Слёзы Велитанды

Глава 1

Спалить всё дотла и тем самым дать выход накопившейся злобе — такова была реакция испуганных людей на нечто непостижимое. Теперь здесь ничего нет. Последние мглисы сгорели в огне много лет назад.

Трухлявые, заросшие мхом пни, почерневшие коряги, торчащие из земли, точно воздетые в мольбе руки, — это всё, что осталось от величавых деревьев. Деревня тоже сгинула в пламени, с горем пополам уцелел лишь дом Норхильды, хотя и ему крепко досталось. С тех пор она жила тут одна — отшельница в уединённой избе у кромки прóклятого леса, который прозвали Лысым.

Глядя на остовы домов на фоне усыпанного звёздами холодного неба, она каждый раз чувствует щемящую боль от того, что утеряно навсегда. Неужели прошлое настолько цепко, что его когти не способно переломить даже время?

Порой в мягких сумерках кажется, будто на холмы ложатся вытянутые тени погибших деревьев. Тогда она оглядывается с надеждой, но видит лишь сгнившие пни и бурьян.

Стоит терпкая осень, воздух пахнет прелыми листьями. Норхильда, кутаясь в овечий плащ, прогуливается по вымершей мглисовой роще. На всём Велитонде, хотя эта земля и велика, не найдётся места, где царит такая же тишина. Весомая, даже прозаическая, она словно принадлежит ушедшей эпохе, когда пращуры ступали по холмам, преисполненные любви к древним святыням.

Прохладно, как и в тот давний день, предопределивший судьбу селения. Само столетие весьма холодное. В особенности для Норхильды, предпочитающей сезон таянья, когда жизненные силы, пробуждающиеся от зимнего сна, бьют ключом. Весной же просыпались и мглисы. Она видела, как на огромных ветвях набухали и пульсировали почки, будто сотни сердец, трепещущих в одном организме. Слышала, как лопалась серебристая кора, выпуская наружу масляный сок.

Помимо колоссальных размеров, было в деревьях нечто пугающее. Мглисовую рощу всегда наполняла тьма: раскидистые кроны практически не пропускали солнечные лучи, поэтому чудилось, что исполины окутаны мглой, в которой могло таиться что-то зловещее. Порой деревья переговаривались друг с другом: тихий гул множества шепчущих голосов доносился из темноты.

Мглисы являли собой тайну. Мама Норхильды верила, будто те росли прямо из загробного царства, дедушка же полагал, что в их стволах заключены духи. Мама и дед давно ушли, но их слова всё ещё живут в воспоминаниях. Это единственное, что осталось ценным на старости лет. Помнится, сок деревьев исцелял страждущих, молодые ветви помогали справиться с хандрой, а невзрачные цветы, появлявшиеся крайне редко, вызывали такую страсть, которая могла заставить само мироздание стремиться к оплодотворению.

Раньше в деревню часто наведывались незнакомцы, ведомые грёзами познать природу загадочных гигантов — они касались могучих стволов, ощупывали кору, словно искали дверь в другой мир, пробовали на вкус листья и уходили ни с чем, разочарованные. Мглисы не всегда отзывались на зов.

Сейчас к старушке Норхильде тоже приходят гости — в основном из Вранова Дола, поселения, что раскинулось неподалёку. Однако им, как правило, нужны варева от мора скота, хвори или нежеланного чада. Захаживают и те, кто хочет получить любовное зелье. Эх, как же не хватает соцветий мглисов для подобного снадобья!

Но однажды сюда наведались люди иного толка, и отец тогда сказал, что рано или поздно это должно было произойти. В те времена Норхильда была ребёнком двенадцати лет, и, тем не менее, она отчётливо помнит, как разглядела вдали клубы пыли и услышала топот копыт. В памяти всплывает даже запах черничного пирога, испечённого мамой.

Они прибыли, когда день шёл на убыль, и тревога сразу невыразительным пологом накрыла деревню. Люд попрятался в домах, заперев двери, собаки подняли лай.

В лучах меркнущего солнца блеснула сталь. Облачённые в кольчужные и кожаные доспехи, чужаки были вооружены секирами, булавами, шипастыми дубинками да копьями. Никаких отличительных эмблем ни на конях, ни на всадниках. Щиты изрублены так, что стёрлись все цвета, и уже не понять, какой волости те принадлежали.

Разбойники.

