Сложный день

Глава 1

Кружка была почти пуста, и это было единственное, что сейчас имело значение. Драган смотрел на маслянистую плёнку на дне, на то, как свет от лампы дробится в остатках эля, и ждал, когда гул таверны снова станет просто гулом — ровным, без всплесков.

Всплеск уже был. Он услышал его минуту назад: скрип половицы под сапогом, который ступает не как путник с тракта, а как человек, привыкший подкрадываться. Потом второй — легче, но твёрже, с переносом веса на носки. Двое. Остановились у его стола.

Он не поднял головы.

— Ох, видал я усталых людей, но чтоб так...

Голос был поставленный, с заискивающей теплотой, какая бывает у торговцев скобяным товаром или у храмовых сборщиков подаяний. Драган медленно поднял глаза.

Тот, что говорил, стоял ближе — сутулый, с проседью в бороде, руки разведены в стороны, ладони открыты. Жест кукловода: смотри, я безоружен, я свой, я садовник, тридцать лет в земле. Пальцы слишком чистые. От них пахло дорогими чернилами — едва уловимый, сухой аромат, чуждый этому залу, где всё пропитано кислым пивом и луковой подливкой.

Второй сел, не спросив. Не развалился — замер на краю скамьи, перенеся вес на носки, и под плащом угадывалась неестественно прямая линия вдоль бедра. Короткий меч или длинный кинжал, прижатый к ноге. Он смотрел Драгану на кадык — всего секунду, потом перевёл взгляд в переносицу. Стандартная стойка для удара в горло. Этот не договаривается. Этот ждёт команды.

— Вы уж простите, что я вот так сразу, без приглашения, — продолжал первый, и Драган отметил, как тот чуть качнулся вперёд, сокращая расстояние ровно настолько, чтобы стать доверительным, но не угрожающим. — Мы тут с пареньком по делу, но гляжу на вас — и думаю: вот человек, который понимает, что такое настоящая работа. Не языком молоть, а руками, а?

Он сделал паузу, и Драган ничего не заполнил. Просто ждал. Кружка стояла на столе — он поставил её так, чтобы сколотый край смотрел в сторону второго. Не оружие, но если что — полоснуть по лицу, выиграть полсекунды. Путь к чёрному ходу был чист: один стул и разносчица с подносом. Свалить стул под ноги цепному, толкнуть девчонку на говоруна — и он у выхода за три секунды.

— Я садовник, тридцать лет в земле, и спину ломит так же, как у вас, поди, после... ну, после вашего-то. Вы только скажите, если мы помешали — я отойду. Но больно уж вы... свойский. Сразу видно — не из этих, что в кабинетах сидят.

«Свойский». Драган мысленно взвесил слово и отложил в сторону. Пустое. Так говорят, когда хотят, чтобы ты сам назвал цену, — скидывают товар на прилавок и ждут, что ты потянешься за кошельком.

Он отпил глоток. Эль был тёплый, с горьковатым привкусом подгоревшего солода. Ничего.

— А я ведь что думаю... — Томас снова качнулся, и теперь его руки двигались плавно, дирижируя, усыпляя. — Таким, как вы, редко говорят спасибо. Ну, настоящее спасибо, не то что бросят монету и отвернутся. А есть ведь места, где помнят. Где если помог — так это не на один раз, это... ну, как семена в хорошую землю. Сегодня посадил, а через год — глядишь, и само к тебе тянется, и плод даёт, и...

Он осёкся, всплеснул руками — дескать, заболтался, старый дурак, — и Драган увидел, как дёрнулась жила на его шее. Тот сглотнул. Фальшиво. Весь этот спектакль был фальшивым, но сглатывание — особенно: страх был настоящий, глубокий, и он сидел не перед Драганом. Он сидел где-то внутри, застарелый, как боль в сломанной когда-то кости.

— Ой, да что ж я вас держу-то! Вы, поди, и выпить толком не успели, а я уже со своими разговорами. Может, нам по кружечке? Я угощаю. За знакомство. А то не по-людски как-то — стою тут, руками машу, а вы сидите как... как гость на собственном пороге.

Драган поставил кружку. Звук вышел глухой — глина о дерево, — и второй, тот, что сидел на краю скамьи, чуть сместил плечо. На ширину пальца. Достаточно, чтобы Драган понял: команды «фас» не будет, пока говорящий не закончит. Значит, главный — этот, с чистыми руками.

— Ты закончил? — спросил Драган.

Томас моргнул. Открыл рот, закрыл. Потом улыбнулся — быстро, кривовато, как человек, который привык, что его болтовня работает, и вдруг обнаружил, что перед ним стена.

— Я... пожалуй, да. Пожалуй, закончил.

— Тогда говори, зачем пришёл. Без семян.

Второй — Эмиль, мысленно окрестил его Драган, потому что цепным псам нужны имена, чтобы отдавать команды, — перевёл взгляд с кадыка на переносицу. Ждал. Драган видел его глаза: глубокие тени под бровями, масляная лампа давала жёлтый, неверный свет, и зрачки тонули в провалах глазниц. В таком свете легко пропустить момент удара. Он чуть сместил голову, ловя блики на зрачках противника.

