавканье и хруст нарушались только редкими повизгиваниями, когда кто-то случайно прихватывал за ухо соседа.

...Закатное солнце осветило теплыми розовыми лучами поляну, по которой тут и там валялись гиены, раздувшиеся до состояния шаров. Они лежали на боках, высунув языки, и тихонько икали. От буйвола остались рога, мутная лужа жира на траве, да куски шкуры, такие толстые, что даже челюсти гиен не взяли. Их доклюют грифы.

Пора было возвращаться в логово, к детенышам.

Гилсен с трудом поднялся, созывая стаю низким горловым звуком. Переваливаясь, стая двинулась за вожаком, словно толпа пьяных туристов, обожравшаяся за бесплатным шведским столом. Шли медленно, отрыгивая на ходу кислый желудочный сок.

Испуганные зебры, мимо которых они проходили, нервно фыркали и били копытами.

Буря вдруг остановилась, села на задние лапы и принялась отрыгивать прямо на тропу. Из ее пасти вывалился большой, полусваренный кусок мяса, воняющий смесью тухлятины и желудочного сока. К нему немедленно прибежали две младшие гиены - её дочери - и жадно его пожрали, повизгивая от удовольсвтия. Мать смотрела на них с гордостью.

Возле самого логова стая заволновалась. Осталось всего-то обойти холм, но в воздухе пахнет чужаками.

На их земле кто-то нагадил. Или еще хуже - оставили пахучий след анальных желез. Метка "тут был я".

Буря с Язвой вышли вперед и принялись скрести землю задними ногами, чтобы уничтожить чужие метки.

Издалека донесся ответный хохот - соседний клан тоже возвращался с охоты, и их пути случайно пересеклись. Гилсен прислушался. Хохот не агрессивный, скорее, приветственный. Драки не будет - все слишком сыты и устали. Две стаи просто разошлись по своим делам.

Наконец, вот знакомый край. Гилсен был здесь много раз в прошлые сны. У подножия холма - просторная нора, прохладная и чистая. Под ноги выкатились детеныши, пушистые комочки с черными мордочками и большими глупыми глазами. Чувствуя, как тонет в нежности, Гилсен придирчиво ощупал малышей взглядом. Глаза слипались, но он помнил, как тяжело дались ему роды, и заставил себя сосредоточиться. Первый - наглец, он уже впился Гилсену в губу и повис, раскачиваясь. Кожа у него натянута, скрывая плотный слой жира и мускулов, шерсть блестит. Второй малыш проталкивается вперед, широко расставляя кривые лапы, и уже тычется мордой в пах. Третий... третий только-только нагнал остальных.

Он казался слишком маленьким, почти плоским на фоне земли. Пах слабо, кисловато, сквозь тонкую кожу просвечивали кости.

Когтистая, мощная ступня Гилсена опустилась точно на затылок детеныша - хватило одного удара. Тельце дернулось раз и замерло. Долю секунды Гилсен смотрел в потухшие глаза. Потом облизнулся.

Стухнет - съедят на завтрак.

Вылизав детенышей, он завалился на бок и подогнул заднюю ногу. Малыши с жадностью набросились на соски, вгрызаясь в кожу, захлёбываясь молоком. Они сосали так, что он вздрагивал всем телом от каждого толчка. Положив голову на траву, Гилсен прикрыл глаза и расслабился. Он чувствовал себя абсолютно счастливым.

Солнце окончательно скрылось за краем земли, и ветер принес забытую прохладу. Задремавший было Гилсен проснулся, словно что-то толкнуло его в бок. Вскочив на лапы, он безшумно порысил прочь от логова. Туда, куда не ходили ни буйволы, ни гепарды, ни даже львы. Только его стая рыскала в поисках того, от чего бежит всякий зверь.

Мертвая река не пахла смертью: смерть - это вкусно, это знакомо. Не пахла грязью - грязь это теплое, это родное.

Мертвая река пахла иначе. Она пахла... ничем.

Она не пересыхала в самую жестокую засуху. И даже умирая от жажды, ни один зверь не подходил к ней, чтобы напиться.

Больной зверь, сходящий с ума от боли, жаждущий умереть, не приближался к мертвой реке, потому что она была страшнее, чем смерть от болевого шока.