Их было больше десяти. Спешившись, незваные гости по-хозяйски прохаживались вдоль изб. Стучали в двери, вопрошая, кто тут главный. Норхильда приникла к прорубленному в бревенчатой стене окошку, отодвинув закрывавший его холст. Мама застыла посреди кухни в нерешительности, с пирогом в одной руке и кувшином молока — в другой. В этот миг она походила на статую богини Валенции, установленную в храме, только у той в расставленных руках были солнце и луна — как олицетворение света и тьмы. Жизни и смерти.

Несмотря на протесты дедушки, папа взял кочергу от печи и, взвесив в руках, вышел вон. Он не был главным в селении, но порой беспокоился о её благополучии гораздо больше других. Это его и погубило.

К отцу тут же приблизился рослый мужчина с безобразным шрамом во всё лицо и безволосой головой, разрисованной какими-то символами, которых Норхильда прежде не видела. Подмышкой он держал шлем с опущенным забралом, кольчужный нагрудник веснушками испятнала ржавчина, в руке было зажато длинное копьё со сверкающим на солнце наконечником.

О чем они говорили, Норхильда не слышала, но лысый явно что-то требовал, указывая в сторону мглисов, которые безмолвно провожали день. Отец так сильно стискивал кочергу, что белели костяшки пальцев. К ним присоединилось ещё двое мужчин — оба с одинаково мрачными лицами и глубоко запавшими цепкими глазами. Обстановка, похоже, накалялась. Тон разговора изменился — теперь это была не беседа, а почти ругань.

Вдруг отец, замахнувшись кочергой, сшиб с ног одного из них. Лысый тоже не остался в стороне: в тот же миг он выбросил вперёд кулак в латной перчатке, и отец рухнул навзничь, взметнув пыль, что грязной вуалью унеслась прочь. Кочерга отлетела в сторону, будто трость, выхваченная ветром из рук калеки.

Мама с шумом втянула воздух, и от этого прерывистого свистящего вздоха сердце Норхильды замерло. На маминой шее выступили красные пятна. Она всё так же стояла посреди кухни с пирогом и кувшином молока в руках, не в силах сдвинуться в места.

Лысый занёс над головой копьё и резко опустил, воткнув наконечник отцу в живот. Кровь брызнула из раны, будто в тарелку с вишнёвым вареньем упал камень. Норхильда видела, как дёрнулись папины руки. Как его выразительные глаза, бывшие одним из немногих существенных сходств между ними, расширились, словно перед смертью он хотел досыта налюбоваться миром, а затем закрылись навеки.

Только теперь из домов высыпали сельчане, и крики взорвали безмятежность осеннего вечера. Мародёры обнажили оружие, с боевым кличем ринулись в бой. Люди падали в пыль, а Норхильда с мамой и дедушкой стояли у окна и смотрели на творившееся безумие, не веря своим глазам. Чувство неправдоподобности происходящего было столь явным, что ощущалось почти физически, когтистыми лапами давя на грудь и скребя самую душу.

Она повернулась к дедушке в поисках ответов на немые вопросы, но взор старика был затуманен и устремлён в никуда. Наверное, так выглядит человек, вдруг осознавший неотвратимость конца. Всё, что было прежде, теперь лишилось всякого смысла и чахло, сбрасывая увядшие лепестки, под которыми пряталась лишь пустота. Именно тогда к Норхильде пришло понимание: то, что дорого сердцу — даже любая мелочь, получавшая в нём отклик — однажды обратится прахом.

«Течение реки всегда направлено в одну сторону, — сказал дедушка как-то раз. — И где-нибудь её воды находят устье».

Однако в его глазах не было печали — там царила усталость, настолько глубокая, что места для других чувств не осталось. За исключением сожаления о нераскрытых тайнах разве что.

На улице звучали плач и гомон. Норхильда заметила, как разбойники направились к мглисам. Лысый постучал по коре дерева, проверяя её на прочность.

Ей мгновенно стало ясно, какая цель привела сюда этих людей, хотя она отказывалась в это верить до последнего. Лысый не преклонил колени перед древом, не пропел осанну — нет. Он взял секиру и с размаху ударил по стволу.

Кора полетела в стороны, точно ошмётки старой омертвевшей кожи. Внезапно послышался звон бьющегося стекла: посуда, что мама держала в руках, разлетелась по полу осколками. Пирог расплющился и напомнил вырванное из груди сердце, а капли молока, попавшие маме на ноги, в сгущающихся сумерках превратились в язвы.