Томас выдохнул. Весь его кукольный задор сдулся, как проколотый пузырь, и на секунду проступило что-то другое — усталость, может быть, или та самая застарелая боль, которую он носил под чистыми руками и дорогими чернилами.

— Мы из Ордена, — сказал он. — Из Ока Божьего.

Время замедлилось. Драган смотрел, как Томас произносит эти слова, как снова дёргается жила на шее, как пальцы его — чистые, без единой мозоли — чуть подрагивают, прежде чем сжаться в кулак. «Око Божье». Герб, который пахнет горелой плотью после удара молнии. Запах из прошлого, который ни с чем не спутаешь: сладковатый, тошнотворный, въедающийся в ноздри на дни. Он не боялся Ордена. Он брезговал им — как брезгуют мясники, которые рядят убийство в святость.

— Мы ищем человека, — продолжал Томас, и теперь его голос звучал иначе: тише, суше, без дирижёрских жестов. — Он проходит через эту таверну. Вы здесь бываете чаще нашего. Возможно, вы его видели.

— Возможно.

Пауза. Эмиль не шевелился, но Драган чувствовал его присутствие, как чувствуют сквозняк от приоткрытой двери — кожей, затылком. Томас ждал продолжения, и не дождался.

— Мы не желаем вам зла, — сказал он.

Драган перевёл это как «мы пока не знаем, сколько ты стоишь, чтобы желать тебе зла». Он не услышал за этими словами простого, бескорыстного желания не ввязываться в драку — потому что для него любое «не желаем зла» было разменной монетой, которую кладут на стол перед тем, как назвать настоящую цену.

— И я вам не желаю, — сказал он. — Поэтому разойдёмся.

— Вы не понимаете. — Томас подался вперёд, и теперь его лицо оказалось в круге жёлтого света: морщины у глаз, серые мешки под ними, щетина с проседью. Обычное лицо. Усталое. — Орден... мы можем отблагодарить. Не монетой — монету бросить легко. Настоящей благодарностью. Той, что помнят. Вы поможете нам сейчас, а через год — глядишь, и сами к вам потянемся, и...

— Я не сажаю на год, — перебил Драган. — Я работаю за монету. Сейчас. Ты хочешь информацию — назови цену. Или уходи.

Томас замолчал. Его пальцы разжались, потом снова сжались — он тёр большим пальцем указательный, нервно, машинально, и Драган вдруг понял: этот человек не может назвать цену. Не потому, что скуп. Потому что у него нет полномочий. Ему дали цепного пса и отправили искать, но кошелька не дали — или дали такой, что стыдно показывать.

— Я не могу, — сказал Томас тихо.

— Тогда не о чем говорить.

Драган взял кружку, допил остатки. Эль был совсем тёплый, горький, с осадком на языке. Он поставил кружку на стол — сколотым краем к Эмилю — и поднялся.

Эмиль поднялся тоже. На полсекунды позже, чем нужно, и Драган отметил это: цепной пёс ждал команды, а команды не было. Томас молчал, глядя на свои чистые руки, и в этом молчании было что-то почти человеческое — не слабость, а усталость человека, который тридцать лет сажает семена и ни разу не видел плодов.

— Путь к двери — прямо, — сказал Драган. — По дороге не потеряетесь.

Он развернулся и пошёл к стойке, не оглядываясь. За спиной скрипнула половица — один шаг, второй, потом третий, легче, и Драган знал: Эмиль уходит первым, прикрывая спину говоруну. Правильно. На его месте он сделал бы так же.

Орвин, сутулый лысеющий хозяин, уже протирал стойку тряпкой, которая была грязнее самой стойки. Драган бросил монету на дерево — та звякнула, покрутилась и легла гербом вверх.

— Ещё эля, — сказал он. — И не разбавляй.

Орвин кивнул, убрал монету, и Драган стоял, опершись локтем о стойку, и слушал, как гул таверны снова становится просто гулом. Всплески стихли. Двое ушли — он слышал, как хлопнула дверь, впустив на секунду запах дорожной пыли и пряностей из соседней лавки.

Он не спрашивал себя, почему отказал. Ответ был простой и лежал на поверхности: двое, один — мечтатель без кошелька, второй — цепной пёс без ошейника, опасность средняя, выгода нулевая, контакт разорвать. Холодный итог, подводящий черту.

Он не спрашивал себя, почему всё ещё стоит здесь, в таверне на Широком Тракте, вместо того чтобы сесть на коня и уйти к восточным предгорьям, где небо настоящее и солнце жжёт по-честному. Он просто взял кружку, которую Орвин поставил перед ним, и отпил глоток.

Эль был холодный. Совсем другой вкус.

Он заметил торговца раньше, чем тот заметил его. Мокрый ворот, рука на кошеле, взгляд на дверь — не боец, не угроза, кошелёк туго набит. Страх и деньги рядом всегда означают сделку. Драган не окликнул. Ждал.

Барнаби обвёл зал — и наткнулся на него. Замер. Страх в глазах сменился расчётом: узнал возможного защитника. Драган медленно отпил эль, не отводя взгляда. Я тебя вижу. Решай.

