Сломанная душа.

Глава 1: Герой без магии.

Золото. Много золота. Имперские архитекторы явно страдали либо полным отсутствием воображения, либо его смертоносным переизбытком. Каждый раз, когда меня вызывали в этот кабинет, у меня возникало стойкое ощущение, что позолоченный потолок вот-вот рухнет под тяжестью собственной важности. Лучше бы на эти деньги новые доспехи гвардейцам купили. Или вина. Вино тоже всегда пригождается.

Я стоял перед массивным столом из темного дерева, заваленным картами и свитками, в своей поношенной дорожной кожанке со стальными пластинами. Рука сама собой легла на эфес шпаги, привычную, почти живую тяжесть у бедра.

Лориэн отложил перо и поднял на меня глаза. Его голос, как всегда, был твердым, но в нем слышалась усталость, которую не мог скрыть даже императорский сан. — Спасибо, что пришел, Каир. Прости за срочность.

Я позволил взгляду скользнуть по карте на его столе, задержавшись на знакомых до боли очертаниях границы с Бытием, и лишь потом поднял глаза на него, позволив легкой ухмылке тронуть уголки губ. — Срочность — мое второе имя, Лориэн. Или ты забыл? Хотя, погоди, первое было «предатель», а второе — «недоносок». Срочность, выходит, третье. Как по мне, неплохо для одного человека.

Он вздохнул, потер переносицу. Знакомая усталая гримаса. — Перестань. Это официальный визит. У меня для тебя работа. В Одри.

Одри. Внутри все сжалось в ледяной ком. — Одри? — я фыркнул и, протянув руку, взял с его стола яблоко, подбросил его в воздухе. — Снова демоны беспокоят? Надоели местному графу виды из окна? Отправь кого-то другого. Какого-нибудь героя-заклинателя с блестящим посохом и парой чар на случай непогоды. Уверен, у тебя таких десяток на побегушках.

— Я тебя и отправляю, — парировал Лориэн, его глаза стали жестче. — Я-то тут при чем? Мои заклинания уже давно ограничиваются тем, чтобы не пролить вино на чистую рубашку, стоп, или это называется ловкость рук... Ты и сам прекрасно знаешь, почему.

Меж нами повисло тяжелое молчание. Воздух стал густым, как смола. Он откинулся на спинку трона, и его взгляд стал пристальным, изучающим. — Именно потому и отправляю. Потому что знаю. Ты был там. Ты говоришь на их языке. В прямом и переносном смысле. Ты единственный, кто... — он запнулся, подбирая слова.

— Кто выжил? — я громко хрустнул откушенным куском яблока. — Так это не квалификация, а просто везение. Дурная привычка, от которой я давно мечтаю избавиться.

Лориэн откинулся на спинку трона, и его взгляд на мгновение смягчился, стал почти задумчивым. — Знаешь, я тебе иногда завидую, — он вдруг произнес, и в его голосе зазвучала искренняя, светская легкость. — Смотришь на тебя — вроде бы прошло столько лет, а ты все тот же пацанёнок, что и на последнем курсе Академии. Ни морщинки, ни сединки. Говорят, Бытие не щадит никого, но на тебе, кажется, это не отразилось. Хотел бы и я знать твой секрет вечной молодости.

Я фыркнул, позволив ядовитой ухмылке тронуть губы. — Не стоит завидовать, Ваше Величество. Плата за эту «молодость» куда выше, чем ты готов заплатить. А что до старения... — я бросил взгляд на его идеально подстриженную бородку и усталые, но все еще молодые глаза. — Ты — прирожденный маг первого уровня. Ты и так будешь стареть медленнее какого-нибудь деревенского старосты. Успеешь еще со скуки поседеть на своем троне.

Но, на самом деле, выглядел он не на свои двадцать пять — но не из-за возраста — промелькнуло у меня в голове. — Власть отлила его в бронзу, выточила черты, как на портретах предков-основателей, и пропитала его взгляд той вечной, уставшей аристократичностью, которой не научишься. Казалось, он родился уже в этой позолоте и бархате, с этим грузом на плечах.

— Ты был одним из сильнейших, Каир, — тихо сказал Лориэн, и в его голосе прозвучало нечто, отдаленно напоминающее сожаление. — Прежде чем... прежде чем все изменилось. Эта сила ушла. Но появилась иная теперь.

Пальцы сами собой потянулись к холодному камню на груди, спрятанному под кожей и кольчугой. Привычный жест. Я швырнул пол-яблока в камин, где оно шипящее утонуло в углях. — О, она иная. Поверь, она иная. И именно поэтому ты должен отправить мага, Лориэн. Настоящего. Того, у кого эта самая сила не «просто иная», а все еще течет в жилах, а не выжжена до тла. Мое участие в этой затее — худшая из твоих идей за этот год.

— А у меня их было немало, — он снова вздохнул и поднялся, подойдя к карте. Его палец указал на отметку у Одри. — Но эта — единственная. Потому что никакой маг не выживет там, где должен пройти ты. Они сгорят, как мотыльки. А ты... ты уже горел. И у тебя выработался иммунитет. — Лориэн бросил взгляд на мою грудь, туда, где под тканью угадывался контур кулона. — Да и не совсем же он тебя оставил с пустыми карманами, верно? У тебя же есть... тот самый камушек. Келиостр, кажется?

Он произнес это с легкой, почти шутливой непринужденностью, но внутри у меня все оборвалось. — Камень с душой бога смерти, — я выдавил слова сквозь внезапно сжавшиеся горло. — Да, великолепный артефакт. Отлично помогает открывать бутылки и колоть орехи. Именно то, что нужно против орд дикарей.

Воспоминание ударило, будто это было вчера. Ящеобразный страж падает замертво, его горло распорото когтями, которые я не помнил кто выпустил. На его шее на тонком кожаном шнурке висит черный, отполированный до зеркального блеска камень, размером с голубиное яйцо. Он тихо гудит, и этот гуд отзывается в моей развороченной душе зовущим, болезненным эхом. Рука сама тянется к нему. Касается. И тут же всё вокруг замирает. Из теней возникают они. Альд, с его вечно печальными глазами лекаря, собиравшего обломки моего тела после каждого сеанса «убеждения». И он... Алукард. Палач. Тот, чьи пальцы знали дорогу к каждой ниточке магии внутри меня, чтобы оборвать ее. Его взгляд полон немого изумления и ярости. И тогда из-за их спин появляется ОНА — высокая, закутанная в плащ из теней, чьи очертания плывут и колеблются. Никто не успевает пошевелиться. Она делает один шаг, и вот ее ладонь, холодная как ледяная гробница, уже на моей груди. Мощный толчок, от которого трещит мир...

Я моргнул, снова ощущая под пальцами шершавую, невыразимо холодную поверхность камня-кулона. Он висел на моей шее, как клеймо. Напоминание не о силе, а о цене, которую за нее заплатили. — Да, — мои пальцы сжали камень так, что его грани впились в кожу. — У меня есть камушек. Надеюсь, он впечатлит варваров. Или, по крайней мере, будет красиво смотреться на моем трупе.

Он повернулся ко мне, и в его глазах не было ни шутки, ни сомнения. Только холодная, неумолимая государственная необходимость. — Ты идешь в Одри, Каир. Это приказ.

Я замер, глядя на него. Ухмылка окончательно сползла с моего лица, оставив лишь холодную маску. В камине трещали угли, пожирая остатки моего завтрака. — Как скажешь, Ваше Величество, — я произнес это почти беззвучно, вкладывая в титул всю ту пропасть, что пролегала между нами. — Значит, еду. Надеюсь, тебе понравятся похоронные отчеты. Я стараюсь делать их... литературно выразительными. К тому же Одри... Прелестное местечко, — выдавил я. — Говорят, тамошний эль отвратителен, а демоны на редкость назойливы. Так что там случилось?

Лориэн хмуро поднялся и подошел к карте. — Разлом активизировался. Оттуда хлынули варварские орды. Не тех, с кем мы подписали договор. Дикарей. Граф Одри едва сдерживает их на подступах к городу. — И ты хочешь, чтобы я пошел и помахал им своим титулом? Уверен, вид «Князя Тьмы» приведет их в такой восторг, что они тут же сложат оружие и запросятся на чай.

— Я хочу, чтобы ты поехал туда как мой посол и нашёл дипломатическое решение, я же уже говорил. — Дипломатия. Да. Потому что в прошлый раз это так хорошо сработало. Помнишь, Лориэн? Меня отправили с дипломатической миссией. Вернулся только я. Остальным... повезло меньше.

В кабинете повисло тяжелое молчание. Он отвел взгляд. — Именно поэтому это должен сделать ты, — тише сказал он. — И поэтому ты поедешь не один. С тобой будет инквизитор. Для протокола и... защиты интересов короны.

Я поднял бровь. — Инквизитор? Какой-нибудь юнец с горящими глазами и верой в сердце? Прекрасно. Он сдохнет в первый же день, и мне придется заполнять бумаги о потере личного состава.

— Не юнец, — Лориэн внезапно усмехнулся, и в его улыбке промелькнул знакомый мне когда-то дух озорства. — Маг второго уровня. Очень перспективная. И... тебе она знакома.

В моей голове щелкнуло. Холодная мурашка пробежала по спине. Только один человек подходил под это описание. — Нет... — я прошептал, и мой голос звучал неестественно тихо. Я заставил себя хмыкнуть, но получилось сухо и горько. — Нет-нет-нет, Лориэн, прошу тебя, скажи, что ты шутишь. Только не она. Можно кого угодно. Самого фанатичного мракобеса из их кузницы, самого тупоголового мага-теоретика... только не её.

Его ухмылка стала только шире. Он получал от этого садистское удовольствие. — О да, — протянул он. — Именно её. А с кем же еще? Кто лучше справится с ролью твоей... смотрительницы?

В этот момент дверь в кабинет открылась без стука. На пороге стояла она. В своих черно-алых робах инквизиции, от которых меня до сих пор тошнило. Ее взгляд был холодным и четким, как прицел.

Я медленно, нарочито театрально обернулся, изобразил на лице маску преувеличенного горя и раскинул руки. — Ну вот, — горько бросил я ей через весь кабинет. — Как же без этого. Снова нянчиться с младшей сестренкой. Ты хоть из горшка уже научилась самостоятельно вылезать, или мне и этим придется заниматься?

Ее лицо не дрогнуло, лишь губы сжались в тонкую белую ниточку. Она не удостоила меня ответом, обращаясь к Императору. — Ваше Величество. Инквизитор Верея прибыла по вашему приказу.

Я отвернулся, снова глядя на Лориэна, который даже не скрывал радостную улыбку.

— Каир, Верея будет твоим сопровождением и обеспечением... э-э-э... соблюдения имперских интересов, — сказал Лориэн после минутной паузы, и в его голосе прозвучала та самая придворная скользкость, которую я ненавидел больше всего. Да и говоря о молодости и силе... — он жестом указал на нее, обращаясь ко мне, но явно делая комплимент ей. — Вот прекрасный пример того, как невероятная сила может сочетаться с изящной внешностью. Инквизитор Верея, ваша красота могла бы ослепить даже демонов на Разломе, не говоря уже о простых смертных. Надеюсь, твой пылкий нрав не слишком пострадал в стенах Инквизиции?

Я видел, как Верея слегка выпрямилась, стараясь не поддаваться на лесть, но легкий румянец все же выступил на ее бледных, веснушчатых щеках. Ее огненные волосы, убранные в строгую прическу, казались еще ярче на фоне черно-алой мантии.

Интересно, — ехидно заметил я про себя, наблюдая, как смягчился взгляд императора. — Смотрит он на мою «сестренку» как-то уж слишком по-отечески... или совсем не по-отечески. Любопытная деталь для грядущего путешествия.

Я издал короткий, сухой звук, похожий на лай раненой собаки. — «Соблюдение интересов». Как трогательно. Ты имеешь в виду «приставить к ублюдку-перебежчику надзирателя с правом смертного приговора». Говори прямо, Лориэн. Я уже давно перестал обижаться на правду. Или ты боишься, что слово «палач» испортит позолоту на твоих стенах?

Верея наконец повернула голову ко мне, и ее глаза полыхнули холодным огнем. — Твои шутки неуместны, Каир. Это не игра. Люди гибнут. Настоящие люди, а не твои демонические приятели.

Моя ухмылка не просто испарилась — она сгорела дотла, оставив после себя лишь пепелище на лице. Я сделал шаг к ней, входя в ее личное пространство, и воздух вокруг сгустился от ненависти. — Демонические приятели? То что я вернулся живым из Бытия не делает меня “приятелем” тамошних существ, хотя в чём-то ты и права… И да, я знаю, что гибнут люди, сестренка. Я знаю это куда лучше тебя. Я видел, как горят целые деревни. Слышал, как трескается кость под копытом демона. И знаешь, что я усвоил из этого? Что все мы — просто мясо. И ты, и я, и те «настоящие люди». Разница лишь в том, чью сторону ты выбрала для своего мясорубки. Твоя палачья мантия теснит тебя, или ты уже привыкла к запаху крови и самодовольства?

Она побледнела, ее рука непроизвольно дернулась к эфесу кинжала за поясом — того самого, что когда-то висел в кабинете нашего отца. — Я здесь, чтобы выполнить приказ. И если для этого потребуется остановить тебя... я сделаю это. Не сомневайся.

Я медленно, с преувеличенной аккуратностью, протянул руку и поправил складку на ее мантии, точно нянька, опрявляющая непослушного ребенка. Жест был ласковым, ядовито-унизительным. Она вздрогнула от моего

прикосновения, словно от удара раскаленным железом. — Не тронь меня. — Что случилось, Верея? — я склонил голову набок, притворно-невинно. — А ведь помнится, в детстве ты бегала за мной по пятам и умоляла научить тебя хоть чему-то, кроме скучных молитв. Папочка, конечно, был против. «Негоже благородной девице учиться у бастарда», — говорил он. Как же приятно видеть, что ты наконец-то вняла его советам. Он бы тобой гордился. Настоящей дочерью.

Она отпрянула, выдохнув слова сквозь сжатые зубы: — Он был и твоим отцом тоже.

Мои глаза снова стали пустыми. Я отвернулся и снова уперся взглядом в карту, в маршрут до Одри. В маршрут в ад. — Нет. Он дал мне свою фамилию. Но отцом он мне никогда не был. Как, впрочем, и ты — сестрой.

Я повернулся к Лориэну, который наблюдал за нашей сценой с тем странным выражением, в котором читалась и усталость, и что-то еще, чего я не мог определить. — Император, мы исполним твою волю. Если позволите, мы выдвинемся немедленно. Каждая минута на счету. — Я бросил взгляд на Верею. — Не так ли, инквизиторша?

Лориэн кивнул, он выглядел помягневшим и уставшим одновременно. — Да. Конечно. В конюшнях для вас готовы лошади. Документы. — Он сделал небольшую паузу, и в его глазах вспыхнула знакомая насмешливая искорка. — И Каир... ради всего святого, постарайся не переубивать там всех подряд без повода. Мы всё-таки дипломатическую миссию посылаем, а не карательную экспедицию.

Я видел, как Верея застыла, ее поза стала еще более напряженной, а взгляд настороженным. Она явно не понимала, шутит ли ее император или дает настоящую инструкцию. Но я-то знал. Я видел эту искру в его глазах. Лориэн был, пожалуй, единственным человеком, который знал о моих... склонностях... больше, чем я сам. И единственным, кто мог позволить себе такие шутки.

Я усмехнулся, коротко и сухо. — Обещаю, буду очень стараться сдерживать свой природный порыв к хаосу и разрушению. Но если какой-нибудь особенно навязчивый демон попросит меня разобрать его на запчасти... Я сошлюсь на твои прямые указания про «повод».

Лориэн хмыкнул, и уголки его губ дрогнули. — Сославшись на меня, ты только подстегнешь их энтузиазм. Действуй по обстановке. Просто... старайся, чтобы в отчетах было меньше упоминаний о случайных пожарах и стихийных бедствиях.

— Не обещаю, — я уже направлялся к двери, не оборачиваясь, лишь поднял руку в прощальном жесте. — Осторожность — не моя добродетель, Ваше Величество. Я предпочитаю эффективность. А она редко бывает аккуратной.

Я вышел из кабинета, не оглядываясь. Услышал за спиной ее шаги — четкие, быстрые, полные праведного гнева и полного непонимания той странной игры, что только что велась между императором и его «князем тьмы». Дверь закрылась.

«Старайся не переубивать», — пронеслось у меня в голове. Да он прекрасно знал, что я именно тем и займусь, если меня к этому прижмут. Он всегда знал. И в этом была вся суть наших отношений.

Одри. Снова в ад. Только на этот раз со стражником у меня за спиной. Интересно, знает ли Верея, что именно в таких цветах — черных с алым — ко мне когда-то приходили палачи, решив, что раз я смог живым выбраться из Бытия, то я точно предатель? История, как видно, любит повторяться. Что ж... посмотрим, сможет ли она сделать то, что не удалось им.

Пальцы сами собой потянулись к старому шраму на тыльной стороне ладони — грубому, белесому, похожему на окаменевшего многоножку. Холод прикосновения вызвал из глубин памяти вспышку — внезапную и оглушительную.

Темнота. Влажный камень, впивающийся в спину. Сквозь щель в своде пробивается один-единственный луч пыльного, тусклого фиолетового света, в котором танцуют крупинки пепла. Лязг цепи. Чья-то тяжёлая поступь, неспешная, измеряющая шагами отчаяние. И тот запах — смесь гари, крови и чего-то древнего, нечеловеческого.

Высокая, почти до потолка, фигура заслоняет свет из коридора. Не человек. Очертания смутны и колеблются, как марево, но я помню рога — чёрные, закрученные, словно корни ядовитого дерева, пронзающие мрак. Скрипучий голос, ползущий по коже, задаёт один и тот же вопрос. Я уже не помню, какой. Помню только боль. Острую, белую, всепоглощающую. Жар раскалённого металла на коже. Хруст. Свой собственный крик, но такой далёкий, будто он принадлежит кому-то другому. И эти глаза в темноте — два угля, холодно наблюдающие, как тлеет последнее, что было во мне человеческого.

Я моргнул, и кошмар отступил, оставив после себя лишь привкус пепла на языке и привычную, выскобленную до дна пустоту. Она права. Это не игра. Это никогда игрой не было. И мой цинизм, и мои ухмылки — всего лишь тонкий лёд над той бездной, что зияла внутри.

Мое лицо, только что искривленное саркастической гримасой, теперь было абсолютно спокойно и пусто, как гладь озера в безветренную ночь. Я провёл пальцами по шраму — этому немому свидетелю того, что я остался жив, хотя должен был умереть. Я не чувствовал ни прикосновения, ни боли от воспоминаний. Ничего.

Только ледяную, всепоглощающую тишину впереди. И смутное понимание, что чтобы выжить в аду снова, придётся стать тем, кем я был там. Хотя бы на время. И это пугало куда больше, чем любая орда дикарей.

Глава 2: Дорога в Ад.

Три часа пути. Три часа этого звенящего молчания, которое давит на уши хуже, чем перепад высот в горах. Если бы её взгляд был материален, она бы им уже не дыру — всю спину мне бы выела до рёбер. Интересно, она дышит так громко специально, чтобы нарушать тишину, или это побочный эффект от постоянного сжатия челюстей? Надо будет спросить. Когда-нибудь. Если мы когда-нибудь заговорим.

Мы ехали бок о бок, но смотрели в разные стороны. Позволив поводьям свободно лежать на шее коня, я откинулся в седле, подставив лицо влажному ветру, а пальцы сами собой нашли привычное место на рукояти шпаги, будто проверяя, на месте ли холодное утешение стали. Плечи сами собой расправились, дыхание стало глубже — старая привычка, тело помнило её лучше, чем ум. Расслабленность была моей второй кожей, доспехом, который нельзя было снять.

А рядом Верея застыла, словно высеченная из единого куска мрамора. Её спина — идеально прямая линия, взгляд, не видящий ничего, кроме мрачного горизонта, пальцы в перчатках, мёртвой хваткой впившиеся в поводья. Казалось, даже плащ её не колыхнётся без особого приказа свыше. Я громко, нарочито хмыкнул, давая ей понять, что вижу этот спектакль. Она не пошевелилась. Только её челюсть, та, что мне не видна, сжалась ещё сильнее — я почти физически почувствовал это напряжение, исходящее от неё волнами.

— Ты планируешь всё время молчать? — внезапно и резко бросила она, не удостаивая меня взглядом.

Я не повернул головы, продолжая лениво наблюдать, как холмы сменяются ещё более унылыми холмами.

— Я? Я просто наслаждаюсь тонкостями нашего невербального общения. Ты ведь мастерски говоришь… без слов. Целое искусство — излучать такое количество осуждения, что птицы падают замертво на лету. Но если тебе не терпится услышать мой голос, я могу спеть. В моём репертуаре есть несколько похабных солдатских баллад о том, что небожители творят с козлами. Или, если ты предпочитаешь что-то более возвышенное, я могу прочесть доклад о бюрократических проволочках при осаде демонических твердынь. В трёх томах. С приложениями. Как думаешь, это разрядит обстановку?

Вот и всё. Опять за своё. Словно мальчишка, который дёргает девочку за косички, потому что не знает, как ещё привлечь внимание. Какого чёрта? Остановиться? Нет уж. Если остановлюсь, если дам хоть малейшую щель этой стене, за ней меня ждёт лишь тихий, всепоглощающий ужас. Так что лучше уж кривляться.

Она резко повернулась ко мне, и я почти физически ощутил, как её гнев раскаляет воздух между нами. — Ты действительно не воспринимаешь это всерьёз? Люди умирают! Одри может пасть!

Я наконец медленно, с преувеличенным интересом перевёл на неё взгляд, приняв выражение лица учёного, изучающего редкий, но весьма досадный вид насекомого. — Верея, дорогая моя пуританка. Если бы я относился ко всему этому всерьёз, я бы сошёл с ума лет пять назад. Или меня бы уже не было в живых. Этот вопрос, кстати, до сих пор горячо обсуждается в некоторых философских кругах — сошёл ли я с ума до того, как меня не стало, или после. Так что я выбрал для себя здоровый цинизм. Рекомендую. Он, как известно, помогает пережить даже длительное общество инквизиторов. Проверено лично.

Я щёлкнул языком, слегка пришпорил коня и вырвался вперёд на полкорпуса, ясно давая понять, что этот клоунский номер окончен.

Беги, Каир. Спрячься за шутовской маской. Как всегда.

Она тут же пришпорила своего коня, чтобы поравняться со мной, и её голос прозвучал сдавленно, сквозь стиснутые зубы. — Хватит клоунады! Я должна знать твой план. Как посол Империи, ты просто обязан координировать свои действия со мной!

Я издал глубокий, театральный вздох, будто уставший учитель, в сотый раз объясняющий простое правило нерадивому ученику. — План прост до невозможности. Мы въезжаем в Одри. Я нахожу самого большого, лохматого и злого демона. Вежливо хлопаю его по плечу и говорю: «Эй, дружище. Давай не будем. Или я позову своего приятеля, Короля Демонов, и он будет чертовски недоволен твоей самодеятельностью. У него вообще-то эксклюзивные права на апокалипсис в этом регионе». Если не сработает... — я обернулся и впервые посмотрел на неё без тени насмешки, мой взгляд стал плоским и холодным, как лезвие гильотины, — ...тогда вступаешь ты. И делаешь то, для чего тебя прислали. Чистишь, жжёшь и освящаешь. Всего-то и делов.

Она замерла на секунду, пораженная такой прямолинейностью и моим холодным, как скальное ложе реки, взглядом. — Ты... ты действительно так думаешь? Что это сработает?

Я повернулся вперед, к дороге, и мои плечи вновь обрели привычную расслабленную вальяжность. — Нет. Но это единственный план у нас есть. Кроме твоего, разумеется. Ах, да... — я щёлкнул пальцами, изобразив внезапное прозрение, — у тебя его нет. Планирование — это светское дело, а ты, кажется, специализируешься на божественных импровизациях. Молиться будем на месте, да?

Идиот. Зачем ты её дразнишь? Чтобы отвлечься от того, что у тебя за спиной?

Внешне я продолжил невозмутимо смотреть на дорогу, но всё моё существо напряглось, уловив малейшее движение впереди. Справа, за крупными валунами, поросшими серым лишайником, мелькнула тень — слишком быстрая и целенаправленная для лесного зверя. Затем ещё одна, левее. Тишина вокруг стала не просто звенящей, а приторно-густой, настораживающей. Даже ветер стих, будто затаив дыхание. Птицы не пели. Обычно плохой знак.

Я не изменился в лице, не повернул головы, не дал ей ни малейшего повода заподозрить неладное. Последнее, что мне сейчас нужно — это чтобы праведный пыл инквизиторши взорвался раньше времени. Пусть пока думает, что имеет дело всего лишь с придорожным шутом.

В этот момент из-за придорожных валунов, с которых я уже мысленно счищал невидимую пыль, вышли трое. Не оборванные деревенские дурачки с вилами, и не голодранцы-бандиты. Нет. Это были искатели приключений — потрёпанные, бывалые, в добротной, но изрядно помятой броне, испещрённой царапинами и вмятинами. По их шрамам, грубым манерам и пустым взглядам я вмиг вычислил в них ветеранов последней кампании на Северных Рубежах. Тех, кого война выплюнула обратно — без денег, без целей, с одними только озлобленными сердцами и привычкой решать вопросы силой. Мои пальцы сами собой легче сжали поводья, готовые в любой миг взять управление конём на себя, а другой рукой я мысленно уже ощутил шершавую рукоять компактного арбалета, пристёгнутого к седлу у моего бедра.

Они смотрели на нас с наглой, самоуверенной ухмылкой, оценивающе, будто товар на рынке. — Ну что мы тут имеем? — сиплым голосом, пропахшим дешёвым перегаром, протянул один, самый рослый, с перебитым носом. — Барская парочка заблудилась? Или просто вышли прокатиться, посмотреть, как простой народ живет?

Я проигнорировал их, продолжая смотреть куда-то в точку за спинами ублюдков, всем видом показывая скучающее безразличие. Но они, ободрённые молчанием, не унимались.

— Богато одеты, лошади сытые, — встрял второй, низкорослый и вертлявый, с лицом, исполосованным щербиной старого шрама. — Наверное, золотишко везете в город? Или подарки для какого-нибудь графчика? Не по-соседски как-то, делиться не хотите.

Я не шелохнулся. Слова. Всего лишь слова. Пусть говорят.

Тогда третий, тот что с щербатым лицом и мутными глазами, плюнул прямо перед ногами моего коня, губы его расплылись в похабной ухмылке. — Смотри-ка, как важничают. Может, они не только золото везут? — Он обвёл Верею наглым, ползучим взглядом. — Эй, красотка, скучно тебе, наверное, с этим кислым типом. Может, с настоящими мужиками время проведёшь? Мы тебя развеселим.

Я вздохнул. Глубоко. Медленно. И повернулся к ним. Мои движения были обманчиво ленивыми, будто мне в тягость даже это усилие. — Знаете, — сказал я тихо, нарочито вежливо, глядя куда-то в пространство между ними, а не в глаза, — я могу стерпеть многое. Вашу удручающую глупость. Ваш запах. Даже ваши жалкие попытки казаться грозными. — Я сделал маленькую паузу, давая словам осесть. Воздух натянулся, как тетива. — Но вот эти разговоры в адрес моей спутницы… Они меня… — я чуть склонил голову, — …несколько беспокоят. Сделайте одолжение, заткнитесь. Пока ещё можете.

Щербатый фыркнул, обменялся наглыми взглядами с товарищами. — Ой, а мы что, кавалера задели? — он нарочито громко, на всю округу, сплюнул снова. — И что ты сделаешь, аристократишка? Будешь нас умолять? Или твоя дама тебя защитит?

Он выдержал театральную паузу, наслаждаясь моментом, и его голос прозвучал ещё громче, ещё гаже: — Молчишь? Ну ладно… Тогда, может, она сама за нами последует? Е, с такой внешностью, видно не привыкать…

Я даже не взглянул на них. Краем глаза я заметил, как пальцы Вереи побелели, сжимая посох. Сестрёнка нервничает. Молодая ещё, зелёная, для неё всё это — теория из книг и парадные казни. Не время ей пачкать руки таким отребьем.

Одним плавным, отработанным до автоматизма движением я снял с седла арбалет. Скрежет механизма взвода прозвучал оглушительно громко в наступившей гробовой тишине. Я не целился. Не нужно было. Я чувствовал, куда нужно послать болт. Выстрел.

Глухой, чавкающий звук. Болт вошёл точно в глазницу рослого забияки. Даже предсмертного хрипа не последовало — лишь немое удивление на его лице, прежде чем он рухнул на пыльную дорогу, как мешок с костями.

Я уже был на земле. Мой конь, старый боевой товарищ, обученный не пугаться внезапных действий и резких звуков, лишь настороженно взмахнул гривой, но не шарахнулся. Два быстрых шага — и я рядом со вторым. Тот, ошеломлённый скоростью расправы, лишь начал тянуться за мечом. Моя нога со всей силой, вложенной в движение и вес тела, ударила его по колену. Раздался тот самый тошнотворный, сладковатый хруст ломающегося сустава и кости. Его вопль, пронзительный и полный неподдельного ужаса, разорвал тишину. Боль. Знакомо. Почти что родно́е. Когда-то и меня так ломали. Только дольше, куда дольше. Я почувствовал отдачу в бедре, короткую, глухую боль, и тут же отсек её, отправив в ту самую глухую бронированную кладовку в глубине сознания, куда складывал всё, что мешало работать.

Третий, щербатый, ошеломлённо поднял свой арбалет. Его руки дрожали. Я видел, как его палец судорожно, слепо сжал спуск. Стрела полетела прямо в мою грудь.

Медленно. Слишком медленно.

Я поймал её на лету. Рука в перчатке сжала древко, гася инерцию с такой легкостью, будто ловил мяч. Дерево затрещало под стальными усилениями перчатки. Не останавливаясь, на том же импульсе, я сделал ещё шаг и со всей силы, используя вес и момент, ударил его головой о массивный, поросший мхом валун у самой дороги.

Глухой, влажный звук. Удар отдался в моей руке короткой вибрацией. Он затих, беззвучно сползая на землю.

Я бросил сломанную стрелу на землю, рядом с его телом, и повернулся к Верее. Она застыла на месте, её рука замерла в полусогнутом жесте — из пальцев уже готов был вырваться сгусток ослепительной магической энергии, но теперь он медленно угасал, рассыпаясь искрами. Она смотрела то на три быстро темнеющих на пыли лужи, то на моё абсолютно спокойное, почти скучающее лицо. В её глазах читался не ужас, нет — шок. Шок от той безжалостной, животной эффективности, с которой это было сделано. От того, что её помощь даже не потребовалась.

— Зачем? — прошептала она, и в ее голосе был неподдельный ужас, смешанный с отвращением к увиденной жестокости. — Ты мог просто обезоружить их! Ты мог их просто ранить! Это же были люди...

— Они оскорбили тебя, — перебил я ее, мой голос был тихим и плоским, как лезвие ножа, вонзаемое в тишину. — Мне было все равно, что они говорят обо мне. Меня оскорбляли лучшие. Но есть черта, которую переходить нельзя. — Я легко вскочил в седло, не обращая внимания на ее бледное, потерянное лицо, но краем глаза заметил, как в ее взгляде, помимо ужаса, мелькнула какая-то иная, сложная эмоция. Смущение? Неловкая, неожиданная благодарность? Наивная. Ее иллюзии нуждались в защите куда больше, чем она сама. — Двигайся, сестра. Мы и так потеряли время.

Мы проехали еще час, и молчание между нами снова сгустилось, но теперь оно было иным — тяжелым, нагруженным невысказанным. Пейзаж вокруг медленно умирал: сначала попалась одна брошенная повозка с отрубленной оглоблей, словно хозяин в панике рубил упряжь, потом еще одна, уже перевернутая на бок, с разбросанным по дороге тряпьем и пустыми мешками. Воздух стал пахнуть гарью и страхом.

И тогда мы увидели их.

Небольшая группа людей, человек десять, брела по обочине, спотыкаясь о камни и вязнув в пыли. Они были серые от дорожной грязи, сгорбленные под невидимым грузом несчастья. Женщины, прижимая к груди плачущих детей, шли, не поднимая голов. У одного мужчины была самодельно перевязана окровавленная тряпкой рука. Беженцы.

Я почувствовал их задолго, чем увидел — не угрозу, нет. От них исходила волна такого чистого, животного страха, что его почти можно было пощупать руками. Бегут. Значит, уже всё. Значит, мы уже близко.

Я остановил коня, перекрыв дорогу маленькому каравану отчаяния. Пыль, поднятая копытами, медленно оседала на их потухшие лица. — Вы из Одри? — мой голос прозвучал резче, чем я планировал.

Мужчина с перевязанной рукой вздрогнул, увидев мои доспехи и узнав мантию Вереи. Его глаза округлились от страха. — Спаситесь, господа! Не ездите туда! Там... твари! Из разлома! Их не остановить! Они... они просто режут и рвут всех подряд! Не щадят никого!

Верея уже спешилась, ее движения были точными и быстрыми. Она подошла к молодой женщине, прижимавшей к груди плачущего ребенка, и коснулась ее плеча. Голос инквизиторши потерял все металлические ноты, став тихим и твердым, как скала, за которую можно ухватиться. — Успокойтесь. Вы ранены? Расскажите, что произошло. Мы здесь, чтобы помочь.

Женщина, рыдая, выдохнула: — Они пришли ночью! Словно тень! Ни стража, ни маги графа... ничего не помогло! Мы еле унесли ноги! Они... они не похожи на тех демонов, о которых говорят в сказках... они... дикие! Без глаз, только пасти... и когти...

Дикие. Неразумные. Я сидел в седле, смотря поверх их голов на дымку у горизонта, но каждое слово врезалось в сознание. Не демоны. Демоны — это интеллект, коварство, холодная жестокость. Это что-то другое. Сброд из Бездны, низшие твари, порождения первобытного хаоса. С ними нельзя договориться. Их можно только уничтожить. И впервые за этот долгий день во мне шевельнулось нечто, отдаленно напоминающее надежду. С такими Верея справится. Её праведный огонь идеален против такой нечисти. Мой взгляд скользнул по ней, по её сосредоточенному лицу, по рукам, которые уже готовили бинты и мазь. Девочка. Талантливая, но девочка. Лишь бы нам не встретилось там чего-то... настоящего. Я не хочу снова чувствовать тот запах. Пепел, сера и медная сладость высшей демонической крови на моих руках. От него потом не отмыться. Даже спустя годы.

— Мы сделаем короткий привал, — я соскочил с коня, не ожидая её согласия. — Помоги им.

Верея кивнула, не отрываясь от работы. Она уже разматывала грязную повязку на руке мужчины. Её пальцы коснулись воспаленной раны, и из них полился мягкий, золотистый свет. Магия была не яркой и ослепительной, а тёплой, живительной. Плоть на глазах стягивалась, воспаление уходило, оставляя лишь розовый рубец. Лицо мужчины исказилось от изумления и благодарности. Затем она обратилась к ребенку, успокаивая лёгким заклинанием его испуганный плач, и наполнила водой их пустые фляги из нашего запаса.

Я наблюдал, прислонившись к крупу своей лошади. Она была эффективна, милосердна и профессиональна. Настоящий посол Империи. Когда все раны были перевязаны, а дети накормлены сухарем, она сунула в руку старшей из женщин кошель с монетами. — Держитесь. Имперские войска уже в пути. Доберитесь до следующей заставы, вас приютят, — её голос вновь обрёл официальные нотки, но в них теперь слышалась неподдельная забота.

Беженцы, бормоча бесконечные, сбивчивые благодарности и кланяясь, поплелись дальше, по направлению к относительной безопасности.

Верея вернулась к лошади, её лицо было серьёзным, но без прежней надменной скованности. — Ты слышал? «Дикие». Неразумные. С твоим дипломатическим подходом может возникнуть проблема.

Мой голос прозвучал тихо и безэмоционально, я всё ещё смотрел туда, куда ушли беженцы. — Да. Проблема. — Я повернулся к ней. В моих глазах не было ни шуток, ни сарказма. Только холодная, отточенная решимость. Она справится. И это главное. — Значит, план меняется.

Она настороженно спросила: — И каков он теперь?

Я развернул лошадь и снова пустил её в шаг по направлению к дымящемуся горизонту. — Я буду говорить. Если не послушают... — я бросил на неё быстрый, оценивающий взгляд, — ...ты сделаешь так, чтобы они не мешали мне говорить с теми, кто послушает. Готовь свои заклинания, сестрица. Похоже, твой выход на сцену будет гораздо раньше, чем мы думали.

Дикари. Варварские орды. В груди снова залегло знакомое холодное упрямство. Король играет в свои игры, нарушая договорённости... или это не он? Нет, не его почерк. Он любит изящные страдания, а не грубую бойню. Значит, что-то новое. Или что-то очень старое проснулось.

Я машинально коснулся пальцами рукояти шпаги, чувствуя под кожей давно зажившие шрамы. Я не чувствовал ни сожаления о только что убитых, ни страха перед тем, что ждало впереди. Только ледяную, привычную тяжесть в груди и знакомый вкус пепла на языке.

Глава 3: Град у Бездны.

Запах. Всегда сначала запах. Пахнет страхом. Пахнет потом, дымом от плохих углей и... пустотой. Как будто сам воздух здесь прохудился, и из дыры тянет сквозняком из ниоткуда. Добро пожаловать домой.

Мы стояли на холме, и перед нами открывался вид на Одри. Город не просто укреплен — он был искалечен. Часть внешней стены представляла собой свежую, грубую кладку. Крыши многих домов обрушены. Над городом стоял тусклый свет магических барьеров — блеклых, неровных, как заплаты на ветхой одежде. В воздухе висел постоянный гул — голоса, лязг металла, далекие крики.

Верея остановила коня, и ее лицо потеряло последние следы высокомерия.

— Господи... Я читала отчеты. Но я не представляла...

Я не глядя на нее, прищурился, изучая дислокацию войск на стенах.

— Отчеты пишутся чернилами. Реальность пишется кровью. Или пеплом. Разница, как правило, невелика. Двигайся.

Я спустился с холма, не дожидаясь ее. Приближение к воротам было погружением в ад судного дня. Лагеря беженцев, окруженные жалкими частоколами. Повозки, разграбленные и брошенные. Лица людей — окаменевшие от ужаса или пустые от отчаяния.

Старший стражник у ворот преградил нам путь алебардой. Его голос был хриплым от усталости.

— Стой! Проезд в город закрыт! По приказу Графа!

Верея выпрямилась в седле, ее голос обрел стальные нотки инквизиторского авторитета.

— Магистр Верея де Зейн, Имперская Инквизиция. А это — Посол Его Величества. Нас ожидают.

Она протянула свиток с печатью. Стражник недоверчиво изучил его, потом перевел взгляд на меня — на мои простые, испачканные в пыли и крови доспехи, на одну-единственную шпагу. Его взгляд выражал сомнение.

— Де Зейн? — переспросил он, и в его глазах мелькнуло что-то знакомое, вспыхнувшее сквозь усталость. — Не та ли вы де Зейн, что родственница героя войны? Того, что сдержал прорыв у Дымящихся руин? Говорят, он один держал проход в узком ущелье, пока не подошло подкрепление. Трое суток. А когда пали последние магические барьеры и твари хлынули лавиной... говорят, он не отступил. Встретил их на вершине груды трупов, будто сам демон смерти, и в поединке скрестил клинок с самим Королем демонов. И победил! Это же благодаря ему был достигнут мир с основной ордой демонов. Мы здесь, на окраинах, до сих пор тосты за него поднимаем.

Верея на мгновение замолчала. Я почувствовал, как ее взгляд скользнул по мне, быстрый, почти неуловимый.

— Да, — тихо сказала она. — Он мой брат.

Стражник выпрямился, его лицо внезапно преобразилось, в глазах появилось уважение, смешанное с любопытством. — Проходите. И простите за задержку, госпожа де Зейн. Ваш брат... он дал нам всем тогда шанс. Добро пожаловать в Одри. Удачи вам.

Дал им шанс... Люди любят простые легенды. Один герой, утес и орда тьмы. Так легче дышать. Они не спрашивают о цене победы. Не интересуются, чем пахнет настоящая битва не на жизнь, а на выживание. И уж тем более не хотят знать, что у их героя в самый отчаянный момент нашелся... неестественный союзник.

Они видели, как я вышел вперед. Один. Видели, как демоны замедлили свой бег, почуяв нечто, что заставило их хищные инстинкты скулить от неуверенности. Что они могли знать о древних договорах, о распрях в иерархии Бытия? Для них это выглядело как чистая сила воли, героическая аура, остановившая тьму. Они не видели тени, что двигалась по скалам. Не видели, как трепетали не от меня, а от того, что стояло за моей спиной, приняв мои черты. Архидемон, мой палач, для которого эта орда была скотом, а я – интересной игрушкой, сумевший выбраться из его пыточных. Мы сражались порознь против общего врага, и этого было достаточно, чтобы посеять хаос в их рядах и дождаться подкрепления.

Я не двинулся с места, указав подбородком на город, на зияющие дыры в крышах. — Прежде чем войдем. Отчеты гласят, что из Разлома выходили в основном низшие твари. Кожа да когти. Они не стреляют огненными шарами. Так откуда тогда архитектурный беспорядок? — спросил я, постаравшись, чтобы в моем голосе прозвучала легкая, почти шутливая усталость. Внутри же все похолодело. Старая дурная догадка начала шевелиться.

Стражник мрачно хмыкнул, последовав за моим взглядом. — Так то сначала, господин посол. А позавчера... позавчера небо разверзлось. Трое. С рогами, кожей цвета гниющей сливы и с руками, с которых капала такая магия, от которой воздух трескался. Они недолго были, прорвались за стену, устроили этот погром и словно сквозь землю провалились. Мы их даже толком не видели.

Меня будто слегка качнуло. Единственный грамотный среди неучей... Громко вздохнув, я потер переносицу. — Описывай. Детали. Рост? Рога — загнутые назад или вперед? Глаза? — Мои вопросы прозвучали резко, без тени прежней шутки.

Стражник нахмурился, пытаясь собрать в голове разрозненные картины ужаса. — Рост с меня, не больше... Рога — маленькие, назад загнутые. А глаза... белые, без зрачков. Кричали они... скрипуче, как стекло по железу.

Демоны Скверны. Не высшая лига, но и не дворовые псы. Разведчики. Диверсанты. Их посылают, чтобы проверить оборону на прочность, посеять хаос и панику, убить магов. Их появление значит, что Разлом не просто активизировался — он развивается, и кто-то по ту сторону уже руководит процессом, изучает нас. Это не стихийное бедствие. Это война, которая только начинается.

Я кивнул стражнику, внезапно исчерпав интерес к беседе. — Понятно. Благодарю. Ценная информация. — Что? Что это значит? — встрепенулась Верея, но я уже без слов въехал в ворота. Она, слегка ошеломленная и реакцией стражника, и моими вопросами, понурив голову, последовала за мной.

Внутри города было еще хуже. Улицы, больше похожие на коридоры лазарета и помойки одновременно, были запружены ранеными, священниками, бессильно шептавшими молитвы над плачущими, и солдатами, которые спали прямо на камнях мостовой, прислонившись к стенам, сжимая оружие в окоченевших пальцах. Воздух был густой и сладковато-прогорклый, висела гремучая смесь запахов лечебных трав, крови и гноя.

Идеальный фон для бала. Осталось только развесить гирлянды из кишок и пригласить музыкантов, чтобы они играли на костях. Я почти чувствую себя желанным гостем. — Как они всё это выдерживают... — тихо прошептала Верея почти про себя, и в ее голосе звучала настоящая, юная растерянность. — Они не выдерживают, — безжалостно ответил я, не глядя на нее. — Они просто ещё не умерли. Разница есть. Запомни её.

Нас встретил сержант — немолодой, коренастый мужчина с лицом, будто высеченным из гранита неудачами и непогодой. Его потертые латы с гербом Одри были испещрены новыми царапинами поверх старых вмятин. Он молча кивнул, приглашая следовать, и повел наших лошадей под уздцы, лавируя в толчее.

Путь к замку был краток, но красноречив. Сержант то и дело коротко и мрачно комментировал открывающиеся виды, не оборачиваясь: «Тут неделю назад баррикада была. Их черные друзья разнесли в щепки. Полвзвода положили». «Эту улицу теперь „Костяной переулок“ зовут. Не советую смотреть по сторонам». «А это новые городские герои», — он бросил взгляд на группу подростков, тупо смотревших в стену. — «Осиротели. Теперь или с ума сойдут, или в отмщенцы запишутся. И то, и то — мясо».

Он остановился, пропуская повозку с телами, и обернулся к нам, его усталые глаза скользнули по моим доспехам, по моей единственной шпаге, по идеальному плащу Вереи. — Граф ждет, — пробурчал он. — Хотя что вы ему скажете? Что ему нужна армия, а не пара столичных щеголей, играющих в послов и инквизиторов? Он и сам это знает.

Верея сжала губы, но промолчала, с достоинством выдержав его взгляд. Я же коротко хмыкнул. Старый служака перевел на меня свой мрачный взгляд, оценивающе, без тени подобострастия, будто прикидывал, сколько я продержусь в первой же стычке. Промолчал. Развернулся и повел дальше.

Замок был последним рубежом, цитаделью внутри цитадели. Здесь было чище, пахло деревом, дымом и сталью, но напряжение витало в воздухе, густое, осязаемое, как электричество перед грозой.

В кабинете Графа Одри царил творческий беспорядок. Карты, донесения, обломки какого-то странного черного металла на столе. За столом сидел мужчина лет пятидесяти — типичный воин, не носивший доспехов в своем кабинете. Его рукава были закатаны, обнажая сеть старых шрамов, покрывавших руки от запястий до локтей. Его лицо было изборождено морщинами усталости и оспинами старых ожогов. Он не смотрел на нас, когда мы вошли, уставившись в одну точку на карте.

— Если вы привезли ещё обещания помощи из столицы, можете разворачиваться и уезжать, — не поднимая головы, проворчал он. — Мои люди гибнут сейчас, а не когда ваши чиновники закончат заседать.

Я обвел взглядом комнату, остановившись на обломках. — Обещания — нет. Себя — да. И инквизиторшу, в придачу. Каир. Посол.

Имя не произвело на Графа впечатления. Но тон — произвел. Он медленно поднял голову. Его глаза — умные, до смерти уставшие — изучили меня. Он видел не героя, не посла — он видел человека, который так же, как и он, выгорел изнутри.

Он кивнул, откинулся на спинку стула. — Ладно. Ещё один. Чем ты будешь полезен, посол? Будешь читать им лекции о преимуществах мирного сосуществования, пока они жрут твою печень?

Я подошел к столу, взял один из обломков. Он был черным, неестественно легким и холодным. — Нет. Я буду смотреть. А потом — говорить. А потом, возможно, кто-то будет умирать. — Я перевернул обломок в пальцах. — Кожа пустынной твари. Низший демон глубин. Обычно не агрессивны, если их не трогать.

Граф хмуро усмехнулся. — Остроумие. Ценю. Но его не поешь. — Он указал на обломки. — Этих "трогать" не надо было. Они сами пришли. Их кожа... или панцирь. Не берет сталь. Магия... — он посмотрел на Верею, — ...справляется чуть лучше. Но ненамного.

Верея шагнула вперед, ее поза выражала официальную строгость, но в глазах читалась непрошеная жалость. — Ваша светлость, доложите ситуацию. Его Величество требует полного отчета.

Граф вздохнул, так тяжело, будто этот вздох выходил из самого дна его израненной души. Он провел ладонью по лицу, и в этом жесте была не просто усталость, а тотальная, всепоглощающая ярость бессилия. Отчаяние, въевшееся в каждую морщинку. — Ситуация? Ситуация — дерьмо. Разлом активизировался три недели назад. Сначала лезли мелкие твари. Мы справлялись. Потом... пошли они. Высокие, тощие, черные как смоль. Быстрые. Нечувствительные к боли. Режут всё подряд. Не берут пленных. Не грабят. Просто... убивают. Систематично. Как жнецы. Мои люди гибнут за метры земли, которые мы всё равно теряем на рассвете. Вот мой полный отчет, инквизиторша. Пришлите его своему Императору в корзине для мусора.

Я смотрел на него — на сгорбленные плечи, на взгляд, устремленный в никуда, — и внезапно увидел другое лицо. Моложе, бледнее от неподъемной короны, с темными кругами под глазами. Лориэн, семь лет назад... Всего месяц на троне после внезапной смерти отца. Он сидел в такой же позе, в своем кабинете, заваленном картами грядущей войны с демонами, в которой ему предстояло победить, но ценой всего. Он тоже смотрел на меня усталыми глазами, в которых жила та же бездонная пропасть отчаяния, и спрашивал: «Ты мне поможешь, Каир?». Тогда я не нашел нужных слов. Теперь — нашел.

— Прекрасная стратегия, — произнес я ядовито. — Устроить бойню и назвать ее обороной. Ваши предки, глядя на это, должны быть горды. Вы хотя бы счет ведете? Или просто грузите трупы повозками, как дрова?

Граф медленно поднял на меня взгляд. В его усталых глазах зажегся тлеющий уголек. — Ты... что ты сказал?

— Каир! — возмущенно прошептала Верея. — Его светлость делает все, что в его силах! Мы здесь, чтобы помочь. Все будет хорошо, ваша светлость, я обещаю...

Граф резким, отсекающим жестом заткнул ее на полуслове. Ему были не нужны обещания. Ему была нужна цель, чтобы выплеснуть свою ярость. И я ее предоставил. — Нет, пусть продолжает, — просипел он, не отрывая от меня взгляда. — Столичный шут приехал развлекаться. Говори, посол. Чему ты нас научишь?

Я видел, что он почти на краю. Почти сорвется. И это было именно то, что нужно. Лучше яростный зверь, загнанный в угол, чем сломленная лошадь, ожидающая удара. Я пожал плечами. — Ничему. Просто констатирую факт. Вы проигрываете. И вместо того чтобы искать способ бить по-другому, хороните себя здесь, в этом кабинете, вместе со своими людьми. Удобно.

Граф вскочил на ноги. Стул с грохотом отъехал назад. Казалось, воздух затрещал от натянутого напряжения. — Выйди и посмотри! Хотя бы один день постой на стене! — его голос прорвался хриплым, ядовитым рыком. — Я служу на этой границе с тех пор, как ты, мальчишка, на горшке сидел! Я видел такие вещи, какие тебе и не снились! Ты думаешь, это просто стены и монстры? Это ад, который жрет тебя по кусочкам каждый день! Тогда и поговорим об удобстве!

С горшка. Интересно, видел ли он, как твой лучший друг, с которым ты рос, превращается в фонтан из крови и когтей под лапами твари, которую даже разглядеть не успел? В мозгу, будто раскаленная игла, пронзила обрывки картинок. Вот мы въезжаем в разлом, двести лучших магов Империи, посланные на смерть. Блеск доспехов, уверенность. А вот — первая атака низших. Даже не атака — ураган из клыков и тени. Треть отряда — просто нет. Вот — ночь. Костры горят синим. И приходят уже другие. Не звери. Солдаты. И мы умираем. Сутки. Еще сутки. Семеро. Потом шестеро. Потом пятеро. Каждый день — минус один. Просто статистика.

Я не ответил ему. Я просто смотрел. Прямо в глаза. В его глаза, полные гнева и старой, как мир, усталости. И постепенно его гнев стал угасать, уступая место чему-то другому. Он вглядывался в мое лицо, в мои глаза — в глаза человека, который видел тот же ад, но под другим, гораздо более жутким углом. Его собственные глаза медленно расширились, в них мелькнул ужас — не страх, а именно ужас узнавания.

Он не сказал ни слова. Но его плечи, сгорбленные под тяжестью отчаяния, чуть выпрямились. В его взгляде появилась тень не надежды — нет, до надежды было далеко. Но появилось понимание, что он не один. Что есть кто-то, кто говорит на его языке и чья боль даже страшнее его собственной.

Верея с недоумением переводила взгляд с меня на него, пытаясь понять безмолвный диалог, который происходил в тишине, заряженной теперь уже не ненавистью, а чем-то куда более сложным и древним. Я же перевел взгляд на стол графа.