Лысый ударил снова. И снова. И снова.

Из сруба потёк древесный сок, густой и багряный, как кровь. Разбойники подставили к стволу меха, собирая ценную жидкость, а их главарь продолжал рубить, в исступлении размахивая секирой. Доспехи его вымазались в соке, а может, это была кровь.

Дерево накренилось вбок, в агонии тряхнуло кроной и под натиском ударов, со свистом рассекая воздух, рухнуло вниз. Ветви затрещали и расползлись по земле. С победными возгласами бандиты ринулись рубить другие деревья, главарь стал сдирать кору с упавшего.

В Норхильде вдруг зародилась ярость, настолько кипящая, что сумела затмить прочие мысли. Возникло желание взять нож и заколоть этих людей одного за другим, беспощадно разрезать им глотки и оставить истекать кровью. Слёзы бессилья потекли по щекам, и мир расплылся перед глазами. Она желала убить этих людей! За то, что они лишили жизни отца! За то, что оскверняли святыню!

Хотелось кричать. Но не просто кричать, а истошно вопить и сыпать проклятиями. Вспомнилось, как мглисовый сок помог заговорить женщине, промолчавшей сорок лет. Как мальчик, который с рождения не мог ходить, проведя ночь в мглисовой роще, сам пришёл домой. Как соседка вернула с того света мужа, накормив его соцветиями. Теперь она сама лежала у своего дома с перерезанным горлом, и деревья ничем не могли ей помочь.

Мглисы никогда раньше не росли в этом месте. Говорили, что побеги привёз на Велитонд один из мореплавателей — он нашёл их на неизведанной земле, прозванной Велитандой. По легенде, Велитонд и Велитанда, первые люди в мире, были влюблены друг в друга до беспамятства и нарожали детей — тондов и тандов, от которых произошли все народы. С появлением множества живых существ любовники вдруг поняли, что являются венцом творения, и каждый захотел властвовать.

Как любой мужчина, Велитонд был спесив, но буйная и непокорная Велитанда ему не уступала. Разгоревшаяся между ними вражда повергла мир в хаос, тогда разгневались боги и наказали обоих, превратив их детей в камни. Долго, безутешно горевали родители, чьи слёзы образовали целое море, которое пролегло между ними. Сами же возлюбленные от печали превратились в земли, став материками.

Море это называют Мглистым неспроста: частенько оно окутано туманом, безотрадной, горестной мглой. И вот на унылых берегах Велитанды, пропитанных слезами и материнской скорбью, разрослись леса таинственных мглисов.

Огонь в очаге угасал. Тёмные тени протянули по стене длинные пальцы. На рощу опускался сумрак, нёсший обречённость, сокрушительное отчаяние. Сам воздух будто изменился под воздействием какой-то силы и стал липким, как слюна. Деревья зашевелили ветвями, которые переплелись в сложных узорах, листья угрожающе зашелестели.

Однако ветра на улице не было.

— Спускайтесь в погреб! — потребовал дедушка.

Он что-то знал. Эта мысль полоснула Норхильду не хуже ножа. Он определённо знал нечто такое, что было ей неподвластно. Повинуясь, мама схватила её за руку и потащила в сени. Дед отправился следом. Никогда прежде Норхильда не замечала в нём такой поворотливости. Обычно он тяжело передвигался без посторонней помощи, но в тот миг его движения стали проворными, словно тело выжимало из себя последние соки. Мама распахнула дверцу в полу. Казалось, что они спускались в пропасть, ведущую в потусторонний мир, дорогу из которого невозможно будет найти в жгучей темноте.

Мама была уже внизу, когда Норхильда решила, что не сможет оставаться в погребе. Ей нужно было видеть. Догадываясь, что должно случиться что-то удивительное, она желала стать свидетелем этого. Взобравшись по лестнице, девочка помчалась обратно к окну.

— Куда ты?! — крикнул вслед старик, чей голос, от паники поднявшийся до высоких нот, походил на карканье дервы — коричневой вороны, прозванной так древними тондами.

— Мне нужно! — в загустевшем воздухе слова стекали с губ, точно капли растапливаемого воска.

Она вновь прильнула к окну. На улице потемнело, но, тем не менее, хорошо различалось упавшее дерево, из ствола которого сочилась и растекалась по земле алая влага. У порога виднелось тело отца. Каким-то образом Норхильда знала, что он будет отомщён.