— Я… я заплачу́, добрый господин, хорошо заплачу́ — только скажите, вы ведь не из тех, кто только что вышел?

Драган не ответил. Опустил взгляд на кошель Барнаби, потом на дверь, потом снова на кошель. Тишина вытягивает больше, чем вопрос. Торговец задышал чаще.

— Простите великодушно, господин, ради Златоликого — сам не знаю, что несу. Запыхался, увидел вас... Поздний час, улицы пустые, а тут живая душа. Я уж думал, один тут буду сидеть, сидр допивать да гадать, как до дому-то добираться — одному-то, знаете ли, с товаром... всякое померещится. Вот и ляпнул глупость. Вы не обращайте внимания.

Драган поставил кружку на стол. Звук вышел глухой, как точка в конце фразы. Барнаби осёкся. Врёшь, приятель. Давай настоящее.

Снаружи раздались шаги — и замерли у двери. Барнаби дёрнулся, рука сама метнулась к кошелю. Платить готов, не торгуясь. Шаги постояли и удалились. Ложная тревога. Но торговец уже сломался.

— Послушайте, господин... я человек простой, торговый, цену вещам знаю. Мне бы только до лавки добраться, на Стеклянную улицу — тут идти-то всего ничего. Но одному, с моим-то грузом... — он осёкся, облизнул губы, — я бы не поскупился. Скажем, три серебряных солнечника за четверть часа прогулки под звёздами. Это ведь щедро, даже для человека, который просто хорошо владеет клинком и умеет держать рот на замке, верно?

Драган посмотрел на его манжету. Чернила и воск. Торговец, не воин. Страх не за жизнь — за дело. Информация или товар. И то и другое можно перепродать.

— Двое вышли перед тобой, — сказал он. — Один тощий, бледный, с лица будто неделю не спал и не ел, а второй — рыжий, с бычьей шеей и руками, которыми гвозди гнуть можно. Так вот, они тут сидром баловались, а теперь ушли. Это не их ты так боишься, приятель, или всё-таки их?

Барнаби сглотнул. Узнал описание. Но не знал, что сам Драган с ними говорил, — значит, не следил за таверной, паника настоящая, не подстава. Можно работать.

Орвин за стойкой едва заметно качнул головой. Драган прочёл: не моё. Никто не перехватит клиента.

— Их, — выдохнул Барнаби. — То есть... не их самих. Тех, кто за ними. Господин, я не могу... — он осёкся, бросил взгляд на дверь. — Вы ведь не из Ордена? Нет, вы не из Ордена. Я бы знал. У них глаза другие.

— Какие?

— Мёртвые. — Торговец передёрнул плечами. — У вас не мёртвые. У вас... оценивающие.

Драган хмыкнул. Оценивающие. Ладно.

— Три солнечника — это за прогулку, — сказал он. — А за то, чтобы я знал, от кого тебя прикрываю, — ещё три. Информация стоит столько же, сколько клинок. Иногда дороже.

Барнаби замялся. Пот на висках блестел в свете сальной свечи. Драган ждал. Тишина работала за него.

— Они ищут канал, — сказал торговец наконец. — Контрабандный. С востока. Я... я держу одну из ниточек. Маленькую, самую маленькую, но если они добрались до тех двоих, что вышли отсюда, значит, и до меня доберутся. Мне нужно время. Всего одна ночь. Утром я всё сверну, и никто ничего не найдёт.

Драган отпил эль. Контрабанда с востока. За Стеной. Там, где небо настоящее. Он поставил кружку.

— Шесть солнечников. Половина сейчас.

Барнаби выдохнул и запустил руку в кошель. Пальцы дрожали, но монеты отсчитал быстро — три серебряных кругляша легли на стойку. Драган сгрёб их в ладонь и ссыпал в карман.

— Сиди здесь, — сказал он. — Я проверю улицу.

Он поднялся, поправил клинок на поясе и пошёл к двери. За спиной Барнаби забормотал благодарности, но Драган уже не слушал. Он толкнул дверь и вышел в ночь — в фальшивый свет Лорана, под которым только что купили его клинок на четверть часа.

Драган толкнул дверь таверны плечом и вышел в фальшивый полдень Лорана. Свет ударил в глаза — ровный, без теней, без укрытий. Каждая брусчатка под ногами горела золотом, и он на секунду задержался на пороге, сканируя улицу.

Свежий скол на углу дома напротив. Белый камень Лорана не крошится сам — кто-то стоял здесь, ждал и нервно бил рукоятью о стену. Драган отметил это краем сознания, уже поворачивая голову левее, к перекрёстку. Запах озона и горелого сахара висел в воздухе тонкой пеленой — след «солнечного ожога», заклинания Ордена. Свежий. Патруль прошёл здесь меньше пяти минут назад. Или стоит до сих пор.

Он вернулся в таверну, забрал Барнаби и вывел его через чёрный ход в переулок. Мальчишка семенил сзади, и Драган слышал его дыхание — частое, поверхностное, как у загнанного кролика. Он не оборачивался. Он слушал улицу.

