Слеза Гиаса

Глава 1. Во тьму

Йеретон никогда не зажигал факела ночью. Другие спрашивали: «а как ты под ноги смотришь в кромешной тьме?». Но он знал, что тьма кромешная, только когда зажжен факел. Глаза привыкают достаточно быстро, когда нет источника света. Ловят мельчайший отблеск от луны и звезд. А их в этом месте намного больше, чем многие могли бы увидеть за всю жизнь. Да, периодически он спотыкался – лишний повод не торопиться. Не большая цена. С факелом же ты сможешь сделать уверенный шаг, но дальше него ничего не увидишь. Зато все увидят тебя отчетливей луны и звезд на небосводе. В месте, проклятом как это, ни один сук под ногой не стоит того, чтобы быть растерзанным… А кем? Этого наниматель не сказал. Возможно, потому что сам не знал. Сказал, что из этого леса пару раз возвращались живыми – Йеретону этого достаточно. «Главное возможность, средства сами найдутся» – как говорил ему отец. Конечно, говорил он это о выпивке, но эту деталь можно опустить.

Вверх по косогору, по сухим листьям, громко трескающимся под ногами. На том желтом клочке бумаги, который наниматель выдал за карту, он был бы уже рядом с обведенным местом. Он хватался за засохшие корни, надеясь, что они не зашевелятся. В сказках об этом лесе деревья хватали ими путников и удерживали, подпитывая своим соком годами, пока человек не станет их частью. Так его в детстве пугали. Йеретон уже подполз к уступу. Дальше ровное плато, на котором можно будет пару минут передохнуть. Вдруг нога соскользнула и провалилась аккурат в петлю из этих самых корней. Никакого движения, никакого «капкана», но этого хватило, чтобы сердце попыталось выбить ребра.

– Блядские сказки, – шепотом выругался Йеретон. Он вытащил нож и перерезал корень. На всякий случай отхватил до самой земли.

Наконец-то ровная земля, ничуть не наклонена. Он присел отдышаться. В лопатке кольнуло и тут же заныло. Рановато по горам лазить. Даже по таким мелким. Прилечь бы, да только не то место, и не то время. Он размял спину, подвигал плечом, как мальчишка на утренней зарядке. Вроде отпустило. С прошлой работы осталось больше травм, чем денег. Не будь тот гонорар спущен на долги, Йеретон бы еще недельку-другую восстанавливался.

Деревьев не стало меньше, но они сместились по две стороны, оставив что-то вроде тропы посередине. Чутье подсказывало Йеретону, что если лес зовется проклятым, то лучше не идти очевидным путем. На карте в этом месте не было стрелок или линий. Вместо них одно слово: «прямо». Эта прямая дорога была темнее из-за сходящихся сверху крон деревьев. Там звезды и луна его покинут. Вот и первая проблема. Пора бы уже. Слишком уж тут обычно, для места, откуда почти не возвращаются.

– У тебя знакомый запах? – послышалось сбоку.

Йеретон чуть не порезался, когда выхватывал кинжал. Второй рукой, как мог скрытно, держал нож. Перед ним стояла фигура в хлощовом плаще с натянутым капюшоном. Неужели он не заметил, как за ним увязались? Совсем потерял хватку.

– Кто ты? – спросил он.

– Не кричи – беду накликаешь, – спокойно произнес женский голос.

– Это угроза?

– Предостережение. Мы в лесу не одни.

– Если ты не привела с собой еще кого, то я бы поспорил.

– И голос у тебя тоже знакомый. Мы виделись раньше? – спросила она и сделала шаг вперед.

– Знай я, кто ты, мог бы ответить. Но…

Незнакомка сняла капюшон. Короткие белые волосы с чем-то вроде косички возле виска, но лицо было не разглядеть.

– Я – Эонора Крыло-Удачи. Это имя тебе о чем-нибудь говорит?

Это имя в сочетании с волосами и странным поведением говорило Йеретону о том, что мир и правда настолько тесен, насколько все говорят. Он вернул кинжал в ножны. Нож в левой руке пока придерживал.

– Где доказательства? – спросил он.

Эонора подняла с земли камушек и бросила в сторону. Тот пронесся на фоне неба и исчез в темноте на секунду. Послышался стук об дерево, и тут что-то выбило нож из руки Йеретона. Крыло-Удачи собственной персоной. От такой неожиданной встречи зачесался шрам на лбу. Йеретон огляделся в поисках ножа. Не хотелось бы терять по ножу на каждой халтурке.

– Я думал, ваше племя аскетов не покидает горы.

– Мы слушаем небо и делаем, что оно скажет. Если оно говорит: покинуть горный храм, то мы покидаем.

Хоть бы немного блеснуло лезвие. Он уже присел, чтобы лучше видеть, но нож будто растворился. Оставалось только упасть на колени и рыскать ладонями по земле.

– Если небо сказало тебе идти в проклятый лес, то может не стоит его слушать?

– А кого слушал ты, когда шел сюда?

– Свой пустой кошелек.

Эонора наклонилась и подобрала что-то перед собой. Что-то, что едва заметно блеснуло в тусклом свете луны. Она протянула Йеретону нож. Он был уверен, что в свете факела увидел бы ехидную улыбку на ее лице. Лишний повод его не зажигать. Нож снова у него, остальное не важно.

– Ты не назвал свое имя.

– Йеретон.

Она щелкнула пальцами и потянулась к его голове. Ее рука не успела коснуться шрама, когда он отстранился.

– Йеретон из Срединных земель. Для меня сюрприз, что ты еще жив. Сколько лет мы не виделись?

– С того момента, как ваша жрица скомандовала меня убить, – он почесал шрам и натянул капюшон.

– Точно! Но, как видишь, ты жив. Твоя судьба не должна была завершиться там.

Ох, эта судьба. Спустя годы Йеретон разучился в нее верить. С последним издыханием хороших людей и с прихлюпывающим смехом плохих, вера в предназначение, в начертание, в судьбу как-то сама собой уходит. Он посмотрел в темень прохода. От долгого взгляда шли мурашки по шее. Если так называемая судьба не должна была завершиться в храме с видом на горы и облака, то велик шанс, что она завершится в вечной темноте проклятого леса. И тогда, захлебываясь кровью, он будет думать, что лучше бы смотрел на горный снег. Да он и сейчас об этом думал. И в каждый новый неприглядный момент жизни.