На небе зажглись звёзды, похожие не тускло сияющие угли. Под их безучастным взглядом лысый разбойник рубил самое старое древо. Мглисы продолжали шевелить ветками, и Норхильда даже уловила некий ритм в их движениях — так же монотонно дождь стучит по крыше, или лязгает цепь, когда тянешь ведро из колодца. Биение её сердца совпало с этим ритмом: вот оно билось всё чаще, быстрее и быстрее, а ветви буйно хлестали друг друга.

Вдруг на стволе дерева проступило лицо.

Норхильда даже протёрла глаза, дабы убедиться, что ей не почудилось. Секира выпала из рук разбойника, и тот попятился, тоже увидев кошмарный, суровый лик.

Таким же угрюмым бывало выражение на лицах покойников, что истлевали на поле брани. Подобная свирепость возникала во взгляде колдунов, сгорающих в пламени, и воинов, которые бесстрашно шли в бой, зная, что не вернутся живыми. Всё это вобрало в себя лицо, возникшее в коре дерева. Нечто первобытное таилось в его чертах, опасное, и Норхильда решила, что вовсе не духи обитали в мглисах, как полагал дедушка, а демоны.

Лик резко выдохнул, подняв пыль, и с чудовищным свистом всосал в себя воздух. Разбойник не сумел устоять на месте: ноги оторвались от земли, словно он внезапно стал невесомым, и тело, подхваченное могучим потоком воздуха, понеслось вперёд — в огромную древесную пасть.

Позади дедушка молил Норхильду вернуться в погреб, но она не могла оторваться от ужасающего зрелища. С отвратительным чавкающим звуком дерево ухватило мужчину, зубы заскрежетали о доспехи. Затем рот исполина захлопнулся, как гигантский ставень, и верхняя часть туловища повалилась на землю. Толстые древесные губы окропились кровью, в сумерках похожей на чёрную болотную гниль.

Первые мгновения Норхильда пыталась уверить себя, что всё это обман зрения. Неправда, неправда, неправда! У неё попросту разыгралось воображение, и дерево вовсе не имело пасти, поедающей человека.

Но когда остальные деревья приняли такие же обличья, она поняла, что это не сон. Великаньи лица открывали рты, делали шумные вдохи, ловили жертв и с рыком вгрызались в плоть. Разбойники в панике заметались по роще, но укрыться было негде: их окружили демоны. Мглисы поднимали мощные корни, разбрасывая в стороны куски земли, и хватали спасавшихся бегством людей. Сворачиваясь в кольца, как гигантские змеи, они сдавливали тела, а затем откидывали прочь. Отовсюду слышались хруст ломающихся костей и следовавшие за этим пронзительные вопли. Валенция, богиня смерти, должно быть, вышла пожинать урожай.

Наконец, настала ночь, скрыв бушевавшее зверство. Однако из мрака продолжали доноситься стенания, чавканье, топот копыт, ржание лошадей, треск и хряст, которые слились в жутком хоре, словно восстающем из бездонного рва. На плечо Норхильды опустилась рука, и она уж было решила, что это отец, воскреснув, пришёл разделить с нею триумф. Но обернувшись, увидела маму, которую била крупная дрожь.

Некто вынес горящие поленья из дома, чьи жильцы уже были мертвы. Сухостой в одночасье вспыхнул красным пламенем, которое во все стороны разбежалось по земле. Столп клубящегося дыма взмыл в небо, по округе разлетелся пепел. В отсветах кострища лики на стволах деревьев выглядели особенно жутко — точно выбравшиеся из преисподней чёрные духи.

Вскоре огонь, поедая бурьян, добрался до окна, и Норхильда, ощутив жар, отскочила. Последние дни выдались сухими и довольно тёплыми, поэтому деревянные избы, стога сена и опавшие листья стали для огня лёгкой добычей. Едкий дым пробирался в комнату, от него слезились глаза, и щекотало в носу. Снаружи визгливо кричали объятые пламенем мглисы, ведь теперь у них были рты.

Дедушка что-то говорил, однако слова заглушал грохот рушащихся домов. В глазах у него танцевали огненные языки, и он сам в этот миг был похож на чудовище, покинувшее пекло Ярогоново в Нижнем мире. Пожар уже бушевал у входа, облизывая дверные косяки. Мама подхватила Норхильду на руки и, перепрыгивая через пылающие преграды, со всех ног понеслась прочь. Они успели выбраться перед тем, как рухнула входная дверь. Следом же обвалились потолочные балки в сенях.