Шаги. Их двое — его и Барнаби. И третьи, мягкие, в такт. Кто-то подстраивался под ритм, чтобы слиться с шумом, и делал это хорошо. Профессионал.

Драган свернул в узкий проход между глухими стенами двух ведомственных зданий, увлекая Барнаби за локоть. Пальцы мальчишки вцепились в рукав — не остановить, просто удержать равновесие. Он смотрел под ноги, а не по сторонам. Слепой котёнок.

— За мной, — сказал Драган, не оборачиваясь. — И пасть на замке.

Он ускорил шаг. Переулок вывел их к развилке — три пути. Обратно к таверне, где их уже наверняка ждали. В патруль, на запах озона, — самоубийство. И в тень.

Тень в третьем проходе не двигалась. Ветер качал фонари на цепях, и все тени на стенах дрожали, кроме этой. Человек. Ждёт. Знает маршрут.

Драган остановился. Барнаби врезался ему в спину и охнул.

— Барнаби, — сказал Драган, не повышая голоса. — Глаза подними. На неё. Видишь? Это охотница.

Он почувствовал, как мальчишка замер, и услышал, как тот сглотнул. Тень отделилась от стены и шагнула в свет. Марта. Он узнал её сразу — охотница за головами из Вольных, работала по частным контрактам и никогда не промахивалась. Среднего роста, жилистая, в тёмном плаще поверх кожаного доспеха. Короткий меч на поясе, метательные ножи на груди — три штуки, рукоятями влево, для быстрого хвата правой. Она стояла в десяти шагах, перекрывая проход к Стеклянной улице, и смотрела на него спокойно, без улыбки.

Драган знал её. Пересекались на трёх контрактах, один раз — по одну сторону. Она была хороша. Не быстрая — быстрых он видел много, и большинство из них уже в земле, — а расчётливая. Та, что не побоялась выйти без подстраховки, потому что знала: подстраховка ей не нужна.

— А теперь на меня, — сказал он Барнаби, не отводя взгляда от Марты. — Дыши ровно и делай, что я сказал.

Мальчишка перевёл взгляд. Драган чувствовал его дрожь через рукав — мелкую, частую, как у птицы.

Марта не двигалась. Она стояла, чуть расставив ноги, правая рука на поясе, в ладони от рукояти меча. Плащ её был мокрым по подолу — она шла через водостоки, чтобы сбить запах. Значит, ждала долго. Знала, где они появятся.

— Трое или одна? — спросила она. Голос низкий, ровный, без угрозы. Просто вопрос.

— Одна, — сказал Драган.

— Значит, профессионал, — она чуть склонила голову. — Не побоялась выйти без подстраховки. Значит, ценник высокий.

— Значит, будет торг, — сказал Драган. — Или быстрая смерть.

Она улыбнулась — уголком рта, едва заметно. Не дёрнулась. Не отвела взгляд. Он знал этот взгляд — так смотрят, когда просчитывают дистанцию. Десять шагов. Три удара сердца, чтобы сократить. Первый нож она выхватит на втором.

— Отдай мальчишку, — сказала она. — Я не хочу с тобой работать.

— Я тоже, — сказал Драган. — Но я взял деньги.

— Шесть солнечников. Я знаю. Я дам десять. Просто отойди.

Барнаби за спиной всхлипнул. Драган не обернулся. Он смотрел на Марту и считал. Десять солнечников — хорошая цена за то, чтобы не драться. Но уговор есть уговор. Он взял шесть и сказал, что доведёт мальчишку до Стеклянной улицы. Слово — единственное, что у него было своего. Всё остальное — клинок, монета, жизнь — вещи съёмные, сегодня твои, завтра чужие. А слово держится на том, кто его дал, и если сломать его раз, оно не склеится обратно.

— Не могу, — сказал он.

— Можешь, — сказала Марта. — Не хочешь.

— Называй как хочешь.

Она выдохнула — медленно, длинно, как перед броском. Её пальцы легли на рукоять меча. Драган не шевельнулся. Он знал, что если дёрнется первым — она метнёт нож, и с десяти шагов не промахнётся. Если не дёрнется — она поймёт, что он тянет время, и всё равно метнёт. Выбор был не в том, драться или нет. Выбор был — где и когда.

Он покосился на Барнаби. Мальчишка стоял белый как мел, губы дрожали, но глаза — глаза смотрели на него, не на Марту. Ждал. Верил. Глупый, думал Драган. Верить в наёмника — всё равно что верить в дождь: сегодня полил, завтра нет, и ничего личного.

— Туда, — сказал он Барнаби, кивая на узкий проход слева, за грудой пустых бочек из-под сиропа. — Быстро. Не оглядывайся.

Мальчишка сорвался с места, и в тот же миг Марта метнула нож. Драган ушёл вбок, пропуская лезвие мимо плеча, и выхватил клинок. Нож вжикнул в стену за спиной и высек искру из белого камня. Второй уже летел — он отбил его плоскостью меча, и сталь запела, отбрасывая лезвие в мостовую.