– Зачем ты за мной следовала?

– Я не следовала. Небо указало место и приказало ждать человека с доброй вестью.

Вокруг тишина и темень. Ни шороха, ни писка, ни воя, ни намека на жизнь. Ночное небо оставалось в одном положении с тех пор, как Йеретон переступил табличку с предостережением. А это, на минуточку, полдня пути. По крайней мере по ощущениям. Ветер и тот не имел звука, и никак не отражался на окружении. Только кожей можно было уловить холодное прикосновение. Глядя на все это, он с выдохом сказал:

– Боюсь, у меня нет для тебя добрых вестей.

– Встретить знакомое лицо в проклятом месте – что может быть добрее?

«Деньги. Вино. Бордели. теплая кровать. Все это вместе» – думал Йеретон.

– Да, наверное. И что Небо велело делать дальше?

Эонора пожала плечами и развернулась. В кустах она подняла что-то длиной почти с человеческий рост. Чем ближе она подступала, тем больше оно походило на меч. Длиннющий. Ремешок от него Эонора перекинула через плечо поверх хлощового плаща. Йеретон уже представил, насколько неудобно теперь будет правой руке. Если это и правда меч, то в голову даже не приходило: сколько он может весить, как долго его доставать из ножен и каким образом его использовать. Одна его рукоять была длиннее кинжала у него за поясом.

– Пойду с тобой. Если, конечно, твое путешествие не заканчивается здесь.

– Если бы.

– Славно. Это место мне порядком надоело.

Спутники – это дорого. Спутники – это минимум треть провианта, минимум треть беспокойства и минимум треть гонорара. В лучшем случае. Последний спутник Йеретона запросил половину за то, что он, видите ли, не подписывался рисковать жизнью. Но что касается аскетов из горного храма, то дележку добычи можно и опустить. Отрешение от мирских благ (или проклятий) одной стороны, оставляет больше для другой. В пище они тоже не притязательны, так что у этого союза есть шанс быть выгодным. Главное, чтобы цели совпадали.

– Небо не может сказать тебе в какой-то момент отсечь мне голову?

Она снова пожала плечами.

– Могу сказать только, что сейчас молчит.

– Думаю, сгодится.

В животе возникло странное чувство. Его скручивало, будто от волнения. Ожидание чего-то неминуемого. Наверное, подобное чувствует висельник перед эшафотом. Со всех сторон он ощущал на себе чужой взгляд, почти что кожей осязал чужое присутствие, а нос вот-вот готов был уловить чужой запах. Йеретон огляделся. В лесу они были одни. Лишь в уголках глаз мерещилось что-то. Оно извивалось, пытаясь обратить на себя внимание, но тут же исчезало, когда он переводил взгляд. Темнота ли это играет с ним? Или… Эонора тоже оглядывалась, и от этого всякие мысли об игре разума угасали. А может она просто подхватила его паранойю. Последний раз он хотел оглянуться, чтобы убедиться, что кроме деревьев ничего нет, но Эонора остановила его, положив руку на плечо. Она придвинулась ближе. Часть ее лица была видна, и это выражение отнюдь не успокаивающее.

– Не поворачивай голову, – прошептала она, – и не двигай зрачками. Говори тихо и не делай резких движений. Ты видишь что-то?

– Просто мерещится, – ответил он.

– В какой стороне оно тебе мерещится?

Он хотел отстраниться и высказать о том, какой это бред. Но чем дольше он держал взгляд на одной точке, тем больше деталей появлялось у образа в уголке. Что-то очень высокое, отдаленно напоминающее человека. С длиннющими руками, почти до самой земли. Он положил ладонь на кинжал. Так, на всякий случай.

– Слева от меня, – ответил он.

Эонора повернула голову вправо и развернула руку у него на плече ладонью вверх.

– У меня на поясе ножи, – сказала она. – Вытащи один и вложи мне в руку. Медленно.

Он послушался. Было сложно делать это, при этом не двигать глазами. Вот и нож. При выходе из поясного чехла он предательски звякнул о ручку другого. От этого они оба дернулись. Стук сердца чувствовался даже в голове. За звуком бегающей по телу крови он услышал ее вопрос:

– У него есть голова?

– Да.

Руку с ножом она вытянула в другую сторону. Йеретон чуть поднял ее, чтобы указать примерную высоту.

– С другой стороны, – сказал он.

– Знаю. Куда тебе нужно идти дальше?

– По той тропе.

– Я брошу нож. После этого нужно сразу бежать.

Та самая Эонора. Тон уверенный, подкрепленный знанием и опытом. Отчасти даже успокаивающий. Но вот она бросила нож в сторону, и спокойствия как не бывало. Снова глухой стук об дерево и вдруг засвистело в ушах. К горлу подступила рвота, а глаза налились слезами. Земля будто задрожала под ногами. Оно кричало. Оно вопило. Потому что Крыло-Удачи попало в цель. Эонора немного пошатываясь двинулась к тропе. Глядя ей в спину, Йеретон вышел из оцепенения и рванул за ней. С каждым шагом нога прилипала к земле, как к полу грязной таверны. Но они бежали. Оно все извивалось. Но они бежали. Пока не нырнули во тьму.

Глава 2. Какая-нибудь легенда

– Именем Гиаса… – слышалось эхом отовсюду. – Первого отступника…

На пепелище какого-то алтаря он стоял на коленях, вознеся руки к красному небу. Не было солнца, не было лучей. Небо без звезд и облаков, казалось, находится так низко, что вот-вот придавит. Все пахло гарью и серой. Он хотел прокашляться, но боялся пошевелиться. Перед ним появилась фигура огромных размеров. Может она была там все время, но он не мог ее увидеть. Она растворялась в пространстве так, что сквозь нее виднелось небо, но в ту же секунду она становилась плотнее скалы и отбрасывала тень на все, чего достигал взгляд.

– Именем Салифов… Его приспешников.

У подножия неоднородной массы стояла, склонившись, мраморная статуя. Белая вуаль, что заменяла одежду развивалась во все стороны от ветра, что он не мог почувствовать. У статуи этой был образ мужчины. Он знал его имя, но не мог произнести даже в мыслях из страха перед каждой буквой. Она стояла на месте, но с каждой секундой становилась все ближе.