На улице творилась суматоха. Всё смешалось и проносилось перед взором в ошеломляющем вихре. Лошади вставали на дыбы и с горящей гривой мчались вон, сбивая на пути людей и разнося повсюду пламя. В воздухе висела густая дымовая завеса, испещрённая искристой пылью, дышать было невыносимо трудно.

Только снаружи они обнаружили, что дедушка остался в доме. Мама ринулась назад, однако помочь ему она не могла: сени уже уничтожил пожарище, и войти внутрь было невозможно. К тому же, ноги её покрылись ожогами, шрамы от которых останутся до конца жизни, волосы тлели и дымились.

Деревня пылала — со стороны казалось, что избы, из чьих окон вырывалось ненасытное червлёное пламя, принялись разом сочиться кровью. Пробегая с мамой мимо мглисов, Норхильда увидела, как вздымалась и пузырилась в огне их кора, сворачивались листья, не успевшие опасть. Глаза деревьев застыли и остекленели, лица стали похожи на глиняные могильные слепки, такие же омертвелые, невыразительные.

Чёрное небо всасывало в себя клубы дыма, бесчувственно взирая на развернувшуюся трагедию. На своём веку оно повидало немало — как возводились и погибали города, как целые королевства исчезали в огне и войнах, как высыхали реки, мельчали моря, а суровая земля рождала богатства, взамен забирая жизни. За прошедшие столетия небеса научились оставаться отчуждёнными и равнодушными к несчастью.

Картины прошлого, такие чёткие и колоритные, промчались перед глазами Норхильды, всё ещё отдаваясь в душе отголосками тоски. Порой, когда дует ветер, ей кажется, что она до сих пор улавливает терпкий запах гари, а далёкие трели птиц, бывает, напоминают отчаянные вопли людей и деревьев, смешавшиеся воедино.

Величие, недоступность и тайна мглисов сгинули в огне. Рощица, которую с благоговением почитали десятилетия назад, сейчас похожа на кладбище великанов, которые умерли, пытаясь выбраться на свет. Почерневшие стволы деревьев, через которые проросла трава — это их лишённые плоти руки, мечтающие зацепиться за небо. Трухлявые пни — словно черепа, рассыпающиеся прахом.

Изба не сгорела полностью только чудом. Спустя годы до Норхильды, открывшей в себе способности к травничеству и целительству, дошло, что всё дело в маме. Именно крепость её заклинаний, которые та повторяла до самого рассвета, уберегли отчий дом. И всё же ей не хватило силы, чтобы спасти дедушку или сохранить жизнь отцу и мглисам.

День уже угасает, перетекая в мягкий вечер, небесный лик неспешно открывает глаза. Перед тем как уйти, Норхильда задумывается: произойдёт ли невероятное, если на эту пустошь плеснуть водицы из Мглистого моря? Воскреснут ли деревья или упокоятся навеки?

Но море, полное слёз, за тысячи вёрст отсюда, а Норхильда слишком стара, чтобы отправиться к его берегам. Последние лучи шёлковой вуалью ложатся на оплаканную землю, прощаясь до следующего дня, и в преддверии темноты яснее дают разглядеть мир. Вдруг внимание старушки что-то привлекает. Какой-то необычный инородный росток, затесавшийся среди травы и бурелома.

Раздвигая бурьян, она пробирается ближе и обнаруживает низенькое молодое деревце. Кора его блестит, отливает серебром, листья подрагивают на ветру. Дыхание Норхильды сковывает целая гамма волнительных чувств, сердце радостно трепещет. Видеть, как зарождается жизнь, всегда прекрасно!

На фоне разрушения, покрытого пылью годов, росток кажется ненастоящим, даже волшебным. Она бережно проводит рукой по гладкому стволу и удивлённо ахает. Нет, глаза её не подводят.

Побег не доходит ей до пояса, но в нём уже ощущается могучая сила. Норхильда не может сдержать слёз — скатываясь по щекам, те капают вниз. Конечно, это не горестные слёзы Велитанды, которые взрастили деревья, но вдруг и они, впитавшись в землю, помогут молодому мглису окрепнуть.

Так и должно быть, ведь течение реки всегда направлено в одну сторону. Об этом же говорил дедушка?

«Где-нибудь её воды находят устье».