Марта не стала бросать третий. Она пошла на сближение — короткими, экономными шагами, вытягивая меч из ножен. Её клинок был легче его, уже, с долгим остриём — колющий, не рубящий. Для ближнего боя в переулке. Она знала, куда шла.

Драган отступил на шаг, заслоняя проход, в который нырнул Барнаби. Сзади слышался топот — мальчишка бежал, спотыкаясь о бочки, и звук этот удалялся. Хорошо. Если добежит до Стеклянной — там людно, там стража, там Марта не станет брать его при свидетелях. Если не добежит — значит, уговор он сдержал хотя бы в том, что дал ему фору.

Марта атаковала. Выпад — прямой, в корпус, без замаха. Драган отбил в сторону и ответил рубящим сверху, целя в плечо. Она ушла, развернув корпус, и её меч скользнул вдоль его клинка, высекая искры. Сталь пела, и в узком переулке этот звук метался между стен, как живой.

Они обменялись тремя ударами. Она была быстрее, чем он помнил. Или он стал медленнее. Свет Лорана заливал переулок ровным золотом, и в этом свете каждое движение было как на ладони — ни теней, ни укрытий, ни шанса обмануть глаз. Фальшивый полдень, в котором не спрячешься.

Марта сделала ложный выпад в лицо и тут же ушла вниз, целя в бедро. Драган опоздал на долю секунды — клинок вспорол штанину и рассёк кожу. Горячее потекло по ноге. Он не посмотрел. Он знал: если посмотрит — она тут же ударит снова, и тогда уже не в бедро.

— Ты стареешь, — сказала она, отступая на полшага.

— А ты всё так же болтаешь, — сказал он.

Она не улыбнулась. Её глаза оставались холодными и сосредоточенными — она не велась на разговор, не теряла ритма. Драган перехватил меч поудобнее и сместил вес на здоровую ногу. Рана была неглубокой — мышца цела, кровь остановится сама, если дать ей время. Но времени она не даст.

Он атаковал первым. Два шага — и рубящий слева, с оттягом, чтобы заставить её открыться. Она парировала, но её меч дрогнул — он был тяжелее, и на четвёртом ударе она начала уставать. Драган бил без остановки, загоняя её к стене, и с каждым ударом выигрывал по дюйму. Её спина почти коснулась камня.

И тогда она сделала то, чего он не ждал. Бросила меч.

Клинок звякнул о брусчатку, и в ту же секунду её рука ушла за пазуху. Драган понял, что сейчас будет, за миг до того, как она выбросила вперёд горсть мелкого стеклянного порошка. Он успел зажмуриться, но не успел отвернуться — порошок ударил в лицо, обжёг щёки и веки, набился в ноздри. Он чихнул, отшатнулся, и в этот миг она подхватила меч с земли и ударила.

Не в него. Мимо.

Она проскочила под его рукой и побежала — не к нему, а в проход, куда ушёл Барнаби. Драган проморгался, стряхивая с ресниц стеклянную пыль, и рванул следом. Нога отозвалась болью, но он не сбавил хода. Он бежал, и переулок сужался, мелькали стены, бочки, груды тряпья, и впереди — спина Марты, её плащ, развевающийся на бегу.

Проход вывел их к Стеклянной улице. Драган вылетел из переулка на секунду позже неё и увидел: Барнаби стоял у дверей лавки, вцепившись в ручку, и не мог открыть. Заперто. Марта была в двадцати шагах от него и сокращала расстояние.

Драган не стал кричать. Он метнул нож — тот самый, что она бросила первой и что он подхватил с земли, когда бежал. Нож вошёл ей в правое плечо, в бросковую руку, и она споткнулась, вскрикнула, но не упала. Развернулась к нему, зажимая рану левой ладонью. Кровь текла между пальцев, капала на белую брусчатку.

— Стеклянная улица, — сказал Драган, тяжело дыша. — Я довёл. Уговор выполнен.

Марта смотрела на него. В её глазах не было злости — только холодный расчёт, прикидывающий, стоит ли продолжать. Рана в плече меняла расклад. С одной рукой она была медленнее, а он стоял между ней и мальчишкой, и в руке у него был меч.

— Ты заплатишь за это, — сказала она.

— У всего есть цена, — сказал Драган. — Ты знаешь.

Она выдернула нож из плеча — резко, без звука, только кровь хлынула сильнее — и отбросила его в сторону. Потом развернулась и пошла прочь, в тень переулка, откуда они только что выбежали. Шла ровно, не шатаясь, и только по тому, как она прижимала левую руку к груди, было видно, что рана глубокая.

Драган подошёл к Барнаби. Мальчишка всё ещё держался за ручку двери, и костяшки его пальцев были белыми. Он смотрел на кровь на брусчатке, на нож, что валялся в стороне, и не мог отвести глаз.

— Открой дверь, — сказал Драган.

Барнаби перевёл взгляд на него. Губы у него дрожали, но он кивнул и дёрнул ручку. Дверь подалась — видно, привратник наконец отодвинул засов. Из лавки пахнуло теплом и сушёными травами.

— Ты ранен, — сказал Барнаби.

— Ерунда, — сказал Драган. — Заходи.