– Именем Гиаса, Первого отступника… Именем Салифов, Его приспешников.

Голова статуи недвижимо смотрела в землю, но он чувствовал на себе ее пристальный взгляд. Всем телом, всей душой. Что-то закололо в глазах. По щеке прошелся холодок. Только когда услышал падение капли, понял, что начал плакать.

– Освободи! Освободи!

От крика содрогалось небо. И снова:

– Именем Гиаса, Первого отступника… Именем Салифов, Его приспешников… Освободи! Освободи!

– Йеретон! – что-то пихнуло его в бок. – Йеретон! Ты меня слышишь?

Он открыл глаза. Такого облегчения не было даже когда из него вытащили наконечник стрелы. Просто сон. Просто кошмар. Но стоит отдать должное, в этом кошмаре хотя-бы было больше света. Что с открытыми, что с закрытыми глазами, ничего не видно.

– Йеретон! – она снова пихнула его. На этот раз сильнее. От бока по ребрам боль прошла к той самой выбитой лопатке.

– Хватит! Я жив! Я жив! Давно спал?

– Не знаю, я сама только проснулась. Погоди.

Послышался скрип, и свет от сноп искр больно ударил в глаза. Секундное озарение, в котором он смог мельком увидеть лицо Эоноры. И снова. И снова. Наконец, вспыхнул факел, зажатый у нее в коленях.

– Я думал, Крыло-Удачи зажжет его с первого раза.

– Удача в том, что он зажегся.

Сначала она подняла свой огромных размеров меч, затем оперлась на него и встала сама. Йеретон поднимался неспеша. Мышцы и кости ныли так, будто он проспал тут всю ночь. Ноги лежали все время крест-накрест, от чего левая затекла. Еле как он выпрямился. Все ушибы и вывихи, что, казалось бы, зажили, поднывали так, что можно было услышать. Все-таки стоило недельку-другую полежать дома. Рановато для заданий.

«Или поздновато. Тут как посмотреть» – думал Йеретон.

В свете факела он наконец-то смог рассмотреть лицо Эоноры. За все годы оно почти не изменилось. Горный воздух и отсутствие алкоголя творят чудеса. В сравнении с ней, он чувствовал себя столетним стариком. А хромота от затекшей ноги придавала образу правдоподобности. Эонора изучающе смотрела на него. В большей степени ее внимание привлек шрам.

– Хм. Так, это и правда ты, – сказала она.

– Погоди, ты думала я соврал?

– Я не была уверена. Если ты не заметил, в лесу довольно темно. А шрам ты потрогать не дал.

Если бы Йеретону давали по монете каждый раз, когда люди опознают его по шраму, на пару дней загула точно хватило бы. Иногда его это удивляло. Неужели мало наемников со шрамом на лбу? Взять хоть Ланера Красивого. У того так вся рожа исполосована. Но нет, на лбу может быть только у Йеретона.

Сплюнув загустевшую слюну, он проверил все ли при нем. Кинжал с ножом на месте. Последний за время сна здорово надавил на бедро. Мешочек с минимумом провианта и фляжка воды все еще на поясе. Кусок материала на случай ранений надежно запрятан за шиворот. А большего он и не брал. Глядя на темноту, что не покрывал свет факела, появлялись догадки, что нужно было подготовиться лучше. Были бы деньги на это «получше».

– Судя по моему состоянию, – начал Йеретон: – спали мы по меньшей мере пару часов. Хорошо бы, если так. А спали мы, потому что…

Эонора стояла молча. Видимо, ждала ответ, которого, к сожалению, у Йеретона не было. Хоть бы шишка на голове осталась, чтобы сказать, что ударился обо что-то. Последнее, что он помнил: как они убегали от чего-то, что объяснить было еще труднее. Даже воспоминания вызывали у него неприятное бурление в животе.

– Куда идем дальше? – не дождавшись продолжения, спросила Эонора.

– А откуда мы пришли?

Эонора пожала плечами.

С обеих сторон деревья плотным коридором уходят в беспросветную тьму. Йеретон посмотрел вниз. Под ногами земля неплотно покрыта мелкой травой, но нигде не было видно следов.

– Спал я лицом туда. Думаю, падать я бы стал головой вперед, чтобы выставить руки.

– Здраво.

Он снова посмотрел из стороны в сторону. А вдруг назад клонить начало? Тогда бы тоже руку подставил. Йеретон тяжело вздохнул.

– Ну хоть только два варианта, – сказал он. – Ошибемся, так повернем обратно.

– Будем вспоминать этот выбор, как меньшую проблему, – с усмешкой сказала Эонора.

– У аскетов нет выражения «накаркать»?

– Мы не принимаем суеверия. – Эонора перекинула меч через плечо. В руку, которую стягивал ремешок, она взяла факел, другая легла на пояс с ножичками. – Если что-то должно произойти – произойдет.

– Здраво.

Они двинулись вперед. По крайней мере, пока это считалось передом. Несмотря на яркую, пылающую метку в руке спутницы, Йеретон старался ступать тихо. Вдруг то существо пошло за ними. Он вспоминал хоть одну историю о чем-то подобном, но ни одна даже самая жуткая байка у костра не была и близко сравнима с тем, что он видел. А видел ли? Так, в уголке глаза что-то мелькало. Сейчас оно казалось лишь паранойей, вызванной темнотой. Такое объяснение ему нравилось больше. Йеретон всеми силами старался в него поверить.

– А… – начал он, но не смог сообразить, что именно хочет спросить.

– Что?

– Да, нет, ничего, – сказал он.

На ее поясе было много петелек с, аккуратно вставленными в них, ножиками. Лезвия не сильно большие. Может с указательный палец длиной и примерно с него толщиной. Но одна петелька пустая. Один нож, который Эонора кинула не глядя.

– А… – снова протянул он.

– Ты либо хочешь что-то сказать, либо очень странно зеваешь.

– Ты видела… что-нибудь? Там, снаружи.

– Ты про чудовище?

– Да.

– Нет, его видел только ты.

От такого ответа у Йеретона спутались ноги. Еле как он сохранил равновесие.

– Что? Как это? Ты же…

– Я не видела. Ты сам направлял мою руку.

– Но ты хоть что-то заметила?

– Да. Ты вел себя так, будто что-то видишь, – она заправила косичку за ухо.