— Вы оттянули силы с Западного вала. Ошибка, — мои пальцы легли на карту, обводя узкую улочку в глубине города. — Они бьют сюда, в жилой квартал, создавая панику и вытягивая ваших солдат из казарм. Их цель — не пролом, а дезорганизация. А настоящий удар будет здесь, — я переместил палец к старой канализационной галерее, отмеченной на карте едва заметным пунктиром. — Чтобы зайти в тыл к центральным воротам. Они не звери. Они тактику понимают. Вам нужно не усиливать периметр, а создать мобильные группы быстрого реагирования. И очистить эти галереи. Огонь и сталь. Никакой магии — она только привлечет больше.

Граф впервые посмотрел на меня с искренним удивлением, даже уважением. Он молча изучал предложенные мной маршруты, мысленно примеряя их к известной ему картине. — ...Да. Мы это вчера поняли. Дорогой ценой. Ты служил в городской страже? — Нечто подобное. Эти «катакомбы» — они связаны с дренажной системой? — И с старыми винными погребами, и с криптами под храмом. Полгорода стоит на старых тоннелях.

Тут в дверь кабинета без стука вошел молодой парень, в слишком новом для этой грязи, идеально отутюженном мундире. Он был похож на Графа — тот же упрямый подбородок, но без морщин и шрамов отчаяния. — Отец, капитан Гледас просит тебя п... — он заметил гостей и замолчал, смущенно выпрямляясь, пытаясь придать себе вид взрослой серьезности. Суровое лицо Графа на мгновение смягчилось. — Мой сын, Лоренц. Простите. Завтра его день рождения. Совершеннолетие. — Он произнес это с горькой иронией, будто говоря о приговоре. — Мы планировали скромный праздник. Чтобы люди отвлеклись. Теперь не знаю, уместно ли.

Мой взгляд стал острым. Идеально. Они уже здесь, среди нас. Прячутся в подвалах, сливаются с тенями. Что может быть лучше приманки, чем скопление живых, беззаботных людей? Яркие огни, музыка... они не удержатся. Обязательно покажутся. И тогда мы поговорим. Ну а если поговорить не получится... — Нет. Это идеально, — сказал я вслух, и мои пальцы сами потянулись к холодному, гладкому камню, скрытомуо под одеждой на груди. Я поймал на себе быстрый, изучающий взгляд Вереи, но она промолчала, лишь слегка сжала губы.

— Что? Люди гибнут, а мы будем пировать? — в ее голосе звучало непонимание и протест. — Именно поэтому и будем, — не отрывая взгляда от Графа, ответил я. — Если мы согнемся под тяжестью этого ужаса, они уже победили. Праздник — это не про веселье. Это про плевок в лицо смерти. Это про то, чтобы помнить, за что мы, собственно, воюем. Пусть будет праздник. Я настоятельно рекомендую.

Мы с графом посмотрели друг на друга. Между нами прошло мгновенное, полное понимания. Мы оба знали цену таким жестам. Мы оба знали, что иногда единственный способ не сойти с ума — это вести себя так, как будто ты еще не сошел. И что у этого праздника будет двойное дно.

Граф Одри медленно кивнул, его взгляд стал тяжелым и ясным. — Хорошо. Будет праздник. А потом... — он посмотрел прямо на меня, — ...потом, посол, вы расскажете мне весь свой план. Тот, что после «смотреть и говорить».

Я легко кивнул. — Договорились.

Глава 4: Городские будни.

Разрядить его мог только я. Притворно-беззаботным тоном, который действовал на нее, как красная тряпка на быка, я нарушил тягостное молчание. — Ну что, сестренка, поздравляю. Мы только в городе, а уже удостоились высочайшего приглашения. На бал. Осталось лишь найти достойный подарок юному имениннику.

Она медленно повернула голову. Ее глаза, серые и холодные, как зимнее небо, выдали шок, словно я предложил не вручить безделушку аристократу, а сжечь сиротский приют дотла. — Подарок? Сейчас? — ее голос был шипом, полным неверия. — Каир, у нас миссия! Город на осадном положении, люди гибнут у стен, а ты заводишь речи о светских условностях?

Я искусно изобразил на лице удивление, широко раскрыв глаза и слегка откинув голову. — А разве твоя знаменитая педантичность не должна была первой на это среагировать? Правила хорошего тона, инквизиторша. Тебя же, благородную девицу, этому с пеленок учили. Или в вашей Святой канцелярии, среди уставов и костров, окончательно позабыли, что существуют приличия? — я покачал головой с притворным сожалением. — Оплошность. Серьезная оплошность.

Мой выстрел попал точно в цель. Верея замерла, будто окаменев. Я видел, как в ее глазах, всего секунду назад пылающих праведным гневом, мелькнула быстрая, как вспышка молнии, тень осознания, а следом — едкая, горькая досада. Она действительно упустила этот нюанс. И этот собственный промах обжег ее изнутри куда сильнее, чем мое язвительное замечание. По ее щекам пробежал красноречивый румянец, и она отвела взгляд, с силой сжимая складки своего плаща, пока костяшки пальцев не побелели. — У меня были несколько иные приоритеты! — выдохнула она, но в ее голосе уже не было прежней стальной уверенности, лишь сдавленное раздражение.

— Как удобно, — парировал я с нарочитой легкостью, поймав ее слабину. — Что ж, значит, эту почетную миссию придется взять на себя. Ладно, погуляю, осмотрюсь. А ты, — я сделал паузу, давая словам улечься, — займись своей частью работы. Поброди по городу, пораспрашивай этих людей. Проведи разведку, почувствуй атмосферу. Узнай, нет ли среди солдат или беженцев паникеров или, того хуже, сектантов, призывающих поклониться «новым богам» из Разлома. С этим, — я чуть склонил голову, — ты справишься куда лучше меня.

Наши взгляды скрестились на мгновение — острый клинок моего цинизма против закаленной стали ее долга. В ее глазах я увидел борьбу: нежелание уступать и неохотное признание логики моего предложения. Идеально. Я получил то, к чему стремился — несколько часов свободы от ее бдительного надзора. Не сказав больше ни слова, мы разошлись в разные стороны, словно два корабля, рассекающие мрачное море людского отчаяния. Ее плащ взметнулся за ней, как знамя, а я растворился в темном переулке, намеренно сворачивая в самые бедные и грязные кварталы, где воздух пах не страхом, а настоящей, неприкрытой гнилью.

Я намеренно сворачивал в самые бедные и грязные кварталы, где мостовые утопали в грязи, а из щелей между домами сочился запах нищеты и отчаяния. Магазинов здесь не было и в помине — лишь заколоченные ставни да редкие подозрительные лавочки, торгующие тем, что плохо лежало. Зачем они мне? Мысль о подарке запустила в голове чертов калейдоскоп, вытаскивая на свет обрывки прошлого, которое я предпочел бы забыть.

Подарок... Мог бы, конечно, потратить время на поиски какой-нибудь побрякушки у какого-нибудь ушлого спекулянта. Но зачем? У меня с собой целый музей магического хлама. Большая часть — бесполезный хлам, напоминание о цене свободы. Но кое-что может и пригодиться.

И тут память ударила, как ножом в висок.

Не чертоги, а чрево какого-то демонического исполина. Воздух был густым и сладковатым, пахнущим озоном и горелой плотью. Стены из черного обсидиана пульсировали, словно живые, и от их мерцания в глазах двоилось. Мы, сброд изгоев — я, пара демонов со шрамами вместо биографии, и несколько небожителей с потухшим светом в глазах. Впереди всех — Эйла. Ее крылья, когда-то белоснежные, теперь были обуглены, а во взгляде стояла такая морозная ярость, что от нее стыла кровь в жилах.

— Берите все, что сможете унести, — ее голос резал тишину, холодный и точный, как лезвие. Она смотрела прямо на меня, дожидаясь одобрения. Я кивнул, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Его гнев будет слепым. Любой артефакт может стать ключом к вашему выживанию или его погибели.

Мы ринулись срывать с полок и пьедесталов все подряд. Я на ходу зачерпнул горсть колец и амулетов. Металл был обжигающе холодным и липким, будто покрытым испариной живого существа. Крики. Ослепительная вспышка магической ловушки осветила зал на мгновение, отбрасывая искаженные тени. Двое — небожитель и демон — исчезли, не успев даже понять. Только пепел, оседающий на лицо, горячий и едкий. Мы не оглядывались. Мы бежали, сжимая в потных ладонях свою кровавую добычу, чувствуя, как за спиной нарастает гул приближающейся бури.

Я машинально коснулся маленького мешочка на поясе, почувствовав под пальцами знакомую выпуклость нескольких колец. Да, с подарком проблем не будет.

Из кошмара прошлого меня выдернули приглушенные, но отчетливые звуки из соседнего переулка — придушенные крики, глухие удары и злобное шипение. За углом трое крепких парней, чьи позы кричали о привычной жестокости, увлеченно избивали и обшаривали старого, тощего мужика. Его спина неестественно выгнулась под градом ударов.

— Ну где деньги, старик? — шипел самый крупный, срывая с него какой-то узелок. — Графские-то выплаты за защиту города ты получил! Делиться надо!

— Я... у меня ничего нет! — хрипел старик, прикрывая голову руками, сквозь пальцы которых уже сочилась алая полоска. — Лишь на еду... детям...

Я не произнес ни пафосной фразы, ни предупреждения. Просто вошел в их круг, и тень от моего плаща накрыла всех троих.

Первый, тот, что с ножом, с тупым криком бросился на меня, описывая в воздухе короткую, грязную дугу. Я парировал его руку предплечьем — кость с хрустом встретилась с скрытой под одеянием пластиной брони. Моя ладонь молниеносно обхватила его запястье, пальцы сомкнулись в стальной захват. Короткий, сочный хруст, похожий на звук ломаемой сухой ветки. Он взвыл, больше от удивления, чем от боли, и нож со звоном отскочил от булыжника.

Второй, с дубиной, замер на мгновение в нерешительности, его мозг пытался перезагрузиться, осознавая, что баланс сил сменился. Этого мгновения хватило. Мой удар ребром ладони в шею был точен и безжалостен. Он рухнул на колени, издавая булькающие, захлебывающиеся звуки, безнадежно хватая ртом воздух.

Третий, увидев это, инстинктивно развернулся для бегства. Я даже не согнул коленей — просто наклонился, подобрал еще теплый нож и метнул его рукояткой вперед. Удар пришелся со всей силы точно в затылок, с глухим стуком. Он замер, пошатнулся и беззвучно осел на землю, как подкошенный.

Все заняло меньше десяти секунд. В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь хрипами того, что был с дубиной, и моим ровным дыханием. Я подошел к старику, который смотрел на меня не с благодарностью, а с чистым, животным ужасом, прижимая свой жалкий узелок к груди.

— Встань, — сказал я, протягивая ему руку. Мои пальцы были испачканы в грязи и чужой крови. Старик, все еще дрожа, ухватился за нее, будто это спасательный круг. — Укажи дорогу к ближайшей таверне, где можно выпить. И где нет “этих”, — я коротко кивнул на распластанные тела, из которых уже начинала расползаться по булыжникам темная лужица.

— Т-та... «Последний причал», — заикаясь, прошептал он, глаза бегали от моего лица к неподвижным громилам. — Два квартала, налево... С-спасибо...

Я лишь махнул рукой, поворачиваясь спиной. Пустая благодарность. Мелкие пакостники. Война всех развращает — одних делает героями, других, как этих, падальщиками, что жиреют на чужом горе. А таких, как я... она просто оставляет доживать.

«Последний причал» оправдал свое название с первой же ступеньки, проваливающейся под ногой. Воздух внутри был густой, спертый, пропахший дешевым перегаром, кислым потом и тем самым особым отчаянием, что пахнет пустым кошельком и безысходностью. Это было не просто корыто, а последняя остановка перед концом. Я поймал на себе тяжелый, апатичный взгляд трактирщика, чье лицо напоминало смятый пергамент.

— Самое убойное пойло, какое есть, — бросил я, роняя на стойку несколько монет. Звук был неестественно громким в гнетущей тишине заведения.

Он молча протянул мне глиняную кружку, из которой сочилась мутная жижа, пахнущая как забродившее зерно с примесью чего-то химического. Я отпил большими глотками, не морщась. На вкус — будто полощешь рот помоями, но жжение в горле и тупая волна тепла, разливающаяся по желудку, делали свое дело. В углу, на облупленном табурете, какой-то слепой старик с расстроенной лютней дребезжащим, надтреснутым голосом выводил песню о доблестных героях, защищающих Одри.

“Пой менестрель, ты пой

Пой, покуда живой,

Пой, о героях былых,

Пой о героях лихих.

О мече, что сверкал пред бедой,

О друзьях, что стояли стеной!

О воинах, павших в ущельях глухих,

О заветных надеждах, что тлели в них!

Так пойте все со мной! За наш отчий дом!

Пусть адский легион дрожит под огнем!

Пусть гаснет в пепле вражий раздор —

Наш город стоит, наш город живой!

Не о кладах в замках немых —

О щитах, что срослись в рядах боевых!

Не о королях былых, о седых —

О простых мужах, и их жёнах лихих!

Кто с косою в руках, как с мечом, у ворот,

Встанет в строй — и врагу не пройти вперёд!

Пусть не дрогнут свечи — пусть копья дрожат У тех, кто явился из бездны в наш ад! Им не взять наш дом, наш очаг, наш последний рубеж, И песню, которой пробиваем мы в стане их брешь!

Пусть вино не течёт — пусть течёт кровь врагов! Нашей верой горя, с поддержкой Богов! Легионам врага не сдобровать, Легионы врага будут страдать!”

Я слушал, и внутри все сжималось в тугой, тяжелый комок горькой, едкой иронии. Эти наивные строки о славе и чести были таким же суррогатом, как и мое пойло.

Мое уединение, как хрупкое стекло, разбила ватага молодых, уже изрядно подвыпивших солдат. Они ввалились с грохотом, заполнив собой все пространство.

— Говорю же, живьем взяли! — горланил румяный детина с еще детскими щеками, с силой тыча себя в грудь. — Мелкий, шестипалый, шипит, гад, но мы его в клетку! Скоро мастера все его секреты выведают!

— Ага! — подхватил второй, с пьяным блеском в глазах. — Искатели приключений давно по Разлому шастают, артефакты таскают! Скоро и наша очередь дойдет, не за горами день, когда и мы туда войдем, на раздачу! Эти горожане, — он презрительно обвел взглядом полутёмное помещение, — должны нам памятники ставить!

Рядом с ними, словно темная скала посмысерной гальки, стоял немолодой, седой солдат. Лицо его было изрыто шрамами и морщинами, как карта былых кампаний, а глаза, уставшие и всепонимающие, видели куда больше, чем хотелось бы.

— Успокойтесь, пацаны, — произнес он тихо, но так твердо, что его голос пробился сквозь их гам. — Не время и не место трепать языками...

— Ой, дед, отстань! — отмахнулся от него первый, будто от назойливой мухи. — Ты в прошлой войне воевал, на Демоновых топях, тебе ли не понять!

Кружка в моей руке внезапно затрещала. Я посмотрел на тонкую паутинку трещин на грубой глине и только тогда осознал, как сильно сжал пальцы. Голос этого мальчишки, его наигранная бравада, врезались в уши, цепляясь за старые шрамы на душе.

— На Демоновых топях, мальчики, — мой голос прозвучал тихо, но в наступившей вдруг гробовой тишине таверны он резанул, как стекло. Я не поворачивался к ним, глядя на мутное пойло в своей поврежденной кружке, — не было таких дураков, которые бы орали о своих подвигах. Там были те, кто после боя отскребал от доспехов куски того, кто еще утром делил с тобой пайку. И молчал. Потому что иначе начал бы кричать и уже не смог бы остановиться.

Воцарилась тишина, густая и звенящая. Даже слепой музыкант умолк. Я почувствовал на спине тяжесть их взглядов. Они обернулись ко мне, и глаза их, еще секунду назад пьяные и веселые, налились чистой, неподдельной злобой.

— А тебе-то что? — прошипел румяный детина, делая шаг в мою сторону. — Сам-то, видал хоть одного демона? Или только языком чесать умеешь?

Я медленно, почти лениво повернулся к ним на табурете. Мои движения были спокойны и выверены, полной противоположностью их пьяной неустойчивости.

— Видал, — ответил я спокойно, и это одно слово прозвучало весомее всех их криков. — И знаю, что их младшая поросль атакует, выставляя левое крыло под уклон в три градуса, чтобы создать иллюзию отступления и заманить в клещи. Ветераны так не делают. Им не нужно. Они просто идут на тебя стеной. Медленно. Неотвратимо. Вы не ветераны. Вы даже не видели, как они ходят.

Один из них, самый горячий, с перекошенным от ярости лицом, рванулся ко мне, сжимая кулак для удара. Но прежде чем он успел сделать и шаг, со скрипом отодвинулась скамья, и поднялся ветеран. Он не сказал ни слова. Не нужно было. Просто встал во весь свой немалый рост, и его сгорбленная прежде фигура вдруг обрела такую железную, негнущуюся стать, что буян замер на полпути, будто упершись в невидимую стену. Взгляд старика, тяжелый и неподвижный, как свинцовая пуля, пригвоздил молодого солдата к месту.

— Успокоились! — пророкотал он. Голос, обезглавливающий любые возражения, прокатился по таверне, заставляя содрогнуться даже трактирщика. — А ну марш отсюда! Пока ноги целы!

Смущенные, злые, но безоговорочно послушные, молодые солдаты, бормоча что-то невнятное под нос, постыдно поплелись к выходу, как щенки, получившие взбучку от старого волка. Ветеран проводил их взглядом, убедился, что те скрылись за дверью, и тогда его плечи вновь ссутулились, возвращаясь к привычной тяжести лет. Он медленно подошел к моему столику.

— Прости, браток. Молодо-зелено, вот и брешут с пьяных глаз, — он тяжело вздохнул, опускаясь на табурет напротив. — Не понимают они, с чем играют. А на тебя посмотрю... — его взгляд, опытный и цепкий, скользнул по едва заметному шраму на моей шее, который оставил мне Алукард на вторую неделю изощренных пыток. — ...ты не просто понимаешь. Ты знаешь. И знаешь не из сказок. Разреши присоединиться?

Я молча кивнул, отодвинув в сторону свою треснувшую кружку. Он бросил взгляд на трактирщика, и тот без лишних слов принес две новые. Мы молча выпили, и в каждом глотке мутной жижи было больше понимания, чем в тысячах громких тостов.

— Они там Топями бросаются, — тихо начал старик, крутя в своих жилистых, исцарапанных пальцах почти пустую кружку. — Легко на словах-то. А я на тех Топях был. Когда князь де Зейн повёл нас, простых солдатушек, против всей этой тьмы, что выползла из самих болот Бытия. Небожители с нами были, да... — он усмехнулся, коротко и беззвучно. — Сияющие. Смотрели на нас свысока, будто на расходный материал. Мы-то думали, с их-то помощью, всё как по маслу будет... Ан нет. Демоны шли стеной. Сплошной, живой, неостанавливаемой. А небожители... они мощные, это да. Сила от них так и прет. Но жёсткие, до костей. Их тактика — тотальное очищение. Огнём и светом. Лишь бы враг был уничтожен, а цена... цена их не особо волновала. — Он замолчал, уставившись в свою кружку, словно видя в мутном дне отражение тех дней. — Мы клали сотни, понимаешь? Целые сотни парней, чтобы отсечь для их сияющих высочеств хоть один демонский фланг, чтобы дать им чистое поле для залпа. Кровь по колено была... — он бессознательно провел ладонью по голенищу своего потертого сапога, словно стирая невидимую, липкую грязь, — ...буквально.

Внутри у меня все похолодело, будто глоток ледяной воды растекся по жилам. Картина, которую нарисовал старик, была до боли знакомой, но я видел ее с другого ракурса.

Я не был в первых рядах пехоты. Я был среди них. Среди небожителей. Эйла, ее когда-то белые крылья теперь опалены до черноты, словно веер смерти, рассекала воздух. Ее клинок выписывал в пространстве сложные руны, и каждый взмах сокрушал десяток демонов. Я был рядом, моей задачей было прикрывать ее спину, но каждый раз, когда ее магия обрушивалась на врага, волна чистой, нефильтрованной мощи отбрасывала назад всех вокруг — и чужих, и своих. Воздух трещал, земля вздымалась, и нужно было иметь железную волю, чтобы устоять на ногах.

Рядом с нами, отшвырнутый этой слепой силой, падал молодой солдат. Ему не могло быть больше двадцати. Щупальце твари, которую Эйла только что разорвала пополам, по инерции вскрыло ему горло. Он не кричал — лишь хрипел, захлебываясь собственной кровью, его глаза, широко раскрытые, искали помощи в небе, которого не было видно. А она... Эйла уже делала следующий шаг вперед, к новой цели. Ее сияющие глаза были холодны и пусты, как два осколка льда. Она не оглянулась. Не на секунду. И я, стиснув зубы до хруста, сжимая рукоять меча так, что пальцы немели, делал тот же шаг. Оставляя умирающего позади. Сотни. Мы клалис сотни... И с каждым таким шагом во мне что-то умирало, однако я знал, иначе было нельзя.

Внутри все обратилось в лед. — Я был там, — мои собственные слова прозвучали чужим, плоским, лишенным всякой интонации голосом, будто их произнес автомат. — Но в первых рядах. Помню, как после... после одного их «очищающего» залпа, пол-отряда наших, тех, что только что шли рядом, просто испарилось. Осталось лишь марево от жара да пятно на земле. Но это было ради высшей цели, конечно. Всегда ради высшей цели. Иначе было нельзя…

Старик пристально посмотрел на меня, и в его уставших, видавших виды глазах мелькнуло не просто понимание — а странное, почти братское, узнавание. Он видел не просто ветерана, а того, кто прошел через самое пекло и вышел оттуда с выжженной душой. — Так вот ты откуда... — прошептал он почти с благоговением. — Значит, ты видел это своими глазами. Значит, ты и вправду знаешь. — Он наклонился чуть ближе через стол, и его голос стал тише, доверительнее. — Страшно не тогда, когда они бегут на тебя с клыками и когтями. Это адреналин, это ярость. Страшно, когда наступает тишина... мертвая, гробовая тишина. И в этой тишине эта... пустота из Разлома начинает на тебя смотреть. Она ведь не просто убивает, парень. Она стирает. Словно тебя и не было. Ни памяти, ни души. Одно пепельное ничто.

Я отпил последний глоток своей отравы, чувствуя, как обжигающая жидкость не согревает, а лишь на мгновение отвлекает от холода внутри. Воспоминания, поднятые со дна, медленно отступали, оставляя после себя привычную, выжженную дотла пустыню. — Да. Она стирает, — согласился я, и в моем голосе впервые за вечер прозвучала не едкая насмешка, а тяжелая, железная уверенность. — Но некоторых, старик, стереть куда сложнее, чем других. Иные пятна въедаются в саму ткань мироздания.

Мы попрощались без лишних слов, лишь коротко кивнув друг другу. За этот короткий вечер между нами родилось странное, но крепкое уважение — то самое, что возникает между людьми, которые вдруг узнали в другом шрамы от тех же ран.

Я вышел из таверны, и ночь, тяжелая и беспросветная, поглотила меня с головой. Она легла на Одри свинцовым покрывалом, не обещая рассвета. Рука сама потянулась в карман, и пальцы нащупали холодный, отполированный временем металл. Подарок для юного Лоренца. Простая с виду печатка с темным, почти черным камнем, поглощающим скудный свет ночных фонарей. Безобидная безделушка, если не знать, что когда-то она украшала руку одного из ближайших приспешников Салема.

Уголки моих губ дрогнули в подобии улыбки. Праздник в замке будет не просто жестом отчаяния обреченных аристократов. Нет. Он станет полем боя, где сойдутся тени прошлого и страх настоящего. И я только что сделал на этой шахматной доске свою первую, пока что невидимую для других, разметку. Холод камня на пальцах казался обещанием. Обещанием бури.

Воздух на площади перед замком был густым и удушающим, как бульон, сваренный из гари, пота и страха. Он лип к коже, пропитывал одежду, и каждый глоток обжигал легкие. Я видел, как Верея, моя спутница-инквизиторша, сжала платок у лица, но это не помогало — отчаяние, витавшее в воздухе, не отфильтровать тканью. Беженцы, серое и безликое пятно отчаяния, жались друг к другу у стен, а ее взгляд, скользнув по ним, вернулся ко мне, полный того же знакомого, острого как бритва, осуждения. То недолгое перемирие, что установилось после аудиенции у графа, испарилось, и напряжение вернулось, сдавив виски тугой пружиной.

Глава 5: Гость в ливрее.

Я стянул рубашку через голову и бросил на спинку стула. Ткань была влажной от пота — не от жары, от памяти. Тело помнило то, что разум давно научился хоронить под слоями цинизма и дешёвого вина.

Свеча на столе горела неровно, подрагивая от сквозняка из старой оконной рамы. Я подошёл ближе к её свету, разглядывая предплечье — там, где этим утром не было ничего, теперь проступал бледный рубец, тонкий, как нить. Знакомый. Из тех, что появляются и исчезают по собственному расписанию.

Я провёл пальцем по шраму. Никакой боли. Давно уже никакой.

Тело — странная вещь. Когда его ломают достаточно долго, оно перестаёт быть твоим. Становится... документом. Архивом. Свидетельством. Вот этот шрам, через всю грудь наискосок — коготь стражника, которого я убил голыми руками в первый год плена. Вот эти, парные на рёбрах — следы от крючьев, на которых меня держали, пока Алукард работал с душой. А вот этот, на левом боку, похожий на ожог от верёвки — магия Салема, его любимый приём: раздвинуть плоть, не разрезая кожи, заглянуть внутрь, поковыряться и задвинуть обратно.

Коллекция. У некоторых — марки, у некоторых — бабочки. У меня — это.

Дверь распахнулась.

Я не обернулся. Не дёрнулся. За годы в Бытии я научился не реагировать на внезапное — реакция всё равно ничего не меняла. Если это враг, он уже нанёс бы удар. Если не враг — значит, кто-то забыл о манерах.

— Каир, мне нужно... — голос Вереи. И сразу — тишина. Обрывок фразы, застрявший в горле.

Я стоял к ней спиной. Свеча передо мной давала достаточно света, чтобы она увидела всё. Географию. Топографию. Всю историю моей жизни, начертанную на коже белыми и розовыми линиями, узелками, впадинами, следами от магических ожогов. Некоторые шрамы старые, выцветшие до перламутра. Другие — относительно свежие, ещё хранящие оттенок запёкшейся крови, хотя крови там уже не было.

Я слышал, как она дышит. Быстро. Поверхностно. Так дышат, когда видят то, к чему нельзя подготовиться заранее.

— Так вот почему ты... — её голос прозвучал глухо, непривычно тихо для неё. Без металла.

— Закрой дверь, — сказал я, не оборачиваясь. — И впредь — стучи.

Она не ответила. Просто вышла. Дверь закрылась мягко, почти бесшумно — не так, как она закрывала её обычно, не с тем инквизиторским хлопком, который говорил: «я здесь власть». Сейчас это был звук отступления. Звук человека, который увидел больше, чем хотел.

Я остался один. Свеча мигнула.

И вдруг — совсем некстати, как это всегда бывает с воспоминаниями — в груди что-то сжалось, и я увидел не эту комнату, не этот замок, не эту войну.

Каморка в крыле для прислуги. Мне пятнадцать. За окном — лето, душное, липкое, даже здесь, на отшибе поместья де Зейнов. Я сижу над книгами — старыми, потрёпанными, теми, что мне позволяли брать из отцовской библиотеки, пока он не видел. Военная тактика, история Империи, основы магии. Я зубрю. Не потому что заставляют — потому что хочу. Хочу выбраться. Хочу стать кем-то большим, чем бастард в каморке.

Дверь распахивается без стука. В проёме — она. Верея. Восемь лет. Рыжие волосы растрёпаны так, будто она не причёсывалась с прошлой недели, платье в грязи, на коленке свежая царапина. В руках — деревянный меч, который я вырезал для неё месяц назад.

— Каир! Научи меня!

Я откладываю книгу, поворачиваюсь к ней. Делаю строгое лицо, но она видит, что я не злюсь.

— Стучаться надо, мелочь. А вдруг я тут не один?

Она фыркает.

— Ты всегда один. Ты скучный.

И забирается ко мне на колени, даже не спрашивая разрешения. Маленькая, тёплая, пахнущая летом и травой. Меч тычет мне в грудь:

— Вот. Хочу как ты. Сделай так, чтобы я умела.

— Зачем тебе? Ты же девочка. Девочки должны...

— Врать. Девочки должны врать. Ты сам говорил.

Я смеюсь. Не могу удержаться. Беру её за руку, поправляю хват.

— Ладно. Смотри...

Свеча мигнула снова. Я моргнул — и каморка исчезла. Восьмилетняя Верея растворилась, оставив после себя только эхо смеха и запах травы.

Та же Верея. Только теперь между нами — восемь лет, война, плен, пытки, предательство, Инквизиция и бездна, которую не перешагнуть.

Я надел рубашку.

Стук в дверь. На этот раз — негромкий, почти робкий. Три удара. Она всё-таки научилась стучать. Поздно, но научилась.

— Войди.

Верея вошла. Плащ она оставила, наверное, у себя — сейчас на ней был тёмный камзол инквизиторского кроя, строгий, застёгнутый на все пуговицы. Лицо — бледное, но спокойное. Только глаза — те же серые, острые — смотрели на меня иначе, чем час назад. Что-то изменилось в их выражении. Не жалость. Она знала, что я не приму жалости. Скорее... понимание? Запоздалое, нежеланное понимание того, что её картина мира дала трещину.

— Я прошу прощения, — сказала она сухо. Формально. Как докладывают начальству. — Мне следовало постучать.

— Проехали. — Я застёгивал манжеты, не глядя на неё. — С чем пришла?

Она помедлила. Прошла к столу, но не села. Остановилась у окна, глядя куда-то в темноту за стеклом.

— Я опросила солдат. И беженцев. Слухи о демонах-диверсантах подтверждаются. Есть также информация о сектантах в нижнем городе — небольшая группа, проповедует поклонение «истинным хозяевам» из Разлома. Местные власти о них знают, но не трогают — боятся беспорядков перед праздником.

— Разумно. Праздник важнее ереси. — Я взял со стола свой бокал с водой, отпил. Она была тёплой и отдавала железом. — Что ещё?

Верея повернулась от окна и посмотрела на меня в упор.

— Что они с тобой делали?

Вопрос прозвучал без перехода. Без подготовки. Так бьют — наверняка, зная, что удар будет болезненным.

Я поставил бокал на стол. Медленно. Дал себе секунду, чтобы решить, как отвечать. Правду? Часть правды? Отшутиться?

— Долгий разговор, — сказал я наконец.

— У нас есть время.

Я посмотрел на неё. Она не отводила взгляда. Та самая девочка, которая когда-то тыкала в меня деревянным мечом. Теперь — инквизитор, маг второго уровня, моя надзирательница с правом смертного приговора. И она хотела знать.

Я сел на край стола. Скрестил руки на груди. Решил: часть правды. Ту часть, которую можно рассказать, не разрушив её до конца.

— Разбирали.

Она нахмурилась.

— В каком смысле?

— В прямом. Тело. Кости. Нервы. Сначала — физически. У Алукарда были... инструменты. Он знал, как снять кожу, не повредив мышцы. Как раздвинуть рёбра, не задев сердце. Как добраться до позвоночника и перебирать позвонки, как чётки, один за другим, пока я считал их вместе с ним.

Я говорил ровно. Без эмоций. Как будто читал лекцию по анатомии.

Верея побледнела. Её пальцы сжали край стола, но она не перебивала.

— А потом... — я сделал паузу, вспоминая, — потом была душа.

— Душа?

— Салем не любил оставлять незаконченную работу. Тело — это только оболочка. Ему было интересно, что внутри. Он... вынимал её. Душу. Не всю сразу — по частям. Как нитку из ткани. Рассматривал на свет. А потом вставлял обратно. Наспех. Неправильно. Чтобы на следующий день начать заново.

Тишина. Долгая, тяжёлая тишина, в которой слышно только дыхание нас двоих.

— Это была смертная казнь, Верея. Приведённая в исполнение сотни раз. Может быть, больше. Я перестал считать после первой сотни. — Я пожал плечами. — Они умирали за меня. Те версии меня, которые не выдерживали. А я... просыпался. Снова и снова.

Она молчала. Её глаза были сухими, но что-то в них сломалось — какая-то внутренняя перегородка, которую она, должно быть, строила годами. Перегородка между «Каиром-предателем» и «Каиром-братом». Между «монстром» и «жертвой».

— Был ли там кто-то ещё? — спросила она наконец. Тихо. — В темницах Салема. Другие... такие же, как ты?

Я закрыл глаза. И они пришли — все. Не по одному — скопом, толпой, как приходят незваные гости, которых не выставишь за дверь.

Эйла. Моя соратница. Мой командир. Моя... кто? Я до сих пор не знал слова для того, чем мы были друг для друга. Её крылья, белые как первый снег, теперь обуглены до кости. Её голос, когда она кричала — а она кричала, да, она тоже кричала, — разрывал что-то во мне сильнее, чем собственные пытки. Она не сломалась. Даже когда Салем лично спустился в камеру. Даже когда...

Аргус. Архидемон, не склонившийся перед узурпатором. Последний из легиона Вельзевула, кто остался верен старому королю после его заточения. Ему вырывали клыки — один за другим, — а он пел. Боевые гимны своего легиона. С каждым новым клыком — новая строфа. Голос слабел, но песня не прерывалась ни на день. Я слышал её сквозь стены.

Другие. Небожители, падшие и пойманные. Демоны, проигравшие в своей же политической игре. Эльфы, слишком гордые, чтобы поклониться. Гномы, слишком упрямые, чтобы умереть быстро. Представители рас, у которых не было названий на человеческом языке. Целый интернационал страдания, разбросанный по камерам личного ада Салема.

Я открыл глаза.

— Никого, — сказал я ровно. — Не запомнил. Там было трудно запоминать.

Верея смотрела на меня. Долго. Слишком долго. Я видел, что она не верит. Но она не стала настаивать. То ли поняла, что это — граница, то ли решила, что на сегодня достаточно.

— Мне жаль, — сказала она. Просто. Без пафоса. Без инквизиторской риторики.

Я ничего не ответил.

Она поднялась. Поправила и без того безупречный воротник.

— Завтра праздник. Граф лично просил нас присутствовать. Быть послами Империи — значит показывать лицо... даже когда не хочется.

— Я подумаю.

Она направилась к двери. У самого порога остановилась. Обернулась.

— Каир... я не знала. Я правда не знала.

И вышла, закрыв дверь за собой — тихо, без хлопка.

Я остался один.

Подошёл к зеркалу. Старому, мутному, в бронзовой раме. Посмотрел в отражение.

Оттуда на меня смотрел чужой человек. Не мальчишка из каморки, мечтавший выучиться и стать кем-то большим. Не герой войны, стоявший плечом к плечу с небожителями. Не узник, кричавший в темноте, пока его тело разбирали на части, а душу вынимали по кусочкам. Кто-то новый. Собранный из обломков всех предыдущих. Чужой самому себе.

Я коснулся стекла. Оно было холодным. Как всё, к чему я прикасался в последние годы.

— Ладно, — сказал я вслух, своему отражению. — Посмотрим, что ты сможешь сделать завтра.

Отражение не ответило. Да я и не ждал.

Я задул свечу. Темнота была привычной. Почти уютной.

Где-то далеко, за стенами замка, за зубцами городских укреплений, за линией фронта, Разлом дышал. Медленно. Терпеливо. Как зверь, который знает, что добыча никуда не денется.

А в моей груди, под рубашкой, на тонкой цепочке висел Келиостр. Холодный. Молчаливый. Ждущий.

Завтра праздник. Завтра, возможно, бой.

Но это будет завтра.

Я не лёг. Слишком много воспоминаний разворошил этот разговор — теперь они ворочались внутри, как звери в тесной клетке, не давая покоя. Сон всё равно не пришёл бы.

Вместо этого я подошёл к окну.

Стрельчатая рама, старая, рассохшаяся — краска по углам пошла пузырями от сырости. Я толкнул створку, и в комнату ворвался ночной воздух. Холодный. Пахнущий гарью — где-то за стенами всё ещё горели сторожевые костры. Пахнущий приближающейся осенью, хотя до неё было ещё далеко. Пахнущий страхом — тем особенным, липким страхом осаждённого города, который не выветривается даже в самые тихие ночи.

Я облокотился на подоконник и поднял глаза к небу.

Тёмное. Безлунное. Звёзды — редкие, блёклые — дрожали в вышине, будто и они боялись того, что творится внизу. Над городом висела неестественная, ватная тишина. Даже собаки не лаяли. Даже ветер не шумел. Только далёкий, низкий гул Разлома — тот самый, что я чувствовал не ушами, а зубами и грудной клеткой, — напоминал, что тишина эта обманчива.

А потом небо зажглось.

Сначала — одна вспышка. Тонкая, серебряная, на самой границе видимости. Я проводил её взглядом: прочертила дугу, погасла где-то за горизонтом, в стороне Разлома. Потом — ещё одна. Ещё. Ещё. Десятки светящихся точек посыпались с небосвода, как искры из гигантского костра. Одна за одной — медленно, торжественно, почти красиво.

Я смотрел. Ждал. Знал, что будет дальше.

Снизу, из внутреннего двора замка, донёсся звонкий мальчишеский голос:

— Дяденька! Дяденька, смотрите! Звёзды падают!

Я перегнулся через подоконник, глянул вниз.

У стены, прямо под моим окном, усталый стражник менял факел в кронштейне. Старый, грузный — из тех, кого уже не берут на стену, но и в отставку не отправляют, потому что каждый человек на счету. Рядом с ним, задрав голову к небу, стоял мальчишка лет десяти. Сын кого-то из прислуги. Или сирота из беженцев — теперь таких в замке полно. Худой, лохматый, в залатанном, но чистом камзольчике. Палец его указывал прямо в небо, туда, где очередная «звезда» чертила свою огненную дугу.

Стражник поднял голову. Посмотрел. По его лицу — грубому, обветренному, с давним шрамом через бровь — медленно расплылась улыбка. Усталая. Тёплая. Такая, какой улыбаются люди, которые давно не находили поводов для улыбки.

— Точно, парень. Звёзды, — он потрепал мальчишку по волосам. Большая, мозолистая ладонь — и маленькая голова с рыжеватым пухом. — Загадывай желание. Говорят, если звезда падает — сбывается.

— Правда? — мальчишка аж подпрыгнул. — Всё-всё сбывается?

— Всё-всё. Только про себя загадывай, не говори вслух. А то не сбудется.

Мальчик зажмурился. Сжал кулачки. Шептал что-то — я не слышал слов, но видел, как шевелятся его губы. Наверное, чтобы папа вернулся с войны. Или чтобы монстры ушли обратно. Или чтобы завтра дали сладкую булку с изюмом. То, что обычно загадывают дети, когда думают, что небо их слушает.

Я усмехнулся. Коротко. Криво. Без тени веселья.

И сплюнул в темноту за окном.

Звёзды. Конечно. Откуда простому стражнику, а тем более ребёнку, знать, что это не звёзды падают с небес. Далеко не звёзды.

Очередные репрессии архангелов. Чистки в небесной иерархии — случаются раз в несколько столетий, и каждый раз смертные принимают их за красивый небесный феномен. Падающие звёзды. Метеоритный дождь. Добрый знак. Загадывай желание, мальчик.

Я знал, что это такое на самом деле.

Те, кого изгнали. И те, кто бежал сам, не дожидаясь приговора. Падшие ангелы. Небожители, потерявшие благословение архангелов, лишённые крыльев, выброшенные за пределы небесных сфер. Одни сгорят в атмосфере — их сияние самое яркое, последний, прощальный всплеск божественной сути перед тем, как стать пеплом. Другие упадут — искалеченные, обожжённые, потерявшие крылья — где-то далеко, в пустошах, горах, на дне морей. Не все доживут до падения. Не все переживут само падение.

А на тех, кто выживет, начнётся охота.

Небожители назовут это «зачисткой». Для них это развлечение — гоняться по своим охотничьим угодьям за сломленной, обессиленной добычей. Спорт. Традиция. Я видел однажды, как это происходит — на Топях, после большого сражения. Три падших пытались скрыться в ущелье. Десяток небожителей — сияющих, прекрасных, с мечами из чистого света — гнали их, как гончие гонят оленя. Не убили сразу. Растягивали удовольствие.

Я тогда стоял и смотрел. Ничего не сделал. Да и что я мог сделать? Я был человеком. Расходным материалом. Пехотинцем при сияющих господах.

А Эйла — тогда ещё не опалённая, ещё с белыми крыльями, ещё в фаворе — стояла рядом со мной и смотрела в другую сторону. Молча. Только желваки на скулах ходили.

Я потёр правую ладонь.

На мгновение — всего на пару ударов сердца — на коже проступил шрам. Белёсый, старый, в форме разорванной звезды. Я не знал, когда он появился впервые. Может быть, его оставила та молитва. А может — один из тысяч сеансов в темнице, когда Алукард перебирал мои кости, как клавиши.

Шрам вспыхнул и погас, ушёл под кожу. Я уже привык. Моё тело давно не было просто телом. Это был палимпсест — пергамент, с которого стирают старые записи и пишут новые, снова и снова, пока материал не истончится до дыр. Одни шрамы исчезали, уступая место новым. Другие возвращались спустя годы. Третьи появлялись без причины и так же без причины исчезали. Магия такого уровня, что воздействовала на меня, оставляла отметины, которые жили своей жизнью. Я давно перестал следить.

Привычка. Ничего больше.

Внизу стражник и мальчик всё ещё стояли, глядя в небо. Мальчишка, наверное, уже загадал желание и теперь молча ждал, когда оно сбудется. Стражник убрал ладонь с его головы, опёрся на алебарду. Они смотрели вверх — наивные, тёплые, живые. И не знали, что смотрят на казнь.

Я отвёл взгляд.

И шрам на ладони — та самая разорванная звезда — потянул за собой воспоминание. Не пытку. Другое.

Детство. Поместье де Зейнов. Мне тринадцать. Верее — шесть.

Она лежит в постели. Маленькая, бледная, с запёкшимися губами и влажным лбом. Простыни сбиты в комок — она металась в жару, пока были силы. Теперь сил не осталось. Лежит тихо, дышит мелко, через раз. Лекари — трое, лучшие, каких смог найти отец, — разводят руками. Говорят что-то о смертельной лихорадке, о том, что кризис должен наступить сегодня или завтра, и если она его не переживёт... Отец не выходит из кабинета. То ли молится, то ли уже пишет траурный указ. Слуги ходят на цыпочках. Весь дом притих, ожидая самого страшного.

Я сижу у её постели, держу за руку. Рука горячая. Маленькая. Та, что месяц назад держала раненого на охоте зайчонка, тыкала меня в грудь, требовала: «Вылечи!» Теперь она безвольно лежит в моей ладони. Я смотрю на Верею и не могу понять, почему небо — если оно такое доброе, как говорят священники, — забирает её. Почему не меня? Я — бастард, ошибка, лишний рот в доме. Она — наследница, дочь, свет в окне. Заберите меня. Дайте ей жить.

Небо молчит.

Тогда я иду в сад. Ночь. Мокрая трава. Я падаю на колени — прямо в грязь, не замечая холода, не замечая ничего. Смотрю вверх. В то же самое тёмное небо, на которое сейчас смотрит мальчишка под моим окном. И молюсь.

Я не умею молиться. Меня никто не учил. Отец не разрешал мне посещать храм вместе с семьёй — бастарду не место в семейной ложе. Священники обходили меня стороной. Я не знаю правильных слов, правильных жестов, правильных имён. Я просто говорю в небо — отчаянно, зло, со слезами, которых никто не должен видеть. Прошу любого, кто услышит. Любого, кто там, наверху. Любого, кому есть дело до одного глупого мальчишки и его маленькой сестры.

— Спаси её. Прошу. Спаси её. Я отдам всё, что у тебя попросишь. Всё, что есть. Только спаси.

И небо отвечает.

Не светом. Не трубным гласом. Не хором ангельских голосов. Тишиной. А потом — фигурой в саду. В тени старого дуба, что рос у восточной стены.

Я замечаю её не сразу. Она стоит так неподвижно, что кажется частью дерева — тень среди теней. Высокая. Тонкая. Закутанная в плащ, который когда-то был белым, а теперь обгорел до черноты по краям. Она выходит на лунный свет медленно, как будто каждый шаг стоит ей усилий.

И я вижу её лицо.

Вся левая сторона тела обуглена. Ожоги — страшные, глубокие, стягивающие кожу до натянутого пергамента. Глаз на этой стороне — молочно-белый, слепой, невидящий. Волосы только справа, слева — рубцовая ткань, гладкая и блестящая в лунном свете. Крылья... вернее, то, что от них осталось. Правое — сломано в нескольких местах и висит под неестественным углом. Левое — обрубок, обугленная кость.

Но даже так она красива. Не той красотой, которую воспевают поэты. Не той, что заставляет сердца биться чаще. Другой. Страшной. Запредельной. Красотой существа, которое прошло через ад и выжило. Красотой, которая не для человеческих глаз.

Падшая. Изгнанная. Изуродованная собственными сородичами.

Она смотрит на меня одним живым глазом. Смотрит долго. И видит — насквозь. Все мои страхи, всю мою злость, всю мою жалкую, отчаянную любовь к сестре. Видит и не смеётся.

— Ты просишь за неё, — голос у неё тихий, с хрипотцой. Как будто она давно не говорила. Как будто горло тоже было обожжено. — Что ты готов отдать?

— Всё, — говорю я. Мне тринадцать. Я не понимаю значения этого слова. Вернее, понимаю, но не чувствую. Не чувствую, сколько весит «всё».

Она улыбается — печально, почти нежно. Делает шаг. Ещё один. Протягивает обожжённую руку и касается моей груди — там, где сердце. Пальцы у неё холодные, но не как у мёртвого. Как у того, кто долго был на холоде и уже не помнит, что такое тепло.

И забирает часть моей души.

Не больно. Совсем не больно. Просто... пустота. Как будто в груди открылась дверь, в которую дует сквозняк. Как будто кто-то взял и вырезал кусок из самой сердцевины меня — не физической, а той, другой, что составляет суть. И этот сквозняк останется там навсегда.

— Будет сделано, — говорит она.

И уходит. Не исчезает — просто отступает в тень дуба, и тень смыкается за ней, как вода. Я смотрю в темноту и не вижу ничего. Только ветер шелестит листвой.

Наутро Верея открывает глаза. Жар спал. Она просит воды — слабым, но живым голосом. Лекари говорят о чуде. Отец плачет — первый и последний раз в жизни я видел его слёзы. Слуги шепчутся, что боги благословили дом де Зейнов.

Я стою в углу, никому не видимый, и молчу. Я никому не расскажу. Ни тогда. Ни сейчас. Никогда. Ни отцу, который даже не узнает, что его дочь жива не чудом богов, а сделкой с падшим ангелом. Ни Верее — она никогда не узнает, какой ценой оплачена её жизнь. Что часть моей души ушла на то, чтобы она просто дышала.

И что, возможно — я понял это гораздо позже, в темницах Салема, когда мою душу вынимали по кусочкам и не могли уничтожить до конца, — именно эта пустота меня и спасла. Пустоту нельзя разрушить. Её можно только заполнить. А Салем не умел заполнять. Он умел только отнимать.

Я снова поднял глаза к небу.

Там, в вышине, вспыхнула ещё одна «звезда» — особенно яркая. Она горела дольше других, прочертила длинную, изломанную дугу над самым горизонтом. Кто-то, может быть, даже долетел. Выжил. Упал где-то далеко, в лесах или горах. И теперь будет прятаться, зализывать раны, ждать, когда за ним придут.

Мне стало интересно — она всё ещё там, наверху? Та, что забрала мою душу? Или её давно добили в одной из облав, и теперь она — лишь пепел, развеянный над каким-нибудь забытым полем? А может, она до сих пор прячется где-то в тенях мира, как пряталась тогда, в саду, под дубом?

Я не знал. Наверное, никогда не узнаю.

Последняя вспышка погасла. Небо снова стало тёмным. Мальчишка внизу перестал показывать пальцем и теперь стоял молча, вцепившись в рукав стражника.

Я усмехнулся. На этот раз — иначе. Устало. Почти мягко.

Оттолкнулся от подоконника. Закрыл створку. Темнота в комнате стала гуще — свеча давно погасла, а новую я не зажёг. Впрочем, темнота меня не пугала. Она была моим домом. Моим ремеслом. Моей второй кожей.

Здесь, в этой комнате, Князь Тьмы, герой войны и просто уставший человек идёт по замку, потирая ладонь, на которой только что погас шрам в форме разорванной звезды.

Никто не знает. И никогда не узнает.

Так лучше. Так правильно.

За дверью послышались шаги. Тяжёлые. Чёткие. Я узнал эту поступь. Верея возвращалась.

Я выпрямился, натянул маску, приготовился к очередному раунду. Но это уже — начало совсем другой части ночи.

Я вышел в коридор. В голове всё ещё звучало эхо старой молитвы. Я тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Хватит. Сегодняшняя ночь и без того перенасыщена прошлым. Пора возвращаться в настоящее — туда, где демоны прячутся в катакомбах, а сверху падают ангелы.

Коридор был пуст. Факелы на стенах горели вполнакала — прислуга экономила масло. Пламя колыхалось, рисовало на камне длинные, дрожащие тени. Я шёл, и мои шаги звучали глухо, одиноко — единственный звук в спящем крыле замка.

А потом из тени дверной ниши бесшумно выступила фигура.

Слуга. Простой с виду — тёмная ливрея графского замка, руки в белых перчатках, голова почтительно опущена. Он появился так, будто был здесь всегда — просто ждал, когда я пройду мимо.

Я остановился. Не дёрнулся. Не схватился за оружие. За годы в Бытии я научился узнавать своих ещё до того, как они успевали открыть рот. Не по лицу. Не по одежде. По тому, как воздух вокруг них сворачивается в едва заметную спираль. По тому, как тени тянутся к ним, будто к старым друзьям.

Слуга поднял голову.

И ухмыльнулся.

Ухмылка была слишком широкой для человеческого лица. Слишком много зубов. Слишком много понимания в глазах — не слуга, не шпион, не переодетый солдат. Кто-то совсем другой. Кто-то, кто носил человеческую кожу, как я ношу этот потрепанную рубашку — небрежно, чуть криво, потому что своя шкура удобнее, но по уставу не положено.

Он протянул руку. В белой перчатке — сложенный листок пергамента. Без поклона. Без «господин посол». Без единого слова. Просто вложил записку в мою ладонь — холодные пальцы коснулись моего запястья на долю секунды дольше, чем нужно, — развернулся и пошёл прочь.

Не по коридору.

В стену.

Тень в нише колыхнулась, как вода, в которую бросили камень, — и сомкнулась за ним. Ни звука. Ни следа. Только лёгкий запах серы, тут же унесённый сквозняком.

Я хмыкнул.

Алукард в городе. Конечно. Стоило догадаться.

Я развернул пергамент. Всего несколько слов — чёткий, угловатый почерк, которым пишут не люди. Место встречи. Внутренний двор, у стрельбища. Сейчас.

Я смял записку в кулаке. Поднял руку к висящему на стене факелу — пламя лизнуло пергамент, бумага вспыхнула мгновенно, осыпаясь пеплом на каменный пол. Никаких следов. Как всегда.

Идти было недалеко. Я знал этот замок — не наизусть, но достаточно, чтобы не плутать. Левое крыло, вниз по лестнице, через галерею, мимо спящей кухни, где пахло заготовленным на завтра тестом, — и вот уже тяжелая дверь во внутренний двор.

Я толкнул её и вышел в ночь.

Внутренний двор замка был оживлён.

Несмотря на глухой час — или, может быть, именно благодаря ему, — гвардейцы графа не спали. Война отучила их от нормального сна. На стрельбище, освещённом масляными фонарями, несколько молодых солдат упражнялись с арбалетами. Их болты с глухим стуком вонзались в деревянные мишени, расщепляя и без того измочаленное дерево. Среди них я узнал тех самых юнцов из таверны. Румяный детина — он заметил меня первым. Его рука дрогнула, арбалетный болт ушёл в молоко. Он покраснел, что-то буркнул товарищу и отвернулся, пряча глаза. Второй — тот, что с дубиной, — наоборот, уставился на меня с вызовом. Но в его вызове не было прежней тупой спеси. Что-то изменилось. То ли разговор в трактире, то ли слухи, которые ползут быстрее, чем хотелось бы.