Только самые безумные не боялись подойти к мертвой реке - и никто не знает, что стало с ними. Они не возвращались никогда.

Гилсен бежал именно туда, где над мертвой рекой изогнулся деревянный мост.

Перед мостом его накрыло тенью от гигантской туши. Над этой падалью не кружились мухи, не сновали в мясе личинки. Огромный безжизненный дракон застыл неподвижно, не издавая запаха. Гилсен неспешно приблизился и присел, чтобы пометить тушу своим вонючим секретом. Стая задрала дракона в одну из прошлых ночей.

Доски не дрогнули под тяжелыми лапами. Он почувствовал себя невесомым, словно перышко, словно облако, словно... призрак.

Он замедлил шаг и остановился. Он стоял под голым ночным небом прямо на середине моста. Холодный ветер ненавязчиво подтолкнул его к перилам. Чувствуя смутный страх, Гилсен встал на задние лапы, передние положил на перила, перегнулся через них и посмотрел на текущую под ним реку.

В стеклянной глади он увидел черную голову с торчащими круглыми ушами, маленькие бесстрашные глаза-бусинки, и...

Гиена отпрянул. Неясный ужас заставил его сделать два шага назад. Ему непреодолимо захотелось ощупать собственную голову, и он вдруг понял, что видит перед собой собственные лапы, и это не лапы, а...

Он всё еще стоял на задних конечностях.

"Во что я превратился", - пронеслось в голове, и вдруг молнией сверкнуло осознание: не стал. Был всегда.

Гилсен перевел дыхание. Страх рассеялся, унесенный ласковым ледяным ветром. Некроинженер ухмыльнулся.

Он снова перегнулся через перила, сжимая их крепкими, мохнатыми, когтистыми руками. Посмотрел на свое лицо, отраженное в реке. Человеческое лицо на гиеньей голове. Позволил себе потрогать кончиками пальцев торчком стоящие уши.

Звериные ноги легко несли его, со скрипом продавливая деревянные доски моста. Между ног покачивался псевдопенис. Под подбородком подрагивали две небольшие, покрытые шерстью, грудки. На левом соске проступила капелька молока. Гилсен собрал ее пальцем и положил на язык. Тут же сплюнул и скривился в отвращении: ну и гадость! Горько-соленое, как прелая трава. Это нравилось гиене, но не нравилось Гилсену.

Вскоре он добрался до города - призрачного отражения реального Цесассиона, их родного города-завода, города-во-льдах.

Ноги сами принесли его к призрачному бару, где собирались все знакомые.

Внутри бар казался бесконечным. Туманные стены уходили далеко за горизонт, и Гилсен догадывался, что это не единственное измерение.

Рядом с ним очутился - внезапно, но ожидаемо, как бывает во сне - стол со знакомыми. За одними образами он узнал реальных людей, о других догадывался. Третьих затруднялся опознать. Судя по взглядам, коротким и долгим, также кто-то узнал и его.

- Гилсен, - раздалось над ухом. Он окинул взглядом гарпию, уродливую старуху с птичьими крыльями вместо рук и парой нежных округлых грудей. Молниеносный бросок - и его зубы клацнули возле её соска, слегка задев его губой. Гарпия едва заметно дернула уголком рта: узнал.

- Предлагаю идти на болото. Там воздух влажный и плотный, как суп, - сказал невзрачный мужчина в кресле. - Представим, что мы воздушные рыбы. Мы плаваем в этом супе по определенным правилам…

Гилсен задумался. “Мир духов” обрабатывается такими же мертвыми головами, как его “чадо Цесассиона”, только их, голов, там очень много. Они лежат в глубокой заморозке, соединенные нервными тяжами толщиной с позвоночник, и позволяют сновидцам видеть один сон на всех.

Разница с дохлой саранчой лишь в том, что головы и живых, и мертвых примерно одинаковы.

Он не сможет выдать саранчу за выпускника мехмата, но может приказать выпускнику думать, что он саранча.

Гилсен вышел из Мира Духов и потянулся в кресле. За окном разгорался новый день. Некроинженер отправился на кухню за питательной пастой и остановился около дозатора с еще одним озарением: в следуюший раз он будет крокодилом.