– Может просто померещилось в темноте.

– Одно дело, когда мерещится, другое – когда ощущаешь чье-то присутствие. Люди ведут себя по-другому. А в местах вроде этих нельзя оставлять такие знаки без внимания. Не ровен час, и неосмотрительность будет последней в жизни.

– И что это было?

– Не знаю. Наверное, он охранял этот проход.

– Но ты ведь там была и до меня. Если это правда, то он должен был появиться раньше.

– Так, я и не хотела пройти. Если на чистоту, то я и не знала, что тебе это нужно.

Было там что-то или нет. Йеретон окончательно запутался. Сейчас ничего нет. Вроде как. Иногда он искоса поглядывал в бок, не выплясывает ли там очередная фигура. Но ничего, кроме играющего света факела, а где его не было, оставалась темнота. Темнота и тишина. Слышны только их шаги, да и те глушились о ковер из травы. Не мудрено, что они уснули. Может, это единственное место в мире, где Йеретон смог бы отоспаться. Если точно знать, что ничто и никто не выбежит из тени. А тени здесь было много. И конца ей не было.

Наконец, тишина разбавилась чьим-то протяжным завыванием. Йеретон успел вынуть кинжал из ножен наполовину. Но Эонора даже в лице не изменилась. Она покачала головой и похлопала себя по животу. Ох уж это тело, с его постоянным сигналом о голоде. Йеретону и самому хотелось поесть. Но он терпел. Провианта в лучшем случае хватит на один прием, а сколько еще им предстоит идти он и представить не мог. В лесу он не видел ни одной белки, ни одной пролетающей птицы. Снова урчание.

– У тебя есть чем его успокоить? – спросил Йеретон.

– Уже бы успокоила. Припасы закончились.

– Давно ты ждала?

– По ощущениям дня два, может три. Сложно отсчитывать, когда нет солнца.

Йеретон хотел пропустить это мимо ушей. Чужие проблемы должны оставаться чужими. В конце концов, не он же съел ее еду. И не он заставлял ее сидеть в этом чертовом лесу. Человек сам в ответе за себя. Этот урок жизнь преподавала ему слишком часто. А живот ее все урчал. С каждым разом будто все жалостливей. Казалось, он скоро скажет прямо: «она не попросит, но хоть ты сжалься». Он сжалился. Из мешка на поясе он достал пол куска хлеба и кусок вяленого мяса. Затем глянул на то, что осталось и разделил мясо на две части, одну из которых зажевал сам. Йеретон молча протянул небольшую трапезу. Эонора не сразу поняла, что он от нее хочет, но в момент осознания у нее на миг приподнялись брови.

– Спасибо, – сказала она, и начала медленно разжевывать.

– Три дня и ни одна тварь тебя не тронула, – сказал он, пытаясь сглотнуть соленую от мяса слюну. – Может лес не такой уж и проклятый.

Из-под ее плаща показалась небольшая фляга, окутанная бечёвкой. Эонора протянула ему. Уже наполовину пустая, но он все равно сделал глоток. Язык и горло тут же обожгло. Йеретон никак не ожидал, что так скоро снова почувствует вкус вина. Но лучше бы его приберечь. Он отпил еще полглоточка и вернул хозяйке.

– Проклятие леса – не чудовища, – сказала Эонора. – Давным-давно Владыка Неба наслал на него вечную тьму. Оставил лишь звезды и луну, чтобы у заблудившихся здесь был ориентир для выхода. Ну а там, где нет света, появляются существа, которым он не нужен.

– Ваша вера все объяснить может, – с легкой усмешкой подметил Йеретон. – Ну а зачем это? Тьма. Есть ведь какая-нибудь легенда.

– У всего есть какая-нибудь легенда, Йеретон из Срединных Земель. Легенда этого места – проклятие Неба. Большего Оно нам не поведало. Но мы и так понимаем, чьи деяния достойны такого проклятья.

– Чьи?

– Слышишь? – Эонора вытащила ножик.

Йеретон не сразу понял, о чем она. Но вдруг сквозь тишину прорезался вопль. Тонкий и пробирающий до костей. Прерывистыми волнами он разносился эхом по тьме прохода. Они шли все медленнее, пока наконец не остановились.

– Факел! – прошипел Йеретон. – Потуши его!

– Тогда мы ничего не увидим.

– Мы и так ничего не видим, но с ним видят нас.

Эонора хотела что-то сказать, но не стала. Он знал, что было у нее на уме, потому что и сам об этом думал. Если это не люди, то их видят и без факела. А может и лучше. Но она затушила его. Они погрузились во тьму… На целых десять секунд. Вопль раздался снова и с ним зажегся факел. Наконец-то на лице Эоноры проступило удивление. Если по ней это заметно, то Йеретон боялся представить, как перекосило его самого.

Эонора бросила нож вперед. Несколько ударов об дерево и тишина.

– Попала? – спросил Йеретон.

Ответом ему был вопль еще громче. Он вытащил оба своих клинка и осторожно шагнул вперед. И еще чуть-чуть, и еще чуть-чуть. С ним рядом ступала Эонора с ножиком между пальцев. Ее огромный меч так и оставался за спиной. Хотел Йеретон это подметить, да только было не до этого. Они медленно продвигались вперед, а вопли становились сильнее. Звонче. Тоньше.

Наконец, когда звук был на пике громкости, они увидели его источник. Оно двигалось, оно вопило. Оно отбрасывало маленькую тень, и само выглядело не многим больше фляги с вином. Оно было завернуто в серую материю, и при ближнем рассмотрении по всем внешним признакам это был…

– Ребенок? – спросил Йеретон.

Глава 3. Дети и магия

– Ребенок? – спросил Йеретон.

Тот вой, что пробирал до мурашек, превратился в обычный детский визг. Маленький сверток со сморщенным от плача лицом пытался двигаться. Сил было недостаточно, но по усердию казалось, что он хочет разорвать оковы в виде серой простыни. Даже не ребенок – младенец. Такой не прожил бы без матери долго. Точно не здесь. Йеретон не двигался. Толи от того, что был удивлен до ступора, толи от предвкушения ловушки, что стоит за этим младенцем. Эонора разделяла его состояние.

– Ребенок, – повторила она.

– На это тоже легенда найдется?