У края арены, на грубо сколоченной скамье, сидел ветеран. Тот самый. С Демоновых Топей. Он чистил меч — медленно, методично, длинными движениями точильного камня вдоль лезвия. Сталь пела. Он не смотрел на меня, но я знал, что он заметил моё появление. Знал и то, что он не встанет, не поклонится, не нарушит молчания пустыми формальностями. Вместо этого он просто поднял подбородок — короткий, скупой жест узнавания. Свои. Этого было достаточно.

Я перевёл взгляд в дальний конец двора.

Там, где свет фонарей сходил на нет, где арена переходила в хозяйственные постройки и двери в казармы, стояла фигура. Неестественно высокая, закутанная в длинный бесформенный плащ. Капюшон был надвинут низко, закрывая лицо. Со стороны — кто-то из наёмников-полукровок, каких много на границе. Или торговец, которому не спится. Или кто-то, кто предпочитает не показывать лица.

Я знал, кто это.

Пошёл через двор. Не быстро. Не медленно. Мои шаги были спокойны, дыхание — ровным. Я миновал стрельбище, чувствуя спиной взгляды молодых солдат. Миновал скамью ветерана — тот всё так же не поднял головы, но уголок его губ дрогнул. Он тоже что-то почуял. Старый солдат, прошедший Топи, не мог не почуять.

Я остановился в двух шагах от фигуры в плаще.

— Алукард.

Плащ упал с головы — не снятый, а именно упавший, как будто ткань сама испугалась того, что скрывает. И я увидел лицо.

Не человеческое. И не демоническое в полной мере. Алукард носил человеческую внешность, как маску, — но носил её небрежно, позволяя проступать под ней истинной сути. Кожа — слишком бледная, с сероватым отливом. Глаза — угли, притушенные вековой иронией. Черты лица — острые, как лезвия, которыми он когда-то работал надо мной. Рот — слишком широкий, но улыбка была почти тёплой.

— Князь Тьмы, — голос Алукарда лился как мёд, в нём слышалась искренняя, почти человеческая теплота. — Выглядишь как человек. Отвратительно. Тебе не идёт, — состроил он тут же грустную гримасу.

Я хмыкнул.

— Ты тоже. Где раздобыл ливрею?

— Одолжил у одного из графских слуг. Он любезно согласился поспать в кладовой. — Алукард вытянул перед собой руки в белых перчатках, повертел их с брезгливым интересом. — Ненавижу белый цвет. Маркий. И унизительный.

— Ты ко мне за модными советами пришёл?

— Увы, — он вздохнул — или издал звук, который у людей назывался бы вздохом. — Дела. Ты не просил разведать, кто вышел из Разлома. Но я разведал.

Я скрестил руки на груди, приготовился слушать. Алукард всегда говорил по делу — быстро, чётко, без лишних слов. Этому его научили века службы сначала Вельзевулу, потом Салему, потом мне.

— Четверо, — начал он. — Не архидемоны. До архидемона им далеко, как вот этому твоему арбалетчику — до маршала Империи. Но и не низшие твари. Демоны Скверны.

Я чуть прищурился. Демоны Скверны. Я знал, что это значит. Не рождённые в Бытии. Поглощённые. Когда-то — люди, гномы, эльфы, представители других рас, которым не повезло оказаться слишком близко к Разлому. Скверна — субстанция из глубин Бытия — просачивается в живое существо, перемалывает его суть и пересобирает заново. То, что получается на выходе, — уже не смертный. Но и не демон. Что-то промежуточное. Что-то, что помнит свою прежнюю жизнь и ненавидит новую. Что-то очень, очень опасное.

— У них есть стихии, — продолжал Алукард. — Не в том смысле, в каком у ваших магов. Скорее... специализация. Первый называет себя «Тот, кто похож на Ветер». Быстрый. Невидимый. Бьёт оттуда, откуда не ждёшь. Второй — «Тот, кто похож на Огонь». Разрушитель. Его магия — пламя, но не ваше, не то, что подчиняется законам физики. Пламя Скверны. Жжёт даже камень. Даже воду.

Он сделал короткую паузу, и его угольные глаза блеснули.

— Третий — «Тот, кто похож на Тьму». — Алукард усмехнулся, и в этой усмешке была вековая ирония. — Смешное имя. Он понятия не имеет, что такое тьма. Но для смертного — достаточно опасен. Управляет тенями. Не так, как я, — примитивно, грубо. Но в умелых руках и дубина может убить.

— А четвёртый?

Улыбка Алукарда погасла. Он посмотрел на меня — и впервые за этот разговор в его глазах не было иронии. Только холод.

— Четвёртый... «Тот, кто похож на Святость».

Я молчал. Переваривал.

— Святость? — переспросил я наконец.

— Он был жрецом. До того, как его поглотила Скверна. Каким-то богам молился, каким-то чудесам служил. Теперь его вера... деформирована. Он искренне считает, что Скверна — это благословение. Что он несёт «истинный свет». И его магия — это извращённая, вывернутая наизнанку версия целительства. Он не лечит. Он «освящает». Превращает живое в неживое. Неживое — в прах. Праху придаёт форму и заставляет служить.

— Некромантия?

— Внешне похоже. Но хуже. Некромант поднимает мёртвых. Этот... он убеждает реальность, что всё вокруг должно умереть. И реальность ему верит.

Я молча кивнул. Четверо. Ветер, Огонь, Тьма и Святость. Не архидемоны, но достаточно сильные, чтобы прорвать оборону города. Те трое, что устроили погром в день нашего прибытия, — это, видимо, были они. И теперь они прячутся в катакомбах, ждут момента.

— Спасибо, — сказал я. — Это ценная информация.

— Я знаю, — Алукард склонил голову набок. — Я всегда доставляю ценную информацию. Это моя работа. Ну, одна из.

Я позволил себе короткую паузу. Потом спросил — уже другим тоном, не деловым:

— Как там у нас?

Алукард моргнул. А потом — рассмеялся. Не зло. Почти по-человечески. С присвистом, с каким-то дребезжащим эхом, будто колокольчик, забытый в склепе.

— О, у нас всё великолепно. Эйла дорвалась до власти. Ты — здесь, на земле, а княжество — на ней. И она... строит. Всех. Гвардию — в первую очередь. Твои гвардейцы, Князь Тьмы, теперь маршируют в три шеренги и отдают честь. Представляешь? Демоны отдают честь небожителю.

Я улыбнулся. Та самая Эйла. Опалённая, изгнанная, сломанная и собранная заново. И всё равно командующая.

— Но это ещё не всё, — продолжал Алукард, и в его голосе появились нотки, подозрительно похожие на жалобу. — Она запретила мне читать. В библиотеке, Каир. В твоей библиотеке. Она сказала, что я «порчу книги когтями». Мои когти, между прочим, всегда чистые! Да и стригу я их постоянно…

Я вспомнил. Ещё в темнице, ещё до побега — Алукард, тогда ещё мой палач, смотрел на Эйлу иначе, чем на других узников. Я тогда не понимал. Думал — профессиональный интерес. Или извращённое любопытство садиста. А понял гораздо позже, уже после побега, когда заметил, как он замолкает при ней. Как старается не показывать когти. Как однажды принёс ей книгу — старую, потрёпанную, на небесном диалекте, — и положил у дверей камеры, не сказав ни слова.

— Она просто не понимает твоей тонкой душевной организации, — сказал я.

— Вот именно! — Алукард воздел палец к небу. — Душевной организации! Я ей то же самое говорю. Она не слушает. Говорит: «Ты демон, у тебя нет души». Это оскорбительно, Каир. Я требую, чтобы ты вернулся и навёл порядок. Как твой верный слуга, я...

— Ты — мой верный слуга, — перебил я, — и ты справляешься. Что там Альд?

Алукард вздохнул — на этот раз без театральности.

— Альд... Альд лечит. Зверушек. Ты же знаешь, Бытие полно всякой живности, которая периодически страдает. Кто-то попал под лавину. Кого-то подрали дикие твари. Кого-то... ну, кого-то подрала Эйла на тренировке. Альд штопает всех. Он говорит, что это помогает ему загладить то, что он делал в темницах.

Альд. Бывший лекарь при темнице Салема. В отличие от Алукарда, он никогда не был палачом по собственной воле — просто служил тому, кому был верен. А верен он был Алукарду. И когда Алукард перешёл на мою сторону, Альд перешёл вместе с ним — молча, без вопросов, без колебаний. Теперь он залечивал раны, которые когда-то помогал наносить. Странное искупление. Но я не вмешивался. У каждого свой путь.

— А остальные? Освобождённые узники?

— Восстанавливаются, — Алукард пожал плечами. — Медленно. Некоторые — очень медленно. У кого-то душа была повреждена так сильно, что уже не зарастёт. Но они живы. Они свободны. Для многих это... достаточно.

Я кивнул. Во владениях Князя Тьмы — Каира — всё было хорошо. Настолько, насколько может быть хорошо в Бытии. Насколько может быть хорошо, когда твоя гвардия — из демонов, твой командующий — падший ангел, твой лекарь — бывший тюремный врач, а твой самый верный слуга — существо, которое когда-то вынимало твою душу по кусочкам.

Семья. Другого слова у меня для них не было.

— Позаботься о землях до моего возвращения, — сказал я.

Алукард отступил на шаг. Выпрямился во весь свой неестественный рост — а сейчас он был высок, выше любого человека, выше большинства демонов. И отвесил шутовской поклон. Низкий. С вывертом кисти. С явной издёвкой над придворным этикетом, над церемониями, над всей этой человеческой вознёй с титулами и реверансами.

— Как прикажешь, Князь Тьмы. Верну тебе твоё княжество в целости. Разве что Эйла, возможно, переименует его в свою честь. Я не буду ей мешать. Она слишком меня пугает.

И исчез.

Не ушёл — именно исчез. Столб адского пламени — чёрного с алыми прожилками — с грохотом вырвался из земли там, где он только что стоял. Пламя взметнулось на высоту двух человеческих ростов, опаляя камни двора, выжигая в них неглубокую воронку. Запах серы ударил в ноздри. Искры разлетелись по двору и погасли в воздухе, не долетев до земли.

Тишина.

А потом — крики.

Молодые солдаты на стрельбище попадали с ног. Тот, что потирал челюсть в таверне, схватился за арбалет и начал дико озираться, пытаясь понять, куда стрелять. Второй — румяный детина — просто замер с открытым ртом. Третий что-то орал — кажется, «Тревога! Демон в замке!».

Где-то в казарме зажглись окна. Захлопали двери. Послышался топот — гвардейцы, разбуженные грохотом, хватали оружие и бежали во двор.

Ветеран — тот, что сидел на скамье, — вскочил первым. Меч в его руке был уже обнажён, стойка — низкая, боевая. Он впился взглядом в дымящуюся воронку, в меня, стоящего над ней, — и медленно, очень медленно опустил клинок.

Он понял. Может, не всё. Но достаточно. Его взгляд встретился с моим — и в этом взгляде не было страха. Только старая, видавшая виды усталость. И тень уважения.

Я поднял руку — открытую ладонь в сторону гвардейцев, успокаивающий жест.

— Всё в порядке. Просто мой курьер. Уже ушёл.

Солдаты переглядывались. Кто-то всё ещё держал арбалет на изготовку. Кто-то шептал молитву. В воздухе висела сера и растерянность.

Я развернулся и пошёл прочь со двора. За моей спиной молодые солдаты всё ещё перешёптывались, а командир караула выкрикивал приказы, пытаясь восстановить порядок. Мальчишка-арбалетчик — тот самый, из трактира, что вызывал меня на драку, — смотрел мне вслед. И в его взгляде ужас смешивался с чем-то, чего я не ожидал. С восхищением.

Я усмехнулся себе под нос. Этому парню ещё предстоит узнать, что демоны не всегда приходят в столбах пламени. Иногда они приходят в ливреях, с ухмылкой на лице и запиской в белой перчатке.

Дверь в замок. Лестница. Коридор. Моё крыло. Я шёл, не оглядываясь. Ночь продолжалась. До рассвета оставалось несколько часов. До праздника — меньше.

Где-то в подвалах и катакомбах четверо демонов Скверны ждали своего часа. Ветер, Огонь, Тьма и Святость. Четверо бывших смертных, перемолотых Скверной и выплюнутых обратно — искалеченными, злыми, сильными. Они пришли мстить. Они пришли убивать. Они не знали, что здесь их уже ждут.

В моей голове звучали имена, которые назвал Алукард. Я раскладывал их по полочкам, прикидывал тактику, оценивал угрозу. Это была работа — привычная, холодная, почти успокаивающая. Работа, которой меня научили в Бытии. Работа, которую я делал лучше всего.

Из задумчивости меня выдернул звук шагов. Быстрых. Тяжёлых. Знакомых.

Я поднял голову. Из-за поворота коридора вылетела Верея. Щёки горят. Плащ развевается за спиной. В глазах — раздражение, смешанное с чем-то ещё. С облегчением? С тревогой? Трудно сказать. Она явно обыскала ползамка.

— Каир! Где тебя демоны носят?!

Я не удержался.

— Буквально только что здесь был один. Передавал привет. Вы чуть-чуть разминулась.

Она не оценила шутку. Подлетела, схватила меня за рукав, дёрнула за собой.

— Праздник перенесли. Церемония награждения уже началась. Граф ждёт. Весь цвет Одри в сборе. Посол Империи не имеет права опаздывать!

— Подожди, я...

— Никаких «подожди»! Ты и так выглядишь непонятно как. Какой из тебя посол, когда от тебя несёт серой?! Почему кстати? Ай, неважно. Нет времени!

Я позволил себя тащить. Не потому что не мог вырваться — мог. Просто в кои-то веки Верея ругала меня не как инквизитор, а как... сестра. Раздражённо, фамильярно, без чинов и титулов. Почти как в детстве, когда она тащила меня в сад смотреть на пойманную жабу.

Мы пролетели мимо моей двери — Верея буквально впихнула меня в комнату.

— У тебя минута. Приведи себя в порядок. И надень что-нибудь приличное. Ты посол, а не босяк с большой дороги!

— Вообще-то я князь, — заметил я, стягивая пропахшую серой рубаху.

— Ты — опоздавший князь. Шевелись. Или я войду и одену тебя сама.

Я усмехнулся. Представил инквизитора Верею де Зейн, застёгивающую пуговицы на камзоле Князя Тьмы. Картинка была достойная.

Но спорить не стал. Натянул первый попавшийся камзол — тот самый, тёмно-серый, единственный приличный, что оставался в моём арсенале. Застегнулся на ходу. На пояс — шпага. В карман — перстень для Лоренца, холодный, тяжёлый, ждущий своего часа.

Сорок секунд. Я вышел в коридор, на ходу завязывая манжету.

— Ты даже не причесался, — процедила Верея, окидывая меня взглядом.

— Зато я почти трезв.

Она закатила глаза — медленно, с чувством, с той особенной интонацией, которую вырабатывают только сёстры за многие годы практики.

И мы пошли. В главный зал. На праздник. На бал, который должен был стать ловушкой для демонов — и который, как я теперь знал, ею и станет.

Ветер, Огонь, Тьма и Святость. Четверо.

Я мысленно перебирал их имена, как чётки. Алукард дал мне информацию. Теперь оставалось её использовать.

За дверями зала уже гремел голос церемониймейстера, зачитывающий имена.

Представление начинается. Мой выход — последним. Как всегда.

У дверей Верея остановилась. Отпустила мой рукав. Одернула свой камзол — безупречный, чёрно-алый, инквизиторский. Поправила воротник. Бросила на меня последний, оценивающий взгляд — как генерал осматривает солдата перед парадом.

— Постарайся не опозорить титул, — сказала она.

— Какой именно? — уточнил я. — Князя Империи или Князя Тьмы? У меня из основных их два, знаешь ли. Выбирай.

Она не ответила. Просто снова закатила глаза и цокнула языком.

Я задержался на секунду. Прислонился плечом к дверному косяку. Из зала пахло вином, духами, горячим воском и тем особенным запахом, который бывает только на балах в осаждённых городах, — смесью отчаяния и показного веселья. Я поправил манжеты. Проверил шпагу — на месте. Потрогал перстень в кармане — холодный, тяжёлый, ждущий своего часа.

Маска сама наползла на лицо. Я почти физически почувствовал, как черты слегка меняются — уголки губ приподнимаются, глаза становятся пустыми, взгляд — рассеянно-насмешливым. Шут. Повеса. Циник. Тот, кого все ожидают увидеть. Тот, кого безопасно показывать публике.

Я шагнул в зал.

Церемониймейстер — высокий, сухой как жердь старик с лицом, напоминающим печёное яблоко, — стоял на небольшом возвышении у дальней стены. В руках он держал длинный пергаментный свиток, исписанный именами. Рядом с ним, вытянувшись по стойке смирно, застыли два герольда — юнцы лет шестнадцати, явно первый раз на такой должности. Один из них нервно теребил край своего дублета.

Я скользнул в тень у колонны. Мой выход — последним. Так всегда: хозяин замка представляется последним из гостей, если, конечно, среди приглашённых нет короля, императора или кого-то, чье имя на порядок выше имени владельца. Имеющихся особ королевской крови представляют в самом конце. Сегодня королевской крови в зале не было — только один бастард с титулом, выслуженным на войне. Обо мне объявят последним. По полному имени. С фамилией.

Я приготовился ждать.

Церемониймейстер откашлялся и продолжил зачитывать имена. Его голос разносился по залу, отражаясь от высоких сводов.

— Леди Амалия ди Корсо, баронесса Северного Предела и её прекрасная дочь Аделия ди Корсо!

Баронесса — пожилая дама в тяжёлом бордовом платье, которое, казалось, весило больше, чем она сама, — выплыла в центр зала, поддерживаемая своей дочерью — молодой девушкой лет семнадцати. Поклон. Аплодисменты. Они заняли место среди гостей, и церемониймейстер двинулся дальше по списку.

— Магистр Гейдель, представитель Гильдии чародеев восточных провинций!

Обвисшее лицо, глаза человека, который знает, что его магия бесполезна против того, что приходит из Разлома. Он поклонился рассеянно, почти не глядя на публику, и быстро отошёл в сторону, к столу с закусками. Маг максимум третьего уровня, не выше. Но сейчас ценились даже такие неумехи.

— Господин Эрвин Марк, глава Купеческой гильдии Одри!

Толстый, румяный мужчина с золотыми перстнями на каждом пальце. Он вышел важно, поклонился с достоинством человека, чьи деньги финансируют оборону города. Ему хлопали громче, чем баронессе, — деньги любят больше, чем титулы.

— Инквизитор второго уровня Верея де Зейн, представитель Святой Канцелярии при чрезвычайной миссии Его Императорского Величества!

Верея вышла. Спина прямая, подбородок вздёрнут, лицо бесстрастное. Чёрно-алые цвета Инквизиции сидели на ней так же естественно, как дыхание. Она была безупречна. Она была прекрасна. Она была — я видел это по лицам гостей — пугающа.

А потом церемониймейстер добавил — явно от себя, потому что в протоколе этого не было:

— Сестра героя Войны!

И зал ожил. Аплодисменты стали громче. Кто-то выкрикнул: «Слава дому де Зейн!» Кто-то поднял бокал. Верея чуть покраснела — я видел, как побелели костяшки её пальцев, сжатых в кулак, — но улыбнулась. Вежливо. Сдержанно. Как положено.

Я смотрел на неё из своей тени и думал: она всё ещё не понимает. Не понимает, что её представляют не как инквизитора, не как мага второго уровня, не как представителя Канцелярии. Её представляют как мою сестру. И это — не честь. Это — бремя. Бремя, которое она понесёт до конца жизни, потому что фамилия де Зейн теперь навсегда связана с моей легендой. С моей ложью.

Верея отошла, встала у противоположной колонны. Бросила на меня быстрый взгляд. Я чуть приподнял бокал — привет, мол, вижу. Она не ответила.

Церемониймейстер прокашлялся. Настала очередь графа.

— Его Светлость граф Орландо ди Одри, владетель Западного Предела, хранитель Врат и защитник границы!

Граф вышел. Без помпы. Без золота. В том же простом, но добротном камзоле, в котором мы видели его в кабинете. Только на плече — фамильный герб: серебряный сокол на чёрном поле. Он не улыбался. Не кланялся. Просто встал в центре зала и кивнул — коротко, по-военному.

Зал взорвался аплодисментами.

Ему хлопали не из вежливости. Ему хлопали искренне — за то, что он остался. За то, что не бежал. За то, что держал город, когда всё вокруг рушилось. Граф стоял и принимал эту благодарность с каменным лицом человека, который знает, что аплодисменты — это ещё не победа.

Он поднял руку, призывая к тишине.

— Друзья, — его голос звучал глухо, устало, но твёрдо. — Я не буду произносить долгих речей. Сегодня мы празднуем не победу. Победа ещё далеко. Сегодня мы празднуем жизнь. И жизнь — это уже победа. Для моих людей. Для моего города. Для моего сына, — он сделал короткую паузу, и взгляды гостей обратились к Лоренцу, который стоял у помоста, сжимая в руке бокал. — Ему сегодня исполняется восемнадцать. Он станет мужчиной в осаждённом городе, на границе войны. Но пока мы живы — мы помним, за что сражаемся. Пейте. Танцуйте. Любите. Смерть подождёт.

Тишина. А потом — новый взрыв аплодисментов, ещё громче. Кто-то крикнул: «За графа!» Кто-то — «За Одри!» Музыканты, сидевшие в углу, заиграли что-то бравурное. Праздник набирал обороты.

Граф занял своё место рядом с сыном. Лоренц что-то сказал ему — я не слышал слов, но видел, как отец положил руку ему на плечо. Тяжёлая рука. Рука человека, который знает цену жизни.

И тогда церемониймейстер поднял свиток, который до этого держал отдельно — маленький, но, видимо, самый важный, — и зачитал последнее имя.

Его голос, усиленный магическим резонансом, разнёсся по залу, перекрывая и музыку, и гул голосов, и звон бокалов:

— Его Светлость Каир де Зейн, Князь Тьмы, бывший Главнокомандующий объединёнными силами Небес и Земли, герой Дымящихся Руин, личный посол Его Императорского Величества Лориэна Первого!

Зал затих.

Не просто затих — смолк. Шёпот оборвался, как перерезанный ножом. Музыкант сбился с такта. Бокал, поднятый чьей-то рукой, замер в воздухе. Тишина была такая, что я слышал, как потрескивают свечи в люстрах.

Я вышел из тени колонны.

И пошёл через зал.

Мои шаги отдавались от каменных плит гулко, размеренно. Я не торопился. Не смотрел по сторонам. Но я чувствовал взгляды — всей кожей, каждым шрамом. Они смотрели. Все.

Восторг — на лицах молодых офицеров. Тех, что были рядовыми, когда я воевал на Топях. Тех, что выросли на легендах о герое, в одиночку остановившем орду. Я видел, как у одного из них — совсем юного, с ещё не пробившимися усами — дрожали губы. Он смотрел на меня так, как смотрят на святых. Если бы он знал.

Тревога — на лицах купцов. Толстый Эрвин Марк нервно теребил свои перстни. Он не знал, чего ждать от живой легенды. Легенды — они хороши в балладах, но когда легенда входит в зал, от неё можно ждать чего угодно. Особенно если эта легенда — бастард, выскочка, человек без роду и племени, получивший титул за грязную работу.

Злость — в глазах пары баронов с периферии. Я видел, как они переглянулись. Как скривились их рты. Они считали меня узурпатором. Человеком, который занял не своё место. Бастардом, посмевшим носить фамилию де Зейн наравне с законными наследниками. Что ж. Их право. Я не нуждался в их одобрении.

Поддержка — в глазах старого ветерана, который снова был здесь, в зале, у дальней стены. Он не хлопал. Не улыбался. Просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с выражением, которое я слишком хорошо знал. Свои. Те, кто прошёл Топи. Те, кто понимал цену.

И ещё — восхищение. В глазах Лоренца. Юноша смотрел на меня, забыв о бокале, забыв о празднике, забыв обо всём. Он смотрел так, как Верея смотрела когда-то — много лет назад, в саду, с деревянным мечом в руке. «Научи меня». Ему не нужно было говорить это вслух. Я читал это в его лице.

«Ну конечно. Герой войны, собственной персоной. Лично победивший короля демонов. В одиночку переломивший весь ход войны».

Я дошёл до центра зала. Остановился. И поклонился.

Не так, как кланяются аристократы. Не так, как кланяются офицеры перед вышестоящим чином. Не так, как кланяются послы, представляя верительные грамоты. Нет. Я отвесил шутовской поклон — низкий, с вывертом кисти, с отставленной в сторону ногой, с преувеличенной грацией площадного фигляра. Точь-в-точь как Алукард полчаса назад во дворе. Издёвка над церемониалом. Издёвка над титулами. Издёвка над самим собой.

По залу пробежал неуверенный смешок. Кто-то захлопал — но быстро осёкся, не понимая, уместно ли. Бароны нахмурились. Купцы зашептались. Молодые офицеры смотрели растерянно — их герой вёл себя не как герой.

Я выпрямился. Натянул маску — широкую, фальшивую улыбку, которая никогда не достигала глаз. Маску весельчака. Маску шута. Маску, которую носил годами и которая приросла к лицу так, что я сам иногда забывал, где заканчивается она и начинаюсь я.

С разворота, не глядя, я перехватил бокал с подноса у проходившей мимо официантки.

Девушка ахнула. Поднос дрогнул — пара пустых бокалов покачнулась, но не упала. Она была хорошенькая: тёмные волосы, убранные под чепец, большие карие глаза, которые сейчас стали ещё больше от неожиданности. Лет семнадцать. Из тех, кого набирают в прислугу из беженцев, потому что своих рук не хватает.

Я, не прерывая движения, свободной рукой шлёпнул её чуть пониже спины.

Легонько. Небрежно. Как будто это было само собой разумеющимся. Как будто я делал так тысячу раз. Как будто это был не я, а тот, другой Каир — тот, которого все ожидали увидеть. Повеса. Бабник. Циник.

Официантка вспыхнула. Отскочила. Пара пустых бокалов с подноса всё-таки полетела на пол — один из магов, тот самый, с обвисшим лицом, машинально поймал их левитацией. Девушка пробормотала что-то невнятное и скрылась в подсобке, провожаемая смешками молодых офицеров.

Я поднёс бокал к губам. Отпил. Кислятина. Та самая, местная. Я даже не поморщился.

И только тогда позволил себе бросить взгляд туда, где у колонны стояла Верея.

Она смотрела на меня. Вернее — прожигала взглядом. Если бы инквизиторские взгляды могли убивать, я бы уже лежал на полу с дымящейся дырой в груди. Её лицо было бесстрастным, но глаза... О, эти серые глаза. В них читалось такое кристаллизованное, такое чистое презрение, что я почти зааплодировал. Почти.

А потом она закатила глаза. Медленно. С чувством. С той самой интонацией, которая говорила: «Я знала, что ты это сделаешь. Я ждала этого. И ты всё равно меня разочаровал».

Я чуть приподнял бокал в её сторону — салют, мол. Она не ответила. Отвернулась. Заговорила с магом. Официальная беседа. Инквизитор на задании.

Я снова отпил вина. Обвёл зал взглядом поверх края бокала.

Представление окончено. Маска надета. Я вошёл в роль.

Где-то в тени колонны — я знал это — стоял переодетый слуга, которого на самом деле не существовало. Где-то в подвалах и катакомбах прятались четверо демонов Скверны. Ветер, Огонь, Тьма и Святость. Четверо, которые пришли мстить. Четверо, которые не знали, что их ждут.

Где-то в Бытии Эйла строила гвардию. Альд лечил сломанных. Алукард прятал книгу подальше от своей командирши и, возможно, перечитывал украдкой, портя страницы когтями.

А здесь, в этом зале, под звуки бравурной музыки и звон бокалов, Князь Тьмы, герой Дымящихся Руин, личный посол Его Императорского Величества и просто уставший человек стоял у колонны с кислым вином в руке и ждал.

Ждал, когда начнётся настоящий праздник.

Потому что я знал — и Алукард знал, и граф знал, и, возможно, даже Верея начинала догадываться — что этот бал не закончится танцами.

Он закончится кровью. Я сделал ещё глоток. Маска держалась. Представление же — продолжалось.

Глава 6: Праздник и Кровь

Музыканты старались. Им платили за то, чтобы они создавали атмосферу праздника, и они честно отрабатывали свой хлеб. Скрипки взлетали, флейты заливались, барабан задавал ритм, под который даже самые неуклюжие гости могли двигаться в такт. Но чем громче они играли, тем отчётливее я слышал другое: тишину. Настоящую тишину этого зала — тишину людей, которые улыбаются, потому что боятся заплакать. Тишину, которую не заглушить никакой музыкой. Музыка врала. Все здесь врали.

Скрипки завывали в притворном веселье, флейты выводили рулады, которым никто не верил, а ударник бил в барабан так, будто хотел заглушить не праздничный шум, а что-то другое — низкий, утробный гул, сочившийся сквозь каменные стены замка. Дыхание Разлома. От него вибрировало в зубах, от него звенело в костях, от него хотелось пить. И пили. Кислое местное вино, которое в мирное время не подали бы и на кухне для прислуги, здесь хлестали литрами. Не ради вкуса. Ради того, чтобы утопить липкий, тошнотворный страх, пропитавший воздух гуще, чем запах пота и духов.

Я стоял в тени колонны и смотрел, как зал пытается убедить себя, что жизнь ещё возможна.

Получалось скверно. Но люди старались.

Лоренц, юный наследник графа Одри, танцевал с румяной девушкой в белом платье. Неуклюже. Старательно. Она смеялась — слишком громко, слишком звонко, с теми истеричными нотками, что выдают не радость, а желание забыться. Он краснел, сбивался с такта, наступал ей на подол. Обычные дети. Обычный праздник. Только за стенами — война. И под полом — четверо демонов Скверны, которые ждали своего часа. Или уже не ждали.

В кармане у меня лежал перстень — подарок для именинника, так и не вручённый. Холодный. Тяжёлый. Ждущий. На груди, под рубашкой, висел Келиостр. Молчаливый. Настороженный. Он тоже чуял.

В другом конце зала маячила Верея. Беседовала с местным магом — обвисшее лицо, потухшие глаза, третий круг, давно потерявший веру в своё ремесло. Время от времени она бросала на меня взгляды — острые, полные укора. Я их заслужил. Шутовской поклон в стиле Алукарда и эпизод с официанткой всё ещё были свежи в её памяти. Ничего. Пусть злится. Злость — это эмоция. Эмоция — это жизнь. А жизнь — это уже победа, как сказал граф.

Граф как раз проходил мимо. Бокал в руке, лицо — маска усталости, чуть тронутая трещиной отеческой нежности, когда он смотрел на сына.

— Ну что, посол? Нравится наш скромный праздник?

Я поднял бокал, не глядя на него.

— Восхитительно. Особенно удачно подобран аромат. Чёткие ноты отчаяния, с терпким послевкусием обречённости.

Он коротко хмыкнул.

— Мой сомелье старается.

— Передайте ему мои комплименты.

Он хотел что-то ответить, но музыканты смолкли. Графу подали знак, и он, тяжело вздохнув, отставил бокал и направился к помосту. Лица гостей обратились к нему — с надеждой, с отчаянием, с желанием услышать хоть что-то, за что можно зацепиться.

Я не слушал. Я ждал.

После разговора с Алукардом я знал, кого мы ждём. Четверо. Демоны Скверны. Не рождённые в Бытии — поглощённые им. Бывшие люди, гномы, эльфы. Перемолотые ядом, пересобранные во что-то новое. Ветер, Огонь, Тьма и Святость. Четверо. Они уже здесь. И праздник — идеальная цель.

Если бы я был на их месте, я бы ударил сейчас.

Граф на помосте поднял бокал:

— За наших детей. За тех, кто будет жить после нас. За тех, ради кого мы...

Он не договорил.

Потому что свет в зале умер.

Не погас — именно умер. Свечи в люстрах, масляные лампы на стенах, даже магические кристаллы, вплетённые в гирлянды, — всё разом потеряло силу. Не погасло, не замигало — просто перестало быть. Как будто кто-то выключил само понятие «свет».

Темнота.

Густая, осязаемая, живая. Она не была отсутствием — она была присутствием. Она дышала. Она двигалась. Она обволакивала лица, руки, горла, и люди кричали, не слыша собственных голосов, потому что звук тоже умер.

А потом тьма заговорила.

Не голос — много голосов. Со всех сторон одновременно. Шёпот, который звучал внутри головы, а не снаружи. Не слова — образы, ощущения, воспоминания, которые не были твоими, но на мгновение становились.

Я увидел горящую деревню. Не свою — чужую. Деревянные дома, крытые соломой. Фигурки, мечущиеся в огне. Демонические дети. Демонические женщины. Демонические старики, которые не умели сражаться. Их резали — методично, умело, без злобы. Просто работа. Искатели приключений. «Лицензированные исследователи приграничья». Герои. Они делали своё дело.

И в этом аду стоял он.

Демон. Багровая кожа, небольшие рога, загнутые назад. Золотые глаза — сейчас широко раскрытые, полные не ярости, а чего-то худшего. Осознания. Он стоял на коленях в пепле своего дома и держал в руках то, что осталось от младшей дочери. Не тело. Меньше, чем тело. Он не кричал. Он просто смотрел. И тьма вокруг него — та самая, что сейчас заполнила зал, — только начинала просыпаться. Только начинала учиться слушаться.

Видение исчезло.

Я моргнул. И увидел его.

Он стоял в центре зала. Не там, где только что был помост графа, — помост исчез, поглощённый тьмой. Он стоял на пустом пространстве, которое само расчистилось вокруг него, потому что тьма отталкивала людей мягко, но неумолимо. Багровая кожа. Золотые глаза. Небольшие рога. Руки — длинные, суставчатые, с чёрными когтями, которые сейчас были опущены вдоль тела.

— Я — тот, кто похож на Тьму, — произнёс он. На этот раз вслух. Голос — низкий, вибрирующий, заставляющий стёкла дрожать. — И я пришёл за вашим светом.

Тьма сгустилась вокруг него, как живой плащ. Она была не магией — магия подчиняется правилам, у магии есть пределы. Это было что-то другое. Сама суть Тьмы — той, что была до света и будет после. Кар'талос — я знал его имя от Алукарда — не управлял ею. Он стал ею. И она стала им.

Верея среагировала первой.

Огненная Руна вспыхнула в её ладони — не заклинание, а целая серия, каскад ослепительных вспышек, направленных не в демона, а вверх, к потолку. Она пыталась дать людям свет — хоть какой-то, хоть на пару секунд. И у неё почти получилось. Пламя взметнулось, разорвало темноту — и погасло, задохнувшись, как костёр, на который вылили воду.

— Светлые заклинания, — произнёс Кар'талос почти задумчиво. — Знаешь, сколько я их перевидал? Сотни. Тысячи. Все одинаковые. Все бесполезные.

Он поднял руку — медленно, почти лениво. Тьма вокруг него сгустилась, оформилась в подобие копья — того самого, которым он пытался убить Лоренца в зале. Я видел, как оно рождается из теней: длинное, узкое, невесомое на вид, но полное такой концентрированной пустоты, что воздух вокруг него трещал и сворачивался спиралью.

И он метнул его.

Не в Верею. Не в графа. Не в толпу гостей, прижавшихся к стенам.

В меня.

Копьё полетело быстро — быстрее, чем любая стрела, быстрее, чем любое заклинание, которое я видел. Тьма не подчиняется законам физики. У неё нет веса, нет инерции, нет сопротивления воздуха. Только направление. Только цель.

Я мог бы увернуться. Мог бы шагнуть «между» — туда, где меня не достать. Мог бы отпрыгнуть, пригнуться, уйти в сторону. Я видел траекторию — она была прямой, предсказуемой. Это копьё создано для убийства, но не для манёвра.

Но за моей спиной стояли люди. Гости. Слуги. Та самая официантка, которую я шлёпнул по заду, и которая теперь вжималась в колонну, закрывая лицо руками. Если я уйду — копьё ударит в них. Пройдёт сквозь них, как нож сквозь масло. Оставит пустоту там, где были живые люди.

Я остался на месте.

Копьё ударило в грудь.

Холод. Тот самый холод — не ветер, не сталь, а отсутствие всего. Он потёк по телу, разворачиваясь, пронизывая, пытаясь превратить меня в ничто. Я почувствовал, как рёбра вибрируют, резонируя с этой убийственной пустотой. Почувствовал, как сердце сбивается с ритма. Почувствовал, как лёгкие наполняются не воздухом, а чем-то, что не было ни газом, ни жидкостью — просто отсутствием.

Камзол выдержал. Я не знаю, почему — может быть, дело было в Келиостре, который уже просыпался на груди, втягивая тьму в себя. Может быть, в том, что копьё было направлено не на материю, а на душу. Может быть, в том, что я уже перестал быть обычной материей. Как бы то ни было, ткань не распалась. Только задымилась — тонкие струйки дыма поползли от ворота.

Келиостр гудел. Низко. Глухо. Узнаваемо. Он поглощал тьму, как сухая земля поглощает воду, — и тьма уходила, растворялась, исчезала в нём. Камень на груди стал тёплым. Почти горячим. Но не обжигал.

Я выдохнул. Живой. Снова.

Поднял глаза на Кар'талоса.

— Это всё? — спросил я. Голос прозвучал ровно. Спокойно. Даже скучающе. — Или у тебя есть ещё?

Тьма вокруг него дрогнула. Не от страха — от изумления. Он только что видел, как его копьё, способное прошить навылет троих закованных в латы гвардейцев, ударило в незащищённую грудь — и не оставило следа. Даже одежда выдержала.

Он не атаковал. Он стоял. Ждал. И это было страшнее любой атаки.

Я вышел из тени колонны.

Не прячась. Не скрываясь. Мои шаги звучали гулко в мёртвой тишине — единственный звук, который тьма не могла заглушить. Кар'талос повернул голову. Его золотые глаза встретились с моими.

— Ещё один, — сказал он. — Ты, наверное, хочешь меня убить?

— Пока не решил, — ответил я, останавливаясь в трёх шагах. — Сначала хочу понять.

— Понять? — в его голосе прорезалось что-то похожее на смех. Скрипучее. Сухое. — Что тут понимать? Я — монстр. Ты — герой. Убей меня. Спаси своих людей. Споют балладу.

— Я слышал баллады о себе, — сказал я. — Они врут. Все до единой.

На мгновение — лишь на долю секунды — тьма вокруг него дрогнула. Не исчезла. Не ослабла. Просто... заколебалась. Как вода, в которую бросили камень.

— Ты знаешь, — произнёс он медленно. Не вопрос. Утверждение.

— Я знаю про деревню, — сказал я. — Знаю про искателей. Знаю, что они искали информацию и не получили. Знаю, что они сделали потом. — Я сделал паузу. — Твоя жена была целительницей. Твоя младшая дочь — ей было четыре. Твой сын — семь. Он хотел стать воином, как ты. Ты учил его держать меч.

Тьма замерла. Совсем. Она перестала двигаться, перестала дышать, перестала быть — на одно бесконечное мгновение.

— Откуда?.. — его голос сорвался. Не в ярость — во что-то другое. Во что-то, что он, наверное, считал похороненным.

— Я знаю, что значит терять, — сказал я. — Я знаю, что значит, когда тебя разбирают по кускам, а ты живёшь. Я знаю, что значит, когда от твоей души отрывают кусок за куском, а ты считаешь. Я знаю, что значит — хотеть мести так, что больше ничего не остаётся. Только месть. Только тьма.

Я расстегнул камзол. Одним движением. Рванул рубашку.

И показал ему.

Шрамы. Все. Те, что были на груди, на плечах, на рёбрах. Белёсые рубцы от когтей. Тонкие линии от магических рассечений. Ожоги — старые, выцветшие. Следы от крючьев, на которых меня держали. Следы от инструментов Алукарда. Следы от заклинаний Салема. География пыток. Карта выживания.

— Смертная казнь, приведённая в исполнение сотни раз, — сказал я. — Я перестал считать. Мои палачи — не переставали.

По залу пробежал вздох. Кто-то всхлипнул. Кто-то, кажется, молился. Я не оборачивался. Я смотрел только на него.

Кар'талос молчал. Его золотые глаза скользили по моим шрамам — читали их, как я читал его тьму. Он видел. Он понимал. Не умом — чем-то глубже. Чем-то, что уцелело в нём от человека.

— Ты — не монстр, — продолжал я, застёгивая рубашку. — Ты был человеком. Ты остался человеком — там, внутри. И твоя боль, твоя ярость, твоя тьма — они настоящие. Но эти люди, — я повёл рукой за спину, — не убивали твою семью. Они просто пытаются выжить. Так же, как ты. Так же, как я.

— Они — люди, — прохрипел он. — Они все — одно племя.

— Они — разные, — ответил я. — Так же, как демоны разные. Так же, как небожители разные. Я видел светлых, которые были хуже любой твари из Бездны. Я видел демонов, которые спасали мне жизнь. — Я сделал шаг ближе. — Я видел падшего ангела с обожжённым лицом, которая откликнулась на молитву мальчишки-бастарда, когда никто больше не откликнулся. Границы не по цвету крыльев проходят и не по форме рогов. Они здесь. — Я коснулся груди. — И здесь. — Коснулся головы.

Тьма вокруг Кар'талоса начала оседать.

Медленно. Неохотно. Как вода, уходящая в пересохшую землю. Она не исчезала — он всё ещё был ею, — но переставала быть оружием. Переставала быть удавкой на горле каждого человека в зале.

— Чего ты хочешь? — спросил он. Глухо. Устало.

— Того же, чего ты, — ответил я. — Справедливости. — Я протянул ему руку. — Только не здесь. Не с ними. Ты хочешь найти тех, кто убил твоих детей? Я помогу. У меня есть ресурсы. Связи. Выходы на Разлом. Но не так. Не слепой местью.

— А если я не соглашусь? — его глаза сверкнули. Последняя искра непокорства.

— Тогда я попытаюсь тебя убить, — сказал я спокойно. — И у меня есть шанс. Не потому что я сильнее — ты сильнее. Потому что твоя тьма не может быть более полной, чем моя пустота.

Я коснулся Келиостра на груди. Он загудел — низко, на грани слышимости, и тьма вокруг Кар'талоса отозвалась тем же гулом, как два камертона, настроенные на разные ноты одной мелодии.

Он смотрел. На меня. На камень. На мою протянутую руку.

Проходила вечность.

А потом он кивнул.

Не поклонился. Не сдался. Просто — кивнул. Коротко. Скупо. Как воин воину.

— У меня есть условия, — сказал он. — Ты выслушаешь их позже. А сейчас... — он перевёл взгляд на что-то за моей спиной. — Твои люди будут стрелять?

— Не будут, — я обернулся. Граф стоял бледный, но собранный. Одной рукой он удерживал Лоренца, другой — показывал гвардейцам жестом: опустить оружие. Ветеран с Топей уже опустил меч и смотрел на меня с выражением, в котором читалось сложное, многослойное понимание.

Тьма схлынула окончательно. Свечи в люстрах вспыхнули снова — робко, неуверенно, но вспыхнули. И в этом свете Кар'талос выглядел иначе. Не монстром. Не врагом. Просто — существом. Искалеченным. Уставшим. Одиноким.

— Трое, — сказал он. — В подвалах. Ветер, Огонь, Святость. Я пытался их остановить. Они не послушали. Они хотят крови.

— Мы остановим их, — сказал я. — Ты ранен?

— Ранен, — признал он. — Ваши маги. На стенах. Почти достали.

Я повернулся к Верее. Она стояла с побелевшим лицом, но в глазах — не ужас, не осуждение. Что-то новое.

— Мобильные группы, — сказал я. — Катакомбы, северная часть. Ты знаешь, что делать.

— Да, — ответила она коротко. И добавила — тише, только для меня: — Ты сумасшедший. Ты просто сумасшедший.

— Это семейное, — ответил я. — Ты тоже де Зейн.

И впервые за этот бесконечный вечер она улыбнулась. Слабо. Криво. Но улыбнулась.

Граф спускался с того, что осталось от помоста — дерево было расщеплено, но выдержало. Его лицо было серым, но голос — твёрдым, когда он отдавал приказы. Гвардейцы рассредоточивались, маги готовили заклинания, мобильные группы уходили в катакомбы. Праздник кончился. Начиналась война.

А я стоял и смотрел, как Кар'талос — «Тот, кто похож на Тьму» — сидит на обломках скамьи, привалившись спиной к колонне, и пьёт вино, которое принесла ему та самая официантка. Девушка протянула бокал дрожащей рукой. Он взял. Поблагодарил — кивком. И она не убежала. Просто отошла.

Четверо. Теперь трое.

Где-то в катакомбах Ветер, Огонь и Святость ещё не знали, что их план провалился. Что Тьма перестала быть их союзником. Что герой, которого они, возможно, боялись, оказался не тем, кого они ожидали.

Я налил себе ещё вина. Кислого. Тёплого. Отвратительного.

Лучшее вино в моей жизни.

Ночь продолжалась.

Глава 7: Лекция о правде

Темница замка Одри не была рассчитана на содержание демонов. Вообще-то она не была рассчитана и на содержание людей — граф, в отличие от многих своих соседей, не держал пыточных камер и не практиковал «допросы с пристрастием». Его темница представляла собой бывший винный погреб, переоборудованный под камеры для дезертиров и буйных пьяниц. Стены из грубого камня, пол, крытый соломой, потолок низкий, давящий. Единственное преимущество — сухо. Вино, которое здесь когда-то хранили, давно выпили, но запах остался. Слабый, кисловатый, смешанный теперь с гарью факелов и тем особым запахом, который оставляет после себя магия сдерживания — озон, металл и что-то ещё, чему нет названия на человеческом языке.

Когда я спустился, приготовления уже шли полным ходом. Граф лично распорядился, чтобы пленному принесли еду и воду — тарелка с кашей, кувшин, краюха хлеба. Скромно, но достойно. Формально Кар'талос был не врагом, а «гостем» после нашей договорённости в зале. Граф, старый солдат, понимал такие вещи чутьём — честь пленного есть честь пленившего. Или, может быть, ему просто было стыдно за сцену в зале. За то, что его праздник едва не стал братской могилой, и единственное, что всех спасло, — это бастард в тёмно-сером камзоле и его умение стоять между безумием и невинными.

Кар'талос сидел за грубым деревянным столом. Его запястья были скованы магическими кандалами — тонкие серебристые браслеты, которые гудели, когда он двигался, и гасили любую попытку использовать магию. Рядом с тарелкой каши лежала деревянная ложка. Он к ней не притронулся.

Выглядел он скверно. Багровая кожа побледнела, золотые глаза потускнели. Рана на боку — глубокая, от магического разряда, — была наспех перевязана, но кровь всё ещё сочилась. Его плащ, сотканный из живой тьмы, сейчас был просто тканью — кандалы душили не только магию, но и саму суть его силы. Без неё он казался меньше. Уязвимее. Почти человеком.

Я сел напротив. Слева от меня расположился граф — мрачный, под глазами залегли тени. Справа стояла Верея с неизменным блокнотом в руках. Она уже открыла его, и перо зависло над бумагой в ожидании первого слова. У дверей застыли два стражника с алебардами — больше для протокола, чем для реальной угрозы. С обездвиженным демоном они всё равно не справились бы, реши он вырваться.

И был ещё слуга.

Хрупкий юноша с подносом, в простой одежде — домотканая рубаха, потёртый дублет. Тонкие, почти девичьи черты лица. Большие глаза — карие, невинные. Длинные ресницы. Он вошёл бесшумно, расставил на столе кувшин с вином и несколько глиняных кружек, поклонился и отошёл в угол. Граф скользнул по нему взглядом и отвернулся — в замке после осады полно беженцев, многих берут в прислугу, всех не упомнишь. Верея бросила короткий взгляд и тут же потеряла интерес. Никто не обратил внимания.

Никто, кроме меня.

Я узнал его мгновенно. Не по внешности — внешность Алукард менял, как я менял перчатки. По тому, как тени в углах темницы стали чуть гуще в его присутствии. По тому, как пламя факелов едва заметно качнулось в его сторону, будто кланяясь. По тому, как воздух вокруг него едва уловимо пах серой — но только если знать, что искать.

Наши взгляды встретились. Я едва заметно покачал головой: «Не сейчас». Он пожал плечами — жест, который в его исполнении означал примерно «как скажешь, Князь, я просто наблюдаю» — и принялся разливать вино.

— Начнём, — сказал я, поворачиваясь к Кар'талосу. — Имя ты уже назвал. Кар'талос. Бывший лейтенант боевой стаи. Какой именно?

— Восточной провинции, — ответил он. Голос звучал глухо, устало. — Под рукой Владыки Аш-Шарака.

Я заметил, как Верея записала имя. Заметил, как её перо дрогнуло — она никогда не слышала этого имени. Граф нахмурился.

— Владыка — это кто? — спросил он. — Король? Генерал?

— Не король, — ответил Кар'талос. — И не генерал. Владыка — это Владыка. Он правит своим народом. Он старше, чем ваш Император. Старше, чем ваша Империя. Он был изгнан из Изначальной Преисподней, когда новый Король Демонов...

— Подождите, — перебила Верея. Она подняла взгляд от блокнота. — Изначальная Преисподняя? Это то же самое, что Бытие? Я думала, Бытие — это и есть...

— Нет, — сказал я.

Потому что это была моя работа. Переводить. Не язык — они говорили на одном языке, общем, который понимали все. Переводить контекст. Смысл. Историю, которую никто из присутствующих не знал.

— Бытие — это не Преисподняя, — начал я. — Точнее, Преисподняя — это часть Бытия. Его сердце. Его ядро. Древнейшая область, откуда пошла вся демоническая раса. Изначальная Преисподняя — то, что было до нынешнего Бытия. До Салема. До всех.

Верея записывала.

— А Вельзевул? — спросила она. — Это имя я слышала. Старый Король Демонов, да?

— Старый Король, — подтвердил я. — Вельзевул был первым. Не первым демоном — первым, кто объединил их. До него Преисподняя была хаосом: сотни кланов, тысячи Владык, бесконечная резня за территории, души, власть. Вельзевул пришёл и... упорядочил. Не добрым словом — добрым словом в Преисподней не правят. Он был жесток. Он был беспощаден. Но он был справедлив — в том смысле, в каком справедливость возможна в аду. При нём Бытие стало империей. Жёсткой. Иерархичной. Предсказуемой.

— Ты говоришь о нём почти с уважением, — заметила Верея.

— Я говорю о нём как о факте, — отрезал я. — Вельзевул не был добрым. Но он держал порядок. При нём договоры соблюдались. При нём границы не нарушались. При нём...

— При нём мой народ жил, — закончил Кар'талос. — Мы не были частью его империи. Мы были беженцами из Преисподней, которые ушли на окраины, когда он начал объединение. Но он не преследовал нас. Он признал наши земли. Наших Владык. Он дал нам слово — и держал его.

— А потом пришёл Салем, — сказал я.

Имя упало в тишину, как камень в колодец. Даже факелы, казалось, вспыхнули тише. Кар'талос сжал кулаки, кандалы загудели громче. Граф помрачнел ещё сильнее — он знал это имя, все знали, но слышать его здесь, в подземелье, было всё равно что поминать чуму в лазарете. Верея продолжала писать, но её рука дрожала.

— Салем, — продолжал я, — сверг Вельзевула. Как — не важно. Не сейчас. Важно, что после этого он начал централизацию. Все народы, все кланы, все Владыки должны были присягнуть ему лично. Те, кто отказался...

— Были уничтожены, — сказал Кар'талос ровно. — Или изгнаны. Или бежали — дальше, глубже, на окраины Бытия, где власть нового Короля слабее. Туда, где мы живём сейчас. — Он поднял глаза на графа. — Вы называете нас варварами. Дикарями. Ордой. Но мы — просто беженцы. Народы, которые не захотели преклонить колено. У каждого из нас свой Владыка. Своя история. Своя культура. Мы не хотим войны. Мы хотим, чтобы нас оставили в покое.

Граф молчал. Верея писала. Я видел, как в её голове рушится картина мира — та, простая и понятная, где демоны — это единая сила зла, а люди — единая сила добра. Теперь выяснялось, что среди демонов есть беженцы. Изгнанники. Жертвы политических репрессий. Что они воюют не ради разрушения — а потому что их загнали в угол.

Из угла донёсся короткий, сухой смешок.