Мальчишка шагнул внутрь, и Драган вошёл следом, притворив за собой дверь. В лавке было полутемно — узкие окна-бойницы давали мало света, и только масляная лампа на прилавке горела жёлтым огоньком. Пахло воском и старым деревом. Приказчик — сутулый старик в бежевом одеянии с золотой вышивкой по подолу — смотрел на них круглыми глазами.

Драган опустился на скамью у стены и вытянул раненую ногу. Кровь уже подсыхала, ткань прилипла к ране. Он оторвал штанину, осмотрел порез — чистый, неглубокий, до мяса, но не до кости. Жить будет.

Барнаби стоял посреди лавки, не зная, куда деть руки. Он смотрел на Драгана, и в его взгляде было что-то, чего Драган не хотел видеть. Благодарность. Нет, хуже — вера. Как будто он, Драган, сделал это не за деньги, а за что-то ещё.

— Ты заплатил, — сказал Драган, не глядя на него. — Я довёл. Мы в расчёте.

— Да, — сказал Барнаби. — Да, конечно.

Он запустил руку в кошель и отсчитал ещё три солнечника. Протянул Драгану. Тот взял монеты, взвесил на ладони и ссыпал в карман. Шесть солнечников. Половина вперёд, половина по факту. Уговор выполнен.

Он поднялся. Нога болела, но держала. Он поправил клинок на поясе и пошёл к двери.

— Подожди, — сказал Барнаби. — А если она вернётся?

— Не вернётся, — сказал Драган. — Она профессионал. Она знает, когда контракт провален.

Он толкнул дверь и вышел обратно в свет. Стеклянная улица была пуста — только кровь на брусчатке, уже подсыхающая, и нож, что валялся у стены. Драган подобрал его, вытер о штанину и сунул за пояс. Хороший нож. Сгодится.

Он пошёл прочь, не оглядываясь. Нога ныла, в голове шумело, но он шёл ровно, не хромая, — привычка, въевшаяся глубже, чем любая рана. Свет Лорана горел над ним ровным золотом, и в этом свете не было ни укрытия, ни пощады, ни конца. Только следующий контракт. Следующая монета. Следующий уговор, который он сдержит, потому что больше ему сдерживать нечего.

— Стой-стой, дай хоть пластырь сменю, а то ведь кровь проступит — и что ж я за хозяин, если гость от меня со свежей дырой в боку уходит, будто с поля боя, а не из приличной кондитерской?

Драган остановился. Не обернулся — просто замер, потому что идти дальше с рассечённой ногой было глупо, а умирать от заражения крови за бесплатно он не собирался. Постоял, прикидывая, сколько шагов до двери лавки и не выскочит ли оттуда кто-то ещё. Потом развернулся и пошёл обратно — нехотя, как возвращаются к забытому долгу.

Барнаби уже стоял на пороге, придерживая дверь плечом. В проёме он казался меньше, чем был, — сутулый, с закатанными по локоть рукавами, в фартуке, заляпанном чем-то тёмным. Не кровь. Сироп или шоколад. Или и то, и другое — у кондитеров вечно всё вперемешку.

— Свежая дыра в боку, — повторил Драган, проходя мимо него внутрь. — Ты в боку дыру видел когда-нибудь, Барнаби? Настоящую?

— Ну, видел, положим. — Кондитер засуетился, закрывая дверь на засов. — Всякое видел. Я ж не только пряники продаю, сам понимаешь.

— Понимаю.

В лавке пахло не карамелью. Пахло химией — резко, неестественно-сладко, так что першило в горле. Разбитая склянка контрабандного сиропа где-то в подсобке, решил Драган. Или не одна. Он прошёл к прилавку, стараясь не хромать, и прислонился плечом к стене. Камень был холодный, могильный — даже через куртку тянуло сыростью, какая не выветривается никогда. Из тёмного провала за приоткрытой дверцей шкафа доносился мерный звук: кап. Кап. Кап. Вода сочилась где-то в подвале, отсчитывая секунды, и Драган поймал себя на том, что ждёт каждого пятого удара.

— Ты садись, садись, — Барнаби уже хлопотал у полок, выдвигая ящики один за другим. — Вон табурет у стены. Чистый, не бойся, я на нём тесто не мешу.

Драган не сел. Стоял, опершись о стену, и смотрел, как кондитер роется в своих запасах. Руки у того дрожали — не крупной дрожью страха, а мелкой, старческой, какая бывает после того, как тебя долго держали за запястье и выкручивали сустав. На левом рукаве темнело пятно, влажное ещё, — не кровь и не сироп. Слюна, определил Драган. Или пот. Кто-то хватал его за руку, удерживал, и Барнаби вырывался, пока не устал.

— Кто в подвале? — спросил Драган.

Барнаби замер на секунду, потом снова задвигался.

— Да так, — сказал он, не оборачиваясь. — Гость один. Уже уходит. Ты не думай, он не выйдет, пока ты здесь. Ему без надобности.

— Эмиль.

Это был не вопрос. Барнаби промолчал, и молчание было ответом.