– Если и найдется, то я ее не знаю.

Рядом с головой младенца неприметно для беглого взгляда воткнулся нож. Тот самый, что метнула Эонора. Она вытащила еще один. И замахнулась для броска. Йеретон еле успел остановить ее запястье рукоятью кинжала.

– Ты что, собираешься кинуть нож в младенца?

– Мне нужно проверить кое-что.

– Что ты собираешься проверять с ножом и ребенком? Насколько прочная у него кожа? Не знаю, как у вас в горах, но в обычном мире за убийство детей даже праведники горят в аду. Убери. Просто оставим его здесь.

– Оставить его умирать от голода – равное убийство, – Эонора ослабила руку, – Если не хуже.

– Не мы его тут оставили.

Йеретон отступил от нее. В этот же миг Крыло-Удачи метнула нож также легко, как шулеры бросают кости. С таким же безмятежным видом. Нож отскочил от стволов деревьев несколько раз. Йеретон лишь успел крикнуть:

– Нет!

Но утробный плач не утих. Все также раздражал ухо своим постоянством. Нож воткнулся в землю рядом с предыдущим.

– Я думал, ты не промахиваешься, – сказал Йеретон

– Я попадаю туда, куда нужно. Всегда. Выходит, его судьба не должна завершиться здесь. По крайней мере, не от моей руки.

– Уверен, ему от этого стало легче. Пойдем.

Эонора не торопилась. Она мотала головой, осматривала вопящий сверток. Свободная рука вытянула из земли два ножика и подкинула вверх. Они покрутились в воздухе и падая приземлились в свои места на поясе. Младенец, видимо, разглядел этот трюк, потому что его плач вдруг прекратился. Теперь они оба пялились друг на друг с одинаковым интересом.

– Думаю, мы должны взять его с собой, – сказала Эонора.

– Абсолютно, нахрен, нет! У тебя из вариантов только крайности? Убивать его – дело нехорошее, но взять с собой – безумие! Это же, блядь, младенец. Он кричит, обсирается и просит есть. И я даже не представляю, чем ты собираешься его кормить. Вином из твоей фляжки? Или из других твоих фляжек?

– Успокойся, – Эонора подняла руку ладонью к Йеретону. – Нет, так нет. Я всего лишь иду за тобой.

– Вот и решили.

Йеретон прошел мимо ребенка, но тот все молчал и смотрел на спутницу. В какой-то момент послышалось что-то похожее на смешок. Эонора чуть помедлила, затем скорчила странную гримасу – наверное, на прощание, – и двинулась вперед. Только тогда послышался плач снова. Не сказать, что Йеретон считал этот поступок хорошим. Не сказать, что считал его правильным. Да что уж там, его и средним назвать было трудно. Оставить ребенка на смерть – дело темное. Но увидеть своими глазами, как он умирает от голода, а вместе с этим выдает своим предсмертным плачем их расположение – это казалось худшим развитием событий. Лучше умереть одному, чем троим.

– И что ты имел ввиду под «другими фляжками»?

– Я…

Его перебил потухший факел. Среди шороха, что издавал сам Йеретон, было слышно, как Эонора бьет кресалом по кремнию. Она била все сильнее, но ни одной искры не вылетело.

– Какого черта? – спросил он

Она прекратила бессмысленные попытки и сказала:

– У меня есть мысль. И если я права…

Послышались шаги. Один, другой. Каждый из них был тише предыдущего. И этому была причина. Когда на кончике факела появился тлеющий огонек, Йеретон увидел, что спутница отошла назад. Чем дальше она отходила, тем ярче светился факел. На проверку, она сделала несколько шагов вперед, и стало темнее. Йеретон поравнялся с ней. Место, где они стояли не отличалось ничем от того, что было впереди, и от того, что было позади. Кроме одной мелочи. До уха доносился, режущий слух, детский плач. Сложно описать выражение лица Эоноры. Что-то среднее между «я же говорила» и «мне самой это не нравится».

– Я в этой жизни ненавижу две вещи: детей и магию. Потому что, на костях не гадай, и то и другое несет проблемы. Что же принесет этот?

– Мы можем попробовать идти по темноте. Может факел зажжется, когда отойдем достаточно далеко.

– Ага, – буркнул Йеретон и перехватил факел. – Ребенка несешь ты.

Ребенок лежал на том же месте. Несмотря на все старания, он не смог сдвинуться или перевернуться. Морщины от эмоций на его мелком личике тут же разгладились, когда Эонора взяла его на руки. Она выпучила глаза и высунула кончик языка, от чего послышался короткий смешок.

– А как плакать, так он часами готов… – сказал Йеретон.

– Неужели, вы родственники?

– Неужели, в горах умеют шутить?

Факел горел ярче, чем до этого. Видно было шагов на десять, а то и двадцать вперед. Хоть какая-то польза. Оставалось молиться, чтобы он не захотел есть в ближайшее время. Знать бы еще, как долго должно длиться это «ближайшее время». Может, по пути они встретят магическую мать, которая отблагодарит их за воссоединение с чадом. Даст столько золота, сколько они смогут унести вдвоем, и не придется идти еще глубже в проход. Соврать заказчику, что прохода на месте не было, вернуть потраченный аванс и заняться, наконец, чем-нибудь не столь опасным. Это было бы идеально. Но когда такое бывало? Когда все шло как-нибудь, кроме как хреново? Уже и не упомнить.

– Это мальчик или девочка? – спросил Йеретон.

– Не знаю. На вид мальчик. Сейчас не лучшие время и место, чтобы проверять.

Коридор из сплетенных деревьев все тянулся вдаль. Деревья похожи одно на другое, трава под ногами хоть и редкая, но равномерно покрывала землю. Они шли уже около часа, но никаких перемен в окружении. Ничего, что отличало бы этот отрезок прохода от любого другого. От такой схожести становилось не по себе. Он старался не смотреть на стены, чтобы не закружилась голова. Но кроме них смотреть было особо не на что. На спутницу – странно, на ребенка – еще страннее. Взгляд во тьму впереди только разочаровывает отсутствием выхода. А от взгляда на факел глаза заболят. Должны бы заболеть. Хотя-бы пляшущий отпечаток света должен бы остаться. Но от огня этого факела даже зажмуриться не хотелось. Йеретон вглядывался в его движущиеся языки, закрывал глаза, но не видел рисунка. Он поднес пламя ближе.