Граф резко обернулся. Слуга — тот самый хрупкий юноша — стоял, опустив глаза, и разливал вино по кружкам. Но на его губах играла едва заметная улыбка.

— Что-то смешное? — резко спросил граф.

— Нет, ваша светлость, — ответил слуга. Голос у него был мягкий, почти девичий. — Просто... вино хорошее. Из южных погребов, если не ошибаюсь?

Граф хмыкнул и отвернулся. А я мысленно выругался. Алукард не умел долго оставаться незамеченным. Его хмыканье — тихое, но отчётливое — раздавалось каждый раз, когда Кар'талос упоминал Салема. Каждый раз, когда речь заходила о политике демонов. Он не мог удержаться. Слишком хорошо знал всю эту кухню изнутри.

Я продолжил допрос.

— Твой Владыка, Аш-Шарак. Где находятся его земли?

Кар'талос назвал ориентиры. Старые, довоенные — горная гряда, которую люди называли Хребтом Скорби, река, уходящая вглубь Разлома, каменное плато, где не росло ничего живого. Я слушал, и внутри у меня всё складывалось в картинку. Не просто картинку — карту.

Эти земли граничили с моими.

Я не подал виду. Ни один мускул на лице не дрогнул. Но мысленно я уже делал заметку на будущее. Владыка Аш-Шарак — мой южный сосед. Территории, которые мы с Эйлой считали пустошью, на самом деле были населены беженцами Изначальной Преисподней. Народами, у которых есть свои Владыки, свои законы, свои армии. И эти народы только что послали отряд на разведку боем в человеческие земли.

Возможно, они не знали, что по другую сторону границы — моё княжество. Возможно, знали, но им было всё равно. В любом случае — это проблема. Дипломатическая или военная. Нужно будет разбираться.

Алукард снова хмыкнул. На этот раз громче.

Я поймал его взгляд. Он тоже понял. Он тоже сложил картинку. Его глаза — карие, невинные — на мгновение блеснули так, как не блестят человеческие глаза. Мы оба знали. И оба промолчали.

— Что ж, — сказал я, возвращаясь к допросу. — Продолжим. Ты говорил, что ваш отряд послали на разведку боем. Четверо демонов Скверны — ты, Ветер, Огонь, Святость. Кто ещё? Кто командир?

— Командира нет, — ответил Кар'талос. — Мы все равны. Каждый из нас — мастер своей стихии. Мы должны были посеять панику перед основным ударом. Ослабить оборону. Дать сигнал.

— Основной удар, — повторил граф. — Когда?

— Завтра. Или послезавтра. Или через неделю. — Кар'талос пожал плечами. — Владыка ждёт сигнала. Сигнала не будет.

— Потому что ты сдался?

— Потому что я договорился, — поправил он. — С ним. — Он кивнул на меня.

Верея подняла голову.

— Ты веришь ему? Просто так? После всего?

Кар'талос посмотрел на неё. Долго. Потом перевёл взгляд на меня.

— Он встал между мной и мальчишкой, — сказал он тихо. — Он поймал моё копьё. Грудью. И он показал мне свои шрамы. Я не знаю, кто он. Но я знаю, что он такое. Он — тот, кто прошёл через ад и вернулся. Таким не врут.

В темнице повисла тишина.

Я не стал её нарушать. Пусть думают. Пусть Верея записывает. Пусть граф мрачнеет. Пусть Алукард хмыкает. Я сделал своё дело — перевёл. Дословно и в контексте.

Остальное — за ними.

Кар'талос замолчал, привалившись спиной к каменной стене. Кандалы тихо гудели, сдерживая его силу, но он, казалось, уже не рвался. Усталость брала своё. Рана на боку всё ещё сочилась, и я заметил, как он время от времени прижимал к ней ладонь — инстинктивный жест, старый, как сама война.

Верея закрыла блокнот. Не сразу — она перечитала последние строчки, будто проверяя, не приснилось ли ей всё это. Затем подняла глаза на меня, и в них читался немой вопрос. Даже не вопрос — требование. Требование объяснить, почему я никогда не рассказывал. Почему в Империи никто не знал об истинной природе варварских народов. Почему их называли «дикой ордой», когда они были беженцами со своей культурой и своими Владыками.

Я ничего не ответил. Потому что ответ был слишком длинным, а времени — слишком мало.

Граф поднялся. Деревянный стул скрипнул, протестуя против его веса. Он выглядел так, будто постарел за этот час на десять лет. Морщины глубже. Взгляд тяжелее. Я знал это выражение — выражение человека, который всю жизнь воевал с врагом и вдруг узнал, что враг не так уж отличается от него самого.

— Нужно двигаться, — сказал он глухо. — Если остальные трое ещё в катакомбах...

— Двое, — поправил Кар'талос. — Ветер ушёл в город ещё до начала праздника.

— Двое, — повторил я. — Огонь и Святость.

Граф кивнул и направился к выходу. Стражники расступились, пропуская его. У двери он на мгновение задержался, бросил взгляд на Кар'талоса — долгий, изучающий, — и вышел. Тяжёлые шаги стихли в коридоре.

Верея всё ещё сидела. Она перевела взгляд с меня на демона и обратно.

— Ты знал, — сказала она. — Всё это время ты знал.

— Я много чего знаю, — ответил я. — Это не значит, что я должен рассказывать.

— Я — инквизитор Империи. Я — твоя...

— Моя надзирательница с правом смертного приговора. Я помню. — Я поднялся, размял затёкшие плечи. — Но есть вещи, Верея, которые не расскажешь на допросе. Их нужно видеть. Или чувствовать. Или прожить.

Она хотела что-то возразить, но осеклась. Потому что в этот момент слуга — тот самый хрупкий юноша — снова всхлипнул от смеха, прикрывая рот ладонью. Верея резко обернулась. Слуга смотрел в пол, но плечи его подрагивали.

— Что здесь смешного? — спросила она резко. — Объяснись.

— Простите, госпожа инквизитор, — голос у него был мягкий, почти девичий. — Просто... вспомнил старую шутку. Про беженцев и Владык. Вы не поймёте.

Верея сузила глаза. Я видел, как в её голове щёлкают шестерёнки — она пыталась понять, что не так с этим слугой, почему он ведёт себя странно, почему его тени на стене шевелятся чуть медленнее, чем должны. Но она была слишком уставшей. Слишком перегруженной. Слишком выбитой из колеи.

— Ладно, — сказала она наконец. — Позже поговорим.

И вышла. Её шаги — чёткие, быстрые, полные праведного раздражения — стихли в коридоре вслед за графскими.

Я остался в темнице втроём с Кар'талосом и «слугой». Стражники всё ещё стояли у дверей, но они были частью мебели — ни демон, ни Алукард не обращали на них внимания.

Алукард отставил кувшин и выпрямился. Не то чтобы он стал выше — но осанка изменилась. Исчезла сутулость слуги, исчезла забитая скромность беженца, взятая в прислугу из милости. Плечи расправились. Подбородок приподнялся. И когда он заговорил, голос его изменился — стал глубже, скрипучее, с той особой интонацией, которую я помнил ещё с темниц Салема.

— Трогательная сцена. «Я не знаю, кто он. Но я знаю, что он такое». — Он передразнил Кар'талоса почти идеально, только с лёгкой издёвкой. — У тебя талант к высокой драме, лейтенант.

Кар'талос уставился на него. Его золотые глаза расширились — он только сейчас осознал, кто стоит перед ним. Кандалы загудели громче, реагируя на всплеск эмоций.

— Ты... — прохрипел он. — Я знаю тебя. Ты — Алукард. Сын Вельзевула. Палач Салема.

— Бывший палач, — поправил Алукард. — Сейчас я — скромный слуга. Разливаю вино. Поправляю штаны своему Князю, когда они сгорают. — Он бросил на меня короткий взгляд. — Кстати, твой камзол всё ещё дымится. Привести в порядок?

— Позже, — ответил я. — Сначала — информация.

Алукард пожал плечами и прислонился к стене, скрестив руки на груди. В этом жесте было что-то до странности расслабленное, почти домашнее. Демон в подвале, беседующий с пленным собратом, пока его Князь стоит рядом и думает о политике. Сюрреалистическая картинка.

— Ты понял? — спросил я его.

— Про земли Аш-Шарака? Разумеется. — Алукард чуть склонил голову, разглядывая Кар'талоса с интересом натуралиста, изучающего редкий вид. — Южная граница твоего княжества. Та самая спорная территория, которую Эйла хотела разведать в следующем месяце. Оказывается, там живут беженцы Преисподней. С целым Владыкой. И с целой армией, которая готовит наступление на человеческие земли.

— Не на человеческие, — вставил Кар'талос. — Этот город — просто точка. Основной удар должен был быть направлен...

— На мои земли, — закончил я. — Твой Владыка не знал, что по ту сторону границы — моё княжество? Или знал, но решил проверить?

Кар'талос молчал. Это был ответ.

Я потёр переносицу. Ситуация становилась всё более сложной. С одной стороны — беженцы Изначальной Преисподней, изгнанные Салемом, защищающие свои новые земли. С другой — моё княжество, которое они, возможно, рассматривали как угрозу. С третьей — человеческие территории, Одри, Империя, вся эта война, которая теперь выглядела не вторжением дикой орды, а отчаянным ударом народа, загнанного в угол.

— Эйле не говори, — сказал я.

— Я и не собирался, — Алукард улыбнулся своей лучезарной улыбкой. — Она и так меня в библиотеку не пускает. Если я принесу ей новость о том, что у нас под боком целое демоническое княжество беженцев, она меня вообще в конюшню сошлёт.

— Ты не умеешь обращаться с лошадьми.

— Вот именно.

Кар'талос переводил взгляд с меня на Алукарда и обратно. Его лицо выражало сложную гамму эмоций — от недоверия до чего-то похожего на надежду.

— Ты... действительно князь? — спросил он наконец. — Там? В Бытии?

— Князь Тьмы, — подтвердил я. — Титул, который мне дал Салем. Перед тем, как я его предал.

— А он — твой слуга? — Кар'талос кивнул на Алукарда. — Палач Салема?

— Самый верный и самый надёжный слуга, какого я знал, — ответил я. — Несмотря на то, что он портит книги когтями и постоянно ставит под угрозу мою конспирацию.

— Я ставлю под угрозу? — возмутился Алукард. — Это кто только что голой грудью ловил копьё Тьмы на глазах у полусотни свидетелей?

— Это была вынужденная мера.

— Это был показушный героизм. Ты мог просто оттолкнуть мальчишку в сторону.

— И получить копьё в спину.

— Твоя спина заживает.

Разговор явно уходил не в то русло. Кар'талос смотрел на нас с выражением человека, который ожидал увидеть что угодно — палачей, мучителей, политических интриганов, — но никак не двух старых знакомых, препирающихся о тактике боя.

— Вы сумасшедшие, — сказал он наконец. — Оба.

— Это фамильное, — ответил я, поднимаясь. — Ладно. Алукард, раздобудь информацию об остальных двоих. Огонь и Святость. Где они сейчас, что делают, можно ли с ними договориться.

— Уже, — Алукард вытащил из рукава сложенный листок пергамента. — Пока вы тут беседовали о политике, я успел прогуляться по катакомбам. Они в северном крыле, под старым храмом. Огонь ранен — ваши мобильные группы зажали его в тупике. Святость при нём. Договариваться, скорее всего, бесполезно — Огонь слишком зол, а Святость... ну, он Святость. Он искренне верит, что несёт благословение Скверны в этот падший мир.

— Значит, бой, — сказал я. — Хорошо.

Я повернулся к выходу. Кар'талос окликнул меня.

— Каир.

Я обернулся.

— Мой Владыка, — сказал он медленно. — Аш-Шарак. Он не знает о тебе. Он думает, что земли к северу от наших — пустошь. Дикие территории. Если ты придёшь к нему как Князь Тьмы, если ты предложишь союз вместо войны...

— Я подумаю, — сказал я.

И вышел. Алукард, бросив последний насмешливый взгляд на Кар'талоса, скользнул за мной. В коридоре он поравнялся со мной, и его голос зазвучал тихо — уже без театральности, без издёвки.

— Если они начнут войну на два фронта — с людьми и с тобой — им конец. Но если ты предложишь союз, ты получишь целый народ. Армию. Союзников в сердце Бытия.

— Я знаю.

— Эйла будет в восторге.

— Эйла будет в ярости. Она терпеть не может, когда я привожу домой новых соседей.

Алукард тихо рассмеялся и исчез — не в столбе пламени, не с грохотом, просто выскользнул в тень и растворился в ней, как рыба в мутной воде. Я остался один в коридоре.

Где-то наверху, во дворе замка, меня ждала Верея. Где-то под землёй, в катакомбах под старым храмом, прятались Огонь и Святость. Где-то далеко, за Разломом, лежали земли Владыки Аш-Шарака — моего нового соседа, о существовании которого я не подозревал ещё час назад.

А где-то в моём княжестве Эйла муштровала гвардию, Альд лечил зверушек, и никто из них не знал, что скоро у нас может появиться новый союзник. Или новый враг.

Я поднялся по лестнице. Холодный воздух внутреннего двора ударил в лицо. Верея стояла у дверей темницы, скрестив руки на груди. Она ждала. И по её лицу я видел — у неё много вопросов.

— Где слуга? — спросила она.

Я вздохнул. Начинается.

Я на ходу изобразил на лице максимально невинное выражение. Получилось, наверное, скверно — после бессонной ночи, после допроса демона, после разговора с Алукардом в подвале мимика слушалась плохо.

— Съел, — ответил я, не замедляя шага. — Ты же знаешь, у меня обмен веществ после плена нарушен. Вечно хочется чего-нибудь хрустящего. А этот был особенно... нежным.

Верея не купилась. Она никогда не покупалась на мои шутки — с тех пор как ей исполнилось восемь и она поняла, что «Каир шутит» означает «Каир что-то скрывает». Она заглянула в допросную — быстро, по-деловому, засунув голову в дверной проём. Я слышал, как она проверяет углы. Разумеется, слуги там не было. Алукард умел исчезать бесследно. За годы практики он довёл это искусство до совершенства.

— Его там нет, — Верея догнала меня в три шага. — И в коридоре я его не видела. И на лестнице. Здесь только один выход — через эту дверь. Как он мог пройти мимо меня?

— Может, ты моргнула?

— Я не моргала.

— Вообще? Всё это время? — я присвистнул. — Впечатляет. Инквизиция вас хорошо тренирует. Мне бы так.

— Каир!

Я остановился. Повернулся к ней. Она была зла — по-настоящему зла, не тем дежурным раздражением, которое я привык видеть на её лице, а чем-то более глубоким. Её щёки горели, серые глаза сверкали. И под этой злостью — я видел — прятался страх. Не за меня. За себя. За свою картину мира, которая трещала по швам с каждой минутой, проведённой в моём обществе.

— Слушай, — сказал я, сменив тон. Шутовская маска сползла, уступая место чему-то более усталому, более искреннему. — Пока мы тут обсуждаем гастрономические предпочтения твоего брата и таинственные исчезновения прислуги, у тебя, кажется, были новости. Какие-то искатели. Какой-то демон. Ты сама сказала — перед выходом из темницы.

Она сжала губы. Профессиональная дисциплина боролась с желанием продолжать расспросы. Победила дисциплина.

— Ещё один, — сказала она, и голос её снова стал официальным. — Из тех, что прятались в катакомбах. «Тот, кто похож на Ветер». Его поймали искатели приключений. Группа из шести человек. Среди них двое магов второго уровня.

— Двое? — переспросил я. — Серьёзные маги?

— Серьёзные. Из столичной гильдии. Они здесь по контракту — граф нанял их для усиления обороны. Но вместо того чтобы сидеть на стенах, они решили заняться охотой.

— И поймали Ветра.

— И поймали Ветра, — подтвердила Верея. — Живым. Он сейчас во дворе. На стрельбище. Привязан.

— Допрашивали?

— Собираются. — Она помедлила. — Каир, там Кар'талос. Он узнал. Он требует, чтобы демона освободили. Кричит, что мы нарушили договорённость.

Я уже шёл. Быстрым шагом, почти бегом — насколько позволяли усталые ноги. Верея едва поспевала за мной.

— Ты знаешь этих искателей? — спросил я на ходу.

— Видела мельком. Командир — некто Рагнар. Бывший офицер имперской армии, уволен после войны. Маги — близнецы из Дома Корвинов, второго уровня, специализация — боевая магия. Остальные трое — наёмники.

— Имена?

— Не запомнила.

Я кивнул. Имя командира мне ничего не говорило, но маги из Дома Корвинов — это серьёзно. Старая магическая фамилия, не самая влиятельная, но с хорошей боевой репутацией. Если эти близнецы действительно второго уровня, то Ветра они могли взять. Особенно если били неожиданно. Особенно если демон был ранен после прорыва через городские стены.

Внутренний двор встретил нас факельным светом и напряжённой тишиной. Не той тишиной, что бывает ночью, — а той, что бывает перед дракой. Воздух был наэлектризован. Пахло гарью, потом и кровью.

На стрельбище, где ещё недавно молодые солдаты упражнялись с арбалетами, а я беседовал с Алукардом, привалившись к колонне, теперь была сооружена импровизированная конструкция. Два столба, наспех врытых в землю. Между ними — тяжёлая деревянная перекладина. К перекладине, с руками, задранными над головой, был привязан демон.

Он был высок — почти как Алукард в истинной форме, — но тоньше, легче. Кожа тёмно-серая, с синеватым отливом, как грозовое небо перед бурей. По его телу пробегали тонкие, едва заметные разряды — статическое электричество, потрескивающее в воздухе. Даже сейчас, раненый, привязанный, он был окружён аурой движения. Воздух вокруг него дрожал, как марево над горячим песком, и песчинки, поднятые ветром, кружились у его ног в медленном, гипнотическом танце.

Ветер. Это был «Тот, кто похож на Ветер». Я понял это сразу — не по внешности, по ощущению. По тому, как воздух во дворе струился вокруг него невидимыми потоками, подчиняясь даже скованному телу.

Он был ранен. Глубокий порез на боку — запёкшаяся кровь пропитала одежду и стекала на землю тёмными каплями. Лицо разбито. Один глаз заплыл. Его пытали — или, если называть вещи своими именами, «допрашивали с пристрастием».

На земле перед ним валялись инструменты. Щипцы, ещё хранящие жар. Нож с зазубренным лезвием. Какая-то склянка с мутной жидкостью — кислота или яд. Обрывки верёвок, которыми его, видимо, связывали до того, как привязали к перекладине.

У столба стоял Кар'талос. Его кандалы всё ещё гудели, сдерживая магию, но он, казалось, не замечал их. Он кричал. Его голос — низкий, вибрирующий — разносился по всему двору, отражаясь от стен замка.

— Ты обещал! — он обращался к графу, который стоял в нескольких шагах, окружённый гвардейцами. — Ты дал слово! Мы договорились! Ты сказал — их не тронут!

Граф выглядел скверно. Лицо серое, под глазами залегли глубокие тени. Он не спал уже вторые сутки, и это сказывалось.

— Это не мои люди, — ответил он. Голос звучал устало, почти виновато. — Искатели. Они не подчиняются гарнизону. Они действуют по своему уставу. Я не могу им приказать.

— Не можешь или не хочешь?! — Кар'талос рванулся, кандалы взвыли, вспыхнули серебряным светом, удерживая его на месте. — Это твой город! Твои стены! Твои законы! Если ты не можешь контролировать собственных людей — ты не правитель, ты...

— Довольно, — сказал я.

Негромко. Но что-то в моём голосе заставило обоих замолчать. Граф повернулся ко мне. Кар'талос замер, тяжело дыша. Даже Ветер, привязанный к перекладине, приоткрыл здоровый глаз и посмотрел в мою сторону.

— Где они? — спросил я. — Искатели. Где они сейчас?

— Идут сюда, — ответил граф. — Я послал за ними, как только узнал о пленении. Они... не торопились.

— Ещё бы, — пробормотала Верея.

И в этот момент они появились.

Они вошли во внутренний двор не строем — вразвалку, небрежно, с той особой походкой людей, которые уверены, что им всё сойдёт с рук. Шестеро. Впереди — командир, крепкий мужчина лет сорока, с квадратной челюстью и коротким ёжиком седых волос. Одет в дорогой дорожный костюм, поверх которого — лёгкая кираса с гравировкой. На поясе — длинный меч с рукоятью, украшенной драгоценными камнями. Оружие, которое никогда не использовалось в настоящем бою, но отлично смотрелось на парадах.

За ним — ещё двое. Близнецы. Молодые, холёные, в мантиях Дома Корвинов — тёмно-синих с серебряной вышивкой. У каждого — посох. У каждого — надменное выражение лица, которое бывает только у магов, никогда не покидавших стен Академии. Одинаковые черты, одинаковые причёски, одинаковые жесты. Зеркальное отражение друг друга.

И трое наёмников. Эти были проще — грубые лица, шрамы, потёртая броня. Но в их глазах читалось то же самое: сознание собственной правоты. Они не прятались. Не оправдывались. Они вышли во двор как герои, ожидающие награды. Как охотники, принёсшие добычу.

Я видел, как напрягся Кар'талос. Его золотые глаза расширились — и сузились. Он узнал их. Узнал мгновенно, без колебаний, без тени сомнения. Его лицо исказилось — не яростью, чем-то худшим. Чистой, незамутнённой ненавистью.

— ЭТО ОНИ! — его крик разорвал тишину двора. Кандалы взвыли, вспыхнули, затрещали от напряжения. — ЭТО ОНИ СОЖГЛИ МОЙ ДОМ! УБИЛИ МОИХ ДЕТЕЙ! Я УЗНАЛ ИХ!

Он рванулся. По-настоящему. Магия кандалов трещала, искрила, пыталась удержать его, но сила его ярости была такова, что даже сдерживающие артефакты дали сбой. Кандалы задымились. Один из них — на левом запястье — лопнул с оглушительным треском.

Стражники отшатнулись. Граф схватился за меч. Верея вскинула руку, готовя заклинание.

Я сделал шаг вперёд. Всего один. Встал между Кар'талосом и группой искателей. Поднял руку — открытая ладонь, останавливающий жест.

— Стоять, — сказал я. — Все. Стоять.

Кар'талос замер. Его грудь вздымалась, дыхание было хриплым, из горла рвался низкий, утробный рык. Но он остановился. Остановился, глядя на меня с выражением, которое я слишком хорошо знал. Выражение человека, балансирующего на краю. Выражение человека, которому нужна была причина не сорваться.

— Ты обещал, — прохрипел он. — Ты обещал справедливость.

— Я помню, — ответил я. — И ты её получишь. Но не так. Не сейчас.

Я повернулся к искателям. Они смотрели на меня с ленивым любопытством. Командир — Рагнар — даже не потрудился положить руку на меч. Он стоял, скрестив руки на груди, и разглядывал меня так, как разглядывают неожиданное препятствие на дороге. Досадное, но не опасное.

— Вы — посол? — спросил он. Голос у него был густой, самоуверенный, с лёгкой хрипотцой. — Тот самый? Герой Дымящихся Руин?

— Это не ответ на мой вопрос, — сказал я. — А мой вопрос был: какова ваша версия событий?

Рагнар пожал плечами.

— Версия? Тут нет версий, посол. Есть факты. Мы — искатели приключений. Лицензированные. Зарегистрированные в гильдии. Действуем по контракту с графом Одри. Наша задача — разведка и диверсии в тылу врага. Мы вышли на демоническую деревню. Сожгли её. Взяли информацию.

— Информацию? — переспросил я. — Какую именно?

— О перемещениях войск. О планах основного удара. То, что мы искали.

— И вы её получили?

Рагнар помедлил. На долю секунды. Потом улыбнулся.

— Не успели. Демоны оказали сопротивление. Пришлось действовать жёстко.

— Жёстко — это сжечь деревню? — уточнил я. — Сжечь дома? Убить детей?

Улыбка Рагнара дрогнула. На мгновение — лишь на мгновение — в его глазах мелькнуло что-то другое. Не страх. Настороженность. Как у зверя, который почуял ловушку, но ещё не понял, где она.

— На войне как на войне, посол. Вы должны понимать.

Я кивнул. Медленно. Задумчиво. Как будто обдумывал его слова. Потом повернулся к графу.

— Ваша светлость. У меня есть вопрос. Договор, подписанный с Салемом в конце войны. Вы знакомы с его содержанием?

Граф нахмурился.

— В общих чертах. Мирный договор. Прекращение боевых действий. Демаркация границ. Обмен пленными.

— А статья семнадцатая? — спросил я. — Та, что запрещает межрасовую рознь?

Тишина. Граф смотрел на меня. Верея — я заметил краем глаза — опустила блокнот. Она понимала, к чему я веду. Она начала понимать ещё в темнице, когда я зачитывал Кар'талосу его права.

— Статья семнадцатая, — произнёс я вслух, — гласит, что любые акты насилия, совершённые представителями одной из подписавших сторон против мирного населения другой стороны, рассматриваются как нарушение договора. — Я сделал паузу. — И караются по законам военного времени.

— Мирного населения? — переспросил Рагнар. В его голосе прорезались нотки недоверия. — Это демоны. Они не могут быть мирным населением.

— Почему? — спросил я.

— Потому что они — враги! Они воюют против нас! Мы защищаем Империю!

— Вы защищаете Империю, — повторил я. — Сжигая деревни. Убивая детей. Пытая пленных. — Я кивнул на Ветра, всё ещё привязанного к перекладине. — И вы называете это защитой?

Рагнар побагровел. Его рука легла на эфес меча. Близнецы за его спиной переглянулись — не испуганно, скорее оценивающе. Они были магами, они привыкли думать, что сила на их стороне.

— Посол, — произнёс Рагнар медленно, — вы переходите черту. Вы защищаете демонов. Становитесь на их сторону. — Он обвёл взглядом двор, гвардейцев, графа. — Если посол Империи идёт против человеческой расы... может быть, он и сам пропитан ядом Бытия?

Я скинул маску шута.

Не снял — именно скинул, как скидывают плащ перед боем. Плечи расправились. Лицо потеряло насмешливое выражение. Глаза стали холодными, пустыми, как два осколка льда. Я почувствовал, как Келиостр на груди тихо загудел — не угрожающе, но предупреждающе. Он тоже знал, что сейчас будет.

— Вы хотите знать о природе демонов? — мой голос прозвучал тихо. Но в наступившей тишине его услышали все. — Хорошо. Я расскажу.

Я сделал шаг вперёд. Рагнар отступил — всего на полшага, но отступил. Он ещё не понимал, что его самоуверенность только что столкнулась с чем-то гораздо более древним и опасным, чем он мог себе представить.

— Есть первородные демоны, — начал я. — Рождённые от союза двух демонов. Они — естественные жители Бытия. Они не были людьми, не были эльфами, не были никем иным. Они родились такими. Их природа — не проклятие, не порча, не яд. Это просто природа.

Я обвёл взглядом двор. Гвардейцы слушали, затаив дыхание. Верея держала перо над блокнотом, но не писала — просто смотрела. Кар'талос замер, его ярость сменилась напряжённым вниманием.

— Есть демоны Скверны, — продолжал я. — Существа, которые раньше были кем-то другим. Людьми. Гномами. Эльфами. Даже небожителями. Они попали под воздействие Скверны — вещества из глубин Бытия, — и она перемолола их суть, пересобрала заново. Они не выбирали этого. Они — жертвы. Пленники собственной новой природы. — Я посмотрел на Ветра, всё ещё привязанного к перекладине. — Такие, как он. Такие, как Кар'талос.

Я сделал ещё один шаг вперёд. Рагнар снова отступил.

— А есть третья каста, — произнёс я. — Сверхсмертные. Они самые опасные. Ими могут стать кто угодно — люди, эльфы, небожители, даже другие демоны. Путь к этому... долог. И жесток. Но те, кто проходит его до конца, обретают силу, сравнимую с богами.

Я остановился. Прямо напротив Рагнара. Наши глаза встретились.

— Вельзевул, — сказал я, — старый Король Демонов. Он был первым. Бывшим небожителем, который стал сверхсмертным. Он создал Преисподнюю. Он создал законы, по которым Бытие живёт до сих пор. А Салем — тот, кто его сверг, — ранее был эльфом. Обычным. Смертным. Он тоже прошёл путь и стал сверхсмертным. Единственным, кто мог победить Вельзевула.

Я замолчал. Дал им прочувствовать.

— Вы спрашиваете, не пропитан ли я ядом Бытия? — я усмехнулся — холодно, без тени юмора. — Вы не понимаете, о чём спрашиваете. Вы не понимаете, с кем говорите. Вы не понимаете, что такое настоящая тьма. И настоящая сила.

Рагнар смотрел на меня. Его рука всё ещё лежала на эфесе меча. Его лицо было бледным, но глаза горели — не страхом, злостью. Злостью человека, который привык быть правым и которому только что показали, что он ошибается.

Я не договорил. Не сказал им, что сам — на полпути. Что уже не человек, но ещё и не сверхсмертный. Что пустота внутри меня, оставленная падшим ангелом, возможно, единственное, что удерживает меня от последнего шага. Им не нужно было это знать.

— Вы нарушили закон, — закончил я. — Статья семнадцатая мирного договора. Вы совершили военное преступление. Приговор — пожизненное заключение. Все шестеро.

Рагнар посмотрел на меня. Потом — на графа. Потом — на своих людей. И рассмеялся.

— Пожизненное заключение? — переспросил он. — Вы? Мне? — Он покачал головой. — Посол, вы не в том положении, чтобы мне угрожать. За мной — гильдия. За мной — контракт с графом. За мной — два мага второго уровня. А за вами — что? Подмоченная репутация? Титул, от которого шарахаются приличные люди? Слухи о том, что вы провели годы в плену у демонов и неизвестно, кем вернулись?

И тогда он сделал ошибку.

Он вскинул руку. Быстро. Без подготовки. С его пальцев сорвался огненный шар — не маленький, не предупредительный, а полноценный боевой заряд. Магия второго уровня. Достаточно, чтобы испепелить человека на месте.

Я не ожидал. Правда не ожидал. После всего, что я сказал, после всей этой лекции о природе демонов — я думал, он испугается. Или хотя бы задумается. А он просто атаковал. В упор. Без предупреждения.

Шар ударил в грудь.

Жар. Ослепительный, всепоглощающий жар. Я почувствовал, как плавится шпага — мой верный клинок, прошедший со мной через Топи, через плен, через сотни боёв. Почувствовал, как горит камзол — тот самый тёмно-серый, который я натянул второпях перед балом. Почувствовал, как штаны обращаются в пепел — просто исчезают, сгорают дотла за долю секунды.

И почувствовал, как Келиостр на груди просыпается. Не защищает — поглощает. Втягивает пламя в себя, как сухая земля втягивает воду. Жар уходит, растворяется, исчезает в чёрной глубине камня.

Я стоял посреди двора. В одних сапогах. С оплавленной рукоятью шпаги в руке. Дымящийся. Злой.

— Ну, — произнёс я вслух, — это было грубо.

За спиной Рагнара, там, где только что никого не было, возникла фигура.

Высокая. Стройная. Неестественно красивая — даже по человеческим меркам. Небольшие рога, изящно изогнутые назад. Красные глаза, в которых плясали искры адского пламени. И лучезарная улыбка — открытая, почти дружелюбная. Алукард в своём истинном облике.

Он не был стар. По демоническим меркам ему было чуть больше нескольких веков — возраст, когда демон уже не юнец, но ещё полон любопытства и жажды жизни. Он был сыном Вельзевула, первого сверхсмертного, и его сила была огромна даже по меркам небожителей. Но сейчас он выглядел не как палач. Не как воин. Как человек, который пришёл на помощь другу.

— Князь, — произнёс он, и его голос прозвучал мягко, с лёгкой укоризной, — ты опять потерял штаны. Это становится традицией.

Он лениво махнул рукой. Воздух вокруг меня сгустился, задрожал — и на мне появились новые штаны. Чёрные. Элегантные. С безупречной строчкой. Точно по размеру.

— Спасибо, — сухо поблагодарил я.

— Не за что. Я захватил запасную пару. Знал, что пригодится.

Искатели замерли. Все шестеро. Они смотрели на Алукарда — на его рога, на его глаза, на его улыбку, — и в их лицах медленно проступал ужас. Не тот ужас, что бывает при виде монстра. Хуже. Ужас узнавания. Они только что увидели демона, который называет меня Князем. Демона, который говорит со мной как с другом. Демона, чья сила ощущалась даже без активации — просто как фон, как давление, как присутствие чего-то древнего и безмерно могущественного.

— Ты... — прошептал Рагнар. — Ты действительно...

— Я действительно, — подтвердил я. — А теперь — к делу.

Я повернулся к группе искателей. Мои руки всё ещё дымились. Оплавленная рукоять шпаги валялась на земле. Штаны, любезно предоставленные Алукардом, сидели идеально.

— Покушение на посла Империи, — произнёс я, — приравнивается к покушению на самого Императора. Это измена. А измена карается смертной казнью.

И я пошёл на них.

Не быстро. Не медленно. Спокойным, размеренным шагом. Они были магами. Они были опытными бойцами. Но они только что увидели, как человек пережил прямое попадание огненного шара. Они увидели демона, который называет его Князем. Их боевой дух трещал по швам.

Первого наёмника я сбил с ног ударом в колено — хруст, крик. Второго — локтём в горло. Он захрипел и осел на землю. Третий попытался достать меня мечом, но я был быстрее — старый, отработанный манёвр, захват запястья, выкручивание, меч летит на землю, наёмник — за ним.

Близнецы вскинули посохи. Я почувствовал, как вокруг них сгущается магия — щиты, боевые заклинания, что-то светлое, что-то огненное. Но они не успели. Я был уже между ними. Короткий удар — один маг складывается пополам. Второй — захват за мантию, рывок, голова встречается с головой брата. Оба падают без сознания.

Остался Рагнар.

Он стоял, сжимая свой дорогой меч, и смотрел на меня. В его глазах больше не было самоуверенности. Только страх. Чистый, животный страх.

— Ты не можешь, — прохрипел он. — Я — офицер. Я — гражданин Империи. У меня есть права. Суд. Адвокат...

— Ты только что пытался убить посла, — перебил я. — Какие права?

Я не дал ему договорить. Мне нравилось — и я ненавидел себя за это — причинять боль садистам. Тем, кто калечит детей. Тем, кто сжигает деревни. Тем, кто пытает пленных ради забавы. Я не был судьёй. Я не был палачом. Но я был тем, кто стоял между ними и их жертвами.

Мои удары были точными. Быстрыми. Жестокими. Я не убивал — пока. Я калечил. Ломал пальцы, выбивал суставы, оставлял синяки и переломы. Рагнар кричал. Громко. Долго. Его меч отлетел в сторону после первого же удара. Его кираса не спасла — я бил туда, где брони не было.

Наконец он рухнул на колени. Его лицо было разбито. Руки висели плетьми. Он дышал тяжело, с хрипом, с бульканьем — кажется, я сломал ему пару рёбер.

Я посмотрел на свои руки. Они были в крови.

— Мерзость, — произнёс я вслух.

И вытер руки о куртку Рагнара. Медленно. Тщательно. Каждый палец.

— Законы существуют не для того, чтобы их нарушать, — сказал я, глядя ему в глаза. — Законы — это то, что отделяет нас от них. — Я кивнул в сторону Разлома. — Ты перешёл черту. Ты стал хуже тех, на кого охотился. И за это...

Я схватил его за волосы. Дёрнул вниз. И ударил головой о каменную мостовую.

Звук был глухой. Влажный. Окончательный. Череп разлетелся, как перезрелая тыква. Кровь брызнула на камни, на мои новые штаны, на сапоги.

Я выпрямился. Вытер руки о чистый лоскут его одежды. Повернулся к графу.

— Ваша светлость. Демонов освободить. Остальных из этой группы — повесить. Немедленно.

Граф смотрел на меня. Его лицо было белым. Губы дрожали. Он был солдатом, он видел смерть, он сам убивал — но то, что он только что увидел, было другим. Это была не битва. Это была казнь.

— Посол... — начал он. — Это... это невозможно. Есть процедуры. Есть трибунал. Я не могу просто так...

Я посмотрел на него.

Просто посмотрел. Молча. Без угрозы. Без ярости. Мои глаза встретились с его глазами — и он осёкся. Потому что увидел там что-то, что заставило его замолчать. Что-то древнее. Что-то, что не принадлежало этому двору, этому городу, этому миру.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Будет сделано.

Алукарда уже не было. Он исчез так же бесшумно, как появился. Солдаты на стенах переглядывались — им казалось, что у них коллективная галлюцинация. Демон? Здесь? В замке? Не может быть.

Верея стояла, замерев. Её блокнот выпал из рук и лежал на земле, страницы трепетали на ветру. Она смотрела на меня — и в её глазах был шок. Не ужас. Не отвращение. Шок. Она только что увидела, как её брата подожгли заживо. Как появился незнакомый демон и вернул ему штаны. Как он голыми руками перебил шестерых человек, а потом хладнокровно добил командира ударом об мостовую.

Я прошёл мимо неё, не останавливаясь.

У столба, где всё ещё был привязан Ветер, меня ждал Кар'талос. Он смотрел на меня. Его золотые глаза — всё ещё горящие, всё ещё полные ненависти к мёртвому Рагнару и его людям — встретились с моими.

Я хлопнул его по плечу. Легонько.

— Я всегда держу слово, — шепнул я.

Он кивнул. Медленно. Тяжело. Как человек, который только что увидел правосудие — не такое, как в книгах, не такое, как в судах, а настоящее, грубое, кровавое правосудие войны.

— Остальные двое, — сказал я уже громче. — Огонь и Святость. Они ещё в катакомбах. Найди их. Отступите в Разлом. Вместе. Все трое.

— А ты? — спросил он.

— А я пойду туда утром. С дипломатической миссией. К твоему Владыке. — Я позволил себе лёгкую улыбку. — Передай своим, что если по дороге к чертогам Аш-Шарака на меня нападут... моё настроение может ухудшиться. А когда у меня ухудшается настроение...

— Я понял, — перебил Кар'талос. И впервые за всё время его губы дрогнули — не в улыбке, но в чём-то, отдалённо её напоминающем. — Передам.

Я развернулся и пошёл к замку. Ноги гудели. Тело ныло — всё-таки огненный шар не прошёл бесследно, даже с Келиостром. Во рту стоял вкус пепла и крови. Мои новые штаны были безнадёжно испорчены — кровь Рагнара въелась в ткань.

Я поднялся в свою комнату. Открыл дверь. Первые лучи солнца уже пробивались сквозь щели в ставнях — розовые, нежные, почти невинные. Я стянул сапоги. Стянул остатки камзола. Рухнул на кровать.

Перед тем как провалиться в сон — тяжёлый, без сновидений, — я успел подумать только одно: не перегнул ли я палку?

Шестеро убитых. Демон, появившийся в замке. Граф, которого я заставил подчиниться взглядом. Верея, которая теперь знает больше, чем ей положено. И целый народ беженцев под боком моего княжества, о котором я узнал только сегодня.

Слишком много для одной ночи.

Но садисты, убивающие детей, не заслуживают пощады. Это я знал точно. Это было то, в чём я не сомневался. Одна из немногих вещей.

Сон накрыл меня, как тёмная вода. Я не сопротивлялся.

Глава 8: Последняя подготовка

Дверь распахнулась с таким грохотом, как будто в замок ворвался вражеский отряд.

— Хватит дрыхнуть! Дела не ждут! Ты спишь уже три часа кряду, а утро давно наступило!

Голос Вереи. Бодрый. Громкий. Полный праведного возмущения и того особого инквизиторского энтузиазма, который появляется у неё ровно тогда, когда мне хочется тишины. Она стояла в дверном проёме — я не видел её, но чувствовал. По звуку. По сквозняку. По тому, как воздух в комнате стал чуть более... осуждающим.

Я не открыл глаз. Не пошевелился. Не поднял головы с подушки. Моя рука сама нашла цепочку на шее, сомкнулась на холодном камне, рванула — и швырнула Келиостр в сторону голоса. Даже не глядя. Даже не целясь. Просто — в ту точку пространства, откуда исходил звук.

Верея ойкнула. Дверь захлопнулась.

Секунда тишины.

А потом — грохот.

Не тот грохот, с которым камень ударяется о дерево. Совсем другой. Тяжёлый. Глубинный. Как будто лавина сошла с горы и решила прокатиться по коридору. Стена содрогнулась. По камню побежали трещины — я слышал их сухой, стреляющий звук. С потолка мне на лицо посыпалась мелкая каменная крошка — как песок, только тяжелее и острее.

Я смахнул её, не открывая глаз. Буркнул что-то нечленораздельное — кажется, смесь из «спасибо, сестрёнка» и «проваливай». Натянул подушку на голову. Попытался заснуть.

Не получилось.

Сон ушёл — как вода в песок, как дым в небо. Осталась только усталость. Тупая, ноющая, поселившаяся где-то в костях. Три часа сна после бессонной ночи, после допроса, после казни, после огненного шара в упор — этого было мало. Недостаточно. Организм требовал ещё, но разум уже включился, уже начал перебирать вчерашние события, уже тащил за собой воспоминания.

Келиостр.

Я открыл глаза. Смотрел в потолок — в трещину, которую только что создал. Камень, в котором заперта душа бога смерти, лежал сейчас где-то в коридоре. Швырнул. Как булыжник. Как дешёвый метательный снаряд.

Я усмехнулся про себя. Если Келиостр всё ещё в сознании там, внутри, — он, наверное, в ярости. Или ему всё равно. После тысячелетий заточения в камне трудно сохранить чувство собственного достоинства. Хотя... кто знает.

И память услужливо развернула передо мной ту сцену. Давнюю. Ту, что случилась после возвращения из Бытия. После побега. После того, как имперские инквизиторы — не такие, как Верея, другие, постарше, позлее — пытали меня, не веря, что я смог выбраться. Не веря, что я жив. Не веря, что я не агент демонов.

Я лежал тогда в камере — не в этой, в другой, в имперской, где стены были обиты железом, а воздух пах хлоркой и старой кровью. И думал: к кому идти? Кто поверит? Кто не сдаст обратно?

Эйла сказала — ещё там, в Бытии, до побега, между двумя сеансами пыток, когда Алукард вышел, а Альд отвернулся, — она сказала: «Если выберешься, найди Палад'Аэля. Он в Империи. В главной библиотеке. Скрывается под личиной архивариуса. Он единственный, кто после моего изгнания отнёсся ко мне по-доброму».

И когда инквизиторы наконец отпустили меня — не потому что поверили, а потому что Лориэн, тогда ещё молодой Император, только вступивший на трон после скоропостижной смерти отца, приказал, — я пошёл в библиотеку.

Огромное здание. Мрамор, пыль, бесконечные стеллажи. Архивариус — невзрачный старик в серой мантии, с седой бородкой и подслеповатыми глазами. Он не удивился, когда я назвал его настоящим именем. Только вздохнул, отложил какой-то свиток и сказал: «Эйла жива? Хорошо. Проходи».

И мы говорили. Долго. О разном. О небесах, которые он покинул. О братьях-архангелах, чьи распри ему надоели. О Бытии. О Салеме. О плене. А потом — о камне на моей груди.

«Ты знаешь, что это?» — спросил Палад'Аэль, и его голос изменился. Исчез старческий надтреск. Исчезла маска архивариуса. На меня смотрел архангел — древний, усталый, но всё ещё полный силы.

«Камень. Демонический артефакт. Я сорвал его с шеи стража, когда...»

«Это не демонический артефакт», — перебил он. — «Это душа. Человеческая душа. Запертая в камне».

И он рассказал.

Давным-давно — задолго до того, как Салем построил своё Бытие над Первоначальной Преисподней, задолго до того, как Вельзевул объединил демонов, задолго до того, как небожители начали свои чистки, — в мире жил человек. Маг. Его звали Келиостр.

Он был молод и амбициозен. Настолько силён, что даже боги поглядывали на него с интересом. Ходили слухи, что он полубог — сын кого-то из небесных и смертной женщины. Правда это или нет, никто уже не помнил, но сила его была такова, что равных ему среди людей не находилось.

В те времена божества ещё ходили по земле в физической оболочке. Не как сейчас — не в храмах, не в видениях, не в ответах на молитвы. По-настоящему. Во плоти. Их можно было встретить на дороге, в таверне, на поле боя. И Келиостр встретил одного из них.

Бога смерти.

Никто не знает, что именно произошло между ними. Может быть, бог смерти забрал кого-то из близких Келиостра. Может быть, маг просто хотел доказать, что ему не страшна даже Смерть. Может быть, им обоим было скучно. Но Келиостр бросил ему вызов.

И победил.

Битва была чудовищной. Целый материк — Астарона — ушёл под воду. Сейчас о нём напоминают только несколько островов в Южном океане и смутные легенды, которые местные жители рассказывают шёпотом. Келиостр одолел бога — не магией, не силой, а чем-то, чего бог смерти не ожидал. Чем-то, о чём Палад'Аэль не стал рассказывать.

Но была проблема.

Нельзя просто так прервать жизнь бога смерти. Его сущность — не личность, не душа, не сознание. Это функция. Закон мироздания. И если носитель этой функции умирает, она не исчезает — она ищет нового. Или вырывается на свободу. И тогда смерть перестаёт быть упорядоченной. Тогда люди перестают умирать — или умирают все разом. Тогда граница между жизнью и смертью стирается, и никто не знает, что случится с миром.

Келиостр понял это слишком поздно.

Он впитал силу бога — но его тело, простое человеческое тело, не было рассчитано на такую мощь. Оно начало рассыпаться. Медленно. Мучительно. Каждый день — новая трещина. Каждый час — новая боль.

И тогда он принял решение.

Он запер свою душу в камне. В маленьком, чёрном, ничем не примечательном камне — том самом, который я сейчас швырнул в дверь. А сам шагнул за грань. Занял место бога смерти. Стал им.

С тех пор прошли тысячелетия. Империи рушились, небеса перекраивались, демоны воевали друг с другом, Салем строил своё Бытие, Вельзевул пал, Эйла была изгнана, а я родился, вырос, попал в плен, сбежал, сорвал камень с шеи мёртвого стража и повесил на свою.

И всё это время Келиостр был там. Внутри. Душа человека, ставшего богом смерти. Он справлялся со своей работой. Отлично справлялся.

Я моргнул. Потолок надо мной всё ещё был покрыт трещинами. Солнце за окном поднялось выше — лучи пробивались сквозь щели в ставнях, рисовали на полу световые дорожки.

Я сел на кровати. Спустил ноги на холодный каменный пол. Посмотрел на дверь. Трещина в стене была глубокой — Келиостр вошёл в камень, как нож в масло. Сам камень — чёрный, отполированный до зеркального блеска — лежал на полу у порога. Целый. Невредимый. Разумеется. Его нельзя было разбить. Его нельзя было даже поцарапать.

Я подошёл. Наклонился. Подобрал. Цепочка — тонкая, но прочная, работа имперских мастеров, — всё ещё держалась. Я повесил камень на шею. Почувствовал привычную тяжесть.

— Прости, — сказал я вслух. Непонятно кому. Камню. Келиостру. Себе. — Это была неудачная шутка.

Камень молчал. Как всегда.

Я вздохнул и потянулся за одеждой. День начинался. Дела не ждали — в этот раз Верея была права.

Где-то в коридоре, за дверью, послышались шаги. Тяжёлые. Чёткие. Инквизиторские. Сестрёнка возвращалась.

Я усмехнулся. Три часа сна, бросок камнем в дверь, трещина в стене и лекция по древней истории, которую я сам себе прочитал, лёжа в постели. Неплохое начало дня.

В дверь постучали.

На этот раз — вежливо. Три удара. С интервалами.

Я не ответил. Пусть подождёт. В конце концов, я ещё даже не оделся. И меч мой, если верить Эрвасу, всё ещё висел где-то в оружейной лавке, ожидая, пока я за ним приду. А без меча в Разлом идти нельзя — это я усвоил вчера, когда моя шпага превратилась в лужу металла у моих ног.

— Каир! — голос Вереи за дверью. Уже менее бодрый. Более раздражённый. — Ты там живой?

— Почти, — ответил я. — Дай мне пять минут. И в следующий раз — стучи. Я тебя умоляю. Стучи.

За дверью повисла пауза. Потом — тихий смешок. Она вспомнила вчерашнюю ночь. Шрамы. Мою голую спину. Свой незапланированный визит.

— Хорошо, — сказала она. — Пять минут. Потом я возвращаюсь.

Шаги стихли. Я остался один.

Пять минут. Достаточно, чтобы одеться. Недостаточно, чтобы понять, как жить дальше с душой бога смерти на шее и без единой монеты в кармане.

Я снова вздохнул и начал одеваться. День только начинался — а я уже устал. И это было плохим знаком. Очень плохим.

Я оделся в то, что осталось от моего гардероба после вчерашнего огненного шара. Не парадная форма — её больше не существовало. Не камзол посла — он лежал грудой пепла во дворе замка. Простая рубашка. Тёмные брюки. Походные сапоги на толстой подошве — единственное, что уцелело, потому что кожа, из которой они были сделаны, когда-то принадлежала демоническому зверю и плавилась неохотно. Одежда наёмника, а не посла. Одежда человека, который собирается не на приём, а в дорогу.

Я застегнул манжеты. Поправил воротник. Машинально потянулся к поясу — туда, где обычно висел мешочек с артефактами. Пальцы схватили пустоту.

Я замер.

Артефакты. Кольца, амулеты, побрякушки из хранилища поверженного демонического лорда — всё, что мы с Эйлой награбили в той безумной вылазке много лет назад. Мой неприкосновенный запас. Моя финансовая подушка. То, что позволяло мне не зависеть от имперского жалования, которое Лориэн платил нерегулярно, и от милости графов, которые считали меня то героем, то предателем.

Всего этого больше не было.

Огненный шар Рагнара. Прямое попадание. Шпага расплавилась, камзол сгорел, штаны обратились в пепел — и артефакты вместе с ними. Древние кольца. Зачарованные амулеты. Камни, которые стоили больше, чем весь этот замок со всеми его погребами. Всё.

Я тихо выругался. Не вслух — про себя. Длинной, многоэтажной конструкцией, которую не решился бы повторить даже пьяный сержант.

Денег не было. Вообще. Ни монеты. Ни медяка. Жалование посла — фикция, Лориэн платил, когда вспоминал, а вспоминал он редко. А жить на что-то надо сейчас. Есть на что-то надо тоже сейчас. Покупать...

Я осёкся. Покупать меч. Я же собирался в оружейную лавку. За мечом. На который у меня не было денег.

Я снова выругался. На этот раз — вслух. Коротко. Ёмко.

Потом выглянул за дверь. Коридор был пуст. Верея ушла — в свои покои или в кабинет графа, готовиться к совету. Шаги стихли. Никого.

Я закрыл дверь. Развернулся к пустой комнате. И, воздев руки к небу с преувеличенной, театральной помпезностью — как жрец в храме, как пророк, взывающий к высшим силам, как плохой актёр на ярмарочной сцене, — начал молитву.

— О, великий Алукард! Сын Вельзевула, палач Салема, верный слуга Князя Тьмы и по совместительству единственное существо в этом мире, которое всё ещё должно мне деньги за прошлый проигрыш в карты! Не смилостивишься ли ты предстать передо мной, простым смертным, в сей скорбный час? С мешочком золота? Или хотя бы с серебром? Я не гордый. Я согласен на медь.

Воздух в углу комнаты сгустился.

Не замерцал, не пошёл рябью — просто в том месте, где секунду назад была пустая стена, теперь стоял Алукард. В своём истинном облике. Высокий. Стройный. С небольшими рогами, изящно изогнутыми назад. С красными глазами, в которых плясали искры адского пламени. И с лучезарной улыбкой — той самой, которую он надевал, когда был в особенно хорошем настроении.

— О, скорбный смертный! — подхватил он, прижимая руку к груди в столь же театральном жесте. — Твоя молитва достигла моих ушей! И я, великий и ужасный, сын Вельзевула, палач Салема, карточный должник и скромный слуга, — он отвесил шутовской поклон точь-в-точь как я на балу, — предстал пред тобой! С пустыми карманами, потому что золото оставил в другом плаще. Ты же знаешь, у меня их несколько.

Я вздохнул. Опустил руки.

— Ты невозможен.

— Я великолепен, — поправил он. — Это разные вещи. — Он выпрямился, улыбка стала чуть менее театральной, чуть более искренней. — Серьёзно, Каир. Ты спалил все артефакты? Даже то кольцо с рубином, которое я тебе подарил на...