Он наконец вытащил с полки пузырёк — тёмное стекло, восковая пробка, ни этикетки, ни печати. Поставил на прилавок, и Драган мгновенно прикинул стоимость. Такие склянки не продают в аптекарских лавках. Контрабанда с южных трактов, настойка на корне мандрагоры и ещё чём-то, что жжёт рану, но затягивает её за ночь. Дорогая дрянь. Барнаби отдавал её бесплатно, и это было несоответствие, какое Драган не любил.

— Садись, говорю, — повторил Барнаби. — Ногу давай. И лицо. Лицо у тебя, прости господи, будто ты в костёр мордой упал.

— Почти.

Драган сел. Табурет скрипнул под ним, и он вытянул раненую ногу, не сводя глаз с дверцы шкафа. Расстояние — четыре шага. Если из подвала появится Эмиль, он успеет. Не встать — вставать с рассечённой ногой долго, — а уйти перекатом, сбить Барнаби под ноги противнику и выхватить нож. План был плохой, но лучше, чем никакого.

Барнаби опустился на корточки, задрал штанину. Ткань отходила с трудом — кровь запеклась и приклеила её к ране. Драган смотрел сверху на его макушку, на лысину в обрамлении седых волос, на то, как осторожно пальцы кондитера отлепляют ткань от кожи. Пальцы дрожали, но движения были точные — не в первый раз.

— Ты ж не кондитер, — сказал Драган.

— Я много кто. — Барнаби не поднял головы. — Кондитер, цирюльник, посредник, осведомитель. В моём положении без смежных профессий никак. — Он смочил тряпицу из стоявшей тут же миски и приложил к ране. — Терпи.

Холод обжёг сильнее, чем сама рана. Драган не дёрнулся. Смотрел, как вода стекает с ноги розовыми ручейками на терракотовую плитку, и считал капли из подвала. Пять. Десять. Пятнадцать.

— Кто тебя так? — спросил Барнаби, кивая на лицо. — Марта?

— Она.

— Жива?

— Жива. Ушла.

— Плохо. — Кондитер вздохнул, вытирая руки о фартук. — Она злопамятная. Вернётся.

— Не вернётся. Она профессионал. Знает, когда контракт провален.

Барнаби хмыкнул — не то соглашаясь, не то сомневаясь, — и потянулся за пузырьком. Вытащил пробку зубами, и по лавке поплыл ещё один запах — спиртовой, резкий, с горьковатой травяной нотой. Настоящая вещь. Не разбавленная.

— Это дорогое, — сказал Драган.

— Знаю.

— Я тебе не платил за дорогое.

— А я и не прошу. — Барнаби щедро плеснул настойки на чистую тряпицу. — Ты мне жизнь спас, если уж по чести. Марта бы меня прирезала и не поморщилась. А ты её отогнал. Так что считай это... премией. За хорошую работу.

Драган смотрел, как тряпица приближается к его лицу. Рука Барнаби всё ещё дрожала, и он мог бы перехватить запястье, вывернуть, сломать — если бы кондитер вдруг решил не лечить, а добивать. Но Барнаби просто приложил ткань к ожогу на скуле, и Драган заставил себя не отдёрнуться.

Холод. Жжение. Автоматический расчёт вектора удара — локоть в горло, если рука дрогнет не так. Но рука не дрогнула. Барнаби прижимал тряпицу бережно, почти нежно, и смотрел на ожог с выражением, какого Драган не понимал. Не страх. Не расчёт. Что-то другое, чему он не знал названия.

— Больно? — спросил Барнаби.

— Нет.

— Врёшь.

— Вру.

Кондитер убрал тряпицу, осмотрел ожог и цокнул языком.

— Шрам останется. Но не страшный. Девушки любят шрамы.

— Мне без надобности.

— Ну да, ну да. — Барнаби снова потянулся к пузырьку. — Ты у нас человек деловой. Ничего лишнего. Ни семьи, ни дома, ни девушки. Только контракты и монеты. Удобно, наверное.

— Удобно.

Драган смотрел, как кондитер возится с бинтами, и успел пересчитать банки на верхней полке. Восемь. Девять, если считать ту, что спрятана за муляжом засахаренного миндаля. Десять — в углу, за мешком с мукой. Барнаби держал в лавке столько контрабанды, что хватило бы на три пожизненных срока, и при этом суетился над каким-то наёмником с ожогом на пол-лица. Это не укладывалось в схему.

— Зачем ты это делаешь? — спросил Драган.

— Что именно?

— Всё это. — Он обвёл взглядом лавку. — Контрабанда. Осведомительство. Подвал с оперативником Ордена. Ты не боец. Ты даже не вор. Ты кондитер, который боится собственной тени. Зачем?

Барнаби замолчал. Руки его на секунду замерли, потом снова задвигались — он начал бинтовать ногу, аккуратно, виток за витком.

— А ты зачем? — спросил он тихо.

— Я за деньги.

— И я за деньги. — Барнаби затянул узел. — Только мне, в отличие от тебя, нечем больше торговать. Я не умею убивать. Не умею драться. Не умею договариваться с Мартой так, чтобы она ушла, а не перерезала мне горло. Я умею печь пряники и знать нужных людей. Вот и всё.