– Чего встал? – спросила Эонора.

Когда он успел остановиться? Видимо, факел завладел всем его вниманием. Было что-то еще. Что-то, что сбивало с толку.

– Чуешь чем пахнет? – спросил он.

Эонора сделала несколько коротких вдохов.

– Нет. Ты что-то учуял?

– Нет… Факел очень интересный. Обычно от них хоть немного дымом воняет, а этот…

Он поднял руку над пламенем. Сколько нужно продержать, чтобы почувствовать жжение огня? Не так уж и долго. Но сколько бы Йеретон ни держал, не чувствовалось ничего, кроме легкой дрожи в мышцах. Он подносил ладонь все ближе и ближе, пока не коснулся промасленной тряпки на конце – едва ли теплее, чем все, что их окружало. А огонь двигался сквозь руку, как ни в чем ни бывало.

– Блядская магия, – шепнул Йеретон.

– Думаю, это значит, что мы близко.

– Да, нет. Мы далеко… – он пошел вперед: – Мы далеко от таверн, далеко от кроватей, далеко от борделей, далеко от тепла и невероятно далеко от солнца.

– Зато живы, – сказала Эонора.

– Кто знает. Сможем точно сказать, когда выйдем из леса.

– Если выйдем.

– Давай, все-таки, о плохом буду я.

Эонора пожала плечами. Это было последнее, что хоть как-то отличало одно мгновение от другого. Они шли по ощущениям несколько часов, а вокруг ничего не менялось. Каждый сук на стене из деревьев, каждый лист, каждая травинка будто повторялись из раза в раз. От этого подташнивало. Было довольно просторно, но Йеретон ощущал себя запертым в бочке. Иногда ребенок начинал выть. Эонора тут же его раскачивала. Работало это с переменным успехом. Каждый раз Йеретон сдерживался, чтобы не начать биться головой о деревья.

И вот снова плачь. Зубы и кулаки болели от сжатия. Он вынул нож.

– Ты чего? – спросила Эонора.

Йеретон вырезал крестик на дереве. Достаточно большой и глубокий, чтобы бросился в глаза.

– Так хоть будем знать, что не стоим на месте.

– Мы и не…

– Ты поняла, о чем я!

Сколько еще они шли? Даже на лице Эоноры проглядывалась усталость. Выли оба желудка. Может у ребенка тоже, но он глушился их урчанием. Сапоги сдавливали ноги, или они распухли от непрекращающейся ходьбы. Повезло хоть подошва еще на месте. Но большим пальцем Йеретон уже чувствовал легкий свознячок. Если не сделать с ним что-нибудь сейчас, то через пару часов придется собирать сапоги по кусочку. Он остановился и воткнул факел в землю.

– Отдых?

– Отдых, – сказала Эонора. – Подержишь немного?

Она протянула ему ребенка. Хотелось отказаться, но, глядя в усталые глаза, язык даже не повернулся. Легче, чем казалось. Теплее, чем казалось. Маленький сгусток слез и соплей посмотрел на Йеретона. Тихо и очень внимательно. Эонора в это время сняла меч и небрежно бросила к деревьям. Сама пару раз хрустнула спиной и села рядом, скрестив ноги. Спиной уперлась в стену из деревьев.

– Можешь отдавать, – сказала она.

– А, да…

А ребенок все изучал его. Отвернулся он только когда оказался на руках второй няньки. Эонора постелила плащ на колени и в эту импровизированную кроватку положила сверток. Она развернула материю, которая служила пеленкой.

– Это мальчик.

– Надо было деньги ставить, – сказал Йеретон, снимая сапоги. – Как бы мы жили без этого знания?

– Я хотела посмотреть не обгадил ли он пеленку.

– Ну… либо его дерьмо тоже не пахнет, либо нет.

– На удивление, – она повернула материю обратной стороной и начала пеленать. – Младенцы в храме гадили раз по десять на дню.

– Нам достался сдержанный.

– Или ему просто нечем.

На этом желудок снова дал о себе знать. Йеретон достал мешочек с провиантом. Не так много, как хотелось бы. Даже не так много, как требовалось. Но хоть голод отступит на время. Он сел рядом с Эонорой и положил запасы на середину.

– Пополам! – сказал он. – При условии, что, если найдем еду, забираю две трети!

– Если найдем, – она достала вино. – Хорошо.

Казалось, в мире нет еды вкуснее, чем пересоленое мясо и позавчерашний хлеб. Разве что чуть смоченные глотком вина. На дне мешочка остались два шарика из орехов и овса, склеенных медом и высушенных. Йеретон долго не решался их съесть, хотел оставить на голод посильнее. Но если голод будет сильнее этого, то одним таким шариком его не успокоишь.

«Лучше уж нож» – подумал Йеретон и разделил со спутницей последнюю еду.

Ребенок будто ждал, пока они поедят. Ни звука за все время остановки. Только бегающие маленькие глазки выдавали в нем присутствие жизни. Эонора легонько похлопала его по щекам, от чего он поморщил нос. На ее лице тоже что-то появилось. Что-то отдаленно похожее на улыбку.

– Любишь детей? – спросил Йеретон.

Она не ответила. Продолжила раскачивать его между колен, двигаясь вместе с ним. Йеретон вспомнил о деле поважнее. Правый сапог. Подошва немного отошла спереди. Вроде еще недавно он покупал их у торговца охотничьими снастями. Как он сказал: продержатся до конца жизни. Уверенность, что торговец соврал уже была немного расшатана. Но что поделать, нужно как-то чинить.

Кусок материала, что Йеретон держал под одеждой, уже пропах его потом. Запах был особенно сильный, когда он вытаскивал зубами нитки. Несколько таких он переплел в одну толстую бечевку.

– У тебя случайно шила нет?

– Ты правда об этом спрашиваешь?

– Нет… Можно тогда один из твоих ножиков?

Эонора вздохнула и вытащила один. Йеретон протянул руку, но у спутницы была другая идея. Она бросила нож в противоположную стену. Один отскок, и лезвие воткнулось в дерево рядом с его головой. Йеретон невольно отдернулся. Кому другому сразу бы вцепился в горло, но в случае с ней не было смысла злиться. Хотя сердце и заколотило.