— Даже его.

— А то ожерелье, которое...

— Всё. Всё, что было в мешочке. Полный комплект. Даже перстень Салема, теперь в виде пепла.

Алукард присвистнул. Потом покачал головой.

— Знаешь, Князь, иногда мне кажется, что ты специально находишь способы разориться. Это талант. Демонический. Я серьёзно.

— Я знаю.

Он прошёлся по комнате — бесшумно, не касаясь пола, — и остановился у окна. Бросил взгляд на улицу, на город, на далёкий горизонт, где дрожала завеса Разлома.

— Они вернулись, — сказал он уже без тени шутки. — Все четверо. Ветер, Огонь, Святость и Тьма. Живые. Относительно целые. Кар'талос передал твои слова Владыке. Аш-Шарак ждёт тебя.

— Ждёт с распростёртыми объятиями или с армией? — уточнил я.

— С интересом, — Алукард пожал плечами. — Эти варварские народы, знаешь ли, не избалованы вниманием Князей Тьмы. Особенно тех, кто приходит с дипломатической миссией, а не с карательной экспедицией. Ты для них — диковинка.

Я кивнул. Это было хорошо. Диковинка — это не враг. Диковинку не убивают сразу. Диковинку сначала разглядывают.

— А что у нас? — спросил я. — В княжестве?

Лицо Алукарда изменилось. Улыбка стала чуть более кислой. Он закатил глаза — жест, который он явно перенял у меня. Или я у него. Трудно сказать.

— У нас... Эйла узнала, что я с тобой виделся.

— И?

— И теперь она не отстаёт от меня. Вообще. Постоянно. «Что там с моим любимым человеком?» — передразнил он высоким, совершенно непохожим на неё голосом. — «Почему ты не взял меня с собой? Почему ты не передал ему письмо? Почему ты не спросил, когда он вернётся? Почему, почему, почему...»

— И что ты ей отвечаешь?

— Правду. Что ты жив. Что ты в своём репертуаре — спалил штаны, поймал копьё Тьмы голой грудью и читаешь лекции о природе демонов всем желающим. — Он сделал паузу. — Но ей этого мало. Она хочет деталей. Подробностей. Она говорит, что я «отвратительный шпион» и «бесполезный источник информации».

Я усмехнулся.

— Ты передай ей, что я скоро вернусь. Может быть, даже с новым союзником.

— С Аш-Шараком? — Алукард приподнял бровь. — Она будет в ярости. Ты же знаешь, она терпеть не может, когда ты приводишь домой новых соседей без предупреждения.

— Знаю. Поэтому и не предупреждаю.

Алукард рассмеялся — тихо, скрипуче, с тем особым присвистом, который выдавал его демоническую природу. Потом посерьёзнел.

— Альд передаёт привет. Говорит, что вылечил очередную зверушку — на этот раз какого-то летучего ящера, которого подрали дикие твари у южной границы. Ящер теперь живёт в библиотеке и жрёт твои книги. Эйла в бешенстве.

— Мои книги?

— Твои книги. Те, что ты собирал по всему Бытию.

— А я собирал?!

— Ну я собирал, не придирайся к словам. Эйла говорит, что если ты не вернёшься в ближайшее время, она скормит ящеру меня. Как соучастника.

— А ты соучастник?

— Я просто не закрыл дверь в библиотеку. Я не знал, что ящер умеет открывать двери. Он оказался умнее, чем выглядит.

Я покачал головой. Домашние новости. Тёплые. Почти семейные. В моём княжестве — демоны, падший ангел, бывший тюремный лекарь, летучий ящер и библиотека, которую никто не бережёт. Идиллия.

Алукард открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, — и вдруг замер. Его голова чуть повернулась, как у зверя, учуявшего опасность. Глаза блеснули.

— О, — произнёс он. — Твоя сестра.

Я прислушался. Ничего. Тишина. Но Алукард слышал то, чего не слышал я, — он был демоном с многовековым стажем, его чувства были острее человеческих.

— Она идёт. Третий коридор, поворот на лестницу. Очень громко дышит. И очень громко возмущается. По-моему, она ругает тебя последними словами. Я восхищён её словарным запасом.

— Это семейное, — заметил я.

Алукард подмигнул. И исчез — без пламени, без звука, без серы. Просто перестал быть. Тени в углу комнаты на мгновение сгустились — и расслабились. Всё.

Я сосчитал до пяти.

Стук в дверь. Три удара. Вежливые. С интервалами.

— Каир? Ты ещё там?

Я усмехнулся. Сестрёнка, сама того не зная, назначила Алукарду личную вендетту. Демон исчезал каждый раз, когда она приближалась. Конспиратор из неё был никакой — она слишком громко ходила, слишком громко дышала, слишком громко возмущалась. Демон слышал её за три коридора.

Я подошёл к двери, по пути подхватив с пола Келиостр — тот самый, что оставил трещину в стене. Надел на шею. Открыл дверь.

Верея стояла на пороге. Собранная. Деловая. С неизменным блокнотом в руке. Её взгляд скользнул по мне — по простой рубашке, по тёмным брюкам, по походным сапогам.

— Ты переоделся, — заметила она. — Выглядишь почти как человек.

— Ты тоже, — ответил я. — Почти как сестра.

Она пропустила шпильку мимо ушей — то ли не заметила, то ли решила не реагировать. Сделала шаг в комнату, огляделась. Её взгляд задержался на трещине в стене, на каменной крошке, всё ещё лежавшей на полу у порога.

— Это ты сделал?

— Нет. Это сделал камень. Я ему помог.

Она покачала головой — медленно, с той особой интонацией, которая говорила: «Я даже спрашивать не буду». Сестра. Всё-таки сестра.

— Граф собрал военный совет, — сказала она, возвращаясь к официальному тону. — Нужно обсудить план дипломатической миссии в Разлом. Все ждут только тебя.

— Все? — я приподнял бровь. — И кто эти все?

— Граф. Капитан гвардии. Представитель купеческой гильдии. Пара магов из городского совета.

— И ты.

— И я.

Я вздохнул. Военный совет. Бюрократия. Доклады. Всё то, ради чего я стал послом — чтобы потом избегать этого любой ценой.

— Хорошо, — сказал я. — Но сначала — оружейная лавка.

Верея нахмурилась.

— Оружейная? Ты серьёзно? У нас нет времени. Разлом ждать не будет. Демоны ждать не будут. Империя...

— Империя подождёт, — перебил я. — А я без меча в Разлом не пойду. Хватит с меня подвигов с голыми руками. Один раз я уже поймал копьё грудью, второй раз не хочу.

Верея помрачнела. Упоминание вчерашнего копья — и огненного шара, и оплавленной шпаги подействовало безотказно. Она сжала губы, что-то прикинула в уме и коротко кивнула.

— Ладно. Оружейная лавка. Но быстро. Очень быстро.

— Обещаю, — я вышел в коридор, придержал дверь. — Быстро — это моё третье имя. После «предатель» и «недоносок». Или четвёртое, если считать «срочность».

— Твои шутки...

— Мои шутки — единственное, что удерживает меня от того, чтобы не свихнуться окончательно. Пойдём.

И мы пошли. По коридору, вниз по лестнице, через внутренний двор — тот самый, где вчера ночью горел огненный шар и таяла моя шпага. Солнце уже поднялось над стенами, и камни двора были чистыми — кто-то из прислуги отмыл кровь. Только небольшая воронка на том месте, где Алукард исчез в столбе пламени, напоминала о прошедшей ночи.

Я поймал себя на мысли, что мне почти спокойно. Почти хорошо. Рядом шагала сестра — злая, но живая. На груди висел невидимый груз Келиостра — но он всегда был там, я привык. Впереди ждала оружейная лавка — и я понятия не имел, чем буду платить за меч.

Но это было потом. А сейчас — солнце, утренний холод и Верея, которая снова меня куда-то тащила.

Почти как в детстве. Почти.

Верея тащила меня к воротам замка с упорством, которое сделало бы честь любому сержанту имперской гвардии. Её шаги были быстрыми, чёткими, полными праведного возмущения и того особого инквизиторского нетерпения, которое появлялось у неё каждый раз, когда я не делал того, чего она хотела.

— Разлом ждать не будет, — повторяла она, не оборачиваясь. — Демоны ждать не будут. Совет ждать не будет.

— Совет подождёт, — отвечал я. — Демоны подождут. Разлом вообще никуда не денется — он там уже пару тысяч лет, переживёт и нас.

Она не ответила, только сжала зубы и ускорила шаг.

У ворот замка я остановился. Два стражника стояли на посту — молодой парень с копьём и кто-то ещё, сидевший на скамье у стены и чинивший ремень арбалета. Я подошёл к ним.

— Где здесь лучшая оружейная лавка? — спросил я, не обращаясь ни к кому конкретно.

Человек на скамье поднял голову.

Ветеран. Тот самый. С Демоновых Топей. Таверна, ночной двор, утренние ворота — третья встреча за неполные сутки. Он посмотрел на меня, и в его усталых, видавших виды глазах мелькнуло что-то, похожее на усмешку. Как будто он тоже вёл счёт нашим встречам. Как будто он тоже понимал, что случайных совпадений не бывает.

— Мастер Эрвас, — сказал он, не дожидаясь уточнений. — Недалеко от главной площади. Лучшее оружие в городе. — Он помедлил, затягивая ремень. — Передавайте привет от старого сержанта.

Я кивнул. Не спросил, почему он всё время оказывается именно там, где я. Не спросил, кто он на самом деле и почему его лицо кажется мне смутно знакомым — и не только по таверне. В другой раз. Сейчас мне нужен был меч.

Мы с Вереей вышли за ворота.

Улицы Одри уже проснулись. Город жил — не так, как до войны, но живее, чем можно было ожидать от осаждённой крепости. Торговцы раскладывали товар на лотках. Солдаты шли к стенам — смена караула. Беженцы, устроившиеся у стен, варили какую-то похлёбку на костре. Пахло дымом, хлебом и той особой смесью страха и надежды, которая витает в воздухе прифронтовых городов.

Меня узнавали. Я видел, как лица поворачиваются в мою сторону. Видел, как люди шепчутся, провожая меня взглядами. Вчерашняя ночь уже стала легендой — слухи в таких местах распространяются быстрее чумы. Посол Империи, который стоял между демоном и сыном графа. Князь Тьмы, который перебил отряд искателей голыми руками. Герой Дымящихся Руин — живой, настоящий, идёт по их улице в простой рубашке и спрашивает дорогу к оружейнику.

Я натянул маску вежливого безразличия и продолжал идти. Верея шагала рядом, и по её лицу я видел, что она тоже замечает взгляды. Ей было не по себе. Она всё ещё привыкала к тому, что быть рядом со мной — значит быть на виду.

Лавка Мастера Эрваса нашлась именно там, где сказал ветеран. Недалеко от главной площади, на тихой боковой улочке.

И она сияла.

В буквальном смысле. Среди обшарпанных, закопчённых, местами разрушенных зданий — следов недавних атак и долгой осады — этот дом выглядел так, будто война обошла его стороной. Чистые каменные стены. Свежая краска на оконных рамах. Ухоженная вывеска с изображением скрещённых мечей. На подоконнике — цветы. Живые. Настоящие. В городе, который не видел ничего, кроме грязи и пепла, уже несколько недель.

Верея остановилась.

— Это... необычно.

— Магия, — сказал я. — Старая. Мощная. Защитные чары.

Я толкнул дверь, и мы вошли.

Внутри пахло маслом, металлом и чем-то ещё — сухим, тёплым, как старая бумага или древесная стружка. Полки вдоль стен были уставлены оружием. Мечи, кинжалы, наконечники для стрел, детали доспехов. Всё высокого качества — я видел это с первого взгляда, без магии, просто по опыту. Ни одной дешёвой поделки. Ни одной безделушки для туристов. Это была лавка мастера, который знал своё дело.

Сам мастер стоял за прилавком.

Пожилой. Сухощавый. С морщинами, которые говорили не о возрасте, а о работе — мелкая моторика, точные движения, годы, проведённые с инструментами в руках. Умные глаза — цепкие, оценивающие. Он скользнул взглядом по мне, и я увидел, как его лицо чуть сморщилось. Простая рубашка. Походные сапоги. Никаких украшений, никаких знаков отличия. Он принял меня за бедняка — или, что ещё хуже, за наёмника без гроша в кармане.

Зато Верею он оценил мгновенно. Чёрно-алые тона. Осанка. Блокнот. Инквизитор — этикет не позволял ошибиться.

— Госпожа инквизитор! — его голос был тёплым, обволакивающим, как у всех торговцев, которые чуют платёжеспособного клиента. — Какая честь для моей скромной лавки! Чем могу служить? Кинжал? Защитный амулет? Может быть, лёгкий меч — для церемониальных целей?

Верея бросила на меня короткий взгляд. Я едва заметно покачал головой — не отказываясь, а показывая: «Занимайся. Я осмотрюсь». Она повернулась к мастеру и завела разговор.

Я перестал слушать почти сразу. Не потому что было неинтересно — просто я увидел полки.

И пошёл вдоль них.

Мечи. Десятки мечей. Разных форм, размеров, эпох. Одни старые, с потёртыми рукоятями. Другие — новые, ещё хранящие запах кузни. Я скользил по ним взглядом, не задерживаясь. Хорошие. Очень хорошие. Но не то, что мне нужно.

Краем уха я улавливал обрывки разговора. Верея расспрашивала мастера о лавке, о городе. Эрвас — так его назвал ветеран — отвечал с готовностью. Он оказался магом первого круга. На пенсии. Давно. Его магия питала это здание — старые защитные чары, сплетённые ещё до войны, до осады, до всей этой эпохи. Поэтому лавка выглядела так, будто разрушения её не коснулись. Он держал её не ради денег — ради искусства. Ему было скучно без дела.

— Первый круг, — услышал я голос Вереи, в котором прорезались нотки уважения. — Это серьёзно. Почему вы не в Академии? Не при дворе?

— Я слишком стар для Академии, госпожа инквизитор, — ответил Эрвас с лёгкой усмешкой. — И слишком сварлив для двора. Здесь мне спокойнее. Мечи не спорят. Доспехи не плетут интриг.

Я перестал слушать. Потому что остановился.

На дальней стене, в стороне от остальных, на простом деревянном креплении висел меч. И он был другим.

Длинный клинок. Заточенный с одной стороны — необычно, непривычно. Лезвие было неестественно тонким, почти прозрачным на вид, но руны, выгравированные вдоль всей длины, говорили о прочности. Не простая сталь. Не простая магия. Материал, который я не мог опознать с первого взгляда, — а я видел много материалов. Слишком много.

Гарда — небольшой круг стали. Простой. Изящный. Без украшений, без гравировок, без золота. Но в этом круге чувствовалась рука мастера. Не ремесленника — художника. Человека, который понимал, что оружие не должно быть красивым. Оно должно быть идеальным.

Этот меч был идеальным.

Я стоял и смотрел. И где-то на задворках сознания всплыло чувство — то самое, которое я испытывал всего несколько раз в жизни. Чувство узнавания. Как будто этот меч ждал меня. Как будто я ждал его.

— Сколько? — спросил я, не оборачиваясь.

Голос Эрваса изменился. Исчезла торговая теплота. Исчезла льстивая нотка. Он замолчал на полуслове — что-то о достоинствах лёгкого кинжала, который он пытался продать Верее, — и я услышал, как скрипнули половицы. Он подошёл ближе.

— Этот? — переспросил он. И покачал головой. — Этот не продаётся.

Я повернулся. Верея стояла чуть поодаль, переводя взгляд с меня на мастера. Она почувствовала перемену в атмосфере.

— Почему? — спросил я.

Эрвас смотрел на меня. Теперь — по-настоящему. Не как на бедного наёмника. Как на кого-то, кто заслуживает объяснения.

— Потому что этот меч не по плечу простому смертному, — сказал он. Голос был тихим, серьёзным. — Он был выкован в жерле Небесной кузни. Ковал его лично Салм'Аэль — не архангел, но предводитель небесного воинства. Во времена, когда меня ещё и в планах не было. — Он помолчал. — Проблема не в цене. Проблема в мече. У него нарушен баланс. Он слишком тяжёлый для человека. Эльфы и гномы тоже не могут с ним справиться. Даже маги — не все способны его приподнять.

Я слушал. И где-то внутри, на самом дне сознания, всплыло имя.

Салм'Аэль. Не архангел. Не из Семи. Но — предводитель небесного воинства. Тот, кто занял этот пост после изгнания Эйлы. Около восьмисот лет назад.

Я закрыл глаза. И провалился в воспоминание.

Мы с Эйлой стояли перед вратами Небесного Чертога. У неё за спиной были обугленные обрубки крыльев. У меня — свежие шрамы от инквизиторских инструментов, ещё не успевшие зажить. Мы пришли просить. Не за себя — за Империю. За людей, которые гибли на Топях. За подкрепление против демонических орд.

Нас встретил Салм'Аэль.

Высокий. Светловолосый. С лицом, которое казалось высеченным из мрамора — красивым и таким же холодным. Крылья за спиной — белоснежные, безупречные. Взгляд — острый, оценивающий, полный нескрываемого презрения.

Он смотрел на Эйлу так, как смотрят на мусор. На падшую. На изгнанницу, которая посмела вернуться. И когда она заговорила, его рука легла на эфес меча.

— Ты не имеешь права здесь находиться, — сказал он. Голос был ровным, но в нём звенел металл. — Ты должна быть мертва.

— Я пришла просить не за себя, — ответила Эйла. Её голос был твёрдым, но я видел, как дрожат её пальцы. — Люди гибнут. Демоны наступают. Если Бытие прорвёт оборону...

— Мне нет дела до людей, — перебил Салм'Аэль. — И до тебя — тем более.

Он хотел убить её. Прямо там. Прямо у врат. Я стоял рядом и понимал, что ничего не могу сделать — против предводителя небесного воинства я был просто человеком. Мясом. Пылью.

Нас спас Палад'Аэль. Тот самый, что потом прятался в имперской библиотеке под личиной архивариуса. Он вышел и-за нашей спины, положил руку на плечо Салм'Аэля и что-то тихо сказал. Я не слышал слов. Но Салм'Аэль убрал руку с эфеса. Убрал с неохотой, с презрением, но убрал. И нас пропустили.

С тех пор я не встречал его. Но я запомнил. Запомнил его лицо. Его голос. Его презрение к Эйле.

И его руки.

Потому что при всём при этом — при всей его жестокости, при всей его надменности, при всём его фанатизме — у него были золотые руки. Лучший оружейник, которого знали небеса. Клинки, выкованные Салм'Аэлем, были не просто оружием. Они были легендами.

Я открыл глаза. Посмотрел на меч. На руны. На гарду.

Теперь я понимал. Этот клинок был не просто тяжёлым. Он был живым. Он помнил своего создателя. И он ждал.

— Раз меч всё равно висит для красоты, — сказал я, поворачиваясь к Эрвасу, — и никто не может его взять... Мастер, вы позволите забрать его бесплатно, если я смогу его поднять?

Эрвас посмотрел на меня. Долго. Оценивающе. Потом перевёл взгляд на Верею — будто спрашивая совета. Верея пожала плечами. Она знала меня достаточно, чтобы не спорить. И недостаточно, чтобы не удивляться.

Эрвас махнул рукой.

— Пробуйте, — сказал он. — Только не надорвитесь. Я не лекарь.

Я шагнул к стене. Протянул руку. Сомкнул пальцы на рукояти. И поднял меч.

Он был тяжёлым. Очень тяжёлым. Мышцы на руке напряглись, запястье протестующе хрустнуло. Но тело помнило. Тело, которое разбирали и собирали сотни раз, которое училось двигаться в аду, которое привыкло к боли, — оно знало, что делать.

Я привык. Медленно. Постепенно. Тяжесть стала не врагом — особенностью.

Длина — идеальна. Баланс — нарушен для обычного человека, но для меня... Для меня это было правильно. Не недостаток. Характер.

Я сделал пробный взмах. Меч рассёк воздух с тихим, певучим звуком. И отозвался. Не как кусок металла — как живое существо. Я почти чувствовал его удивление. Почти чувствовал его узнавание.

— Этого не может быть, — прошептал Эрвас.

Я повернул меч лезвием вниз. Опустил. Воткнул в пол у своих ног.

Руны на клинке вспыхнули. Золотом. Ярко. Ослепительно. Свет разлился по всей длине меча — чистый, тёплый, святой. Тот самый свет, который не терпит демонов. Тот самый, который испепелил бы любого, в ком течёт тьма.

Я отпустил рукоять. Руны медленно, неохотно потускнели. Свет ушёл внутрь — но не исчез. Затаился. Ждал.

В лавке повисла тишина.

Верея смотрела на меня с расширенными глазами. Эрвас — с открытым ртом. На его лице читалось выражение, которое я редко видел у людей его возраста: чистое, незамутнённое изумление. Он смотрел на меня, на меч, на руны, которые только что горели золотом, — и не мог найти слов.

— Этого не может быть, — повторил он. — Он никогда... ни на ком...

— Значит, договорились, — сказал я, вытаскивая меч из пола. — Бесплатно.

Эрвас не спорил. Я и не ждал, что он будет.

Верея уже вышла. Дверной колокольчик звякнул за её спиной, и я услышал, как стихают её шаги по каменной мостовой — быстрые, чёткие, полные нетерпения. Она спешила. Ей не терпелось вернуться в замок, собрать совет, обсудить план миссии. Ей всегда не терпелось.

Я задержался всего на пару секунд. Но когда я уже взялся за дверную ручку, голос Эрваса остановил меня.

— Кто ты такой?

Я обернулся. Старый мастер стоял за прилавком, опираясь на него обеими руками. Его лицо больше не было ни надменным, ни оценивающим, ни удивлённым. Оно было... внимательным. Он смотрел на меня так, как смотрят на уравнение, которое не сходится. Как на загадку, у которой нет простого ответа.

— В каком смысле? — спросил я, хотя прекрасно понимал, в каком.

— В прямом. — Он кивнул на меч за моей спиной. — Только что ты взял клинок, который не смог поднять ни один смертный. Ни один человек. Ни один эльф. Ни один гном. Я видел, как пытались маги первого уровня — у них не получалось. Этот меч не слушается никого. Он слишком тяжёлый. Слишком... чужой.

Он помолчал. Потом перевёл взгляд на моё лицо.

— А ты не просто поднял его. Ты заставил руны гореть. Святые руны. Руны Небесной кузни. Они отозвались на тебя.

— И что? — спросил я.

— И то, — Эрвас чуть склонил голову, — что ты не человек. Человеку это не по силам. Но ты и не демон.

Я чуть приподнял бровь.

— Почему вы так уверены?

— Потому что это святое оружие, — он кивнул на клинок. — Выковано в Небесной кузне. Ковал Салм'Аэль собственноручно. Коснись такого клинка демон — и он бы испепелился на месте. Даже архидемон. Даже сын Вельзевула, будь он проклят. А ты не только коснулся. Ты заставил его сиять.

В лавке повисла тишина. За окном кричали торговцы, грохотали повозки, но здесь, внутри, время остановилось. Я смотрел на Эрваса. Эрвас смотрел на меня.

— Ты спрашиваешь, кто я такой, — сказал я наконец. — Это сложный вопрос. У меня много имён. Слишком много для одного человека.

— Я слушаю.

Я задумался. На долю секунды. Всего на долю секунды. Ему можно было солгать. Отшутиться. Уйти, не ответив. Я так делал сотни раз. Но старый мастер заслуживал правды. Не всей — никто не заслуживал всей, — но хотя бы части.

— Ты говоришь о людях, эльфах, гномах, демонах. Я же— тот, кто стоит над всеми этими народами, — сказал я коротко.

Эрвас моргнул. Его лицо на мгновение потеряло выражение — он пытался осмыслить услышанное. А я не стал ждать. Развернулся и вышел. Дверной колокольчик звякнул за моей спиной, и я зашагал по улице, догоняя Верею.

На ходу я снял меч с плеча — я держал его в руке, пока говорил, — и закинул за спину. Крепление было неудобным, старым, но другого не было. На поясе такую тяжесть носить не стоило — меч банально стянул бы с меня штаны. А я уже терял штаны на этой неделе. Хватит. За спиной клинок лёг идеально — как будто всегда там был. Руны на лезвии тихо, едва заметно теплились.

Верея ждала меня у поворота на главную улицу. Она увидела меч за спиной, увидела моё лицо — и ничего не сказала. Она просто кивнула и пошла рядом.

Мы миновали поворот на главную улицу, и я вдруг остановился. Верея сделала ещё пару шагов по инерции, потом обернулась.

— Ты чего?

— Совет, — сказал я. — Он нас не дождётся.

Она нахмурилась.

— То есть как — не дождётся? Ты сам сказал графу...

— Я сказал графу, что пойду в Разлом с дипломатической миссией, — перебил я. — Не сказал когда. Не сказал с кем. Не сказал, что перед этим заслушаю доклады всех городских бюрократов. — Я пожал плечами. — Кар'талос и остальные уже там. Аш-Шарак ждёт. Каждый час промедления — это риск, что кто-то из его приближённых решит, что я не приду. И ударит снова.

— Но протокол...

— К демонам протокол. В прямом смысле — к демонам. Я здесь не для того, чтобы соблюдать протокол. Я здесь для того, чтобы остановить войну.

Я развернулся и зашагал в сторону южных ворот. Не к замку. Не к совету. К Разлому. Меч за спиной качнулся, устраиваясь поудобнее.

За спиной повисла тишина. Я слышал только свои шаги. Потом — быстрые, лёгкие шаги Вереи. Она догоняла.

— Ты невыносим, — сказала она, поравнявшись со мной. В её голосе не было злости. Только усталое, почти привычное раздражение старшей сестры. — Ты знаешь, что граф будет в ярости?

— Граф будет в ярости, — согласился я. — Но граф переживёт. Он солдат. Солдаты ко всему привыкают.

— А Император? Когда он узнает, что ты нарушил субординацию и ушёл в Разлом без согласования?

— Лориэн знает меня достаточно, чтобы не ждать от меня чего-то выдающегося. — Я на мгновение обернулся через плечо. — И потом, я же посол. Дипломатическая миссия — моя работа. Я просто... ускорил процесс.

Верея покачала головой, но ничего не сказала. Она просто шла рядом. Молча. Быстро. Не отставая.

Мы покинули Одри через южные ворота.

Здесь было тише, чем у главных — меньше беженцев, меньше солдат. Дорога уходила в сторону Разлома, петляя между холмами, и чем дальше мы шли, тем более мёртвым становился пейзаж. Зелень отступала. Трава желтела и редела. Земля трескалась. Воздух тяжелел, наполняясь тем самым низким, утробным гулом, который я чувствовал не ушами — костями.

Верея молчала. Она шла рядом, и её лицо было напряжённым. Она никогда не была в Бытии. Для неё это был прыжок в неизвестность. В ад. Для меня — возвращение. Не домой. Но в место, которое стало частью меня.

Разлом возник перед нами внезапно.

Он не был похож на портал, какими их рисуют в книгах. Никакой каменной арки. Никаких рун. Просто — мерцающая завеса в воздухе. Как марево над горячим песком. Как вода, текущая вертикально. Воздух вокруг неё дрожал и искажался, и звуки становились другими — глуше, дальше, будто доносились из-под толщи воды. От завесы веяло холодом. Не тем, что бывает от ветра или льда, — тем, что бывает от пустоты.

Я остановился. Посмотрел на Разлом. Потом — на Верею.

— Готова?

Она сглотнула. Кивнула.

Я сплюнул на землю перед порталом — старый солдатский жест. Не то чтобы я верил в приметы. Просто привычка. Когда переступаешь грань между мирами, лучше соблюдать ритуалы. Даже самые глупые.

И шагнул первым.

Переход через Разлом никогда не был приятным. На долю секунды — меньше, чем удар сердца, — мир исчезал. Не было ни света, ни тьмы, ни звука, ни тишины. Просто — отсутствие. Пустота, которая не была пустотой. Прыжок через ничто. Я успел подумать — мельком, краем сознания, — что Келиостр на груди на мгновение потеплел. Как будто узнал что-то. Как будто поздоровался.

А потом я открыл глаза.

Бытие.

Лазурно-фиолетовое небо раскинулось надо мной, переливаясь оттенками, которых не бывает в человеческом мире. Не синее, не лиловое — что-то среднее, глубокое, как вечерние сумерки, но при этом полное света. Два солнца — одно большое, золотое, другое маленькое, серебряное — висели на противоположных концах горизонта, и их лучи смешивались, создавая невозможную, неземную игру теней.

Утёсы. Чёрные, с вкраплениями серебра, отполированные ветрами тысячелетий. Они вздымались вокруг меня, как стражи, как молчаливые свидетели, — острые, изящные, эстетичные в своей суровой простоте. Скалы изгибались арками над глубокими ущельями, где на дне, едва видимые, текли реки — не воды, а света, жидкого, струящегося, переливающегося.

Воздух. Чистый. Свежий. Почти сладкий. Он пах не серой, не гарью, не смертью — он пах чем-то, чему не было названия. Чем-то древним. Чем-то, что существовало задолго до людей, до небожителей, до самой Преисподней. То, о чём не думаешь, когда говоришь «ад».

Я стоял и смотрел. Вдыхал. Чувствовал.

За моей спиной раздался звук — тихий, придушенный вздох. Верея вышла из портала. Я не оборачивался, но я знал, что она сейчас чувствует. Я помнил свой первый раз здесь. Тот же шок. То же непонимание.

— Это... — её голос прозвучал тихо, неуверенно. Она не закончила фразу. Не нашла слов.

— Бытие, — сказал я. — Не ад. Не преисподняя. Просто другой мир.

Я повернулся к ней. Верея стояла, замерев, и смотрела. Её губы были приоткрыты. Глаза — широко распахнуты. Блокнот, который она всё ещё держала в руке, медленно опустился. Она ожидала чего угодно. Огня. Серы. Крови. Криков. Не этого. Не красоты. Не покоя.

— Ты не говорил, — прошептала она.

— Ты бы не поверила.

Она не ответила. Просто стояла и смотрела. Лазурно-фиолетовое небо отражалось в её серых глазах, и на мгновение — всего на мгновение — она перестала быть инквизитором. Просто человек. Просто женщина. Просто моя сестра, которая впервые увидела то, что вижу я.

Я дал ей минуту. Просто стоял рядом и ждал. Ветер шевелил мои волосы. Меч за спиной тихо гудел — руны всё ещё теплились, привыкая к новому миру. Келиостр на груди молчал. Он был здесь раньше. Он знал это место.

Далеко впереди, за утёсами, за изгибами скал, лежали земли Владыки Аш-Шарака. А дальше — моё княжество. Мой дом. Где Эйла муштровала гвардию, Альд лечил летучих ящеров, а Алукард прятал книги от своей командирши.

Я поправил меч за спиной.

— Добро пожаловать в Бытие, сестрёнка, — сказал я негромко. — Настоящий ад начнётся позже.

Верея моргнула. Перевела взгляд с пейзажа на меня. И в её глазах было что-то новое. Не ужас. Не осуждение. Что-то другое.

— Ты называешь это адом? — спросила она.

— Я называю это домом, — ответил я. — В этом и разница.

Она замолчала. Я не стал продолжать. Просто сделал первый шаг. Пыль под моими ногами — серебристая, невесомая — вспыхнула и погасла. Дорога впереди была длинной. Владыка Аш-Шарак ждал. Кар'талос ждал. Ветер, Огонь и Святость ждали. И где-то там, за горизонтом, моё княжество ждало.

Я шёл, и Верея шла рядом. Молча. Ошеломлённая. Но рядом.

А над нами раскинулось лазурно-фиолетовое небо Бытия, и два солнца — золотое и серебряное — провожали нас своими лучами. Прекрасный ад. Жестокий рай. Место, которое стало моим.

Я возвращался.

Глава 9: Бытие

Мы шли по тропе, которая становилась всё уже и всё мрачнее с каждым шагом. Лазурно-фиолетовое небо Бытия никуда не делось — оно всё так же переливалось над головой неестественными, прекрасными оттенками, — но земля под ногами менялась. Утёсы расступались, уступая место равнине, и на этой равнине лежала смерть.

Сначала — отдельные тела. Демонские. Человеческие. Старые, уже обглоданные падальщиками, и свежие — ещё хранящие очертания лиц. Потом — выжженная деревня. Обугленные балки, рухнувшие крыши, пепел, который ветер поднимал в воздух и кружил, как серую позёмку. Я прошёл через десятки таких деревень — и в этом мире, и в своём. Они все выглядели одинаково.

Дальше — перевёрнутая повозка. Груда тряпья, разбросанного по земле. Лужа крови — засохшей, побуревшей, но всё ещё хранящей запах. Кто-то пытался бежать. Не вышло.

Верея шла рядом и молчала. Её лицо было бледным — она читала о войне в отчётах, она сама была инквизитором, она видела смерть, но видеть и читать — разные вещи. Я не утешал её. Не потому что не хотел — потому что знал: к этому привыкаешь. Или нет. И в том, и в другом случае слова не помогают.

Потом появились они.

Низшие демоны. Неразумные твари, больше похожие на животных, чем на гуманоидов. Кожа да когти. Пустые глаза, в которых не было ни мысли, ни чувства, ни даже голода — только инстинкт. Они выскочили из-за скального выступа — две тени, быстрые, бесшумные, — и бросились на нас.

Я выхватил меч.

Клинок вышел из ножен с тихим, певучим звуком — как вздох, как первый аккорд. И вошёл в плоть первого демона, как нож входит в масло. Руны вспыхнули золотом — ярко, ослепительно, — и тварь рухнула, даже не успев закричать.

Второй демон метнулся в сторону, попытался обойти меня, зайти со спины. Я не оборачивался. Просто повёл мечом — широко, по дуге, — и клинок, будто живой, сам нашёл цель. Песня смерти. Короткая. Чистая. Финальная нота.

Два тела на земле. Тёмная кровь, впитывающаяся в пыль. Тишина.

Я вытер меч о шкуру убитой твари — машинальный жест, старый, как сама война, — и закинул за спину. Верея стояла, держа посох наготове. Она даже не успела применить магию.

— Быстро, — сказала она. В её голосе было удивление. — Очень быстро.

— Это хороший меч, — ответил я. — Идём.

Мы двинулись дальше. Тропа петляла, уходила вверх, карабкалась по склону. Я чувствовал приближение воды — не видел, не слышал, но чувствовал. Какая-то древняя, почти забытая часть меня, та, что проснулась ещё в темницах Салема, узнавала этот зов. Жила Изначальной Преисподней. Ключ к нижнему миру. Место, где когда-то проходила граница старого Бытия — до того, как Салем построил свой план над руинами.

Мы вышли к озеру.

Оно лежало в низине, окружённое скалами, — небольшое, идеально круглое. Вода была неестественного, нежно-розового цвета. Светилась изнутри — мягко, ровно, без единой ряби. Поверхность — гладкая, как зеркало, как стекло, как сон.

Верея замерла. Я видел, как её губы приоткрылись, как она пыталась найти слова.

— Что это? — спросила она наконец.

— Жила Изначальной Преисподней, — ответил я. — Ключ к нижнему миру Бытия. Выглядывающий фундамент. Здесь когда-то была граница старого мира — ещё до Салема, до всего.

Я начал раздеваться. Сапоги. Рубашка. Штаны. Без тени смущения — после того, что со мной делали в темницах, после сотен смертей и воскрешений, после того, как Верея уже видела мои шрамы, стесняться тела было глупо. Оно было инструментом. Инструменту не нужна скромность.

Вода оказалась тёплой. Не горячей — именно тёплой, как нагретая солнцем ванна. Я зашёл по грудь и нырнул. На мгновение мир исчез — розовая глубина сомкнулась надо мной, мягкая, обволакивающая, — и я почувствовал, как вода касается каждого шрама. Не промывает. Не лечит. Просто — касается. Признаёт. Она была живой, эта вода. Она помнила.

Я вынырнул. Отёр лицо ладонью. Посмотрел на Верею, которая всё ещё стояла на берегу, сжимая посох обеими руками.

— Вода тёплая, — сказал я. — Советую омыться.

— Зачем?

— Затем, что мы в Бытии. А Бытие воздействует на человека. На его тело. На разум. Медленно. Незаметно. Это озеро — защита. Вода здесь нейтрализует влияние этого мира. Что-то вроде прививки.

Я не сказал ей всей правды. Не сказал, что эта вода — концентрированная Скверна. Та самая субстанция из глубин Бытия, что превращает смертных в демонов. Та самая, что создала демонов Скверны — Кар'талоса, Ветра, Огня, Святость.

В малых дозах яд — лекарство. А в больших — ещё большее лекарство. В этом случае. Высокая концентрация Скверны в воде озера создавала барьер. Не давала Бытию проникнуть в тело. Не давала сойти с ума. Не давала превратиться.

Я вышел на берег. Вода стекала с меня — розовая, светящаяся, — и впитывалась в пыль. Я не стал вытираться. Просто натянул штаны на мокрое тело, надел сапоги, закинул рубашку через плечо. Одежда прилипала, но это было терпимо.

Верея смотрела на воду. Я видел, как в ней борются два чувства: страх перед неизвестным и понимание, что я не стал бы советовать ей что-то опасное. Понимание победило.

— Отвернись, — потребовала она.

Я усмехнулся. Отвернулся. Отошёл к большому камню, сел спиной к озеру. Подобрал с земли сухую палку.

И начал рисовать.

Машинально. Бездумно. Палка чертила линии на пыльной поверхности. Линия. Ещё линия. Круг. Квадрат. Человечек. Ещё один — поменьше. Мальчик и девочка. Домик с крышей. Дерево. Что-то вроде сада.

Я смотрел на свой рисунок и не узнавал его. Детский. Неумелый. Небрежный. Совсем не похожий на то, что должен рисовать Князь Тьмы. Герой Дымящихся Руин. Тот, кто вчера ночью разбил голову человеку о каменную мостовую. Тот, кто убил троих голыми руками и сказал графу: «Повесить».

За спиной послышался плеск. Верея зашла в воду. Тихий вздох — вода действительно была тёплой, неожиданно приятной. Потом — молчание. Она мылась.

А я смотрел на рисунок. На домик. На человечков. На дерево, которое больше походило на кривую загогулину.

Поместье де Зейнов. Старый сад. Мальчик-бастард, который учит девочку-сестру держать деревянный меч. «Научи меня, Каир!» — «Стучаться надо, мелочь».

Это было так давно, что казалось сном. Это было так близко, что болело до сих пор.

Плеск стих. Верея вышла из воды. Я услышал, как она одевается, и быстро стёр рисунок сапогом. Не потому что стыдно. Потому что не готов объяснять.

Она подошла. Встала рядом. Её волосы намокли у висков, кожа раскраснелась — розовая вода сделала её лицо чуть более живым, чуть менее инквизиторским. Она посмотрела туда, где только что был рисунок — теперь лишь размазанная пыль.

— Что ты рисовал? — спросила она.

— Ничего, — ответил я. — Воспоминания.

Она не стала уточнять. Просто кивнула.

И мы пошли дальше. Втроём — я, Верея и тишина Бытия, которая звенела в ушах, как затихающая песня меча.

Мы шли молча. После озера прошло, наверное, около часа — в Бытии трудно было следить за временем, два солнца почти не двигались по небу, застыв в вечных сумерках, — но я чувствовал, что мы уже далеко. Скалы расступались, тропа расширялась, и где-то впереди, за горизонтом, лежали земли Аш-Шарака.

А потом я услышал смех.

Грубый. Мужской. Тот особенный смех, который бывает не от радости, а от ощущения вседозволенности. От власти над беззащитным. Я слышал такой смех раньше — в темницах Салема, когда стражники развлекались с узниками. Я узнал его мгновенно. И узнавание это мне не понравилось.

Я ускорил шаг. Верея — за мной.

За скальным выступом открылась картина. Трое искателей приключений. Полуодетые — один стягивал сапоги, второй уже расстегнул ремень, третий стоял на коленях, прижимая к земле чьи-то плечи. Их одежда валялась рядом, на камнях. Они смеялись, переговаривались, и в их голосах была та самая грязная, липкая предвкушающая интонация, от которой хотелось мыть руки.

На земле, привязанная к грубому камню, лежала демоническая девушка. Совсем юная. Лет шестнадцати — может, меньше. Обнажённая. Её кожа была светло-серой, с едва заметным голубоватым отливом — как предрассветное небо. Волосы — белые, спутанные, в грязи и крови. Левого глаза не было — только пустая, сочащаяся кровью глазница. Правый глаз, широко раскрытый, смотрел в небо — не на мучителей, а вверх, в лазурно-фиолетовую бесконечность. Она не кричала. То ли сил не было. То ли она уже покинула своё тело и наблюдала за происходящим откуда-то издалека.

В стороне, у покосившейся стены разрушенного дома, лежало тело. Пожилой демон. Голова проломлена. Кровь уже запеклась. Он пытался защитить её. Не вышло.

Я посмотрел на лицо девушки.

И замер.

Не точная копия. Другие черты. Другие глаза — вернее, один глаз, широко раскрытый, цвета расплавленного серебра. Волосы — белые, а не русые. Кожа — серая, а не обожжённая.

Но что-то в ней было. В изгибе губ. В выражении беззащитности. В том, как она смотрела в небо, пока эти твари смеялись. Она напомнила мне ЕЁ. Ту самую. Падшего ангела с обожжённым лицом. Ту, что пришла на молитву тринадцатилетнего мальчишки-бастарда. Ту, что забрала часть моей души в уплату за жизнь Вереи. Ту, что спасла мою сестру, не взяв за это ничего, что было бы ей полезно, — только кусок пустоты.

Я не размышлял. Я действовал.

Рука легла на рукоять меча. Тело само сделало тот странный шаг «между» — не бег, не рывок, а исчезновение из одной точки пространства и появление в другой. Той самой технике, которой меня никто не учил. Которую я освоил в камерах Алукарда, когда тело уже не слушалось, а двигаться было нужно.

Я возник за спиной того, что расстёгивал ремень. Лезвие легло поперёк его горла — холодное, острое, неумолимое.

Он икнул. Замер. Его дружки обернулись — один с запоздалым удивлением на тупом лице, второй всё ещё держал девушку за плечи, не понимая, что происходит.

А меч уже пел.

Я не управлял им. Не полностью. Моя рука лежала на рукояти, но траектории, пируэты, удары — их диктовал кто-то другой. Клинок вспыхнул — на этот раз не золотым светом, как тогда, в лавке Эрваса. Серебряным. Холодным. Безжалостным. Как лунный свет. Как лезвие бритвы.

Первый удар. Тот, что расстёгивал ремень, даже не вскрикнул — просто захрипел и рухнул, заливая камни кровью. Второй — его голова отделилась от плеч и покатилась по земле, оставляя тёмный след. Третий попытался вскочить, попытался дотянуться до своего меча, валявшегося в стороне, но клинок уже описал короткую, точную дугу.

Тишина.

Части тел на земле. Лужи крови, впитывающейся в пыль. Полуголые трупы, которые даже не успели понять, что умерли.

Я посмотрел на меч. Руны всё ещё горели серебром — но медленно, неохотно тускнели. Он затихал, как затихает колокол после удара.

«Очередной артефакт с чьей-то душой», — мелькнула мысль. Келиостр на груди — душа человека, ставшего богом смерти. Этот меч — душа кого-то ещё. Кого-то, кто не терпел насилия над беззащитными. У меня коллекция.

Я убрал клинок в ножны. Протянул руку девушке. Ладонь открыта. Тёплая. Живая.

— Верея, — сказал я, не оборачиваясь. — Залечи раны.

Верея вышла из оцепенения. Я видел, как она смотрела на меня — не на трупы, не на кровь, а на меня. Она видела, как я убиваю, раньше. Во дворе замка. Но там была ярость. Там была месть. Там был садист, заслуживший каждую каплю боли. Здесь было что-то другое. Здесь был холодный, хирургический гнев — и он исчез так же быстро, как появился.

Она подошла к девушке. Её магия — мягкая, золотистая, целительная — окутала ту. Кровь на лице остановилась. Раны на запястьях — от верёвок — затянулись розовой кожей. Глазница заросла, но глаз не восстановился. Такое даже лучшие целители не лечат.

Я снял рубашку. Протянул девушке.

Она взяла её дрожащими руками. Надела. Рубашка была слишком большой — свисала до колен, больше походила на платье, на мешок, на что угодно, кроме одежды. Но она была чистой. И тёплой. И пахла не кровью.

— Что случилось? — спросил я.

Она посмотрела на меня. Её единственный глаз — серебряный, глубокий — наполнился слезами. Она кивнула в сторону тела у стены.

— Эти люди... они появились из ниоткуда. Напали на отца. Он пытался меня защитить. Они... — голос сорвался. Она тихо всхлипнула.

Я посмотрел на тело пожилого демона. На проломленную голову. На старые, но добротные доспехи, которые не спасли.

— Всё будет хорошо, — сказал я. — Никто не посмеет тебя тронуть.

Не обещание. Констатация факта.

Верея смотрела на меня. Пристально. Её взгляд был долгим, изучающим — так смотрят на уравнение, которое не сходится. Циник. Повеса. Человек, который вчера на балу шлёпнул официантку по заду и отвесил шутовской поклон. Этот же человек сейчас стоял без рубашки, с мечом за спиной и с душой бога смерти на голой груди, и говорил демонической девушке, что никто не посмеет её тронуть. И она верила.

— Ты не похож на того, кем себя выставляешь, — тихо сказала Верея.

— Я много на кого не похож, — ответил я. — Идём.

Мы пошли дальше. Теперь втроём. Девушка куталась в мою рубашку и тихо ступала босыми ногами по каменистой тропе. Верея шла рядом с ней — не обнимала, не утешала, но держалась ближе, чем обычно.

Я думал о ней. О падшем ангеле. О том, жива ли она до сих пор. О том, что делал бы я, если бы встретил её сейчас — не в саду, не в детстве, а здесь, в Бытии, где всё настоящее. О том, что эта девушка, Катарина — я ещё не знал её имени, — не она. Но могла бы быть. И этого было достаточно.

Меч за спиной молчал. Келиостр на груди молчал. Но где-то глубоко внутри, в пустоте, которую когда-то оставила она, что-то шевельнулось. Слабо. Едва слышно. Как эхо давно забытой молитвы.

Мы шли втроём уже около получаса. Тропа петляла между скал, то забираясь на невысокие холмы, то спускаясь в лощины, заросшие серебристой травой. Я шагал впереди, без рубашки, с мечом за спиной и Келиостром на голой груди. Верея держалась рядом. Девушка — всё ещё босая, всё ещё кутающаяся в мою рубашку, слишком большую для неё, — тихо ступала позади.

Молчание было слишком тяжёлым. Она не плакала — слёзы кончились, — но я чувствовал, как внутри неё сворачивается та самая пустота, которую я слишком хорошо знал. Пустота на месте только что потерянного отца. Пустота на месте глаза. Пустота на месте чувства безопасности, которое у неё отняли. Если не заговорить сейчас, она уйдёт в себя. А выходить оттуда потом — долго и больно.

— Как тебя зовут? — спросил я, не оборачиваясь. Голос прозвучал буднично, как будто мы просто встретились на дороге и разговорились от скуки.

Девушка вздрогнула. Подняла голову.

— Катарина, — ответила она тихо. Потом помедлила и добавила: — Катарина де Арзас.

Я чуть не остановился. Де Арзас. Старая имперская фамилия. Я помнил это имя — благородный род, известный когда-то на восточных рубежах. Они угасли лет сто назад, если верить официальным хроникам. Никаких наследников. Никаких потомков.

Девушка, видимо, заметила, как я чуть повернул голову. Она мотнула головой — быстро, нервно — и поправилась:

— Просто Катарина. Без фамилии.

— Хорошо, просто Катарина, — сказал я. — Ты демон?

— Наполовину. — Она говорила медленно, всё ещё запинаясь, но уже охотнее. — Отец был чистокровным. Из народа Аш'Шарака. Служил при его дворе. А мать... мать была человеком.

Верея, державшаяся чуть позади, подошла ближе. Я чувствовал её внимание — она слушала тоже.

— Как твоя мать попала в Бытие? — спросил я. Не потому что хотел разбередить рану. Потому что знал: разговор о мёртвых иногда помогает. Иногда.

Катарина посмотрела под ноги. Сделала несколько шагов молча. Потом заговорила — тихо, почти монотонно, как будто повторяла историю, которую слышала много раз:

— Она хотела умереть. Там, в человеческом мире. У неё была... сложная жизнь. Она не рассказывала подробностей. Только говорила, что однажды поняла — дальше жить незачем. Пришла к Разлому. Тогда он был ещё маленьким, не таким, как сейчас. Просто трещина в воздухе. Просто дверь в никуда. Она решила, что это хороший способ уйти. Шагнуть в другой мир и исчезнуть.

— Но не исчезла, — сказал я.

— Нет. — Катарина чуть улыбнулась — бледной, слабой тенью улыбки. — На той стороне её сразу же нашёл низший демон. Она даже не сопротивлялась. Просто стояла и ждала. А потом появился отец. Он убил тварь. Вылечил мать. Выходил её. Дал ей повод жить.

— И она осталась, — сказала Верея. В её голосе прозвучала странная нота — не осуждение, не удивление. Что-то похожее на понимание.

— Они полюбили друг друга, — просто сказала Катарина. — Родилась я. Мы жили тихо, в стороне от всех. Отец был воином, но после появления мамы ушёл со службы. Мы построили дом. Вот этот, — она махнула рукой куда-то назад, где остались развалины. — Мама учила меня читать и писать. Отец учил защищаться. Говорил, что я должна уметь. Потому что я — полукровка. Потому что такие, как я, нигде не свои. Ни среди людей, ни среди демонов.

— Мудрый отец, — заметил я.

— Очень. — Она сглотнула комок в горле. — А потом пришли они. Месяц назад. Искатели приключений. Сказали, что охотятся на демонов. Что у них контракт. Что они защищают Империю. Мама вышла к ним — она думала, что если они увидят человека, то уйдут. Не тронут. Её они забрали. Я не знаю, жива ли она. А отца... — она замолчала.

— Дальше можешь не рассказывать, — сказал я.

— Вы уже видели.

Тишина. Долгая. Только ветер шелестел серебристой травой.

— Ты сказала, отец служил при дворе Аш'Шарака, — произнёс я через некоторое время. — Ты знаешь о Владыке?

Она кивнула. В её единственном глазу мелькнуло что-то похожее на гордость.

— Он великий воин. И справедливый правитель. Мой отец всегда говорил, что за ним можно идти в огонь. Он не всегда был демоном. Раньше его звали Шариз Маро.

Я присвистнул. Шариз Маро. Если это тот, о ком я думаю… Живая легенда. Один из первых демонов Скверны. Существо, которое старше большинства нынешних архидемонов. Существо, которое помнило времена до Салема. До Вельзевула. До всей этой бесконечной войны.

— Знаю, — кивнул я. — Шариз Маро, — повторил я.

Катарина моргнула. Удивилась.

— Знаете?

— Я читал о нём, — сказал я. — Легендарный орк. Полководец. Тактик. Его уважали даже люди — а люди редко уважают орков. Он выигрывал битвы, которые считались безнадёжными. О нём писали трактаты в имперских военных академиях. Я читал многие из них. Правда, в трактате говорилось, что он погиб при падении... не помню названия крепости.

— Он не погиб, — тихо сказала Катарина. — Он перешёл через Разлом. Как моя мама, только черрез другой. Только не от отчаяния, а от... не знаю. Отец говорил — от разочарования. От того, что его собственный народ предал его. От того, что люди, которых он уважал, объявили его врагом. Он ушёл в Бытие. И стал демоном Скверны. Не по своей воле. Просто попал под воздействие. И выжил. И стал Владыкой.

— Спасибо, — сказал я. — Ты дала мне ценную информацию.

— Пожалуйста, — ответила она. И чуть улыбнулась — робко, неуверенно, но уже более по-настоящему.

— Ты не одна, Катарина, — добавил я. — Ты идёшь с нами.

Она посмотрела на меня. На Верею. Снова на меня.

— Куда?

— К Аш'Шараку. К твоему Владыке. — Я поправил меч за спиной. — У меня к нему разговор.

Она кивнула. Прибавила шаг. Теперь она шла не позади — рядом. Босая. В моей рубашке. С пустой глазницей и серебряным глазом, полным невыплаканных слёз.