— Пряники не сажают в тюрьму.

— Пряники не кормят. — Барнаби поднялся, кряхтя, и вытер руки о фартук. — Ты думаешь, я не пробовал честно? Пробовал. Честная лавка в Среднем Ряду приносит столько, что хватает на муку и на то, чтобы не сдохнуть с голоду. А у меня, знаешь ли, вкусы. Я люблю хороший табак. Люблю, чтобы на столе было мясо, а не каша. Люблю... — Он осёкся. — В общем, неважно. Ты спросил — я ответил.

Драган кивнул. Ответ был честный, а честность он уважал.

— Теперь лицо, — сказал Барнаби. — Сиди смирно.

Он снова смочил тряпицу, и на этот раз Драган не стал считать векторы удара. Просто сидел и смотрел, как кондитер обрабатывает ожог — методично, участок за участком, будто глазурь на пряник наносит. Вблизи от него пахло мукой, табаком и страхом — застарелым, въевшимся в одежду, какой бывает у людей, живущих под чужой властью слишком долго.

— Ты сказал, знаешь нужных людей, — произнёс Драган.

— Сказал.

— Каких именно?

Барнаби покосился на него, но руку не отдёрнул.

— Разных. А что, интересуешься?

— Возможно.

— Ну... — Кондитер отступил на шаг, оценивая свою работу. — Есть перекупщики в Нижнем Ряду. Есть пара стражников, которые закрывают глаза за долю. Есть человечек в порту, который...

Он осёкся. Слишком поздно.

— В порту, — повторил Драган.

— Я ничего не говорил.

— Уже сказал.

Барнаби вздохнул и опустил тряпицу в миску. Вода окрасилась розовым.

— Ты не из Ордена, — сказал он тихо. — Ты наёмник. Тебе-то зачем?

— Мне не зачем. Мне — на случай.

— На случай чего?

— На случай, если понадобится канал. — Драган пожал плечом. — Я не лезу в дела Ордена. Но если твой человечек в порту может провезти что-то мимо стражи — это стоит знать. Не сейчас. Потом.

Барнаби молчал. Капли в подвале всё падали — мерно, неумолимо. Драган ждал. Он умел ждать.

— Его зовут Корнель, — сказал наконец кондитер. — Старый Корнель. Держит рыбный склад у Восточного причала. Но он не просто контрабандист. Он... — Барнаби замялся. — Он возит не только товары. Иногда — людей. Тех, кому нужно уйти из Лорана без лишних глаз.

Драган ничего не ответил. Лицо его осталось неподвижным, но где-то глубоко, под слоем привычного безразличия, щёлкнул замок. Старый Корнель. Рыбный склад. Восточный причал. Он знал это имя. Знал это место. И знал, что Корнель задолжал ему деньги — старый долг, ещё с прошлой зимы, когда контрабандист нанял его для охраны груза, а заплатил только половину.

— Ты с ним работаешь? — спросил Драган.

— Иногда. — Барнаби снова взялся за бинт. — Он поставляет мне... некоторые ингредиенты. Из-за Стены. То, чего здесь не достать.

— Сироп.

— И сироп тоже. — Кондитер вздохнул. — Ты только не говори Эмилю, что я тебе рассказал. Он не любит, когда я болтаю лишнее.

— Я не говорю с Эмилем.

— И правильно. — Барнаби закончил с повязкой и отступил. — Всё. Готово. До завтра не снимай, потом сменишь бинт. Если начнёт гноиться — приди, дам ещё настойки. Но не должно. У меня хорошая рука.

Драган поднялся. Нога болела меньше — настойка уже делала своё дело, глушила боль и стягивала края раны. Он сделал шаг, другой. Не хромая. Почти.

— Спасибо, — сказал он.

Слово вышло неожиданно — даже для него самого. Барнаби моргнул.

— Не за что. — Он помолчал. — Ты это... если что — заходи. Не только по делу. Просто так. У меня чай хороший. С бергамотом.

Драган посмотрел на него. Маленький человек в заляпанном фартуке, с дрожащими руками и пятном чужой слюны на рукаве. Кондитер, который боится собственной тени и держит в подсобке столько контрабанды, что хватило бы на три пожизненных. Который лечит наёмников бесплатно и зовёт на чай с бергамотом, будто они старые приятели, а не двое чужих людей, случайно оказавшихся по одну сторону ножа.

— Может, зайду, — сказал Драган.

И пошёл к двери.

Засов был тяжёлый, кованый — Барнаби не экономил на безопасности. Драган отодвинул его, толкнул дверь плечом и вышел в свет. Стеклянная улица была всё так же пуста. Кровь на брусчатке уже потемнела, запеклась. Нож, что он подобрал, всё ещё торчал за поясом — хороший нож, сгодится.

Он постоял секунду, глядя на золотой купол над головой. Ровный свет, без теней, без изъянов. Фальшивый, как всё в этом городе. Потом сунул руки в карманы и пошёл прочь — не оглядываясь, не хромая, считая в уме шаги до Восточного причала и прикидывая, сколько процентов старого долга спросить с Корнеля за молчание.