Он выдернул ножик. Толщина точно не как у шила, но тоньше его ножа. Уже что-то.

– А если бы ты промахнулась?

– Пришлось бы нести факел самой.

Сапожником он никогда не был, и никогда не следил за их работой. Может и стоило бы. Во многих моментах жизни это было полезное умение. Может не пришлось бы менять обувь после каждого второго задания. Но сейчас он исходил из того, что умел. Точнее из того, что пришло в голову. Ножичком проделал отверстие в носке – как можно ближе к подошве. Получилось больше, чем хотелось бы. Через это же отверстие проткнул подошву. Тоже довольно большое. Одна надежда, что по пути не будет много воды. Бечевкой плотно перетянул их несколько раз, чтобы закрыть просвет. Так себе работа, но лучшего выхода Йеретон не придумал.

Второй сапог вроде цел. По крайней мере, достаточно цел. Йеретон глянул на ножик.

– Как они не втыкаются, когда ты их бросаешь?

– Втыкаются. Иначе зачем их бросать?

– Я про отскоки. Как они не втыкаются сразу?

Эонора хмыкнула.

– Не задумываюсь об этом. Некоторые вещи просто происходят.

– Может дело в ножах?

Он взвесил его на ладони и повернулся на Эонору. Чуть размахнувшись, Йеретон метнул нож в противоположную стену. К его разочарованию, не было слышно множественных стуков. Нож воткнулся.

– Видимо, нет, – сказала Эонора.

Теперь придется вынимать. Йеретон натянул сапоги и с хрустом в коленях поднялся на ноги. Зад немного затек от сидения на земле. Пришлось немного постоять, пока пройдут колики. Он потянулся за ножом. Голова снова пошла кругом, но не от того, что резко встал. Когда Йеретон подошел к стене из деревьев, нож торчал ровно посередине вырезанного крестика.

– Блядская магия.

Глава 4. Ситуации

– Может, это не твоя метка? – спросила Эонора.

Крестик Йеретон высекал большой, чтобы осталась как можно большая площадь без коры. Это место не потемнело. В щелях остались мелкие обломки древесины. Уверенности, что это именно его работа было столько же, сколько у художника перед не высохшей картиной.

– Мы пойдем назад, – сказал Йеретон. – Так быстро, как сможем.

Самому не нравилось эта дрожь в голосе. Но уверенный тон – дело второе. Видимой опасности не было, но он всем своим естеством ощущал невидимую. Ту, что скалится, глядя на них двоих. Троих, если считать ребенка. Щетина на голове вставала дыбом от одного взгляда на метку. Неестественно, ненормально, пугающе… Йеретон не мог подобрать нужное слово.

Эонора поднялась. Меч дернула за лямку и закинула за плечо. Как только она удержала равновесие под его тяжестью, да еще с ребенком на руках?

– Я могу понести меч, если…

– Не можешь, – отрезала она.

Йеретон поднял факел – еще одну неестественную вещь, – и они побежали назад. Туда, где должно бы быть это «назад». Ребенок выл во все горло от начавшейся суеты. Его можно понять. Йеретону это нравилось не больше. Каждый раз, когда в задание вмешивается магия, все идет не по привычным правилам. А когда все идет не по правилам, приходится импровизировать. Метр за метром, шаг за шагом, мышцы забивались. Трудно было понять, где заканчивается нога, и начинается земля. Но нужно пробежать как можно больше. Чтобы компенсировать потраченное время.

– Стой! – крикнула Эонора и выставила руку перед его животом.

Получилось подставить ногу, но Йеретона все равно потянуло вперед. Невидимая сила, что приковывает к земле всех и вся. Он приземлился на плечо и кувыркнулся вперед. Неплохой бы вышел акробатический трюк, подготовь он его заранее. Лопатка как стрелой прошибла тело болью. Как же хотелось что-нибудь сломать, будто от этого боль уйдет. Раскусить бы свои зубы, пробить бы ногтями дыры в ладонях. Но боль отступила. Факел валялся неподалеку, пришлось немного доползти. Больше, чем на задницу, Йеретон подниматься не стал.

– Нахрена? – спросил он.

Эонора указала вперед на лезвие ножика, наполовину торчащее из вырезанного креста. Она вытащила его и протянула Йеретону. Тот же нож, что он еще недавно взвешивал в руке. Они переглянусь. И слов не нужно было произносить, чтобы понять. Она просто кивнула. Ловушка. Теперь уже точно.

– Впереди нет выхода… – мыслил вслух Йеретон.

– Позади тоже.

Постепенно он это понимал. Видел, как бежит из одной стороны в другую тысячи раз. Как отрастают борода и волосы, как ногти стачиваются об кору деревьев. Он видел, как умирает от голода, как пытается повеситься на собственном ремне. Как бежит. Снова и снова. От этой картины потряхивало все тело. Он отползал назад, к другой стене. Потихоньку поднялся на трясущихся ногах. Перед глазами все сужалось, в ушах звенело. Йеретон прижался к стенке и со всей силы оттолкнулся. Со всей возможной на таком расстоянии скоростью он врезался в дерево с крестом. У боли от удара, казалось, был свой звук. Тонкий писк, что слышал только Йеретон. Мог быть намного громче, без той пары глотков вина. Он отошел обратно, разминая плечо. Ударить во второй раз тем же, или лучше сменить? Об это подумать не успел. Паника заставляла его действовать. То же плечо, та же боль. И снова. И снова.

– Хер я тут сдохну! – прорычал Йеретон

– Ты пытаешься выбить дерево.

– Хер я тут сдохну!

***

Йеретон лежал на земле. Сыпать проклятьями он перестал вместе с попытками выбить злосчастное дерево пинками. Он лежал и ждал, пока плечо перестанет гореть от боли. Никогда не стоит идти на поводу у эмоций. Ясный ум – невредимое тело. Хороший был бы девиз, но лежа на спине и поскуливая при движениях, он сомневался, что ему такой подойдет.

– Ладно, может, сдохну именно тут.

Он подвигал ногой. Сколько было ударов, а на дереве только пару кусков коры сбилось. Зато сапог, что он только зашил пронес сквозь себя каждое столкновение. От движений подошва шлепала по стопе, создавала приятный ветерок.

– Последнее время, каждое место так и норовит стать моим захоронением. Может, пора дать одному из них шанс?