Я думал о Шаризе Маро. О том, что встреча с ним — не просто дипломатия. Это встреча с историей. С существом, которое когда-то было врагом, потом — легендой, потом — беженцем. С существом, которое я мог бы уважать. И которое могло бы уважать меня.

Дорога постепенно привела нас к ущелью.

Оно было узким — настолько, что двоим пришлось бы идти боком, касаясь плечами каменных стен. Высокие скалы смыкались над головой, почти закрывая небо, оставляя лишь тонкую полоску лазурно-фиолетового света где-то наверху. Темно. Сыро. Эхо подхватывало каждый звук и разносило его, искажая, — шаги звучали как чьи-то чужие шаги, дыхание — как чьё-то чужое дыхание.

Верея остановилась у входа. Я видел, как она всматривается в темноту, как пальцы сжимают посох.

— Мне не нравится это место, — сказала она. — Слишком тихо.

— Тишина — это хорошо, — ответил я, не оборачиваясь. — Тишина значит, что никто не кричит.

— Ты понимаешь, о чём я.

Я понимал. Ущелье было идеальным местом для засады. Узкое пространство, ограниченная видимость, каменный мешок — зажми с двух сторон, и не выберешься. Если бы я планировал нападение на группу путников, я бы выбрал именно это место. Но я знал это ущелье. Не это конкретное — другое, очень похожее, на Дымящихся Руинах. Там я когда-то сдержал целую орду. С помощью Алукарда, но всё же. Там было так же темно, так же сыро, так же тихо перед бурей.

— Когда-то в таком же ущелье я сдержал орду, — сказал я вслух. — От парочки демонов проблем не будет. Даже если они здесь есть.

— А если больше, чем парочка?

— Тогда познакомятся с моим мечом поближе.

Верея хмыкнула, но спорить не стала. Мы вошли.

Ущелье тянулось, изгибаясь, и каждый новый поворот открывал ту же картину: камни, темнота, узкая полоска неба. Тишина действительно была неестественной. Ни птиц, ни ветра, ни шороха мелких тварей. Только наши шаги и эхо.

Катарина прижалась к Верее. Та сначала дёрнулась — инстинктивно, непривычно, — но потом позволила. Девушка держалась за её рукав, как держатся за спасательный круг, и Верея, похоже, не знала, что с этим делать. Её лицо оставалось официальным, но руку она не отдёрнула.

Я шёл впереди. Думал о своём. О том, сколько мы уже прошли. О том, что Верея впервые в Бытии, а я тащу её к Владыке-орку, который когда-то был легендарным полководцем. О том, что Катарина потеряла обоих родителей, а я пообещал ей, что всё будет хорошо. О том, что у меня нет курительной трубки. Глупая мысль, но именно она засела в голове. Хороший табак. Дым, поднимающийся к лазурно-фиолетовому небу. Тишина, в которой можно просто стоять и курить, ни о чём не думая. Полцарства за трубку.

Сверху, с большого валуна, свесилась фигура.

— Ну, полуцарства у тебя нет, но так и быть — трубку я тебе одолжу.

Голос был звонким, знакомым до последней ноты. Алукард спрыгнул с валуна легко, бесшумно, с грацией, которой позавидовал бы любой акробат. Приземлился прямо передо мной — высокий, стройный, с небольшими рогами, изящно изогнутыми назад. Красные глаза сияли в полумраке ущелья, как два уголька. На губах играла его вечная лучезарная улыбка.

Верея вскинула посох мгновенно. Её пальцы уже нащупывали активирующую руну, готовые выпустить заклинание.

— Спокойно, — сказал я, поднимая руку. — Это свой.

— Свой?! — её голос прозвучал на октаву выше обычного. — Это демон!

— Я в курсе. Я с ним работаю.

Катарина, в отличие от Вереи, не испугалась. Она смотрела на Алукарда с выражением, которое я редко видел на лицах демонов, — с восхищением. Она знала, кто перед ней. Сын Вельзевула. Живая легенда. Палач Салема и мой верный слуга.

Алукард тем временем порылся в складках своего плаща, извлёк трубку — длинную, изящную, из тёмного дерева, — и протянул мне.

— Держи. Ты же об этом думал последние полчаса. Я уже устал слушать.

— Я не говорил вслух, — заметил я, принимая трубку.

— Зато думал громко.

Я закурил. Табак был хорошим — терпким, с нотками каких-то неизвестных мне трав. Дым поднялся к узкой полоске неба и растаял. Я сделал глубокую затяжку и почувствовал, как напряжение последних часов медленно отпускает.

Алукард оглядел нашу компанию. Сначала Верею. Прицокнул языком.

— А у тебя отменный вкус к девушкам, Князь. Сестра, инквизитор, и к тому же красавица. Смело. Очень смело.

Верея покраснела — не то от комплимента, не то от возмущения. Открыла рот, чтобы возразить, но Алукард уже перевёл взгляд.

На Катарину.

— О, а это что за зверёк? — он склонил голову набок, разглядывая её. — Ты завёл нового питомца, Каир? Маленькую демонессу? В твоей рубашке? После всего одной прогулки?

— Это Катарина, — сказал я. — Она идёт с нами.

— Вижу, что идёт. — Алукард сделал шаг к ней. — И вижу, что у неё не хватает глаза. Ты не пробовал залечить?

— Не всё лечится магией, — ответила Верея резко. — Я сделала, что могла.

— Конечно, не всё. — Алукард отмахнулся от неё тем же движением, которым я отмахивался от Вереи всё это утро. Фамильное. Почти. — Но есть магия, и есть магия.

Он подошёл к Катарине. Та не отступила — смотрела на него во все глаза (вернее, в один) и, кажется, забыла, как дышать. Алукард поднял руку и мягко, почти нежно, положил ладонь на повреждённую сторону её лица. Закрыл пустую глазницу.

— Не трогай её, — начала Верея, но Алукард её проигнорировал.

Секунда. Две. Три.

Он убрал руку.

— Больше не теряй, — сказал он буднично.

Катарина моргнула. Раз. Другой. А потом открыла оба глаза. Один — её собственный, серебряный, заплаканный. Второй — новый. Красный. С огоньками преисподней. Точь-в-точь как у самого Алукарда.

Она перевела взгляд — с меня на Алукарда, с Алукарда на меня. Её губы дрогнули, она поднесла руку к лицу, коснулась щеки под новым глазом, не веря.

— Я... я вижу, — прошептала она. — Обоими.

— Естественно, — фыркнул Алукард. — Я плохих подарков не делаю.

Он повернулся к Верее. Та стояла с открытым ртом, всё ещё сжимая посох. Её лицо выражало такую сложную гамму эмоций — шок, недоверие, благодарность пополам с раздражением, — что я почти рассмеялся.

Алукард усмехнулся. Протянул руку и потрепал её по щеке — снисходительно, по-дружески, как треплют ребёнка.

— Не все демоны плохие, инквизитор. Запомни.

И отступил прежде, чем она успела вспыхнуть и ответить. Что, наверное, было мудро — Верея в гневе могла быть страшна.

Он вернулся ко мне, и мы пошли вперёд. Теперь вчетвером. Катарина и Верея позади — девушка всё ещё трогала новый глаз, а Верея всё ещё переваривала случившееся. Мы с Алукардом — впереди.

Я курил трубку. Алукард шагал рядом, бесшумно, не оставляя следов на пыльной земле.

Он бросил взгляд на меч за моей спиной. Руны на клинке — после недавнего боя, после серебряного сияния — ещё теплились, едва заметно. Алукард присмотрелся.

— Знакомое сияние, — произнёс он задумчиво. — Где ты взял этот клинок?

— В оружейной лавке. Бесплатно.

Он приподнял бровь.

— Бесплатно? За меч, выкованный Салм'Аэлем? Ты либо гений, либо мошенник.

— Одно другому не мешает, — я выпустил кольцо дыма.

— Ковал лично Салм'Аэль. В Небесной кузне. — Алукард покачал головой. — Знаешь, сколько таких клинков в мире? Я знаю только три. Один у архангела Михаэля, но он им не пользуется — говорит, слишком тяжёлый. Второй был у Вельзевула, но потерялся, когда Салем...

— А третий?

— Третий у тебя за спиной. — Он помолчал. — Ты хоть понимаешь, что этот меч не просто артефакт? Он живой. В нём кто-то есть. Как в твоём Келиостре.

— Я заметил, — сухо ответил я. — Он мне спел.

— Спел?

— Когда я убивал. Он поёт. И движется сам.

Алукард присвистнул — точь-в-точь как я некоторое время назад.

— Значит, ты ему понравился. Это хорошо. Мечи Салм'Аэля не поют для тех, кто им не нравится. Обычно они просто... убивают.

— Меня он не убил.

— Я заметил. — Алукард искоса посмотрел на меня. — Ты вообще в последнее время коллекционируешь души. Келиостр. Этот клинок. Ещё пара-тройка потерянных созданий, которые к тебе прибились. — Он кивнул назад, на Катарину. — Ты становишься сентиментальным, Князь.

— Я не сентиментальный. Я эффективный.

— Конечно. — Он усмехнулся. — Эффективный. Скажи это своей сестре, когда она спросит, почему ты раздаёшь рубашки демоническим девушкам и позволяешь бывшим палачам лечить их глаза.

— Она не спросит.

— Спросит. Она инквизитор. У них работа такая — спрашивать.

Я ничего не ответил. Просто курил трубку и шагал вперёд. Ущелье заканчивалось — впереди уже виднелся выход, свет лазурно-фиолетового неба, простор. За ущельем лежали земли Аш'Шарака. Дворец Владыки. Встреча, которая могла изменить всё.

Мы вышли из темноты на свет. Четверо путников в сердце Бытия. Князь Тьмы, инквизитор, палач и полукровка. Странная компания. Но в этом мире странное — норма.

Алукард бросил последний взгляд на меч за моей спиной.

— Береги его, — сказал он серьёзно. — Клинки Салм'Аэля не прощают пренебрежения.

— Я ничем не пренебрегаю, — ответил я. —Ну, кроме протокола конечно.

Он усмехнулся. И мы пошли дальше. Впереди ждал Аш'Шарак.

Перевал закончился внезапно. Тропа, петлявшая между скал, вывела нас на высокую точку — и мы замерли.

Впереди, в долине, над которой дрожало лазурно-фиолетовое марево, висела крепость.

Огромная. Левитирующая. Она парила в воздухе, как корона, забытая великаном, — массивная, величественная, невозможная. Чёрный камень, из которого она была сложена, отливал серебром в свете двух солнц. Башни вздымались к небу, соединённые ажурными переходами. Контрфорсы, похожие на рёбра какого-то древнего зверя, охватывали основание. Но самое поразительное было не это.

Цепи.

Гигантские цепи — каждая толщиной с башню, каждое звено размером с дом — тянулись от земли к парящему клочку скалы, на котором стояла крепость. Они звенели. Тихо, низко, на грани слышимости — звук, который не столько слышишь, сколько чувствуешь грудью. Как далёкий гром. Как дыхание спящего дракона.

И мост. Огромный каменный мост, перекинутый от подножия гор к главным вратам. Украшенный резьбой, которой не одна тысяча лет. Фигуры воинов, демонов, каких-то существ без названий — целые армии, застывшие в камне.

Я смотрел и думал: даже у Салема не было таких эпатажных хором. Старый Король Демонов правил из мрачного замка в сердце Преисподней — функционального, без излишеств. Аш'Шарак явно понимал толк в драматических жестах. Или просто любил, чтобы гости чувствовали себя муравьями.

Катарина смотрела на крепость с благоговением. Её новый глаз — красный, с огоньками преисподней, подарок Алукарда — сиял в полумраке. Она что-то прошептала — может быть, молитву, может быть, просто имя отца. Она знала, кто там живёт. Возможно, даже бывала внутри — маленькой, ещё до всего.

Верея молчала. Её лицо было бледным. Она никогда не видела ничего подобного. Левитирующая крепость. Цепи, звенящие на ветру. Мост, который выглядел так, будто его построили боги — или те, кто был до богов.

Алукард остановился.

Я почувствовал это прежде, чем он заговорил. Что-то изменилось в воздухе — он перестал быть просто спутником и стал тем, кем был на самом деле. Архидемоном.

— Дальше я с вами не пойду, — сказал он, глядя на крепость. — Аш'Шарак — старый демон. Очень старый. Он знает меня. Если я войду с тобой, он решит, что ты привёл подкрепление. Архидемон-палач в свите посла — это недипломатично.

— Ты прав, — согласился я, хотя предпочёл бы, чтобы он был рядом. С ним было спокойнее. Не потому что он защищал — потому что он понимал.

— Я буду рядом, — добавил он, будто прочитав мои мысли. — В тени. Присмотрю. Если что — ты знаешь, как меня позвать.

— Молитвой о золоте?

Он улыбнулся. Шагнул назад. И исчез — в столбе адского пламени. Чёрное с алыми прожилками. Эффектно. Как всегда. Я проводил взглядом тающие искры. Верея проводила взглядом тоже — с выражением «надеюсь, это в последний раз».

Секунда тишины.

Потом воздух за её спиной сгустился. Алукард возник прямо у неё за плечом — бесшумно, мгновенно.

— Бу, — произнёс он тихо.

Верея вскрикнула. Подпрыгнула. Развернулась с посохом наизготовку, активируя руну на лету, — но Алукард уже растворился снова. На этот раз без пламени, без звука, просто ушёл в тень. Его смех ещё звенел в воздухе — лёгкий, искренний, мальчишеский, — но его самого уже не было. Насовсем.

Я покачал головой.

Насколько Алукард был мастером маскировки, настолько же он был и шутом. И эта вторая его половина — весёлая, дурашливая, любящая розыгрыши — была такой же настоящей, как и первая. Он не притворялся. Ему действительно нравилось пугать инквизиторов. Ему действительно нравилось появляться из ниоткуда и исчезать в никуда. Ему действительно нравилось, когда на него смотрели с восхищением — как Катарина. И когда на него смотрели с возмущением — как Верея.

Но я знал то, чего не знали они.

За маской шута скрывался не просто палач. Не просто сын Вельзевула. Алукард был одним из сильнейших из ныне живущих архидемонов. Его сила — сила сверхсмертного, переданная по крови, — была такова, что даже архангелы предпочитали не вступать с ним в прямой конфликт. Он вынимал души из тел, как я вынимал трубку из его плаща. Он ломал магов первого уровня, как я ломал кости Рагнару. Он мог бы править княжеством, королевством, целым измерением, если бы захотел.

Но он не хотел.

Он хотел читать книги. Подшучивать над Вереей. Исчезать в столбах пламени. И позволять Эйле — бывшему предводителю небесного воинства, ангелу, способной тягаться с Семью, — доминировать над ним.

Эйла, при всей её силе, по сравнению с Алукардом была домашним котиком. Да, она была могущественна. Да, она была одним из сильнейших существ, которых я знал. Но Алукард... Алукард был другим. Он позволял ей командовать. Позволял ей запрещать ему читать в библиотеке. Позволял ей муштровать его гвардию и ставить его в строй. И это была не слабость. Это был выбор. Это были чувства — те самые, которые он испытывал к ней с темниц Салема.

Многие недооценивали Алукарда. Принимали его шутовство за глупость. Его улыбку — за мягкость. Его подчинение Эйле — за недостаток силы.

Они все были мертвы.

Я стоял и смотрел на мост. На крепость. На цепи, звенящие на ветру. Катарина ждала, прижимаясь к Верее — она уже не боялась её, как раньше, и Верея, кажется, смирилась с ролью защитницы. Сама Верея всё ещё оглядывалась — ей казалось, что Алукард может появиться снова.

— Он ушёл? — спросила она.

— Насовсем, — подтвердил я.

— Точно?

— Ты ему понравилась, — я чуть усмехнулся. — Он редко пугает тех, кто ему не нравится. Обычно он их просто убивает.

Верея сглотнула. Я не стал уточнять, что это была шутка. Или не шутка. Пусть думает.

Я поправил меч за спиной. Уже почти привычный жест. Келиостр на груди молчал. Мост впереди был длинным и пустым.

— Идём, — сказал я. — Владыка ждёт.

И мы начали спуск. Трое путников: Князь Тьмы, инквизитор и полукровка. Позади остались ущелья, озёра и искатели приключений, которых больше никто не найдёт. Впереди — Чертоги Аш'Шарака, легендарного орка, ставшего демоном Скверны. И разговор, который должен был решить, будет ли война.

Мост загудел под нашими шагами. Цепи звенели. Где-то в тенях, невидимый и вездесущий, Алукард следил за нами — и, возможно, улыбался.

Я шагнул на древний камень. Первый шаг из многих.

Акт 2. Пролог. То, что будет после конца.

Мост скрипит под ногами. Я иду первым. Слышу дыхание Вереи за спиной — она старается ступать след в след. Катарина где-то дальше, ее руки будто перебирают каменные перила.

Я останавливаюсь.

Верея утыкается мне в спину посохом.

— Каир?

— Тихо.

Прислушиваюсь. Ничего.

— Над бездной всегда дует. — Я поворачиваю голову, поднимаю взгляд на девушек. Ни один волос не шевелится. — Тьма не терпит затишья.

Катарина подходит ближе. Встает рядом с Вереей. Ее зрачки расширены — вертикальные щели на красной радужке стали почти круглыми.

— Я ничего не слышу, — говорит Верея.

— В том то и дело.

Я разворачиваюсь. Смотрю назад. Скалы, с которых мы спустились, растворились в серой дымке. Вокруг только мост и пустота.

— Мы вышли двадцать минут назад. Должны были пройти половину. А ветра нет до сих пор.

Катарина хватает Верею за рукав. Дергает к себе. Верея вскрикивает. Посох падает на камень.

— Что ты…

Она замолкает.

Звук. Тонкий, высокий. Как будто мокрый палец по краю хрусталя.

Оттуда, откуда мы пришли.

Первый удар затихает. Второй — громче. Третий.

Звук множится. Складывается. Теперь это не звон — шепот. Тысячи голосов. Мужские, женские, детские. Каждый говорит одно слово. На разных языках. Я не разбираю.

Шепот вновь превращается в звон. Серебристый. Воздух вибрирует — я чувствую это зубами, костями, всеми фибрами души.

— Каир? — голос Вереи дрожит.

Катарина молчит. Ее руки впиваются в перила.

— Бежим.

Я хватаю Верею за запястье. Она охает, но не вырывается. Бегу к чертогам. Катарина не отстает — слышу, как ее босые ноги стучат по камню в такт моим собственным шагам.

Ворота — черные, в два человеческих роста.

Стучу. Кулаком. Плечом. Ногой.

Никто не открывает.

Верея бьет ногой по камню рядом с моей рукой. Звонко. Один раз.

— Бесполезно, — говорит она. Коротко. С выдохом.

Я прижимаю ухо к воротам. Внутри — ни звука. Чертоги спят. Или притворяются. Или их уже нет.

Звон приближается. Я определяю на слух — меньше пяти минут.

Война оставляет выживших. Здесь выживших не бывает.

Катарина смотрит на другой конец моста. Ее лицо белое. Белее, чем может быть у полудемона.

— Это он? — спрашивает она. Тихо.

Я киваю.

— Серебристый звон.

Верея переводит взгляд с меня на Катарину. На меня.

— Что значит «серебристый звон»?

Я смотрю на другой конец моста. Там, где серая дымка густеет, появляются силуэты. Они не идут — перетекают. Движения слишком плавные. Слишком одинаковые.

Мы отходим от ворот. Я останавливаюсь посреди моста. Верея и Катарина за моей спиной.

— В Академии был курс, — говорю я, не оборачиваясь. — «Аномальные явления изначальной Преисподней: классификация и степень угрозы». Третий год обучения. Лектор — магистр Кожан.

Верея молчит.

— Я не слушал, — продолжаю я. — Сидел на последней парте, как обычно. Но он говорил громко.

Пальцы Катарины сжимают перила. Тихо. Почти беззвучно.

— Серебристый звон, — говорю я. — Когда-то, еще до создания Бытия, существовал бог знаний. Его звали… Впрочем это неважно… Он знал всё — каждую тайну, каждый секрет.

Первое существо выходит из дымки. У него нет лица. Гладкая серая кожа, серебристый отлив. Оно делает шаг. Второй. Его движения не ломаются — перетекают.

— Он решил вступить на путь сверхсмертного. Путь, на котором люди становятся богами, а боги... Он не дошел до конца. Не смог пройти путь.

Второе существо. Третье. Десятое. Сотни. Они заполняют другой конец моста.

— Тело распалось. А сущность разделилась. И начала порабощать низших существ. Демонов. Полудемонов. Просто души, которые оказались рядом.

Верея переводит дыхание. Шумно.

— Они сбивались в стаю. Теряли страх. Переставали быть собой. Становились частью чего-то большего.

Катарина тихо, одними губами:

— Как саранча.

— Именно. — Я смотрю на нее краем глаза. — Магистр так и сказал: «демоническая саранча, уничтожающая всё живое и неживое».

Существа приближаются. Я вижу их лучше. У некоторых — лишние конечности. Из плеч, из спин, из бедер. У других — тела, собранные из чужих частей. Ладонь, пришитая к колену. Голова, растущая из живота. Третьи — просто сгустки. Темная материя, которая дышит. Внутри — лица. Мертвые. Живые. Те, кто сожрал сам себя.

— Их назвали Серебристым звоном, — говорю я. — Потому что вблизи воздух начинает вибрировать и издавать звук.

Воздух над ними мерцает. Как марево над раскаленным песком. В мерцании — вспышки. Чужие воспоминания. Чужая боль. Чужая смерть.

— Никто не знает, — продолжаю я, — являются ли они живыми. Или это просто часть глобального явления. Часть распавшегося бога, который забыл себя, но помнит, что должен двигаться. Уничтожать. Поглощать. Но известно одно — это демоническое явление.

Звон становится громче. Он уже не в воздухе — в моих костях. В позвоночнике. В черепе.

— Демоны боятся небесного света, — говорит Верея. Не спрашивает. Понимает.

— Да. Потому что свет напоминает им, откуда они пришли. Кем были до падения. Я считал, что информация о Звоне мне никогда не понадобится.

Катарина выдыхает. Одно слово:

— Считал.

Я киваю.

— Считалось, что Серебристый звон остался в изначальной Преисподней. До создания Бытия. Что он никогда не появится в мире живых. Просто легенда.

Существа уже в двухстах шагах.

— А это не легенда, — говорит Катарина. Снова коротко.

— Нет. Это конец.

Закрываю глаза.

Тянусь к Алукарду. Тянусь по нити, что связывает нас с момента сделки. Которая жжет висок, когда он далеко.

«Алукард» — просто зову.

Тишина.

«Алукард» — громче.

Воздух передо мной складывается в фигуру. Без звука. Без вспышки. Сначала тень, потом контур, потом детали. Длинное пальто, бледное лицо, глаза цвета старой крови. Стоит между мной и звоном. Спиной к существам. Лицом ко мне.

— Князь.

— Гвардия?

— Уже вызвал. — Алукард смотрит на звон через плечо. Его глаз дергается. — Через червоточины Бытия — полчаса.

— Полчаса, — повторяю я. Смотрю на звон. Первые существа в полутораста шагов. — А он будет здесь через три минуты.

Алукард молчит.

Верея делает шаг ко мне. Останавливается.

— Каир, что ты задумал?

Я не отвечаю. Опускаюсь на колено. Кладу ладонь на камень.

— Что ты делаешь?

— Вспоминаю.

Рисую пальцем. Продавливаю обсидиан. Стены темниц инквизиторов, на которых я оставлял вмятины кулаками — лишь детская шалость по сравнению с этим усилием. Палец входит в монолит, как в глину. Кость не хрустит. Кожа не рвется. Я давно стал крепче любого известного материала.

Руна вырастает под рукой. Линия за линией. Узор, который я выучил, казалось, тысячу лет назад. Которым пользовался один раз. «Несущий свет». Заклинание высшего круга.

— Несущий свет, — тихо говорит Алукард.

— Что это значит? — Верея смотрит на него.

— Заклинание высшего круга. Одно из пяти, недоступных обычным магам. — Алукард усмехается. Коротко. — Для активации нужен крайне высокий запас магической энергии. Выше, чем у любого ныне живого человеческого мага.

Я провожу следующую линию.

— А у Каира? — Верин голос тихий.

— У князя нет магической энергии. — Алукард смотрит на меня. — У него есть кое-что другое.

Я поднимаю голову.

— Я могу генерировать магическую энергию из энергии души, — говорю я. Возвращаюсь к руне. — Попутно сжигая ее.

Верея молчит. Я слышу, как она сглатывает.

— Несущий свет я уже использовал однажды. Против Салема. У меня не было резерва маны, она выжжена дотла, но я нашел другой способ.

— Вы сожгли часть души, — шепчет Катарина.

— Да. И победил.

Провожу последнюю линию. Руна готова. Три локтя в диаметре. Сотни переплетений внутри.

— Сколько? — спрашиваю у Алукарда.

— Минута. Может быть, чуть больше.

Я смотрю на звон. Первое существо в пятидесяти шагах. Пустые глаза. Бесконечные.

Алукард смотрит на руну. Потом на меня.

— Твоя душа не выдержит, князь.

— Это не твоя забота.

Проверяю линии. Все верно. Каждая засечка на месте.

— Скажи, Алукард. — Говорю я тише, что бы девочки не слышали. — Если я не дойду, если сломаюсь по пути, меня ждет то же самое, что случилось с ним? — киваю в сторону звона, не поднимая головы.

Алукард молчит.

— Конечно нет.

Я выдыхаю. Становится легче.

Продолжаю проверять руну.

Алукард смотрит на звон.

— Звон был всего лишь богом, князь.

Я замираю.

Медленно поднимаю голову.

— А ты — человек. Уже давно превзошедший богов.

Смотрю на него. Несколько секунд.

Усмехаюсь. Коротко. Без радости.

— Лестное сравнение. Особенно перед тем, как сгореть дотла.

— Душа сгорит. Тело не умрет. Твоё тело — точно. Я хорошо над ним поработал.

— Знаю. — Встаю. Колени хрустят. — Но от личности…

Я не договариваю. Смотрю на девушек. Катарина — ладонь у рта. Глаза мокрые. Верея стоит прямо. Смотрит на меня. Один раз кивает.

Я поворачиваюсь к звону.

Существа в двадцати шагах. Я вижу каждое. Люди без лиц. Сгустки с чужой болью внутри. Демоны, сожравшие самих себя. Они двигаются как одно тело. Как волна. Как сама смерть.

Закрываю глаза.

Молюсь.

Тем, кто наверху. Если вы есть.

Не за себя. За них. Сестру. Полукровку. Даже этого упыря, который называет меня человеком.

Я никогда не был праведником. Святым меня не назовет даже тот, кто верит в героев. Но я все равно прошу.

У меня нет ничего, кроме этого заклинания и куска души, которого после не останется.

Пока я буду гореть — держите их в живых.

Открываю глаза.

Смотрю на звон. Одно существо в десяти шагах. Его пустые глазницы смотрят мне в душу.

Алукард сзади. Тихо:

— Князь.

Я усмехаюсь.

Кладу руку на руну.

Чувствую, как внутри начинает гореть душа. Не боль. Пустота. Она растет из центра, расходясь кругами, забирая что-то важное. Что-то, без чего я стану меньше.

В прошлый раз я потерял возможность любить. Потерял возможность чувствовать хоть что-то кроме страха, боли, отчаяния и одиночества.

Свет заливает мост.

Интересно, что я потеряю сейчас?

Конец ли это? Забавно, я всегда считал, что я — то, что будет после конца...

Акт 2. Глава 1: Ещё не конец.

Тьма... Свет... Свет внутри туннеля... Хах, забавно, никогда не думал что умру именно так. Спиться, умереть от пера в ребро от очередной "любви до гроба", это было в духе Каира, бастарда рода де Зейн, но в бою, побеждая одну из божественных сущностей... Кто бы мог подумать, что циник, лицемер и максимально инфантильный человек вроде меня решит пожертвовать собой уже… Даже не знаю в какой раз…

Проваливаясь в забытье, я ощутил, как бы странно это не звучало, что ничего не ощущаю. Буквально ничего. Мне не было страшно или больно, мне не хотелось что бы это все закончилось. Мне ничего не хотелось. Жар в груди постепенно сошёл на нет, оставляя после себя не привычную пустоту страха и отчаяния, к которой я так привык за годы плена, а странное, почти блаженное спокойствие, словно я наконец-то снял с плеч груз, который тащил так долго, что забыл, каково это — дышать без него. Впервые за последние годы мои мысли не метались в панике, не перебирали варианты, не искали пути к отступлению. Впервые я просто лежал и позволял себе быть.

Забавно, смерть преследовала меня с самого рождения, а теперь, когда я лежу здесь, весь из себя такой готовый к её ласковым объятиям, она почему то медлит…

А ведь действительно, смерть всегда следила за мной, уж не знаю, проделки то бога смерти, Келиостра, или же какой то другой богоподобной сущности, но я всегда ходил по краю. Еще в детстве, до того как меня сдали в школу при инквизиционной палате, где тогда, еще до повышения до главного инквизитора Империи, работал отец, когда мне было около шести лет… Да, пожалуй именно тогда я впервые столкнулся со смертью лицом к лицу.

Гуляя по охотничьим угодьям княжества я наткнулся на стаю диких собак. Бешеные псины. Иначе их назвать было нельзя. Я готов поклясться, что еще вчера я знать не знал как мне удалось спастись в тот раз от этой своры, но сейчас… Сейчас будто ктото проломил невидимый барьер в моем сознании, открывая путь воспоминаниям, которые были будто стерты властной рукой. Сначала я вспоминал лишь пятна и неразборчивый гул, которые постепенно складывались в силуэты и звук, а затем в четкие фигуры и слова. Вернее в одну фигуру.

Высокий мужчина, скорее даже юноша, с неестественно стройной, почти болезненной худобой, которая, однако, не выглядела хрупкой — скорее, напоминала клинок, заточенный до идеальной остроты. Каждое его движение было плавным и текучим, ленивым и расслабленным, но в этой расслабленности чувствовалась смертоносная пружина, готовая в любой момент распрямиться. Самое поразительное в его облике — белоснежные, почти серебристые волосы, лишённые малейшего оттенка теплоты. Они струились вокруг головы, контрастируя с мрачной одеждой и создавая впечатление нимба из чистого, холодного льда.

Когда он скинул капюшон своего плаща моему взору открылись идеально правильные черты — выточенные словно скульптором, не знавшим ошибок. Острые скулы, прямой, чуть длинноватый нос, тонкие губы, почти не выражавшие эмоций. И глаза — холодные, голубые, абсолютно ясные, смотревшие на мир сквозь невидимую преграду отстранённого, почти научного любопытства. Кожа бледная, почти прозрачная, словно тончайший фарфор, сквозь который иногда проступала голубоватая сеть вен. Казалось, солнечный свет никогда не касался её, оставляя застывшей и неподвижной, как у древней мраморной статуи. Даже когда он повернулся ко мне, испуганному маленькому мальчишке, лицо его осталось невозмутимой маской — ни единая морщинка не выдавала ни гнева, ни боли, ни удивления. Лишь в уголках губ появилась лёгкая, едва заметная усмешка, но она не делала его теплее; напротив, подчёркивала абсолютное безразличие ко всему происходящему.

Под черным плащём с нашивкой неизвестного мне, но при этом до боли знакомого герба красовался простой, безо всяких украшений, но безупречно сидящий камзол из матовой ткани, перехваченный узким серебряным поясом. Его руки, длинные, с тонкими пальцами, были сложены на коленях, когда он присел рядом со мной. Он не жестикулировал, не суетился, не прикасался к вещам без необходимости. Его голос, когда он заговорил, оказался таким же, как и он сам — низким, ровным, лишённым эмоций, но при этом странно завораживающим. Он не звучал громко, но заполнял собой всё пространство, заставляя замолчать даже самых болтливых. Он говорил так, будто обращался не к человеку, а к кому-то, кто давно уже умер и лишь по привычке слушает.

— Далеко же от дома ты забрел, Каир. — В его голосе не было укора, только констатация факта, но от этих слов мне стало не по себе. Как будто он знал нечто такое, чего не знал даже я сам о себе. Как будто он видел меня насквозь и читал мою жизнь, как раскрытую книгу.

— Кто… Кто вы? Откуда вы знаете моё имя? — спросил я, пытаясь совладать с дрожью в голосе. Мои маленькие пальцы вцепились в траву подо мной, и я чувствовал, как влажная земля холодит ладони, как мелкие камешки впиваются в кожу. Где-то в груди колотилось сердце, готовое выпрыгнуть из ребер.

Он слегка склонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее интерес. Будто он рассматривал редкий экспонат, который наконец-то оказался в его руках после долгих поисков.

— Это не важно… Ты всё узнаешь, когда придет время. — С этими словами он слегка повернул голову и посмотрел на уже начавших окружать нас собак. Те остановились как вкопанные. Я готов поклясться, что шерсть на их спинах встала дыбом от одного взгляда этого загадочного парня. Вожак стаи, огромный чёрный пёс с глазами, которые горели алым, словно угли в пепелище, оскалился, обнажая клыки, но не сделал ни шагу. В его взгляде было что-то неестественное, осмысленное, и этот блеск стал ещё отчётливее, когда он встретился глазами с моим спасителем. Воздух вокруг них, казалось, искрился, и я чувствовал, как между ними проходила невидимая дуэль — столкновение воли двух очень сильных существ, от которого у меня начинали звенеть зубы.

— Если вы продолжите идти в нашу сторону, я не посмотрю на то, что вы посланники Бытия, Заартал, мы уже мерились силами много лет назад, ты уверен, что и в этот раз я позволю тебе сбежать? — Вожак стаи при этих словах слегка попятился. Его глаза сверкнули алым блеском настолько неприкрытой злобы, что я поежился. Однако через несколько секунд свора медленно ушла с поляны, углубляясь в лес. При этом я еще несколько секунд видел удаляющиеся глаза этого существа — врядли существо из Бытия было просто собакой, в них читалась не животная ярость, а холодная, расчётливая ненависть того, кто помнит обиду и выжидает часа для мести. Я смотрел, как эти огоньки исчезают в чаще, и чувствовал, как по моей спине пробегает холод — не от ветра, а от осознания, что я только что стоял на пороге чего-то, чего не понимал. Чего-то, что было больше меня. Чего-то, что не должно было касаться шестилетнего мальчишки.

— Ого, я тоже так хочу! Я тоже хочу стать таким же как вы! — выпалил я, забыв о страхе, забыв о собаках, забыв обо всём, кроме этого внезапного, всепоглощающего желания. В моей груди разгорался огонь, которого я раньше не чувствовал — не детский восторг, а что-то более глубокое, почти инстинктивное. Я хотел этой силы. Я хотел этого взгляда, перед которым отступают монстры. Я хотел быть тем, перед кем склоняются даже твари из Бытия.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде промелькнула тень эмоции — то ли печали, то ли насмешки, то ли чего-то более сложного, чему у меня не хватало слов. Его глаза, эти холодные голубые льдины, на мгновение словно потеплели, и я увидел в них отражение того же огня, который только что горел во мне. Но он погасил его так же быстро, как и зажёг, и я понял, что он не хочет, чтобы я видел эту искру. Он не хотел, чтобы я знал, что мы чем-то похожи.

— Таким как я? Каир, поверь, ты не знаешь всей правды. А вероятно никогда и не узнаешь… А если бы знал, сто раз бы подумал о том, действительно ли ты хочешь быть таким как я… — В его голосе прозвучала нотка, которую я не мог распознать в свои шесть лет — нечто среднее между предупреждением и сожалением. Он смотрел на меня так, будто видел во мне себя, и это зрелище ему не нравилось. Будто он знал, что я уже сделал выбор, и этот выбор был ошибочным, но он не мог — или не хотел — меня остановить.

После этих слов послышались цокот копыт и на поляну ворвалось несколько всадников, среди которых был мой личный нянька — телохранитель, которого ко мне приставил отец. Здоровенный детина по имени Халиф, двухметровый гигант с лицом, изрезанным шрамами, и руками, способными переломить хребет быку. Он спешился с такой скоростью, что я едва успел моргнуть, и уже стоял за незнакомцем, сжимая рукоять меча. Его лицо было перекошено от ярости и страха, и я впервые видел его таким — обычно невозмутимый, как скала, Халиф дрожал от напряжения, и крупные капли пота скатывались по его вискам, оставляя мокрые дорожки на грязной коже.

— Кто вы? Прочь от мальчика! Каир, этот парень тебе чтото сделал? Я сказал прочь! — Его голос гремел, как горный обвал, но незнакомец даже не вздрогнул. Он просто сидел, сложив руки на коленях, и смотрел на Халифа с тем же выражением лёгкого любопытства, с каким смотрел на собак.

— Не стоит беспокоится, Халиф, я уже ухожу. — Он произнёс это так, будто обращался к провинившемуся ребёнку, и в этом тоне было столько превосходства, что Халиф на мгновение замер, не зная, что ответить. Его рука, сжимавшая меч, дрогнула, и я понял, что он чувствует то же, что и я — животный страх перед существом, которое не подчиняется обычным законам мира.

— Что, откуда ты знаешь моё имя? И никуда ты не пойдешь… — Халиф сделал шаг вперёд, его рука сжала рукоять меча так, что костяшки побелели, а вены на шее вздулись от напряжения. Он пытался казаться смелым, но я видел, как дрожит его рука.

— А кто меня остановит? — равнодушно поинтересовался незнакомец. Когда он встал обратно, его фигура показалась неестественно высокой, ещё выше, чем раньше — не из-за роста, а из-за той особой выправки, что бывает у существ, которые никогда не кланялись и не наклоняли головы. Он смотрел сверху вниз на всех, даже на тех, кто был выше него ростом, даже на Халифа, и этот взгляд не был ни презрительным, ни высокомерным. Это был взгляд того, кто уже видел всё, что можно увидеть, и больше не удивляется ничему.

— Или вы думаете что вас четверых хватит чтобы остановить меня? Блажен несведущ… — Он медленно обвёл взглядом остальных всадников, застывших в сёдлах с оружием наготове, и каждый из них, даже не получив прямого приказа, опустил оружие. Я видел это своими глазами — они не могли противостоять его взгляду, как не могли противостоять ему собаки. Их лица побелели, и я чувствовал, как от них исходит волна страха, такого же плотного и осязаемого, как тот, что я чувствовал от своры. Он снова обернулся ко мне, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то, чему я не мог найти названия — не тепло, не ласка, но странная, почти отеческая забота, от которой по моей спине пробежал холод.

— Каир, сейчас ты забудешь об этой встрече, не пытайся вспомнить, что произошло сегодня, не получится, твоя душа не допустит. Но помни: умирать тебе нельзя. У меня на тебя большие, грандиозные планы, мальчик мой…

С этими словами он щелкнул пальцами и мир померк на секунду, а затем раздался чудовищный рокот, будто сама реальность разверзлась изза этого щелчка — звук, одновременно похожий на гром, на треск льда и на стон земли, от которого у меня заложило уши и заныли зубы, а в груди что-то сжалось, словно само моё сердце отозвалось на этот звук. Ветер взметнулся, ослепительная вспышка разрезала тьму, и когда всё стихло, на поляне остались лишь мы пятеро — я и четверо слуг. Халиф стоял неподвижно, его глаза были широко раскрыты, и я видел, как он судорожно сглатывает, пытаясь осознать произошедшее. Остальные всадники тоже молчали, и в этом молчании читался тот самый первобытный страх, который я почувствовал, глядя на удаляющиеся глаза Заартала.

Кто был этот парень я не знал до сих, но теперь, стараясь вспомнить его подробнее, я находил все больше и больше отрывков с его участием. Он всегда преследовал меня. Он всегда появлялся в самый нужный момент, тогда, когда до смерти оставались считанные мгновения.

Помню, как я отравился отваром Лориэна в Академии. Лориэн, тогда ещё просто наследник, принёс мне чай с травами, чтобы сбить жар, и я выпил его залпом, не подозревая, что в нем примешана смертельная доза яда, что добавил туда, как потом выяснилось, один из наших с Лориэном сокурсников. А мы ведь ему доверяли… Он должен был убрать неудобного бастарда из дома де Зейн. Я помню, как мир поплыл, как стены академии начали таять, как я упал на холодный каменный пол и не мог дышать. А потом — его лицо. Серебристые волосы, склоняющиеся надо мной, и голос, звучащий откуда-то издалека.

— Ты ещё не готов умереть, Каир. Ты даже не знаешь, зачем ты здесь.

Он прикоснулся к моей груди, и холод, исходящий от его пальцев, пронзил меня насквозь. Я почувствовал, как яд отступает, как моё тело начинает дышать снова, как сердце бьётся, отказываясь останавливаться. Я попытался открыть глаза, но он мягко прикрыл их ладонью.

— Спи. Когда проснёшься, ты ничего не вспомнишь. Но это не последний раз, когда я тебя спасаю.

И я провалился в сон, а когда очнулся, рядом сидел бледный, перепуганный Лориэн, который клялся, что не знал, и врачи, которые говорили о чудесном исцелении. Я ничего не помнил. До этого момента.

В другой раз я "случайно" выпал с крыши всё той же академии. Мы были на практике по боевой магии, и я стоял на краю, пытаясь повторить какое-то сложное заклинание, которое у меня никак не получалось. Я не понял, что произошло — то ли я поскользнулся, то ли меня толкнули, то ли просто потерял равновесие. Помню только, как земля уходит из-под ног, как ветер свистит в ушах, и как кто-то невидимый подхватывает меня на лету, смягчая падение так, что я отделался лишь испугом и парой синяков. Я упал в кусты, которые, казалось, расступились, чтобы принять меня. А когда я выбрался из них, весь в царапинах и слезах, я увидел его на краю крыши — силуэт на фоне заходящего солнца. Он стоял, сложив руки на груди, и смотрел на меня с выражением, которое я не мог прочитать.

— Ты слишком много берёшь на себя, Каир. Ты не умеешь летать. Пока не умеешь.

— Я… я не просил вас меня спасать! — крикнул я, чувствуя, как обида и злость переполняют меня. Я был подростком, я был зол на весь мир, на отца, на академию, на себя. — Оставьте меня в покое!

Он усмехнулся. Тихо. Почти неслышно. Но я услышал.

— Если я оставлю тебя в покое, ты умрёшь. А ты мне нужен живым. Помни об этом.

И исчез. Как всегда. Бесшумно. Без следа. Я стоял на земле, дрожа от холода и злости, и смотрел в пустое небо, которое только что было занято его фигурой. Я хотел забыть. Я пытался забыть. Но слово «нужен» въелось в мою память, как заноза. Я был нужен кому-то. Я был нужен ему. Почему?

Помню, как меня толкнула дочь директора, решившая, что бастард — отличная мишень для жестоких шуток. Это была Элиана, высокая, красивая, с ледяным взглядом и длинными чёрными волосами. Она застала меня врасплох на лестнице, когда я возвращался из библиотеки с очередным трактатом по тактике. Она толкнула меня с такой силой, что я перелетел через перила и полетел вниз, на каменные ступени. Я успел увидеть её улыбку — торжествующую, жестокую, — и почувствовать, как воздух выбивают из лёгких. А затем — его голос. Он был рядом. Везде. Нигде.

— Не сейчас, Каир. Сейчас ещё рано.

Моё падение замедлилось. Я чувствовал, как воздух становится плотным, как каменные ступени приближаются, но не ударяют, как кто-то держит меня, обволакивает, смягчает удар. Я приземлился на камни без единого перелома. Только синяки. Только ссадины. Когда я поднял голову, он стоял наверху лестницы, глядя на меня сверху вниз. Элиана застыла рядом с ним, бледная как полотно, и не могла пошевелиться. Я не знаю, что он ей сказал. Не знаю, что он сделал. Но она больше никогда ко мне не приближалась. А он просто смотрел на меня, и в его глазах была та же странная смесь заботы и равнодушия, что и всегда.

— Учись быть осторожнее, мальчик мой. Я не всегда могу быть рядом.

— Почему? — спросил я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Почему вы это делаете? Зачем я вам?

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. А потом сказал то, что я запомнил навсегда:

— Потому что ты — единственный, кто может закончить то, что я начал. И потому что ты — моя ошибка. Моя самая большая ошибка. И я должен исправить её.

Я хотел спросить, что он имеет в виду, но он уже исчез. Снова. Как всегда. Оставляя меня с вопросами, на которые у меня не было ответов.

В Бытии, когда я был в плену у Салема, именно его фигура вытолкнула меня из мира в мир, когда я появился на имперской площади. Я был в полубессознательном состоянии, израненный, умирающий. Я помнил только его голос, звучащий в моей голове:

«Ты не умрёшь здесь, Каир. Ты умрёшь позже. И не от рук Салема.»

И он не позволил. Он вырвал меня из лап смерти, как вырывают ребёнка из огня. Я чувствовал его присутствие, его холодное дыхание на своей шее, его руки, которые держали меня, когда я падал. И я выжил. Снова.

Помню Дымящиеся руины. Последняя битва. Я стоял на краю обрыва, окружённый демонами, и знал, что это конец. Я уже прощался с жизнью. Я уже чувствовал, как смерть касается меня своим холодным пальцем. А потом — его голос. Тот же голос. Та же интонация.

«Сейчас ты не умрёшь. Я не позволю.»

И демоны отступили. Не от моей силы — от его присутствия. Они боялись его больше, чем меня. Больше, чем Салема. Больше, чем любой другой силы. И я снова остался жив.

Я помню, как он прятался среди беженцев на Демоновых топях, как стоял за спиной Салм’Аэля, когда тот спорил с Палад’Аэлем по поводу нашей с Эйлой судьбы. Я чувствовал его незримое давление на исход того разговора. Я видел, как он слегка кивнул Палад’Аэлю, и тот сделал паузу, а затем — передумал. Он изменил своё решение, потому что незнакомец сказал ему что-то, чего я не слышал. Я не знаю, что это было. Но я знаю, что без него нас бы с Эйлой казнили на месте.

Кто этот парень? Я не знал, однако теперь я понял, я не могу умереть не узнав кто этот таинственный защитник. Я не могу позволить себе сгореть дотла, оставив загадку неразгаданной. Я должен знать, почему он следил за мной всю жизнь. Почему он не давал мне умереть. Почему он называл меня своей ошибкой. И самое главное — какие "грандиозные планы" он имел в виду, когда смотрел на меня, шестилетнего испуганного мальчишку, своими холодными голубыми глазами. Я должен был найти его. Я должен был спросить. Я должен был понять, кто я на самом деле и зачем я здесь.

И когда пустота вокруг меня колыхнулась, словно живая, когда сознание уже готово было угаснуть окончательно, я сделал усилие, вцепился в воспоминание мёртвой хваткой, как цеплялся за жизнь в темницах Салема, и тьма отступила, подчиняясь моей воле. Я не хотел забывать снова. Я хотел знать. Я должен был знать. И пустота ответила мне — не словами, но ощущением. Тем самым присутствием, которое я чувствовал всю жизнь. Оно было здесь, рядом, прямо сейчас, наблюдало за мной из-за границы бытия, и в его молчании читалось что-то, отдалённо напоминающее одобрение. Тот самый холодный, пронизывающий взгляд, который я помнил с детства. Тот самый голос, который шептал мне во тьме. Тот самый защитник, который никогда не оставлял меня одного.

Я открыл глаза.

Акт 2. Глава 2: Граница пустоты.

Перед глазами оказался незнакомый мне потолок, трещины на котором говорили о продолжительной истории данного места. Где же я оказался? Я сел в кровати и потянулся. Ну да, первое на что я обратил внимание, оказалась кровать. Не мягкий матрас, лежащий на деревянном корпусе привычных мне имперских кроватей, нет. Это был массивный кусок гранита, выточенный из цельного куска камня перламутрового цвета. Что именно это за материал я не знал, но он на удивление казался удобным, несмотря на всю свою жесткость. Гранит хранил тепло, и это тепло проникало в мои мышцы, расслабляя их с каждой секундой. Я провел ладонью по поверхности — гладкой, отполированной до зеркального блеска, без единой трещины или скола. Кто-то потратил годы, чтобы создать это ложе. Или столетия. В Бытии время текло иначе.

Осмотр комнаты мне не дал абсолютно ничего — на первый взгляд обычная гостевая спальня с одним единственным окном, за которым виднелся иссиня-черный закат Бытия, который, впрочем, даже здесь был редкостью, но также он был приметой перемен. Стены из того же перламутрового камня, что и кровать, мягко светились изнутри, создавая ощущение вечерних сумерек даже днем. На полу — толстый ковер из шерсти какого-то местного зверя, темно-синий, почти черный, с вплетенными серебряными нитями, что слабо мерцали в полумраке. У стены стоял массивный деревянный шкаф, резной, с изображениями каких-то сцен — охоты, битвы, пира. Эльфийская работа. Я узнал этот стиль — плавные линии, неестественно тонкие фигуры, глаза, слишком большие для человеческих лиц.

Я подошел к подоконнику и открыл створки. Свежий воздух этого мира наполнил мои лёгкие. Да уж, после всего того, что я испытал в Бытии, никогда бы не подумал, что именно атмосфера этого места будет давать моей душе покой. За окном простирался сад — неестественно правильный, словно вычерченный циркулем. Деревья с серебристой листвой стояли идеальными рядами, между ними — мраморные статуи эльфийских воинов с мечами наготове. Вдалеке, за высокими стенами, виднелись шпили замка, иссиня-черные на фоне такого же заката. Я вдыхал этот воздух, и он был чистым, сладковатым, совсем не похожим на ту гарь и серу, к которой я привык в глубинах Бытия. Здесь пахло цветами и чем-то древним, почти забытым.

Душе… Забавно, положа руку на сердце я понимал что души у меня уже нет, но если раньше нехватка души приносила хоть какой-то дискомфорт — переживания, тревожность и частичную апатию, то теперь… Теперь я дышал полной грудью. Когда в последний раз, за свои двадцать шесть лет я чувствовал такую свободу? Да никогда. Вся моя жизнь была наполнена преодолением себя, желанием показать всему обществу и себе, что я не просто бастард, что я не просто так появился в мире, что я заслужил жизнь, счастье, любовь… Сейчас от этого желания ни осталось ни следа. Забавно — то что другие называют взрослением, для меня стало доступно после потери души, той самой части человеческой сущности, что принято считать двигателем всех действий. Сейчас я не хотел ни любви, ни денег, ни власти. Мне не хотелось ни к чему стремиться… Но умереть… Нет, умирать я не хотел. Видимо побывав так близко к смерти, как никогда не был, я наконец понял всю прелесть жизни. Я стоял у окна, и где-то внутри меня, в той самой пустоте, что осталась после сделки с падшим ангелом, вдруг разлилось странное тепло. Не эмоция — скорее отголосок эмоции. Воспоминание о том, каково это — чувствовать. И это воспоминание грело лучше любого огня.

Я вновь вдохнул прохладный воздух и наклонился через подоконник. Но вопреки моим предположениям, это оказались не Чертоги владыки. Я даже не знаю что это было… Замок. В Бытии. Ни пойми чей. Забавно. Замок этот был меньше того, что парил над долиной Аш'Шарака, но более изящный, более… живой. Его стены, казалось, дышали, переливаясь перламутром в такт с моим дыханием. Что-то в этом месте было неправильным, но я никак не мог понять, что именно. Слишком тихо. Слишком спокойно. Слишком идеально для Бытия. Я улыбнулся своим мыслям — впервые за долгое время без сарказма, без горечи, просто так. Усмехнувшись я повернулся к двери, из-за которой уже с минуту доносилось приглушенное дыхание. Кто-то стоял там и ждал, и это дыхание было неровным, взволнованным, совсем не похожим на дыхание слуги или стража.

— Войди, — скомандовал я. Совершенно не хотелось тянуть кота за… Не хотелось в общем. Надо поскорее с этим покончить и начать жить по-настоящему, не пресмыкаясь перед инквизицией, отцом и императором.

Дверь приоткрылась медленно, словно тот, кто стоял за ней, боялся спугнуть меня своим появлением. В щель просунулась мордашка — и я увидел ее. Тонкое, бледное лицо с острыми, чуть заостренными ушами, обрамленное белоснежными волосами, ниспадающими до плеч мягкими волнами. Большие изумрудные глаза смотрели на меня с любопытством и легким беспокойством. Она была молода — по эльфийским меркам, вероятно, совсем юна. Вряд ли старше шестнадцати, если переводить на человеческие годы, но в ее взгляде читалась мудрость, которая бывает только у тех, кто живет столетиями.

— Здравствуй, Каир, — сказала она, и ее голос оказался звонким, как колокольчик, с легкой, едва заметной хрипотцой. — А мы с родителями гадали, когда же ты наконец проснешься. Вымотался поди. Ты проспал почти двое суток, знаешь? Ой, а чего ты не одет? — Она вспыхнула, прикрывая пунцовое лицо ладошками, но я заметил, как ее пальцы раздвинулись, позволяя ей подсматривать. — А ну оденься, одежда же на стуле.

Она указала на резной стул у стены, на котором действительно лежала аккуратно сложенная одежда. Белая рубашка из тончайшего шелка, темно-синие штаны с серебряной вышивкой по бокам, легкий камзол из мягкой кожи. Эльфийский наряд. Мой наряд. Но я не помнил, чтобы носил такие вещи. Моя одежда всегда была простой, грубой, походной. А это… Это было одеяние принца. Или заложника.

— И правда… — протянул я, рассматривая ткань. Шелк был прохладным и гладким, почти живым на ощупь. — В целом мне было откровенно плевать на то, насколько нагим меня видит эта девушка. Не она первая, не она последняя, но раз уж хозяйка дома просит… Почему бы не удовлетворить ее маленькую блажь. — Я не торопясь натянул рубашку, чувствуя, как ткань льнет к телу, как она идеально садится по фигуре, словно шилась специально для меня. Штаны тоже оказались впору. Камзол я накинул сверху и застегнул серебряные застежки на груди. — Всё, я одет, — вновь подал голос я. — Кто ты, откуда меня знаешь? — Я вышел из комнаты, оказавшись с ней в длинном коридоре, стены которого были увешаны портретами. Эльфийские лица смотрели на меня с холстов — строгие, прекрасные, с теми же изумрудными глазами. Семья. Она была из этой семьи. — И не говори, что я должен все помнить. Я не помню.

Я начал допрос, а затем спохватился: я же был не один в Бытии. Я помнил, как мы шли по мосту, как я активировал заклинание, как горела моя душа. Но где они?

— А где Верея? И Катарина?

Она удивленно захлопала ресницами. Ее лицо вытянулось, в изумрудных глазах мелькнуло недоумение, смешанное с легкой тревогой.

— Верея? Катарина? — девочка недоуменно наклонила голову набок, и ее белоснежные волосы перелились серебром в свете магических ламп. — Каир, ты о ком? Ты о своей сестре? Так она дома, с отцом… Ты что, забыл? — Она подошла ближе и тронула меня за рукав, словно проверяя, настоящий ли я. — Ты ударился головой, когда пытался сбежать из замка, помнишь? Мы с тобой гуляли в саду, и ты вдруг рванул к воротам, а потом поскользнулся на мокрых камнях и упал. Лекарь сказал, что память может вернуться не сразу. Ты два дня пролежал без сознания. — Она покачала головой, и в ее глазах мелькнула жалость. — Бедный ты мой. Наверное, очень сильно стукнулся.

Я смотрел на нее и не мог найти слов. Ее изумрудные глаза, обрамленные длинными светлыми ресницами, смотрели на меня с такой искренней заботой, что я почти поверил ей. Почти. Но в моей голове все еще звучал голос Алукарда, говоривший, что моя душа не выдержит. В моей памяти все еще горел мост, по которому мы шли вчетвером. В моих руках все еще чувствовалась тяжесть меча, выкованного Салм'Аэлем.

— Кто ты? — спросил я снова, и в моем голосе прозвучала усталость, которую я не мог скрыть. — Я помню многое. Слишком многое. Но я не помню тебя. Я не помню этого замка. Я не помню, чтобы когда-либо был здесь. — Я провел рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями. — Ты говоришь, что мы гуляли в саду. Что я пытался сбежать. Но я не помню этого. Я помню только войну. Плен. Смерть.

Она сделала шаг назад и посмотрела на меня с выражением, в котором смешивались беспокойство и решимость. Ее тонкие пальцы сжали подол белого платья, и она выпрямилась, словно собираясь с силами.

— Прости, я забыла представиться как следует, — сказала она, и в ее голосе появились официальные нотки, которых не было раньше. — Я принцесса Аска Годель, дочь короля глубинных эльфов Тир'Аэля Годель и королевы Элианы. Мой род правит этими землями уже тысячи лет, с тех пор как наши предки переселились в Бытие, спасаясь от гонений в человеческом мире. — Она сделала легкий, изящный реверанс — неглубокий, но безупречный, тот самый, который требовался для приветствия равного по статусу, но не вышестоящего. Ее белоснежное платье мягко колыхнулось при движении, и на мгновение мне показалось, что я вижу, как она мерцает в полумраке коридора, словно сотканная из лунного света. — Мы обручены уже два месяца, Каир. Наш договор скреплен печатями двух королевств и подписан твоим отцом и моим. Ты должен был стать символом мира между людьми и эльфами, но вместо этого ты попытался сбежать. — Она подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза. — И теперь ты стоишь здесь, не узнавая меня, и спрашиваешь о каких-то людях, которых я никогда не видела.

Она замолчала, и я увидел, как ее глаза наполнились слезами, но она не позволила им пролиться. Она была принцессой. Она умела держать лицо.

— Я знаю, что ты не веришь мне, — сказала она тихо, и в ее голосе больше не было официальных ноток, только усталость и боль. — Я знаю, что для тебя все это — бред, что ты убежден в своей войне и своих демонах. Но я прошу тебя только об одном: дай мне шанс. Дай мне показать тебе, что это реально. Что мы реальны. Что твое место здесь, а не в том мире, который ты себе придумал.

Я смотрел на нее — на эту маленькую, хрупкую эльфийку с огромными изумрудными глазами, которые смотрели на меня с такой надеждой и такой болью, что у меня сжалось сердце. Пустота внутри меня колыхнулась, но я не мог позволить себе поверить ей. Не сейчас. Не когда я только что стоял на мосту и сжигал свою душу.

— А как же война? — спросил я, чувствуя, как внутри закипает странное, почти забытое чувство — беспокойство. — Войну с демонами! Что ты знаешь об этой войне?

— Каир, какой войне? — искренне изумилась она. Ее брови поползли вверх, а тонкие пальцы сжали подол белого платья вновь. — В империи уже сто лет мир. С тех пор как дед вашего Императора подписал договор с нашим королем. Ты что, правда ничего не помнишь? — Она покачала головой, и в ее голосе послышалась нотка тревоги.

Она нахмурилась, озадаченная моими вопросами. Ее лицо выражало беспокойство, смешанное с любопытством, и она качнула головой, отчего белоснежные волосы рассыпались по плечам волной.

— А Катарина? А Алукард с Эйлой?

— Нет, — медленно сказала она. — Я никогда не слышала этого имени. И еще какие-то имена — Алукард, Эйла… — Она замолчала, наклонила голову и заглянула мне в глаза. — Каир, ты пугаешь меня. Тебе правда нужно к лекарю. Пойдем, я отведу тебя к нему. Заодно познакомишься с моими родителями. Они хотели поговорить с тобой, когда ты придешь в себя.

— Подожди, — сказал я, чувствуя, как мир вокруг меня начинает плыть. — Ты говоришь, что я приехал сюда, чтобы познакомиться с тобой и твоей семьей. Что я должен был стать символом союза. Но я не помню этого. Я помню другое. Я помню, как сбежал из этого замка много лет назад. Я помню, как поступил в академию под вымышленным именем. Я помню войну с демонами, плен, пытки, смерть. Я помню, как сгорала моя душа на мосту, когда я пытался остановить Серебристый звон. — Я посмотрел на нее, ища в ее глазах понимание. — Аска, скажи мне, что я не сошел с ума. Скажи мне, что все это было.

Она смотрела на меня с жалостью, и эта жалость была хуже любого осуждения. Ее изумрудные глаза наполнились слезами, и она шагнула ко мне, взяла меня за руку и сжала ее.

— Каир, — сказала она тихо, — ты ударился головой. Ты бредишь. Здесь нет никаких демонов, никакой войны, никакого Салема. Есть только мы, есть наш замок, есть наш договор. И есть ты, мой жених, который должен прийти в себя и перестать говорить странные вещи. — Она улыбнулась, но улыбка была вымученной, и я видел, как дрожат ее пальцы. — Пойдем. Я покажу тебе сад. Там я всегда успокаивалась, когда была маленькой. Может быть, это поможет тебе вспомнить.

— Стоп, — сказал я, не пройдя и пары шагов. Я остановился прямо в дверях очередного прохода в коридоре и с недоумением посмотрел на свою руку, которую держала эльфийка. — А где шрамы… — Я поднес руку к глазам и увидел гладкую, бледную кожу без единой отметины. Ни рубцов от пыточных инструментов Алукарда, ни следов от когтей демонов, ни тех странных узоров, что оставляла на мне магия Салема. Моя рука была чистой, как у ребенка. Как у подростка, которым я когда-то был.

— Какие шрамы? — переспросила она, наклоняя голову. Ее изумрудные глаза расширились от удивления. — Каир, у тебя никогда не было шрамов. Ты же дворянин, а не солдат. Зачем тебе шрамы? — Она засмеялась, но смех был нервным. — Ты что, правда думаешь, что воевал?

— Мои шрамы, — повторил я, чувствуя, как внутри начинает закипать паника. — От пыток, от разборки и последующей сборки моего тела по частям в темницах Салема… Их не может не быть. Их должно быть много. Я помню каждую боль, каждую ночь, каждое мгновение, когда они входили в мое тело и перебирали мои кости, как четки. Они должны быть здесь! — Я провел пальцами по предплечью, там, где когда-то кожа была изрезана кругами — работа Алукарда, его любимый узор. Ничего. Гладкая, мягкая кожа, как у младенца.

— Каир, — сказала Аска, и в ее голосе появилась твердость. Она подошла ближе, взяла меня за другую руку и медленно закатала рукав рубашки. — Посмотри. Ничего нет. Ты всегда был таким. Я помню тебя с детства. Ты боялся высоты, боялся собак, боялся темноты. Но никогда не воевал. Никогда не был в плену. Ты просто принц-консорт, который приехал знакомиться с невестой и решил сбежать. — Она вздохнула и покачала головой. — Глупый мальчишка. Зачем ты это делаешь? Я же не кусаюсь. Ну только если попросишь. — Она довольно хихикнула.

А затем потащила меня дальше по коридору, и я позволил себя тащить. Мое тело было не моим. Оно двигалось, но я не чувствовал его. Я смотрел на свои руки, на свою гладкую кожу, на свое отражение в зеркалах, мимо которых мы проходили, и не узнавал себя.

Мы прошли мимо нескольких дверей, за которыми слышались голоса — приглушенные, мелодичные, словно эльфийский язык пел сам по себе. Слуги, вероятно. Или другие члены семьи. Запах цветов становился сильнее с каждым шагом, и я заметил, что стены коридора украшены живыми растениями, вьющимися по каменной кладке. Они светились мягким голубоватым светом, создавая иллюзию ночного неба в коридоре.

— Аска, — сказал я, когда мы остановились перед огромным зеркалом в конце коридора. — Я должен увидеть себя. По-настоящему.

Она нахмурилась, но не стала спорить. Она подвела меня к нему и встала рядом, ожидая моей реакции.

Я подошел к стеклянной глади и замер.

Шрамов не было. Не было и намека на мое прошлое. Исчезли не только рубцы — исчезла сама память о них на моем теле. Моя кожа была гладкой, безупречной, как у дворянина, который никогда не знал труда и боли. На моем лице не было тех тонких линий усталости, что прорезались за годы плена и войны. Я выглядел… молодым. Смутило еще и то, что я, пусть и после пыток выглядел вечно молодым, на 21 год, когда меня впервые разобрали в Бытии, теперь выглядел как подросток. Как подросток рядом с красивой эльфийской девушкой с белоснежными волосами и в таком же белом платье. Я провел рукой по лицу, касаясь мягкой кожи, и не нашел ни одной зазубринки, ни одного выступа. Мое лицо было точно таким же, каким я помнил его в шестнадцать лет.

Я поднес руку к груди и замер. Там, где всегда висел Келиостр, где я привык чувствовать тяжесть камня и холодное, молчаливое присутствие души бога смерти, ничего не было. Гладкая кожа. Пустота. Ни цепочки, ни камня, ни самого Келиостра. Только мое тело, которое почему-то решило, что ему шестнадцать, а не двадцать шесть. Я судорожно провел рукой по шее, пытаясь найти цепочку, но пальцы скользили по шелку рубашки, не встречая сопротивления. Келиостр исчез. Или его никогда не было.

— Что с тобой? — спросила Аска, заметив мое замешательство. — Ты побледнел. Каир, тебе плохо? — Она коснулась моей руки, и ее пальцы были холодными, как всегда. — Может, присесть? Воды принести?

— Нет, — ответил я, пытаясь собраться с мыслями. — Нет, все в порядке. Просто… я не узнаю себя. — Я снова посмотрел в зеркало, изучая собственное лицо. Те же глаза, те же черты. Но не мои. Не те, что должны были принадлежать мне после всего, что я пережил. Или же… Или же всё это, академия, плен в Бытии, плен в инквизиции, война — всё это мне приснилось… Но почему тогда я не чувствую душу? Если это был сон, то у меня должна была остаться хотя бы часть. А я чувствовал только пустоту. Ту самую пустоту, которую оставила падший ангел, когда спасла Верею. Она была здесь, внутри меня, и она была реальной. Слишком реальной.

— Аска, — сказал я, поворачиваясь к ней, — скажи мне честно. Я когда-нибудь уезжал из этого замка? Куда-то далеко, надолго? Я когда-нибудь был на войне? В плену?

Она нахмурилась, озадаченная моими вопросами. Ее лицо выражало беспокойство, смешанное с любопытством.

— Ты уезжал, — медленно сказала она. — Но не надолго. Ты ездил с отцом в столицу, но через месяц вернулся. Ты всегда был здесь, Каир. Ты всегда был рядом. Мы выросли вместе, помнишь? Мы играли в саду, лазали по деревьям, и ты всегда боялся упасть. — Она улыбнулась, вспоминая. — А потом отец сказал, что мы должны пожениться, и ты сбежал. Но мы тебя поймали, и ты упал, ударился головой и теперь несешь какую-то чушь. — Она вздохнула, и ее глаза наполнились слезами. — Каир, пожалуйста, перестань. Я не знаю, что ты придумал, но этого всего нет. Никакой войны. Никаких демонов. Только мы.

Я смотрел на нее, и пустота внутри меня отозвалась странным эхом. Не эмоцией, но тенью эмоции. Я должен был чувствовать вину. Я должен был чувствовать стыд. Вместо этого я чувствовал только понимание. Понимание того, что эта девушка была частью жизни, которую я, возможно, никогда не прожил. Или прожил, но забыл. Или просто не помнил, потому что моя память была искалечена, как и мое тело. Но мое тело было целым. Это противоречие рвало меня на части.

— Прости, — сказал я, и это слово прозвучало пусто, даже для меня. — Я не помню. Я искренне не помню. Но я хочу понять. Хочу знать, что произошло. Почему я здесь, а не там, на мосту, где сгорала моя душа. Почему ты называешь меня своим женихом, хотя я клянусь тебе, Аска, я не помню ни слова из того, что ты мне говоришь.

Она повернулась ко мне, ее глаза были влажными, но в них больше не было обиды. Только решимость. Она взяла меня за руку и сжала ее так крепко, что я почувствовал, как ее пальцы впиваются в мою ладонь.

— Тогда я покажу тебе, — сказала она твердо. — Я покажу тебе все. Нашу историю, наш договор, наш сад, наше детство. Я покажу тебе, что это не сон, Каир. Это реальность. И ты здесь, с нами, и ты выжил. — Ее голос дрогнул, но она продолжила. — Ты выжил, Каир. Это самое главное.

Погруженный в свои раздумья, я краем глаза заметил, как на противоположной от нас стороне длинного коридора, в обрамлении зеркал, появилась фигура с белыми волосами. Молодой юноша. Он стоял там, неподвижно, словно статуя, и смотрел на меня. Те же серебристые волосы. Та же бледная кожа. Те же холодные глаза. Я узнал его сразу. Тот самый. Мой защитник. Мой таинственный спаситель, который преследовал меня всю жизнь, который появлялся в самые нужные моменты, который называл меня своей ошибкой.

Я рванулся к нему, попутно сбив с ног эльфийку. Она вскрикнула, упала на колени, и я услышал, как она прошептала:

— Эй, снова сбежать хочешь? — недоуменно спросила она, потирая пятую точку. — И вообще-то больно! Каир, стой! Что ты делаешь? Тебе туда нельзя!

Я не слушал — бежал к своей цели. Парень словно не замечая меня завернул за угол и пропал из вида. Я рванул еще быстрее, настолько быстро, насколько позволяло хрупкое тело этого подростка — признавать в нем себя я отказывался. И тут произошла еще одна странность. Я ускорился. Я ускорился больше, чем могло себе позволить мое юношеское тело. Я никогда так быстро не бегал до приобретения своей выдающейся физической силы в темницах Салема. А сейчас я бежал, и ветер свистел в ушах, и краски мира сливались в одно пятно. Отбросив все мысли и странности, я завернул за тот же угол, что и беловолосый мужчина, и воткнулся лицом прямо в его грудь. Он ждал меня. Стоял там, с той же спокойной усмешкой на губах, и смотрел на меня своими ледяными голубыми глазами.

— Ну здравствуй, Каир, — сказал он, и его голос был таким же, как в моих воспоминаниях. — Думаю, нам надо поговорить. Теперь, когда ты оказался на границе пустоты, когда все твои иллюзии рухнули, а реальность оказалась совсем не такой, какой ты ее помнил, настало время для правды. Добро пожаловать в то место, где кончаются сны и начинается истина. Добро пожаловать на границу пустоты.

Акт 2. Глава 3: Придуманный рай.

Я смотрел на него как баран на новые ворота. Граница пустоты. В своём прошлом я слышал лишь один раз об этом месте. В подвалах инквизиции. В соседней камере держали безумца, который кричал об этом месте, однако он не был таким живучим как я… Его крики доносились сквозь стены по ночам — не молитвы, не проклятия, а перечисление. Словно он зачитывал опись того, что потерял. Я запомнил голос: хриплый, срывающийся, с той особенной интонацией, которая бывает только у людей, знающих, что их никто не слушает. В какой-то момент его камера опустела. Ни крови, ни следов борьбы, ни запаха смерти. Только лёгкий привкус чего-то металлического в воздухе, будто кто-то долго тёр монету между пальцами. Тогда я решил, что его перевели. Или что он сам нашёл способ исчезнуть. Теперь я знал: он сказал правду.

— Он говорил правду, Каир. — Незнакомец словно прочитал мои мысли. — Граница пустоты — это моё личное измерение. Я создал его таким, каким хотел видеть вашу реальность — Бытие, земной мир и Небеса. Увы, сделать его хоть капельку реальнее у меня не получилось, даже с помощью моих старых знакомых...

Он усмехнулся — сухо, без тепла, как трещина на старой штукатурке. В его голосе не было ни капли той напыщенности, которую я ожидал от существа, с чьими силами не смог совладать даже архидемон Заартал. Скорее усталость. Та самая, что въедается в кости после тысячелетий бессмысленной работы. Я заметил, как его пальцы, длинные и бледные, слегка подрагивают, когда он проводит ими по воздуху, словно перебирая невидимые струны. На безымянном пальце правой руки тускло блеснуло кольцо — простой серебряный ободок без камня, но я почему-то не мог отвести от него взгляд. В нём было что-то неправильное, словно металл хранил чужую память.

— Я услышал твой зов на мосту. Ты просил о помощи за других, даже на краю смерти. На тот момент ты не мог меня помнить, а раз так, ты не мог знать, что умереть тебе я не позволю. Вернее, твоему телу… Каир, я впечатлён твоей стойкостью, даже будучи загнанным в угол, ты нашёл решение, да, ты сжёг свою душу…

Он замолчал, и в этом молчании я услышал то, чего не было в его словах. Сожаление? Нет, не то. Скорее любопытство, с которым смотрят на механизм, работающий вопреки ожиданиям. Я попытался вспомнить его лицо в деталях — острые скулы, неестественно прямой нос, губы, которые никогда не кривились в настоящей улыбке. Но память ускользала, оставляя только ощущение холода, которое я чувствовал каждый раз, когда он появлялся. Кожа его была бледной до прозрачности, и под ней, на висках, я заметил едва заметную голубоватую сеть вен — пульсирующую, живую, странно контрастирующую с мраморной неподвижностью всего остального.

— Быстрее. У меня нет сил, желания и времени слушать твои хвалебные оды обо мне. Кто ты? Скажи мне. Или я заставлю.

В моём голосе не было угрозы. Не было даже эмоции. Просто констатация: я не буду стоять и слушать, если можно действовать. Парень улыбнулся краешками губ — не мне, а чему-то внутри себя. Эта улыбка была старше, чем всё, что я видел в своей жизни. Она не касалась глаз, которые оставались холодными и ясными, как ледяная гладь, в которой можно утонуть, если смотреть слишком долго.

— Как бы там ни было, без души ты стал более высокомерным и наглым, мальчик мой… Аска, привет, оставь нас одних пожалуйста.

Последние слова предназначались запыхавшейся эльфийке, что только что показалась из-за поворота. Она остановилась, опершись рукой о стену, и я заметил, как её тонкие пальцы слегка дрожат на шершавой поверхности камня. Белое платье, в котором она была, покрылось пылью, а на подоле виднелась тёмная полоса — то ли грязь, то ли след от воды. Её лицо раскраснелось от быстрого бега, и на висках выступила тонкая сеть капелек пота, но даже в этом состоянии она сохраняла ту особую эльфийскую грацию, которая не исчезает ни при каких обстоятельствах. Волосы выбились из аккуратной причёски, и одна прядь прилипла к щеке, но она не стала её убирать. Её изумрудные глаза перебегали с меня на незнакомца и обратно, и в них читалось искреннее беспокойство, которое она пыталась спрятать за улыбкой. Ей это не очень удавалось.

— Ах, да, конечно… Ох, устала… Хорошо, папенька, я доверяю Каира вам… Ох, пожалуйста… Фух…

Она перевела дух и подняла взгляд. Её голос звучал мягко, но я уловил в нём нотку неуверенности. Она не знала, кто я на самом деле. Или знала, но её версия расходилась с моей. Я заметил, как она машинально поправляет кружево на вороте — жест, который выдавал в ней воспитание принцессы, привыкшей следить за каждой деталью своего внешнего вида. Её руки были тонкими, почти хрупкими, с длинными пальцами, на одном из которых блестело простое серебряное кольцо — обручальное. Моё обручальное кольцо. Я не носил такого. Никогда не носил.

— Пожалуйста, отведите его потом к нам с мамой. Она хотела с ним познакомиться.

— Конечно, дорогая.

Дождавшись когда принцесса уйдёт на достаточное расстояние, незнакомец хотел продолжить, но я его опередил.

— Папенька?! Вы эльф?

Я спросил это и сам удивился тому, что именно этот вопрос вырвался первым. Возможно, потому что ответ на него не требовал веры. Только факта. Мне нужно было за что-то зацепиться, что-то осязаемое в этом мире, где всё плыло и менялось. Уши незнакомца — я впервые обратил на них внимание — были обычными человеческими, не заострёнными. Но что-то в его облике кричало о том, что он не человек. Не демон. Не небожитель. Что-то четвёртое, для чего у меня не было названия.

— Эльф? Нет, мальчик мой, что ты. Она назвала меня отцом не из-за принадлежности к моему роду. Видишь ли, все обитатели этого места — мои дети. А что касается твоего предыдущего вопроса… Я хранитель границы пустоты. В вашем мире мне давали слишком много имён, в которых нет ни грамма правды, среди них Творец, Прародитель, Первородный и даже Скверна. Этими именами вы, люди, пытались объяснить то, что не можете. Уже потом, таких как я прозвали Богами. Позже я получил и другие имена…

Он говорил, и я чувствовал, как его слова просачиваются в мою память, оставляя в ней странный, почти болезненный след. Я заметил, как он жестикулирует — редко, скупо, только когда нужно подчеркнуть что-то важное. Его руки двигались плавно, без лишних движений, и в этом была вековая привычка к точности. Пальцы его иногда сжимались в кулак, и тогда я видел, как на тыльной стороне ладони проступают тонкие белые шрамы — такие же, как у меня. Те самые, что исчезли с моего тела в этом мире.

— В этом месте я собираю всех, кто заинтересовал меня. Всех. Вот например Аска… Она была маленькой эльфийской девочкой, когда один из моих братьев низвергся в Преисподнюю. Тогда ведь она не была такой, какой является теперь, а впрочем, ты её и не видел. Бытие всё-таки ещё молодо. Так вот. Во время падения Сам’Аэль… То есть Вельзевул влетел в ядро Преисподней, на котором, как назло, стоял эльфийский замок. Аска провела трое суток под завалами, прежде чем её заживо сожрали новоиспечённые демоны. Я стёр её воспоминания и поместил её душу в это место. Разве я сделал что-то плохое? Каир, я веду к тому, что это рай, рай для тех, кто его заслуживает. Вы здесь вольны жить, здесь нет страха, нет боли…

Он замолчал и посмотрел на меня. В его глазах — этих странных, светлых, бездонных глазах — я увидел отражение того, что он называл раем. Там были сады, которых я никогда не видел. Там были лица, которых я не знал. Но там не было ни одного лица, которое я любил. Ни Вереи. Ни Эйлы. Ни Алукарда. Ни даже отца, который никогда не называл меня сыном.

— Но миссия, моя миссия… Ты говорил что у тебя на меня много планов…

Я чувствовал, как моя пустота внутри начинает вибрировать, отзываясь на его слова. Она была не пустой. Она была заполнена вопросами, которых я боялся задать. Если он создал это место, если он стёр память Аски, если он может управлять реальностью на границе пустоты… Тогда кто я? Инструмент? Пешка? Ошибка, которую он пытается исправить? Я посмотрел на свои руки — гладкие, без шрамов, без следов пыток. Но я помнил боль. Я помнил каждый удар, каждый разрез, каждую секунду, когда меня разбирали на части и собирали заново. И эта память была реальнее, чем его рай.

— Каир, мне нужно твое тело, а твоя душа… Вернее то, что я успел спасти, достойна отдыха. Твое тело выполнит план. Ты же… Просто прими это место в качестве дома. Здесь будет всё, что ты захочешь и так как ты захочешь. Любящая жена, отец, сестра… Здесь ты найдёшь всё о чём мечтал с детских лет.

Голос его стал мягче, почти убеждающим. Я чувствовал, как он проникает в меня, пытаясь заполнить пустоту обещаниями. Любящая жена — Аска с её изумрудными глазами и беспокойными пальцами. Отец, который назовёт меня сыном. Сестра, которая не будет смотреть на меня как на предателя. Я хотел этого. Боже, как же я хотел этого. Где-то глубоко внутри, в той части меня, которую я считал мёртвой, шевельнулось что-то тёплое. Но тут же погасло, потому что я знал цену таким обещаниям. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Меня учили этому с детства. Сначала отец — своим молчанием. Потом инквизиция — своими инструментами. Потом Салем — своими пытками. И теперь этот парень с холодными глазами предлагал мне всё, о чём я мечтал, в обмен на моё тело.

— Отдохнуть…

Я потрясённо мотнул головой. Нет, это невозможно. Рая не бывает. Бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Инстинктивно я потёр шрам на тыльной стороне правой ладони.

Стоп, шрам?!

Я поднёс руку к глазам, и мир вокруг меня на мгновение потерял фокус. Там, где ещё минуту назад была гладкая, безупречная кожа подростка, проступал знакомый белесый рубец — тот самый, что оставил мне Алукард в темницах Салема. Он был бледным, почти прозрачным, но я чувствовал его. Я чувствовал боль, которую он хранил. Я чувствовал, как он теплеет под моими пальцами, словно напоминая мне о том, что я не должен забывать. Кожа вокруг шрама слегка покраснела, и я ощутил лёгкое покалывание — то самое, которое бывает, когда заживает старая рана. Но рана не заживала. Она всегда была со мной. Она была частью меня. И она вернулась. Значит, его власть над этим местом не абсолютна. Значит, часть меня всё ещё принадлежит той реальности, откуда я пришёл.

— Каир, не пытайся вырваться из этого места. Дай ему время заслужить твое доверие. Уйти ты сможешь всегда. Разумеется если захочешь. Познакомься с обитателями этих мест. Они тебе понравятся. В особенности рекомендую заглянуть в сад… Твоя старая знакомая, Зир’Аэль любит там гулять.

При упоминании этого имени я почувствовал, как моё сердце — или то, что осталось от него — сжалось, но почему — я не знал, не понимал.

— Зир’Аэль? Я впервые слышу это имя.

— Небожитель что спасла Верею в детстве. Или ты забыл?

Нет, я не забыл. Перед лицом всё ещё стояла та обожжённая фигура, пленившая меня своей эстетикой боли… Её обугленные крылья, её слепой глаз, её голос, который звучал как шелест пепла. Я помнил, как она появилась из тени старого дуба, как её пальцы коснулись моей груди, и как внутри меня образовалась пустота. Я помнил это чувство — одновременно потерю и освобождение. Я не знал, была ли она ангелом или демоном. Я знал только, что она спасла Верею. И что я был должен ей за это.

— Она здесь? Получается она умерла, как и я?

— Нет, Каир, ты ничего не понял. — Парень покачал головой. — Ни ты, ни она не умерла. Твое тело живо, её же… Её же тело я надежно спрятал от братьев. Я смог найти её в последний момент, Фатр’Аэль уже был готов срубить ей голову… Я успел в последний момент…

При упоминании архангела я почувствовал, как в моей груди закипает злость. Фатр’Аэль. Одно из Семи имён, которые я ненавидел больше всего. Тот, кто отказал в помощи. Тот, кто приказал уничтожить демоническое отродье — меня, который пришёл просить за весь земной мир. Тот, кто стоял за всеми чистками, за всеми репрессиями, за всей той кровью, что пролилась на границах Небес. И этот парень, стоящий передо мной, спас Зир’Аэль от его руки. Это меняло всё.

— А причём здесь архангел?

— При том, Каир, при том. Неужели ты думал что, — Парень в очередной раз усмехнулся, — в репрессиях архангелов, как их ты называешь, с Небес выгоняют всех подряд? Изгнанниками становятся лишь ослушавшиеся.

— Нет. — помотал я головой, совсем как мальчишка, — Эйлу изгнали просто так.

— Ты не прав. Эйла была изгнана с Небес, когда отказалась выполнять приказ по уничтожению очередного демонического отродья, что привело к череде ужасных событий…

— Каких событий?

— Ужасных. Каир, это не моя тайна, я не стану тебе её раскрывать.

Он снова ушёл от ответа, и я почувствовал, как внутри меня закипает глухое раздражение. Но он был прав. Это была не его тайна. Это была тайна Эйлы. И если она когда-нибудь захочет рассказать мне, она сделает это сама. Я посмотрел на него, на его холодные голубые глаза, на его бледное лицо, на его руки с тонкими белыми шрамами. Он выглядел уставшим. Не так, как устают после бессонной ночи, а так, как устают после тысячелетий бессмысленного труда. Он был стар. Старше, чем я мог себе представить. И он действительно хотел, чтобы я остался. Не из корысти, не из расчёта, а потому что он искренне верил, что это место может дать мне покой. Может дать мне всё, чего я был лишён в своей жизни. Может дать мне рай, который я никогда не просил.

— Хорошо. Ты сказал что я могу уйти. Как?

— Любая дверь границы пустоты является границей с вашей реальностью. Открой дверь с нужным намерением и ты окажешься в своей плане бытия. Однако прошу, дай шанс этому месту. Оно действительно не так плохо как ты думаешь.

Я посмотрел на него долгим взглядом. Он не отвёл глаз. В них не было лжи. Только усталость и странная, почти отеческая забота. Я чувствовал это — он не хотел меня обманывать. Он хотел дать мне выбор. Возможно, впервые в моей жизни у меня был настоящий выбор. Не между смертью и жизнью, не между пыткой и свободой, а между тем, чтобы быть инструментом и быть человеком.

— Я не могу. Там остались люди, которым я должен отомстить, люди, которых я должен беречь… Люди, которых я когда-то любил.

На последнем слове я осекся. А любил ли я хоть когда-то по-настоящему? Верею — да, она была моей сестрой, пусть и не по крови. Эйлу — возможно, хотя я никогда не признавался себе в этом. Алукарда — странно, но да, этого демона с его дурацкими шутками и вечной улыбкой. Но была ли это любовь? Или просто привычка? Или благодарность за то, что они вытащили меня из ада? Незнакомец говорил, что я его главная ошибка. Не значит ли это, что я просто инструмент в его плане, просто функция, пустышка…

— Нет, не значит. — Парень вновь прочитал мои мысли. — Каир, я назвал тебя своей ошибкой, лишь потому, что…

Он замолчал и поднял голову, будто прислушиваясь к чему-то. Я заметил, как его лицо на мгновение стало напряжённым, словно он услышал звук, который не предназначался для моих ушей. Его пальцы сжались в кулак, и на тыльной стороне ладони, там, где я видел его шрамы, проступила едва заметная пульсация.

— Прости, мальчик мой, но мне надо вернуться в ваш мир. А ты, подумай, может это место станет для тебя домом… Настоящим домом? А твои друзья в вашем мире… Я обещаю, я позабочусь о твоей семье. Пусть и названной.

Последние слова говорило мне уже место, где стоял незнакомец, а не он сам. В этот раз он исчез без хлопка. Просто испарился. Только что был тут, а теперь на тебе и нету. Воздух там, где он стоял, ещё секунду хранил его форму — едва заметное колебание, словно мираж над раскалённым песком, — а затем остыл, и я остался один в пустом коридоре. Пахло чем-то сухим и горьким, как старая бумага или пыль на чердаке. Не озон, не сера, не магия. Просто запах вещей, которые слишком долго лежат без движения.

Я стоял в тишине, и эта тишина была другой, чем та, к которой я привык. В ней не было напряжения, не было ожидания удара. Просто — пустота. Такая же, как внутри меня. Я смотрел на свои руки, на шрам, который снова проступил на коже, и чувствовал, как он пульсирует в такт с моим сердцем. Я мог уйти. В любой момент. Просто открыть дверь.

Но я не хотел. Не сейчас.

Я поднял голову и посмотрел в сторону, куда ушла Аска. Сад. Зир’Аэль. Ответы, которые я искал всю жизнь. Я сделал шаг. Потом ещё один. Мои ноги сами несли меня по коридору, мимо портретов эльфийских лиц, мимо зеркал, в которых я видел своё чужое отражение. Где-то вдалеке слышался смех — звонкий, детский, совершенно невинный. Где-то пели птицы. Где-то цвели цветы, которых не было в реальном мире.

Я остановился у двери, ведущей во внутренний дворик. Деревянная, резная, с изображением переплетённых ветвей. Я положил ладонь на холодное дерево и почувствовал, как оно отзывается на моё прикосновение лёгкой вибрацией. За этой дверью был рай. За этой дверью были ответы. За этой дверью было и всё, чего я лишился, всё что я потерял и всё, что я мог вернуть просто захотев.

Отбросив посторонние мысли и окончательно решив чего именно желает моя душа… Вернее то, что от нее осталось, я потянул дверь на себя…

Акт 2. Глава 4: Новые старые знакомые.

Сумерки улучшенного Хранителем Бытия встретили меня на удивление яркими солнечными лучами. Внутренний двор замка оказался больше, чем я ожидал, — он простирался на сотни метров в каждую сторону, утопая в зелени и цветах, которые здесь росли с неестественной, почти навязчивой пышностью. Проморгавшись и подождав, когда глаза привыкнут к столь интенсивному свету — раньше это занимало доли секунды, сейчас же мне понадобилось ненамного меньше минуты, всё-таки минусы у моего положения всё ещё были, — я огляделся.

Розы трёх цветов — белые, черные и красные — на клумбах выстраивались в загадочные узоры, напоминавшие то ли письмена, то ли карту созвездий, которую я не мог прочесть. Их лепестки переливались на свету, и я заметил, что каждый бутон светится изнутри едва заметным голубоватым свечением, словно в них заперли кусочек ночного неба. Лепестки мягко колыхались на ветру, и этот ветер пах так, как пахнет детство — мёдом, травой и чем-то забытым, чему нет названия. Я провёл рукой по одному из кустов, и шипы, которые должны были впиться в кожу, лишь ласково коснулись моей ладони, оставляя на ней едва заметный след — не крови, а тепла.

Розовые вишни росли прямо на другой стороне двора, куда я и направился по мощёной мозаичной дорожке из камней самых разных оттенков жёлтого. Камни под ногами были тёплыми, гладкими, отполированными до блеска, и каждый из них, казалось, хранил свою историю — под одним я увидел крошечный отпечаток детской ладони, под другим — выцарапанную дату, которую я не мог прочитать. Дорожка петляла между кустами, и я то и дело встречал самых разных существ: эльфы в лёгких одеждах читали книги на скамейках, демоны с рогами, возвышающимися над их головами, играли в шахматы на каменных столах, люди в простых рубахах смеялись, глядя на детей, которые гонялись за светящимися бабочками. Некоторые мне доброжелательно улыбались, кто-то смотрел настороженно, но больше всех меня удивил Вариэн — отец Лориэна, который, заметив меня, помахал рукой и подозвал к себе.

Он сидел на скамье под старой ивой, ветви которой спускались почти до земли, создавая подобие зелёного шатра. В руках он держал чашку с дымящимся чаем, и пар от неё поднимался вверх, сплетаясь с ветвями ивы в замысловатый узор. Его лицо было спокойным, без тех глубоких морщин усталости, что я помнил по его визитам в Академию; он выглядел почти молодым, но глаза его хранили ту же мудрую усталость, что и при жизни. Одежда его была простой — льняная рубаха, тёмные штаны, мягкие сапоги, — и я впервые видел его без императорских регалий, без той тяжести власти, что всегда давила на его плечи.

— Каир, я рад тебя встретить здесь. Я знал, что рано или поздно ты тут появишься, — голос его был мягким, тёплым, и в нём не было той императорской стали, что я привык слышать.

Я остановился перед ним, чувствуя, как пустота внутри меня колышется, отзываясь на его голос. Здесь, в этом месте, он был не императором, а просто стариком, который пил чай в саду. Рядом с ним на скамье лежала старая книга в кожаном переплёте, потрёпанная, зачитанная, с множеством закладок из разных материалов — шёлковых лент, высушенных листьев, обрывков пергамента. Я заметил, что на корешке книги вытиснено золотом название, но буквы были настолько стёрты, что я не мог их прочитать.

— Вариэн, — я поймал себя на мысли, что раньше никогда бы не позволил себе даже подумать о том, чтобы назвать императора по имени, — и ты здесь…

— Я здесь, верно. Причём довольно давно, мальчик мой. — Он сделал глоток чая и улыбнулся. — Как там мой сын? Я слышал про войну с демонами, неужели Салем действительно прервал мир, длившийся столетиями?

Я сел рядом с ним на скамью, и ива едва колыхнула ветвями, будто приветствуя меня. Пахло свежестью и чем-то сладким, и я заметил, что на столе рядом с чашкой лежит еще одна книга — всего с одной закладкой на середине. Страницы её были пожелтевшими, и на некоторых я видел пометки, сделанные чьей-то аккуратной рукой.

— Вы знаете о войне? Откуда? Я думал, местные жители не помнят прошлую жизнь.

— Это выбор каждого, Каир. Каждый волен сам решать — помнить или забыть. — Он посмотрел на меня поверх чашки, и в его глазах мелькнула тень той проницательности, что я помнил по немногочисленным разговорам. — Так что там с Лориэном?

Я помолчал, собираясь с мыслями. Птицы пели где-то в кронах, и их голоса сплетались с шелестом листьев в мелодию, которой не было в человеческом мире. Где-то вдалеке смеялся ребёнок, и этот смех был таким же чистым, как и всё вокруг. На мгновение я закрыл глаза и позволил себе просто дышать — без напряжения, без ожидания удара. Это было странное чувство.

— Ваш сын в порядке. Война действительно была… — я сделал паузу, подбирая слова. — Салем нарушил договор. Он начал наступление на наши земли. Лориэн отправил меня в Бытие одним из первых, чтобы я нашёл решение. Но теперь всё в поряддке, если не считать разлома… Меня послали в Одри. Мы встретили демонов Скверны, потом я… — я осекся, не зная, стоит ли рассказывать про мост.

Вариэн внимательно слушал, не перебивая. Он поставил чашку на стол и сложил руки на коленях. Его пальцы, покрытые сетью старческих морщин, были такими же тонкими и изящными, как я помнил, но сейчас на них не было императорских перстней — только простое серебряное кольцо с выгравированным гербом дома Годель, интересно, почему?

— Ты был в Одри, — повторил он. — Значит, ты встретил графа Орландо. Как он? Я помню его молодым офицером, полным амбиций. Он всё ещё держит оборону?

— Держит, — кивнул я. — Но ему тяжело. Война измотала его. Он потерял много людей, почти всех своих магов. Его сын, Лоренц, теперь помогает ему командовать гарнизоном. Мальчик вырос в пограничном городе.

Вариэн покачал головой, и в его глазах мелькнула тень печали.

— Война всегда изматывает, Каир. Но она же и закаляет. — Он помолчал, и я видел, как его глаза смотрят куда-то в прошлое. — Да уж… Но я рад, что у Лориэна были такие друзья, как ты, чтобы поддержать его на этом пути. А как там Валир?

Мои пальцы сжались в кулак. Даже здесь, в этом придуманном раю, одно только имя отца вызывало во мне гнев — глухой, животный, который я не мог контролировать. Я чувствовал, как желваки ходят на скулах, как в груди закипает старая, застарелая боль, которую я пытался похоронить под слоями цинизма и насмешек.

— Валир? — я стиснул зубы, и каждое слово давалось мне с трудом. — А что ему будет, собаке этой? Цветёт и пахнет.

— Он всё ещё глава имперской инквизиции? Или уже отошёл от дел? Он же моего возраста…

— Он уже не только глава инквизиции. После твоей смерти, — я вновь поймал себя на том, что фамильярничаю с императором, но не мог остановиться, — он занял пост «Первого советника короны». Он сидит в твоём кабинете, Вариэн. В твоём кресле. Он отдаёт приказы от имени Лориэна. И, кажется, ему это нравится.

Вариэн покачал головой, и в его глазах мелькнула тень одобрения, смешанная с грустью.

— Лориэн не ошибся с выбором помощника. Всё-таки я воспитал достойного наследника. — Он помолчал, и его голос стал тише, мягче. — Я знаю, что у вас с отцом были натянутые отношения…

— Натянутые?! — меня понесло, я сам не понял, откуда во мне столько гнева и негодования. Я вскочил со скамьи, и ива качнула ветвями, будто испугавшись. Чай в чашке Вариэна дрогнул, но он не пролил ни капли, словно ожидал этой вспышки. — Он отказался от меня! Шпынял при любой возможности, всем своим надменным видом показывая, что мне не место не то что в его семье, а вообще в этом… — я осекся, чувствуя, как слова застревают в горле. — …в том мире. Чем я виноват, что он не мог остаться в штанах? Я виноват, что он, наделав дел, решил не брать ответственность?

Я ходил взад-вперёд перед скамьёй, и мои шаги были громкими в тишине сада. Птицы умолкли, и даже ветер затих, будто прислушиваясь. Я сжимал и разжимал кулаки, чувствуя, как на тыльной стороне ладони пульсирует шрам, оставленный Алукардом. Кожа на месте шрама стала горячей, и я почти физически ощущал, как память о боли просыпается во мне.

Моя гневная тирада длилась, наверное, больше часа. Я перечислял всё: каждое холодное слово, каждый небрежный взгляд, каждую ночь в каморке для прислуги, пока Верея спала в своей тёплой комнате. Я говорил об академии, о том, как Валир отказывался признавать мои успехи, как он смотрел на меня, будто я был ошибкой, которую он не мог исправить. Я говорил о том, как он запрещал мне приближаться к Верее, как он называл меня «этим» в присутствии гостей, как он ни разу — ни разу за двадцать шесть лет — не сказал мне «сын». Я говорил, и слова лились из меня, как кровь из только что полученной раны. Я говорил о том, как он отправил меня в инквизиционную палату, когда я был ещё подростком, как он стоял и смотрел, пока меня допрашивали, и в его глазах не было ни капли сомнения. Я говорил о том, как он отрёкся от меня после возвращения из Бытия, как он первым поднял руку, требуя казни.

Наконец я выдохся. Сел обратно на скамью, чувствуя, как дрожат руки, как пустота внутри меня колышется, пытаясь заполниться чем-то, чего я не мог найти. Птицы снова запели, но их голоса казались далёкими, словно доносились из другого мира.

Вариэн всё это время сидел неподвижно, не перебивая, не осуждая. Его лицо было спокойным, и только лёгкая улыбка тронула уголки губ. Он смотрел на меня с терпением, которого я не заслуживал, и я чувствовал, как его взгляд проникает в меня, видя больше, чем я хотел бы показать.

— Что смешного!? — я повернулся к нему, чувствуя, как гнев сменяется недоумением.

— Всё, Каир, всё. — Он откинулся на спинку скамьи и посмотрел на меня с той отеческой улыбкой, которую я никогда не видел в жизни. — Ты, как верно подметил, из кожи вон лез, чтобы добиться внимания от отца. Ты сейчас назвал столько причин ненавидеть его, однако ты ведь не знаешь всей истории… Каир, Валир…

— Не называй его имени! — выпалил я, чувствуя, как внутри закипает новая волна гнева.

— Валир, — повторил император громче и поднял руку в примиряющем жесте, и в его голосе послышалась сталь, которой не было раньше. — Вовсе не был обязан тебя оставлять у себя. Ты обвинил его в отказе брать ответственность, и мне смешно это слышать. Твой отец не был тебе отцом по крови. Ты ему не кровный сын.

Я замер. Мир вокруг меня на мгновение потерял фокус, и я услышал, как гулко бьётся моё сердце — или то, что от него осталось. Птицы снова запели, но их голоса доносились откуда-то издалека, как сквозь толщу воды. Ветви ивы качнулись, словно ветер, которого не было, прошелестел по листьям.

— Что? — переспросил я тупо, отчаянно пытаясь проснуться, убедить себя, что это очередной сон, очередная пытка. Это не могло быть правдой, ведь иначе… Иначе мне всю жизнь врали. Вся моя борьба, все мои попытки заслужить его признание, все те годы, когда я старался быть идеальным, чтобы он хоть раз посмотрел на меня с гордостью, — всё это было построено на лжи.

— Что же, Каир, пошли, пройдёмся, история будет долгой… — Вариэн встал со скамьи и направился по жёлтой мощёной дорожке, заложив руки за спину. Он двигался медленно, размеренно, как человек, который привык, что его слушают. Его шаги были тихими на тёплых камнях, и я пошёл за ним, чувствуя, как земля под ногами становится мягче, словно уступая моему весу.

Он начал свой рассказ, глядя прямо перед собой на розовые вишни, которые тянулись к небу, словно пытаясь дотронуться до облаков:

— Это было много лет тому назад… Двадцать шесть, если мне не изменяет память. В то время шла война с соседним государством, ныне уничтоженным. Лунария вторглась на территории Империи. Люди были вынуждены спасаться бегством. Беженцы заполонили столицу. Никто не хотел вступать в бой с некромантами… Небожители пытались помочь, ведь на стороне Лунарии были даже несколько Владык Бытия… Однако они не вмешивались прямо, тогда они придерживались иных правил, нежели сейчас.

Я шёл за ним, и его слова просачивались в меня, как вода в сухую землю. Мимо проплывали лица — эльфы, демоны, люди, — и каждый из них смотрел на меня с пониманием, которого я не заслужил. Дорожка петляла, и я заметил, что мы идём к старому фонтану в центре сада. Вода в нём была серебряной, и она не падала вниз, а поднималась вверх, словно кто-то перевернул законы гравитации. Лёгкая дымка поднималась над поверхностью, и я чувствовал исходящий от неё холод.

— И вот, однажды, одному из сильнейших магов Империи — капитану гвардии Валиру де Зейн, явился лично архангел Фатр'Аэль… — при этом имени я почувствовал, как внутри меня закипает старая ненависть. Мои пальцы сжались в кулак, и я услышал, как хрустнули костяшки. — Я не знаю, о чём был их диалог, но на следующий день Валир смог самолично восстановить уже практически уничтоженный защитный купол над столицей. Не без труда, не без последствий, но он смог. Именно тогда он обратился к свету. Он дал обет и ушёл в монастырь, сразу после победы в войне, которую он добыл чуть ли не в одиночку.

Вариэн остановился у фонтана и провёл рукой по его краю. Вода на мгновение замерла, а затем продолжила свой танец вверх, словно приветствуя его. Камни фонтана были покрыты мхом, но не обычным — он светился изнутри мягким голубоватым светом, создавая иллюзию, что фонтан стоит на облаке.

— Разумеется, это всё скрыли, общественность не могла принять, что самый скандальный член совета вдруг оказался героем войны… — Вариэн повернулся ко мне, и в его глазах мелькнула тень давней боли. — Валир был известен как повеса, пьяница и дуэлянт. Он проигрывал целые состояния в карты, спал с жёнами своих врагов и ни разу, повторяю, ни разу не появился на заседании совета трезвым. А потом, в один день, всё изменилось. Он стал тем, кем должен был быть всегда. Но никто не хотел в это верить.

Он вздохнул и продолжил, глядя на воду, которая поднималась вверх, превращаясь в серебряную пыль:

— И вот, через несколько дней после победы, на пороге монастыря Михаэля появилась маленькая корзинка. Все сначала думали, что в ней фрукты — подарок монастырским служащим, принявшим беженцев в столь сложный час… Однако нет. Там был младенец. Мальчик, которого новоиспечённый отец-настоятель взял под своё крыло, вопреки возражениям архангелов.

Я остановился, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Младенец. Корзинка. Монастырь. Всё складывалось в картину, которую я не хотел видеть. Фонтан издавал тихий, мелодичный звон, и я заметил, что вода в нём не просто поднимается — она образует узоры, похожие на те, что я видел на розах.

— Да, я не оговорился — в тот же день архангелы лично спустились на землю. Четверо из Семи. Фатр'Аэль, Сир'Аэль, Ала'Аэль и Вериг'Аэль спустились, чтобы забрать это дитя. Опять же, я не знаю, что тогда был за разговор, но ребёнок остался у Валира. Тогда же он попросил меня помочь в распространении истории о том, что это его незаконнорожденный сын. Учитывая прошлые похождения твоего отца, Каир, в сплетню поверили все.

Вариэн повернулся ко мне, и его глаза встретились с моими. В них была правда. Тяжёлая, горькая правда, которую я не хотел принимать. Я чувствовал, как мои руки дрожат, как пустота внутри меня разрастается, заполняя всё моё существо.

— И недели не прошло, как его изгнали из монастыря. Он женился по расчёту, воспитывал сына как мог, но, видимо, связанный словом с архангелами, он с ним не сближался. Позже у него родилась дочь. Её назвали Вереей. Дальнейшую историю ты знаешь, но вот о чём ты даже не догадывался: ходили слухи, которые, разумеется, пресекла инквизиция, что ребёнок Валира — не человек. Понимай как хочешь, Каир.

Я стоял, не в силах пошевелиться. Слова Вариэна звучали в моей голове, переплетались с воспоминаниями, с обрывками разговоров, которые я не понимал тогда и не понимаю сейчас. Не человек. Я всегда знал, что я не такой, как все. Но я думал, что это из-за моего происхождения, из-за того, что я бастард. А теперь выяснялось, что всё гораздо глубже.

Фонтан издал тихий звон, и я увидел, как вода на мгновение замерла, а затем полилась вниз, словно кто-то щёлкнул пальцами, возвращая её в обычное состояние. Серебряные капли упали в чашу, разбиваясь на тысячи искр, и в каждой искре я видел отражение своего лица — чужого, незнакомого, того, кого я не знал.

— А теперь, прошу меня извинить, я вынужден откланяться, — сказал Вариэн и сделал лёгкий поклон.

Он развернулся и пошёл обратно, его шаги были такими же неторопливыми, как и прежде. Через несколько мгновений он скрылся за поворотом, растворившись в зелени и свете этого придуманного рая. Я смотрел ему вслед, и в груди у меня разрасталась пустота. Теперь не та, что осталась после сделки с падшим ангелом, а другая — новая, более глубокая, более болезненная. Пустота от того, что всё, во что я верил, оказалось ложью.

Я остался один, ошеломлённый, стоящий посреди этого райского сада. Постояв немного, я решил продолжить путь. Я сам не заметил, куда привела меня дорожка, пока Вариэн рассказывал свою историю. Это была часть двора с вишнями — старыми, высокими, их ветви тянулись к небу, усыпанные бледно-розовыми цветами, которые мягко шелестели на ветру. Лепестки кружились в воздухе, падая на землю и устилая её розовым ковром. Они падали медленно, словно не хотели расставаться с деревом, и я смотрел, как один из них опускается на мою ладонь, лёгкий, почти невесомый.

Между двумя деревьями стояла скамейка, на которой восседал небожитель.

Она была красива, но не в моём вкусе. Слишком правильная, слишком совершенная, будто вырезанная из мрамора рукой мастера, который никогда не ошибался. Её лицо было бледным, почти прозрачным, с тонкими, аристократичными чертами, которые не выражали ни единой эмоции. Длинные, светлые волосы спадали на плечи ровными прядями, и в них не было ни одной непослушной пряди. На ней было простое, белое платье, без украшений, и оно сияло мягким золотистым светом, как и всё вокруг.

Она отложила книгу и подняла свои золотистые глаза, посмотрев на меня поверх очков. Наши взгляды встретились, и я почувствовал, как внутри меня, в той самой пустоте, что осталась после сделки с падшим ангелом, что-то дрогнуло. Не воспоминание — скорее эхо воспоминания. Я видел её раньше. Но где?

Акт 2. Глава 5: Ожидаемые неожиданности.

Зир'Аэль, а это была именно она, оказалась вовсе не такой, какой я её представлял. Я не имею в виду внешность — отсутствие шрамов было понятно, всё-таки я и сам лишился своих "изъянов", — но её манера двигаться и говорить… Не такой я её помнил. Да, конечно, я понимал, что она не воин, а на Небесах скорее всего была судьёй или же простой целительницей, но чтобы настолько… Ладно, по порядку.

Я стоял перед ней, чувствуя, как подошвы моих сапог слегка утопают в мягком мху, устилающем землю под вишнями. Лепестки продолжали падать, и один из них запутался в моих волосах — я не стал его стряхивать. Птицы в кронах умолкли, и тишина стала плотной, почти осязаемой. Она смотрела на меня поверх очков — таких тонких, что я едва замечал их оправу, — и в её золотистых глазах не было ни узнавания, ни интереса. Только лёгкое, почти скучающее любопытство, с которым смотрят на случайно залетевшую в комнату муху.

Я открыл рот. Закрыл. Сглотнул. Слова застревали в горле, как косточки от той рыбы, которую я ел на обеде у графа Одри. Казалось бы, чего проще — сказать "спасибо" и развернуться. Но я стоял и молчал, потому что внутри меня, в той самой пустоте, что оставила эта женщина много лет назад, вдруг что-то шевельнулось. Не благодарность. Не злость. Странное, липкое чувство, которому я не мог найти названия.

— Так и будешь стоять, или у тебя есть ко мне дело? — её голос был ровным, без единой эмоции. Ни тепла, ни холода. Просто констатация факта.

— Я это… — начал я и запнулся. Слова всё не шли. Тогда я сделал шаг вперёд, и моя нога хрустнула по сухой ветке, упавшей с вишни. Звук был неестественно громким в этой тишине. — Хотел спасибо сказать. За спасение Вереи.

Зир'Аэль на мгновение замерла. Её пальцы, лежавшие на коленях, чуть дрогнули. Она медленно, с каким-то особым изяществом отодвинула книгу еще дальше от себя на скамье — аккуратно, корешком к себе. Затем сняла очки и сложила их на обложку.

— Так ту девочку звали Верея? — спросила она. В её голосе проскользнуло что-то, чего я не мог определить. Почти удивление. Почти насмешка. — Забавно.

— Забавно? — переспросил я, и в моём голосе прорезалась та самая нотка, которая обычно появлялась перед тем, как я начинал говорить колкости. Я ожидал чего угодно, но точно не того, что она будет смеяться над именем сестры.

— Да. Забавно, — она наконец поднялась со скамьи, и я увидел, что она выше меня. Намного выше. Даже в моём обычном теле, которое сейчас покоилось где то на мосту в Бытии, я едва доставал бы ей до плеча, а сейчас я был еще ниже. Она возвышалась надо мной, и в этом не было ни капли агрессии — просто данность. Как небо над головой. — Имя древней богини силы носит столь слабое существо. Это забавно. Это как назвать муравья "Владыкой гор". Или вот тебя — "Князем Тьмы".

Я почувствовал, как в груди закипает злость. Она знала, кто я. Знала про титул. И специально произнесла его с той снисходительной усмешкой, которую я так ненавидел в аристократах. Я сделал глубокий вдох и заставил себя улыбнуться. Та самая улыбка, которую я надевал перед допросами в инквизиции.

— Никогда не слышал о такой богине, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но раз уж ты знаешь мой титул, значит, и моё имя тебе знакомо. Так что, может быть, перейдём на "ты" и прекратим этот цирк? Я пришёл не ссориться.

— А с чем ты пришёл, Каир? — она слегка склонила голову, и в этом жесте было столько превосходства, что я почувствовал, как мои пальцы сжимаются в кулак. — Спасибо? За что? За то, что я спасла твою сестру? Ты думаешь, я сделала это ради неё?

— Я понимаю, что это была сделка, — сказал я, чувствуя, как в голосе прорезается металл. — Ты взяла часть моей души. Я знаю. И я не жалуюсь. Но я хотел сказать спасибо за то, что она вообще выжила. Ты могла взять мою душу и не спасать её. Ты могла просто… — я запнулся, подбирая слова, — …просто взять и уйти.

Зир'Аэль посмотрела на меня. Долго. Так долго, что я начал чувствовать, как под её взглядом моя кожа становится холодной. Потом она усмехнулась — но это была не та усмешка, что я ожидал. В ней не было насмешки. Только усталость. Та самая усталость, которую я видел в глазах Вариэна. В глазах Хранителя. В глазах всех, кто жил слишком долго.

— Не перебивай, мальчишка, — сказала она, и в её голосе прорезалась сталь. — Ты прав. Я могла взять твою душу и уйти. Но я не сделала это. Но не потому что хотела тебе помочь. И не потому что мне было жаль твою сестру. Мне нужен был кусок твоей души. Я не знаю и знать не хочу, почему ты такой, какой ты есть, — она сделала паузу, и я увидел, как её глаза на мгновение потемнели, — но сила твоей души помогла мне скрываться от Семи. Временно. Как видишь, я теперь тоже заперта здесь, — она брезгливо обвела взглядом сад, и в этом жесте было столько отвращения, что я почти поверил, что она ненавидит это место. Почти.

— Так ты не хочешь быть здесь? — спросил я, чувствуя, как внутри закипает странное чувство. Не злость. Почти сочувствие. — Хранитель сказал, что отсюда можно уйти…

— Уйти? — она рассмеялась. Это был не красивый смех девушки, а скорее звуки стаи гиен. Хриплый, сухой, полный горечи и боли. — Ты бы смог уйти. Да. Тебе ничего не стоит просто открыть дверь. Я же… — она замолчала, и я увидел, как её пальцы сжались в кулак. Белые костяшки проступили сквозь бледную кожу. — За мной охотятся Семеро, мальчишка. Ты себе даже не представляешь, что со мной будет, как только я выйду отсюда. А ты, ты катись куда хочешь. Мне плевать.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри меня поднимается волна гнева, такой же острой и обжигающей, как та боль, что я чувствовал в темницах Салема. Она стояла передо мной, эта падшая, которую я считал своим спасителем, которую я благословлял в своих мыслях все эти годы, — и плевала на меня с высоты своего величия.

Должен признаться, я никогда не испытывал столько отвращения к небожителям. Я не понимал, почему она ведёт себя так. Помнил я её совершенно иной… той, что стояла в саду поместья де Зейнов под старым дубом, той, что протянула обожжённую руку и коснулась моей груди, той, что улыбнулась мне — печально, почти нежно, — когда я, тринадцатилетний мальчишка, стоял на коленях в грязи и молился о спасении сестры. Я искал в ней опору. Идеал. Кого-то, кто мог бы дать мне надежду.

А она просто хотела использовать меня. Как инструмент. Как топливо для своего выживания. И когда я стал бесполезен — когда её "временное убежище" превратилось в пожизненное заключение, — она просто… отвернулась. Как отец. Как инквизиция. Как весь этот мир.

— Что же, Зир'Аэль, — сказал я, чувствуя, как мои пальцы вновь сжимаются в кулак, и костяшки хрустят, как сухие ветки, — в любом случае спасибо. За то, что Верея жива. За то, что ты вообще спасла её. Даже если это была сделка, даже если ты сделала это ради себя, — я сделал паузу и посмотрел ей прямо в глаза, — она жива. И я жив. И я всё ещё могу выбирать, каким быть. И я выбираю сказать тебе спасибо.

Она моргнула. Первый раз за весь разговор. Её лицо на мгновение потеряло выражение, и я увидел в нём что-то, чего не видел раньше. Не благодарность, нет. Скорее замешательство. Как будто она не ожидала, что я скажу это. Как будто она привыкла, что все вокруг неё либо боятся, либо ненавидят, либо используют, и не знала, что делать с человеком, который просто поблагодарил.

— Ты… — начала она, но я уже развернулся.

Не слушая её очередного ехидного и высокомерного замечания, направляясь обратно к дорожке я шёл, и мои шаги были быстрыми, почти бегом. Вишни оставались позади, и их лепестки кружились в воздухе, словно провожая меня. Я чувствовал, как внутри меня закипает гнев, такой горячий и плотный, что я почти физически ощущал его в груди. Я столько лет думал о ней. Строил в голове этот разговор. Готовил слова благодарности, которые должны были выразить всё, что я чувствовал. А она просто… плюнула на меня. Как на мусор.

Так ошибаться в той, кого считал совершенной… Правильно говорят, не сотвори себе кумира.

Я сам не заметил, как надо мной взяли власть эмоции. Движимый яростью и гневом, я ударил по ближайшему дереву. Хруст раздался такой, будто я сломал сразу все кости. Но боли не было.

Я замер, глядя на свою руку, застрявшую в стволе по самое запястье. Кора треснула, и из трещины сочилась какая-то светящаяся жидкость — не кровь, не сок, что-то другое, похожее на жидкий лунный свет. Я вытащил кулак медленно, чувствуя, как дерево сжимает мою руку, словно не желая отпускать, и посмотрел на свою ладонь. Ни царапины. Ни крови. Только лёгкое покалывание, как будто я сунул руку в холодную воду.

Я уставился на свою руку и осознал, что у меня появились эмоции. Да, так себе чувства, но даже от этого мне становилось легче на душе… На душе? Ха, забавно. У меня же нет души. Её забрали. Сначала Зир'Аэль, потом Салем, потом я сам, сжигая остатки на мосту. А теперь я чувствовал. По-настоящему, остро, живо. Как будто пустота внутри меня перестала быть пустотой. Как будто она заполнилась чем-то, чего я не мог назвать. Чем-то, что кипело и бурлило, и это кипение было почти приятным.

Я постоял так несколько секунд, глядя на свою руку, на трещину в дереве, на светящуюся жидкость, которая медленно затягивалась, возвращая стволу первозданный вид. Потом я усмехнулся. Коротко. Криво. Почти зло.

— Спасибо, Зир'Аэль, — сказал я вслух, и голос мой звучал хрипло, как после долгого крика. — Ты вернула мне способность злиться. Признаюсь, я думал, что потерял её навсегда.

В приподнятом настроении я продолжил путь, по пути здороваясь с встречными существами. Могу поклясться, среди них было даже парочка зверолюдей, у которых, согласно моим знаниям, полученным на лекциях в академии, души не было. Что сюда принес Хранитель от них, я не знал и знать не хотел. Один из них — здоровенный медведь с человеческими глазами и в плаще, который едва налезал на его плечи, — кивнул мне с таким достоинством, что я почувствовал себя неуютно. Я кивнул в ответ и поспешил дальше.

Зайдя обратно в дворец или замок, даже не знаю, как это назвать, я столкнулся на первом же повороте с разгневанной Аской. Она топала ножкой, уперев руки в боки, и смотрела на меня снизу вверх. Это было так комично, что я рассмеялся, но осекся вовремя. Снизу вверх… Ещё час назад она была ненамного ниже меня, а сейчас… Сейчас разница в росте была существенной. Наверное, несколько десятков сантиметров.

— Ты! — начала она, и в её голосе было столько праведного возмущения, что я невольно вспомнил Верею. — Ты куда исчез?! Я искала тебя везде! Ты должен был познакомиться с моими родителями! Мы должны были вместе поужинать! Я, между прочим, специально для тебя платье надела!

Она действительно была в другом платье — лёгком, зелёном, с золотой вышивкой по подолу, которое переливалось при каждом её движении. Белые волосы были уложены в сложную причёску, и в них были вплетены живые цветы — те самые розовые вишни, что росли в саду. Она выглядела так, будто готовилась к балу, а не к ужину в кругу семьи.

Не обращая внимания на её гневную тираду, и подошёл к ближайшему зеркалу. До боли знакомый образ. Я расстегнул рубашку, и периферией зрения заметил, как Аска снова покраснела и поспешила закрыть лицо руками. Ну да, так и есть — моё старое тело вернулось. Шрамы, рост, всё вернулось.

Я провёл пальцем по груди, ощущая знакомые рубцы. Вот этот — от когтя стража, которого я убил голыми руками в первый год плена. Вот эти, парные на рёбрах, — следы от крючьев, на которых меня держали, пока Алукард работал с душой. А вот этот, на левом боку, похожий на ожог от верёвки, — магия Салема, его любимый приём. Я смотрел на них, и чувствовал, как они пульсируют в такт с моим сердцем, напоминая о том, кем я был. Кем я стал.

— Ну что, вернулся? — спросил я себя в зеркале. — Похоже, да.

— А ты изменился… — я не заметил, как Аска подошла ближе. Она стояла за моей спиной, глядя на моё отражение в зеркале. В её глазах был страх, смешанный с любопытством. — Каир… Это ты? — В этом вопросе было столько отчаяния и надежды, что во мне проснулся отцовский инстинкт, которого отродясь не было.

Я повернулся к ней, чувствуя, как внутри меня колышется что-то тёплое. Не любовь. Не нежность. Просто понимание того, что эта девушка не знала, кто я на самом деле, и боялась, что я исчезну так же внезапно, как появился. Я улыбнулся — без сарказма, без горечи, просто улыбнулся, — и протянул к ней руку.

— Я — это я, — сказал я. — Успокойся.

Она посмотрела на мою руку, потом на моё лицо, потом снова на руку. Её губы дрогнули в подобии улыбки, которая не коснулась глаз.

— Что? Милостыню подать? - Сразу же отреагировала она. - Прости, я мелочь с собой не ношу.

Я рассмеялся — на этот раз искренне, от души. Этот звук был таким чужим, что я сам не узнал его. Смех, который я не использовал годами. Смех, который я не заслужил.

— Мне очень нужна резинка для волос, — сказал я, чувствуя, как внутри меня разливается странное тепло. — Пожалуйста.

Она нахмурилась, но полезла куда-то в складки своего платья и через мгновение извлекла оттуда простую шёлковую ленту — белую, с вышитыми по краям эльфийскими рунами.

— Лови, — сказала она, и швырнула её в меня.

Я поймал ленту на лету, чувствуя, как она скользит между пальцами, такая прохладная и мягкая. Руны на ней слабо мерцали, и я понял, что это не простая безделушка. Защитный амулет. Или что-то ещё.

— На, — сказал я, протягивая ленту обратно. — Я не могу взять такое. Это же артефакт.

— Ну, сказала же, бери — она, не слушая меня, уже кружилась вокруг меня, рассматривая мои шрамы с таким интересом, с каким изучают редких насекомых. — Ты мне таким больше нравишься, старый. Взрослый. Воинственный. А то был какой-то птенчик… Ну что, пошли, я покажу тебе, где мы будем ужинать! Я уже заказала твоё любимое блюдо!

— Ты даже не знаешь, что я люблю, — заметил я, когда она повисла на моей руке, умудряясь одновременно вести меня по коридору, рассказывать о том, как она договорилась с поваром, и рассматривать картины, мимо которых мы проходили.

— Ой, да какая разница! Ты будешь любить то, что я скажу! — Она показала язык и рассмеялась. — Ладно, я сказала повару, чтобы он приготовил что-нибудь с мясом и специями. Ты же мужчина, значит, должен любить мясо. И специи. Мой папенька говорил, что настоящие мужчины не едят салаты.

— Твой папенька был мудрым человеком, — сказал я, чувствуя, как уголки моих губ поднимаются в улыбке.

— Был. — Она помрачнела на мгновение, но тут же снова заулыбалась. — Он был мудрым. И сильным. И он любил тебя, Каир. Он всегда говорил, что ты станешь великим человеком.

Я не знал, что сказать на это. Я вообще не знал, что делать с этой девушкой, которая смотрела на меня так, будто я был кем-то важным, будто я заслуживал её внимания. В моей жизни было так мало искреннего тепла, что я не умел на него реагировать.

— Может, наконец освободишь заложника? — спросил я, когда мы оказались в большом зале с огромным обеденным столом, за которым восседал Вариэн, ведущий светскую беседу с какой-то эльфийской женщиной. Стол был накрыт на несколько персон — серебряные приборы, хрустальные бокалы, тонкий фарфор с изображением вишен. В центре стояла ваза с живыми цветами — теми же розами, что росли в саду, — и от них исходил тонкий, сладкий аромат.

— А? Ты о чём? Ой! — Она посмотрела на меня, потом на женщину за столом и резко отскочила, как будто я обжёг её. — Мама, он сам меня за руку взял, это не я!

Женщина за столом медленно подняла взгляд. Она была старше Аски, но в ней чувствовалась та же порода — изящные черты, длинные светлые волосы, собранные в сложную причёску, и те же изумрудные глаза, в которых, однако, читалась гораздо большая мудрость. Она улыбнулась — спокойно, приветливо, и в этой улыбке не было ни капли осуждения.

— Здравствуй, Каир, — сказала она, и её голос был мягким, мелодичным, как звуки арфы. — Я рада, что ты наконец решил присоединиться к нам. Смотрю, ты познакомился с моей дочерью.

— Познакомился? — Аска всплеснула руками, и в этом жесте было столько возмущения, что я почти рассмеялся. — Маменька, ты чего, мы же с детства знакомы! Я ему жизнь спасла! Ну, почти. Я ему показала, где тут сад, а он туда полез и заблудился. Вот.

— Аска, милая, — Элиана посмотрела на дочь с выражением, в котором смешивались бесконечное терпение и лёгкое предупреждение, — а ты не могла бы посмотреть, где там Рори? Позови его сюда, пожалуйста.

Аска на мгновение замерла, переваривая услышанное. Её лицо выражало сложную гамму эмоций — от нежелания уходить до осознания, что спорить с матерью бессмысленно.

— Да, маменька, конечно! — Она подмигнула мне, развернулась и умчалась куда-то обратно в коридор, оставляя за собой шлейф запаха вишен и свежести.

Я проводил её взглядом, чувствуя, как внутри меня разрастается странное тепло. Эта девушка — шумная, навязчивая, совершенно невыносимая — каким-то образом умудрилась пробить ту стену, которую я строил годами. Она смотрела на меня не как на героя, не как на предателя, не как на чудовище. Просто как на человека. И это было так непривычно, что я не знал, что с этим делать.

— Меня научите? — спросил я, когда довольная Аска умчалась куда-то обратно в коридор, и в моём голосе прозвучала та самая лёгкая, почти шутливая интонация, которую я обычно использовал, когда пытался скрыть свои настоящие чувства.

Вариэн, сидевший за столом, хохотнул и откинулся на спинку стула. Его лицо было спокойным, с той особенной умиротворённостью, которую я видел только у людей, нашедших покой.

— Это прирождённый талант, Каир, — сказал он, качая головой. — Я так и не научился этому.

Элиана улыбнулась и жестом пригласила меня сесть. Я занял место напротив неё, чувствуя, как мягкое сиденье стула принимает мой вес. Стол был огромным, покрытым белоснежной скатертью, на которой поблёскивали серебряные приборы. Свечи в высоких подсвечниках горели ровным пламенем, и в их свете лицо Элианы казалось ещё более бледным и прекрасным.

— Каир, позволь тебе представить Элиану Годель, — сказал Вариэн, и в его голосе послышалась официальная нотка, — хозяйку этого места, а также, как я понимаю, первого обитателя границы.

— Приятно познакомиться, Каир, — сказала она, и её голос был мягким, как шёпот ветра в листве. — Мы как раз о тебе и говорили.

— Погодите, — я нахмурился, чувствуя, как внутри закипает вопрос, который я не мог сдержать. — Почему Аска помнит одно, а вы — совершенно другое? Она говорила, что мы знакомы с детства. Что я был здесь. Что я её жених. А ты, — я повернулся к Вариэну, — ты рассказывал мне о моём прошлом, о Валире… Как это работает? Почему у всех разные воспоминания?

Элиана посмотрела на меня, и в её взгляде было столько понимания, что я почти почувствовал себя виноватым.

— Это же очевидно, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, без тени осуждения. — Память — это как глина, Каир. Её можно мять, менять, придавая нужную форму. Я помню свою прошлую жизнь. Аска же… Она помнит то, что я позволяю ей помнить. — Она сделала паузу, и в её глазах мелькнула тень печали. — Большинство обитателей этого места помнят свои прошлые жизни. Но есть те, кто не готов к этой правде. Аска ещё слишком юна. Она не готова узнать, что её мир — лишь иллюзия.

— Но она же говорила мне, что мы вместе росли, — сказал я, чувствуя, как внутри меня закипает злость. — Что я её жених. Что я жил здесь. Это же ложь.

— Это не ложь, Каир, — мягко сказала Элиана. — Это надежда. Она хочет, чтобы ты остался. И она создала себе эту надежду. Как и многие из нас.

В этот момент в дверях появилась Аска, а за ней — хрупкий юноша, который был бледнее даже чем Зир’Аэль, и его глаза смотрели на меня с любопытством.

— Здравствуйте, госпожа, — сказал Рори, обращаясь к Элиане. Его голос был тихим, почтительным, но в нём чувствовалась уверенность.

— Здравствуй, Рори, — ответила Элиана, и в её голосе послышалась тёплая нота. — Присоединяйся к нам.

— Ой, да ладно вам, — Аска впрыгнула в зал, как вихрь, и плюхнулась на место рядом со мной. Она подмигнула, и её изумрудные глаза блеснули. — Чего вы все такие серьёзные? Каир, ты чего такой кислый? Я тебя просила улыбнуться?

— Это моё лицо, — ответил я, чувствуя, как уголки губ сами собой поднимаются в улыбке.

— Очень плохое лицо, — сказала она, нахмурившись.

— Довольно, — мягко осадила её мать. — Садись уже.

Аска уселась, по-прежнему сверкая глазами и явно наслаждаясь вниманием. За столом появился дымящийся суп с зеленью, а затем — жаркое, посыпанное травами. Я взял вилку и замер, вдруг осознав, что в моём мире я не ел уже… сколько? Двое суток? Трое? Время в границе пустоты текло иначе, и я не мог понять, сколько прошло в реальности.

— Это мясо с травами, — пояснила Аска. — Ты пробовал такое? Нет, не пробовал, я знаю. Я попросила повара сделать его по-особенному — с пряностями, как в дальних землях, где они живут.

— Кто живут? — спросил я, чувствуя, как аппетит начинает разыгрываться.

— Кто? — она пожала плечами и отправила в рот кусочек мяса, жуя с таким удовольствием, будто это был эликсир бессмертия. — Там, где пряности растут. Ты что, не знаешь географию?

— А ты знаешь? — усмехнулся я.

— Я знаю всё, — гордо заявила она. — Мне моя мама рассказывала.

И, перехватив взгляд матери, она вдруг залилась румянцем.

— Мам, ну ты же рассказывала, что твой народ странствовал, и пряности на юге растут…

— И где ты видела юг, дочка? — мягко спросила Элиана, но в её голосе не было укора.

Аска на мгновение задумалась, потом махнула рукой и заявила:

— Ну, юг есть, даже если ты его не видела. А значит, у него есть и мясо с пряностями. На то он и юг.

Вариэн за столом улыбнулся в свою чашку и тихо произнёс:

— Истинная дочь эльфийского народа, Каир. Они всегда верят в то, что есть юг. Даже когда вокруг только стены замка и ад.

Я отпил вина и посмотрел на Аску. Она болтала без умолку, рассказывая о каком-то фонтане, в который ей хотелось бы упасть, о вишнях в саду, которые, по её словам, были слаще мёда, и о том, что завтра она обязательно покажет мне, как ловить светящихся бабочек.

И я поймал себя на мысли: может, здесь мне и правда может понравиться? Может, этот придуманный рай — не такое уж плохое место? Здесь есть еда, вино, люди, которые улыбаются мне без задней мысли. Здесь есть Аска — шумная, навязчивая, совершенно невыносимая и в то же время такая живая, что я забывал о пустоте внутри себя. Здесь есть ответы на вопросы, которые я не задавал. И есть тишина, которая не давит, а успокаивает.

Возможно, когда-нибудь я уйду. Но сегодня я хотел просто сидеть за этим столом, есть мясо с пряностями и слушать, как эта странная эльфийка рассказывает о том, что вишни в саду цветут только для неё.

Акт 2. Глава 6: Трещина в себе.

Должен признаться, мне здесь нравилось, как нигде больше — тишина, благодать, не было войны, распрей, интриг. Но постепенно то, что сначала привлекало, начало меня раздражать. Постоянные шахматные партии с Вариэном, который раз за разом проигрывал, будто бы специально допуская глупые, заведомо неверные шаги. Разговоры с ним становились всё более скучными, обыденными. Мне не хватало адреналина. Мне не хватало действий. Мне не хватало опасности. Мне не хватало… Себя.

Я сплюнул и оттолкнулся от каменной стены коридора. Да уж, сейчас, спустя почти три недели в этом сказочном мире, он стал для меня самой страшной пыткой, рядом с которой не котировались ни подвалы инквизиции, ни даже темница Салема. Там, по крайней мере, я знал, чего ожидать. Боль была предсказуемой. Страх — знакомым. А здесь… Здесь была только тишина. Тягучая, сладкая, убаюкивающая тишина, которая душила меня медленнее, чем любой палач.

— Господин чем-то опечален.

Это не был вопрос, это было утверждение от самого тихого и загадочного обитателя этого места. Все остальные были мне понятны — воины, маги, известные философы… Я понимал, почему Хранитель забрал их сюда. Но этот слуга…

— Нет, Рори, я не грущу, я просто думаю.

— Крайне необычное для вас занятие, должен заметить.

Я вскинулся и перевёл взгляд на этого выскочку. Он стоял в трёх шагах от меня, прислонившись к стене, и смотрел прямо — не исподлобья, как смотрят слуги. В уголках его губ пряталась едва заметная улыбка. Да кто он такой? От его взгляда у меня даже мурашки по коже пробежали. Я его не понимаю, а то, что я не понимаю, следует бояться, ведь такое нельзя предугадать.

— Да, ты прав, — я выдавил из себя улыбку, стараясь, чтобы она выглядела естественно. — И давно ты тут за мной следишь?

— Дольше, чем бы вам хотелось, Господин.

Он сделал небольшой поклон, настолько выверенный и точный, что сразу же напомнил мне шутовские ребячества Алукарда. Та же плавность движений, та же опасность, скрытая за маской почтительности. Но в отличие от Алукарда, в Рори не чувствовалось ни капли тепла. Только холод. Только любопытство.

— Кто же ты такой, Рори? — слова вырвались прежде, чем я успел прикусить язык. Что я точно понял, находясь в этом месте, так это то, что не надо спрашивать у малознакомых людей их историю. Уже влип один раз, после того как спросил дварфа, не слишком ли его душа мала для этого места. Дварф ответил мне историей о том, как он потерял свой клан, свою жену и своих детей в войне с некромантами, и я слушал его два часа, не имея сил прервать.

— Господин желает познакомиться поближе? — с этими словами Рори сделал небольшой шаг в мою сторону, слегка наклонил голову набок и улыбнулся. В этой улыбке было что-то неправильное. Слишком много зубов. Слишком много понимания.

— Нет, пожалуй, воздержусь, — я сделал шаг назад, чувствуя, как по спине пробегает холод. Меня передернуло. — Что ты хотел, слуга?

— Госпожа Аска искала вас, господин. Позвольте мне проводить вас до её покоев.

— Я прекрасно знаю, где её покои, и сам дойду туда без проблем, — резко одёрнул его я.

— Ваше желание — закон для меня, господин.

С этими словами он резко зашёл мне за спину, и прежде чем я успел среагировать, его ладони закрыли мои глаза. Тёплые. Сухие. Пахли травами — теми самыми, что росли в саду. Но под этим запахом я уловил что-то другое. Что-то металлическое. И очень, очень знакомое.

— Раз вы желаете идти в одиночестве, да будет так.

Через мгновение я повернулся, готовый прибить этого до данного момента крайне тихого юношу, — но его уже не было. Коридор был пуст. Только лёгкий ветерок колыхнул пламя свечи в настенном канделябре, да на каменном полу остался едва заметный след — будто кто-то провёл пальцем по пыли.

Магия, да и только.

Я вновь сплюнул на пол и побрёл в сторону своей "невесты". Кстати, должен признать, я в ней ошибся, вернее, в определении её возраста. Оказалось, ей чуть больше трёхсот лет, что в переводе на человеческие годы означало, что ей около двадцати пяти-двадцати шести. Моя ровесница. А ребячилась она лишь потому, что в её идеализированной жизни, как я уже успел убедиться, не было абсолютно никаких проблем. Иногда складывалось ощущение, что это карманное измерение загадочной божественной сущности, которая, кстати говоря, так ко мне и не явилась после того самого разговора в первый день, создано специально для этой эльфийской принцессы.

За этими мыслями я сам не заметил, как подошёл к нужной двери. Вздохнув и морально приготовившись к новой порции криков и смеха, я открыл дверь.

Аска сидела за столом и что-то очень аккуратно выводила на листе бумаги, абсолютно игнорируя моё присутствие. Её спина была прямой, плечи расслаблены, и она двигала кистью с той плавной, почти танцевальной грацией, которая бывает только у тех, кто рисует всю жизнь. Кончик её языка высунулся из уголка губ — смешная привычка, которую я заметил ещё в первый день. Свет из высокого окна падал на её волосы, и они сияли, как расплавленное серебро.

Я подошёл поближе и встал за её спиной, остановившись на достаточном расстоянии, чтобы не смущать девушку, но при этом видеть её набросок.

Да, за прошедшие дни я узнал, что Аска очень хорошо рисует. Некоторые картины на стенах коридора были её работой. Она любила изображать эпичные битвы, придуманные или нет — я не знал, хотя по её словам все они случились задолго до моего рождения. Здесь, кстати, у неё начинались помутнения — она знала дату моего рождения, дату своего рождения, дату битв, и всё это не сходилось. Видимо, Элиана не такая мастерица в манипуляциях с памятью, какой хотела показаться. До Салема, Альда и Алукарда ей далеко. До сих пор помню, как мне пытались внушить, что я курица. Это была одна из самых изощрённых пыток Салема — не боль, а безумие. Он хотел, чтобы я забыл, кто я. Чтобы я поверил, что я — просто птица, которую можно зажарить и съесть.

Предавшись милым моему сердцу воспоминаниям, я сам не заметил, как усмехнулся. Звук вырвался тихим, почти беззвучным, но Аска вздрогнула и резко обернулась, прикрывая рисунок своими ладошками.

— Каир! Нельзя так врываться в личные покои леди! Где твои манеры?!

— Там же, где и твои, дорогая, — ловко парировал я. Да, я уже понял, как надо вести себя с этой девушкой. Аску нельзя было назвать обидчивой, скорее ироничной и саркастичной — той, кто говорит самые важные вещи со смехом, а шутки — с таким серьёзным лицом, будто кто-то умер.

— Уел. Но всё равно не врывайся так, я же пугаюсь.

— Ты боишься меня? С каких пор? — спросил я, старательно рассматривая не закрытую часть листа.

— А вот с тех самых, как ты начал врываться в покои уважаемой леди!

Она попыталась закрыть рисунок полностью, но я уже успел увидеть достаточно. Эльфийский замок, стоящий на вершине скалы, врезанной в небо. Не как творение рук — как выращенная из камня кость, как позвонок какого-то древнего зверя, который умер, но не лёг. Башни уходили вверх, но не остро, не вызывающе — они были скруглены, как лепестки, как пальцы, сжимающие воздух. Арки окон — вытянутые, миндалевидные, без стёкол. Сквозь них виднелось только небо.

— А что это? — я потянулся к рукам девушки, чтобы убрать их и получше рассмотреть.

— Ничего! — взвизгнула она и, прежде чем я успел опомниться, смяла лист и кинула куда-то за спину. — Так что ты хотел, мальчик мой?

От этих слов мне стало не по себе. Слишком уж непривычные слова для неё — "мальчик мой", — но я решил не обращать внимания. Может, она просто пыталась казаться старше и мудрее. Или же Хранитель снова вмешался в её память.

— Я хотел? — переспросил я. — Рори сказал, что это ты меня искала.

— А да? — она невинно посмотрела на меня снизу вверх со своего стула и похлопала ресницами. — Не помню.

Она мило улыбнулась и наклонила голову набок, прикрыв глаза. В такие моменты она мне так напоминала Верею в детстве… Интересно, как там сестра?

— И что же мне с тобой делать?

— Любить, холить и лелеять, — мудро заметила она, приподняв вверх указательный палец.

— Это само собой разумеется, — отшутился я, но мысли мои никак не могли выбросить образ сестры из головы. — А как же Алукард, а Катарина, а Эйла?

— Что? Каир, ты о ком? Кто это?

— Да так, старые знакомые…

— Аска! — из коридора послышался такой громкий крик Элианы, что даже я на мгновение испугался. — Кто это сделал?! Сколько раз я говорила не разрисовывать стены?!

— Ой, — Аска с тревогой посмотрела на меня и вскочила со своего стула. — Я, наверное, пойду…

— Да уж, ты, наверное, иди, — усмехнулся я.

— Аска Годель, если ты не придешь сейчас же, я тебя посажу под домашний арест!

— Ну всё, я побежала! — сказала девушка уже в дверях, по пути успев отправить мне несколько воздушных поцелуев.

Посмеиваясь под удаляющийся топот маленьких ножек, я развернулся и хотел было уйти, как мой взгляд упал на комок бумаги. Рисунок, точно. Я поднял его и аккуратно развернул. Да уж, было на что посмотреть…

На переднем плане, как я уже сказал, эльфийский замок. Его стены были влажны от холода. На них — письмена, стёртые до неузнаваемости, но если смотреть долго, они будто начинали двигаться. У самого края обрыва — дерево. Одно. Без листьев, без коры. Оно росло горизонтально, как рука, протянутая в пустоту. Возле ствола стояла девочка, босая, в тонкой ночной рубашке. Волосы растрёпаны — так, будто она только что выбежала из комнаты. Её фигура была непропорциональна: слишком маленькая для такого пейзажа, слишком хрупкая для этого мира. Она смотрела вверх.

Небо — не фиолетовое. Серое. Почти бесцветное. Но в центре, там, где оно должно было быть просто пустым, — трещина. Тонкая, как нить, но она расходилась в стороны, разрывая бумагу. Аска, видимо, пыталась это исправить — замазала, заштриховала, но трещина всё равно была видна.

Оттуда падал метеор.

Нет, он был слишком велик для метеора. Он напоминал человека — но человека неправильного. Слишком длинные конечности, слишком широкие плечи. Одна рука вытянута вниз, вторая — в сторону, как будто он пытался ухватиться за воздух. Вокруг него — следы, похожие на обгоревшие крылья.

Девочка не боялась. Она просто смотрела, приоткрыв рот.

В левом верхнем углу — облака. Серая штриховка, почти прозрачная. Сквозь них видны лица. Нечёткие, без деталей, но их много. Они смотрели вниз. Никто не протягивал рук. Никто не пытался остановить падение.

Один из них — центральный — был выделен. У него не было глаз. Только две тёмные впадины, и между ними — тонкая линия, похожая на улыбку.

Или на очередную трещину.

Внизу, у самого края холста, — пустота. Она не чёрная. Она серая, с лёгким фиолетовым отливом, но почти незаметным. Там, в этой пустоте, кто-то был. Несколько фигур. Они стояли неподвижно, как статуи, их лица были повёрнуты к падающему.

Снизу — подпись, едва заметная, незаконченная, видимо, её и выводила Аска, когда я зашёл. "Тот, кто был до начала и тот, кто будет после конца".

— Каир?

Она стояла за моей спиной. Рассматривая рисунок, я не заметил её приближения. Её голос был тихим, почти шёпотом, и в нём не было привычного веселья.

— Ты не должен был это видеть…

— А что это? — я знал ответ, разумеется, я знал, но откуда она могла знать, я ума не прилагал. Ведь воспоминания её стёрты. Ведь так?

— Это падение, Каир. Событие, которое положило конец старому миру.

Аска горько усмехнулась и, обойдя меня, запрыгнула на кровать. Её ноги не достигали пола, и она начала раскачивать ими из стороны в сторону. От привычного веселья не осталось и следа. Её лицо было бледным, а глаза — слишком большими, слишком влажными.

— Каир, я боюсь, — вдруг призналась она, подняв на меня взгляд.

И во мне опять проснулся невесть откуда взявшийся отцовский инстинкт. Я машинально подошёл и сел рядом, обняв девушку за плечи. Она была тёплой, как всегда, но я чувствовал, как её тело дрожит под лёгкой тканью платья. Пахло от неё вишнями и страхом.

— Аска, всё будет хорошо, тебе нечего бояться, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы защитить тебя.

Слова вырвались сами собой. Я осекся, удивлённый собственным голосом. С каких это пор я готов был отдать жизнь за эту девушку? А ведь, положив руку на сердце, если придётся, я действительно отдам всё…

— Угу, — промычала она, уткнулась мне в плечо и тихо всхлипнула. Её слёзы были горячими, они пропитывали ткань моей рубашки, и я чувствовал, как они жгут кожу. Я гладил её по голове, чувствуя, как её волосы путаются в моих пальцах, и не знал, что сказать. В моей жизни было так мало моментов, когда я утешал кого-то, что я не умел этого делать. Но я знал, что должен быть рядом. Что это единственное, что я мог ей дать.

Плакала она, надо признать, недолго. Когда слёзы кончились, она подняла голову и посмотрела на меня. Её глаза были красными, но в них уже не было страха. Только решимость.

— Тебе, наверное, интересно узнать больше…

— Аска, — перебил её я, слегка погладив по голове, — если ты не хочешь рассказывать, то не надо. Переживу.

— Нет, — она решительно помотала головой, так энергично, что её волосы оказались везде, где только можно. — Я хочу. Вроде как…

Она вновь замолчала, задумчиво прикусив губу, но через мгновение вновь тряхнула головой и продолжила.

— Каир, я помню то, чего не было.

— В каком плане?

— Я спрашивала маму, но она говорит, что этого, — она ткнула рукой в сторону лежащего на полу листа, — никогда не было. Но я помню. Обрывочно, но помню. Помню жар, исходящий от существа с неба. Помню, как плавилась моя кожа. Помню, что замок разрушился. Помню, как меня завалило. Помню звуки сверху. Помню, как звала на помощь, но никто не пришёл. Кроме них…

Она встала, схватив меня за руку, и потащила к листу. Её пальцы впивались в мою ладонь с такой силой, что я чувствовал, как костяшки хрустят. Она ткнула свободной рукой в сторону того, что я не рассмотрел изначально. Падал Сам'Аэль не один. Точки, которые я сначала принял за обычные случайные штрихи, при ближайшем рассмотрении оказались другими небожителями.

— Они изменились, — сказала она, и в её голосе послышалась дрожь. — Я видела жуткое непонятное существо с лицом, напоминающим человеческое… Я помню, как оно впилось в меня зубами. Я помню, как моё тело разрывали на части. Каир, я помню всё… Но все говорят, что ничего этого не было. Только Рори…

— Рори? — переспросил я, чувствуя, как холодок пробегает по спине. — Он что-то знает?

— Да, — Аска сглотнула, и я видел, как её пальцы сжимают край кровати, впиваясь в ткань покрывала. — Он говорит, что был там, что он помнит всё тоже, но помнит всё совершенно иначе. Для меня это было ужасом, страхом, а для него…

— Для меня это было свободой.

Голос раздался из дверного проёма, и я резко обернулся. Рори стоял, опершись на косяк двери, и задумчиво курил трубку. Дым вился вокруг его силуэта, и в этом дыме было что-то до боли знакомое — та же тягучая, медленная вязкость, что я чувствовал в темницах Салема, когда Алукард затягивался перед очередным сеансом. Рори смотрел на меня, и его глаза блестели неестественным алым цветом в тени от старой дубовой двери. Он наблюдал за мной, и в его взгляде читался вопрос: "Можно ли тебе доверять, пришелец из современности?"

— Ты… — начал я, но слова застряли в горле.

Рори оттолкнулся от косяка, и его движения были плавными, почти танцевальными. Он отпустил трубку, и та рассыпалась пеплом, не успев достигнуть пола. Он кружился в воздухе, оседая на камнях серебристой пылью, и в этой пыли я увидел отражение чего-то древнего, чего-то, что не должно было существовать в этом придуманном раю.

— Ты спрашивал, кто я, Каир, — сказал он, и его голос был тихим, но в нём звучала такая уверенность, что я невольно сжался. — Ну что же, теперь ты на шаг ближе к правде. А ты, — он повернулся к Аске, и его голос смягчился, став почти нежным, — заслужила правду.

С этими словами он подошёл к нам. Аска замерла, глядя на него с каким-то странным выражением — не страхом, не надеждой, а предвкушением, будто она ждала этого момента всю свою жизнь. Рори остановился перед ней и поднял руку. Средний и указательный пальцы легли на её лоб, и в месте их соприкосновения появилось небольшое розовое сияние, похожее на закатное солнце, запертое в крошечной сфере.

Я видел, как вены на его руке проступили зелёными линиями, тусклыми у плеча и невероятно яркими в районе запястья. Они пульсировали, как живые, и я мог поклясться, что слышу их биение — низкий, утробный гул, который отдавался в моей груди эхом. Глаза Рори засветились кроваво-красным, и на мгновение я увидел в них нечто, что заставило меня замереть.

В этих глазах была бездна. Не та пустота, что осталась во мне после сделки с Зир'Аэль, а что-то иное — бездонное, древнее, наполненное тысячами лет боли и страданий. Я смотрел в них и понимал, что Рори не просто слуга. Он был чем-то большим. Чем-то, что не вписывалось в этот мир.

Аска зажмурилась, и я увидел, как по её лицу пробегает судорога. Её пальцы вцепились в мою руку с такой силой, что я почувствовал, как её ногти впиваются в кожу. Она обмякла, и я едва успел подхватить её, прежде чем она упала на пол.

— Что ты с ней сделал? — я зарычал, сжимая кулаки, и почувствовал, как мои пальцы впиваются в ладони, оставляя кровавые следы. Гнев закипал во мне, горячий и плотный, как лава.

— Ничего, — Рори поднял руки, отступая назад в тень. Его голос был ровным, без тени эмоций. — Просто дал ей то, что она заслуживает. Память.

— Память? — я перевёл взгляд на Аску. Она лежала на кровати, её лицо было спокойным, почти безмятежным, но я видел, как под веками двигаются глаза, как её пальцы слегка подрагивают. Она видела сны. Слишком реальные сны. — Какую память? Ты вернул ей воспоминания о смерти?

— О жизни, — поправил он, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка. — Ты думаешь, что её прошлое — это только боль? Нет, Каир. Там было и счастье. И любовь. И свобода. Я просто снял маску, которую на неё надели. — Он опустил руки и посмотрел на меня с тем странным выражением, которое я не мог понять. — Каир, не трать силы на меня. Я не враг тебе, Князь Тьмы.

Я замер, уже почти вплотную подошедший к нему, сжимая кулаки и готовый к бою. Слова "Князь Тьмы" прозвучали в тишине комнаты, как удар молота. Я остолбенел. Откуда он знает? Никто не мог знать, кроме Хранителя. Остальные обитатели границы были здесь задолго до того, как я получил титул. Самым "молодым", новым жителем, был Вариэн, который находился здесь уже семь лет.

— Откуда ты… — начал я, но Рори уже отступал в угол, в тень, которая сгущалась вокруг него, как живая материя.

— Мы ещё встретимся, Каир, — сказал он, и его голос становился всё тише, словно доносился из другого мира. — Когда ты будешь готов узнать правду.

И он растаял в воздухе, оставив после себя лишь слегка сладковатый запах ладана. Тени в углу комнаты колыхнулись, будто вода, в которую бросили камень, и сомкнулись за ним. Ни звука. Ни следа. Только запах, который медленно рассеивался, смешиваясь с ароматом вишен из сада.

Я стоял посреди комнаты, чувствуя, как мои кулаки медленно разжимаются. Гнев уходил, оставляя после себя только холодное, давящее понимание. Рори был не просто слугой. Он был кем-то, кто знал больше, чем должен был. И он дал Аске память.

Я подошёл к кровати и сел рядом с ней. Её лицо было бледным, но дыхание ровным. Я взял её за руку, чувствуя, как её пальцы слегка сжимаются в ответ. Она видела сны — хорошие или плохие, я не знал. Но я знал, что когда она проснётся, она будет другой.

— Кто же ты такой, Рори? — прошептал я в пустоту комнаты. — Этот слуга, который, как выяснилось, может управлять чужой памятью, бросая вызов магии, если это конечно магия, божества?

Комната молчала. Только тикали старые часы на камине, отсчитывая время, которого у меня оставалось всё меньше.

Я сидел рядом с Аской и ждал. Минуты тянулись медленно, как капли дёгтя, и каждая из них отдавалась в моей груди глухим стуком. Я смотрел на её лицо, на её бледные веки, на её губы, которые чуть шевелились во сне, и думал о том, что я наделал. Я впустил её в свою жизнь. Я позволил ей стать частью меня. А теперь она лежала здесь, и я не знал, что с ней будет, когда она проснётся.

Я знал только одно: я должен защитить её. От кого угодно. Даже от себя.

Аска пошевелилась. Её веки дрогнули, и она медленно открыла глаза. Её изумрудные зрачки, расширенные, как у кошки в темноте, медленно сфокусировались на моём лице. В них не было испуга — только удивление, смешанное с чем-то другим. С чем-то, что я не мог прочитать.

— Каир… — прошептала она.

— Я здесь, — ответил я, чувствуя, как моя рука сжимает её пальцы. — Ты как?

— Странно… — она моргнула, и я увидел, как в её глазах мелькают образы, слишком быстрые, чтобы их уловить. — Я помню… Я помню столько всего. Целую жизнь. Мою настоящую жизнь.

Она села на кровати, и я отпустил её руку, чувствуя, как тепло её пальцев уходит. Она смотрела в пустоту перед собой, и в этом взгляде было столько боли, что я почти физически ощущал её.

— Я была ребёнком, — начала она, и её голос звучал тихо, почти беззвучно. — Мне было всего двести лет. Для эльфа это ещё детство. Я жила в замке, на скале, которая врезалась в небо. У меня была семья. Отец, мать, брат… — она замолчала, и я увидел, как её глаза наполняются слезами. — А потом он упал. Сам'Аэль. Он был первым. Первым, кто решил, что станет богом. Он попытался прорваться в Небеса через нашу скалу. Не знаю, что пошло не так, но он упал. И когда он падал, он увлёк за собой всё, что было рядом. Замок. Скалу. Мою семью. Всех.

Она повернулась ко мне, и я увидел, как в её глазах мелькают те же образы, что были на рисунке. Трещина в небе. Падающий метеор. Девочка у обрыва.

— А потом пришли они, — продолжала она, и её голос стал твёрже, будто она набирала силу от воспоминаний. — Те, кто был до начала. Те, кого люди называют демонами, но они не демоны. Они хуже. Они — тени, которые питаются страхом. Они нашли меня под обломками. Я была ещё жива, но они не убили меня сразу. Они… — она замолчала, и я увидел, как её пальцы сжимаются в кулак. — Я не хочу говорить об этом.

— Не надо, — сказал я, чувствуя, как внутри меня закипает злость на всех, кто причинил ей боль. На Хранителя, который стёр её память. На Семерых, которые охотились за ней. На весь этот мир, который не мог дать ей покоя.

— Нет, — она покачала головой, и её глаза встретились с моими. — Я всё-таки хочу. Я должна. Ты должен знать, что я видела. Что я помню. Я чувствую это.

Она глубоко вздохнула, и я видел, как она собирается с силами. Её пальцы сжали край покрывала, и костяшки побелели от напряжения. Глаза её смотрели куда-то вглубь себя, в ту самую бездну, которую ей только что вернули.

— Я лежала под камнями, — начала она, и голос её стал тихим, почти безжизненным, как у человека, который говорит о чём-то, что случилось не с ним, а с кем-то другим. — Я не знаю, сколько прошло времени. Может, час. Может, день. Может, неделя. Там, под обломками, время перестало существовать. Была только тьма. И тяжесть. И запах — крови, пыли, и чего-то сладковатого, что я не могла узнать. А потом я поняла: это моя собственная кровь. И моя плоть. Я чувствовала, как она сочится сквозь пальцы, когда я пыталась отодвинуть камень, придавивший мою ногу. Только ноги я уже не чувствовала. Вообще ничего не чувствовала, кроме тяжести. Но тяжесть была везде. Она была мной. Она была всем, что осталось.

Она замолчала, и я видел, как её глаза застыли, глядя в одну точку. Она смотрела не на меня — на ту самую тьму, которая когда-то была её миром.

— А потом я услышала звуки, — продолжала она, и голос её дрогнул, впервые за весь рассказ. — Сначала я подумала, что это спасатели. Что кто-то пришёл. Я хотела закричать, но у меня не было сил даже дышать. А звуки становились всё ближе. И они были неправильными. Слишком быстрыми. Слишком мокрыми. Будто кто-то жевал. И хрустел. Я слышала, как ломаются кости — не мои, чужие. Те, кто был рядом со мной.

Она сглотнула, и я увидел, как по её щеке скатилась слеза. Но она не вытерла её.

— Они пришли за мной последней. Я не видела их лиц — там было слишком темно. Но я чувствовала их дыхание, тёплое, влажное, пахнущее гнилью и чем-то металлическим. Я чувствовала, как их пальцы — нет, не пальцы, что-то другое, длинное, холодное — касались моей кожи, проверяли, жива ли я. А когда поняли, что жива, они начали есть. Не быстро. Медленно. Сначала откусили пальцы на руке. Я даже не закричала — у меня уже не было голоса. Я просто лежала и чувствовала, как они жуют. Как их зубы дробят мои кости. Как их языки слизывают кровь с моих ран. Они не торопились. Они наслаждались. Каждый кусочек. Каждый хруст. А я лежала и не могла умереть. Я хотела умереть. Я молилась всем богам, которых знала, чтобы они пришли и забрали меня. Но боги молчали. А твари ели. И ели. И ели.

Она повернулась ко мне, и в её глазах была такая пустота, что я невольно сжал её руку сильнее. Она не отреагировала.

— Они съели меня почти целиком, Каир, — сказала она, и голос её был ровным, как гладь воды перед бурей. — Почти. А потом появился Хранитель. Он вырвал меня из их рук. Буквально. Когда он вытаскивал меня из-под обломков, я видела, что от меня осталось. Я видела свои кости, обглоданные до блеска. Я видела свою кровь, которая смешалась с грязью. Я видела свои внутренности, которые они растянули, как лакомство. И я видела отца, — сказала она, и в её голосе послышалась нотка, которую я не мог распознать. Не надежда. Не боль. Что-то более сложное. — Он был там. Когда всё это случилось. Я видела его лицо, когда он забирал меня. Я видела, как он пытался пробиться ко мне, как он кричал моё имя. А потом… потом появился он.

— Кто?

— Тот, кого они назвали Вельзевулом. Тот падший. Он остановил отца просто положив руку на плечо. Они оба смотрели, как Хранитель забирает меня.

Она замолчала и неожиданно вскинула голову.

— Каир, мой отец жив. Я чувствую это. Я должна найти его. И мне все равно какие препятствия будут на пути. Вопрос лишь в том, поможешь ли ты мне.