В стороне, куда он не хотел поворачиваться, слышался стук и скрежет. И снова стук и снова скрежет. Иногда их прерывал детский голосок, что старался перерости в плач, но резкое «Тсс!» его пресекало. И по новой. Стук, скрежет. Йеретон повернулся. Несогласная с таким решением шея стягивала мышцы назад. Но он успел углядеть Эонору, стругающую край дерева маленьким ножиком.

– Что думаешь, Крыло-Удачи?

– Думаю, ты как подожженные опилки. Горишь хорошо, но очень недолго.

– Что ты имеешь ввиду?

– У тебя бурный пыл, но он ослепляет твой разум. Это не обязательно плохо, если есть упорство. Но сейчас ты лежишь на земле, стонешь от боли и размышляешь о том, где бы было лучше умереть. Опилки перегорели и превратились в пепел, а могли разжечь костер.

Не сказать, что она была не права. Но и не сказать, что от этого не было обидно. Самую малость. В конце концов, ничто не обижает больше правды.

– Ты, значит, у нас костер? – спросил Йеретон. – Ну давай тогда, гори. Спали нахрен эти деревья.

– Я скорее свечка. Горю не ярко, и не даю много тепла. Но пламя держится немного дольше.

Он подул в ее сторону, проверяя сможет ли сдуть ее пламя отсюда. Но она продолжала скоблить дерево маленьким ножом. Под ногами собралась небольшая горка стружки. Или опилок.

– Пытаешься срубить дерево ножом?

– Ковыряю проход. Ты сбил немного коры с одного боку. Попробую сделать просвет, чтобы пролезть.

– Долго же ты скоблить так будешь.

– Сколько потребуется.

Проход Эонора решила сделать между двумя деревьями. Поочередно срезала кусочек за кусочком то с одного, то с другого ствола. Не самый хитрый план. Даже будь у них инструменты, это была бы долгая и выматывающая работа, а с меленьким лезвием и без припасов, кто знает.

Он отвернулся. Сведенные вместе деревья заменяли здесь потолок. Плотно-плотно, будто кто-то собственноручно ставил деревья одно к другому и проверял, чтобы сходились без просветов. И так каждое впереди и сзади в бесконечно повторяющемся коридоре, в который можно войти, но нельзя выйти. В котором нет ветра и нет живности. В котором факелы бесконечно светят, а младенцы просто появляются.

«Блядская магия» – выругался про себя Йеретон.

– По тебе не скажешь, что тебя все это удивляет.

Эонора не остановила работу. Все также усердно, но уже чуть медленней. Дыхание ее стало громче.

– Бывала уже в таких ситуациях?

– Не думаю, что такие ситуации бывают больше раза за жизнь. И это если очень не повезет.

– Ладно, не именно в таких. В подобных ситуациях. Ну знаешь… с магией.

Она ненадолго повернулась на него лишь для того, чтобы посмотреть, как на круглого дурака.

– Я и с первого раза поняла, о чем ты. Я встречалась с магией. Даже немного творила, вопреки запретам неба. Но настолько много ее еще не было. Настолько проклятых мест я не встречала.

Ребенок снова собирался завопить. Эонора шыкнула в его сторону, но это только подогрело недовольный визг. Она воткнула ножик в дерево и взяла его на руки. Они устроились рядом с Йеретоном. Возможно, для нее это был повод прекратить работу и передохнуть. Сама она в этом точно не признается.

– Если после такого человек снова оказывается в подобном месте, – продолжила она: – то он либо идиот, либо нагрешил на несколько жизней вперед.

– И за какие же грехи ты здесь?

Она подняла ребенка перед собой. Смотрела ему прямо в глаза, будто пыталась найти в них что-то. Казалось, что вот-вот скорчит рожицу или улыбнется, как делала это все время. Но лицо оставалось без единого следа эмоций. Только на века что-то блеснуло, но исчезло, как только они сомкнулись.

– Грехов хватает, – тихо произнесла Эонора. – Но я все равно знаю, что Владыка Неба оберегает меня. У его жрецов нет страха перед магией.

Йеретон только усмехнулся. Всем бы столько уверенности, сколько у религиозных людей в их божестве. Он попробовал встать. За сегодняшний день он уже и не надеялся, что удастся это сделать без боли. Может, будь он таким же жрецом какого-нибудь храма, высшая сила уберегла бы его от ушибов и переломов. Может и от глупости, которая привела его сюда.

– Ну а ты? – спросила она. – Не считая недавней паники, держишься вполне достойно. Уже сталкивался с магией?

Хотелось рассказать эту историю, как страшилку у костра. Хотелось обернуть все в шутку или покрасоваться бесстрашием, мол: «смотри, для меня это пустяк». Но стоило открыть рот, как снова нахлынули воспоминания. Не столько образы, сколько страх и боль. Не столько слова, сколько крики. Не заметно для него, кулак снова сжимал кусок ткани, которого не было. И весь этот коридор, с его бесконечно повторяющейся тропой стали не такой уж проблемой.

– Разок-другой, – отшутился Йеретон. – Ну тут уж не знаю: по глупости или за грехи я здесь. Может и то и то.

Работа с деревом явно не входила в ее обязанности в храме. Не так уж и много она успела состругать. Не мудрено. Йеретон, стиснув зубы, встал на ноги. Ножик-долото еще не успел затупиться. Нужно бы купить парочку в горном храме. Он огляделся в поисках сучка покрупнее. Был один достойный, но прыжка не хватит, чтобы его достать. К тому же, мышцы не дали бы подпрыгнуть высоко.

– Сбей-ка мне вон тот, – попросил он.

Эонора посмотрела на ветку и покачала головой.

– Слишком толстый, нож застрянет. А нам нужен каждый из них.

– А если посильнее метнуть?

– Посильнее застрянет. Зачем тебе ветка?

Пониже не было ничего толще большого пальца. Кто-то явно постарался, чтобы стволы оставались ровными вплоть до самого «потолка». Но раз он собрался импровизировать, так нужно разогнаться на полную! Он поднял факел и постучал им по стволу. Пламя как горело, так и продолжало гореть. Даже искорки не посыпались.

– Что ты делаешь?

– Я какое-то время – в перерыве между глупостями вроде этой – успел поработать руками. Даже с деревом немного. Не назову себя великим плотником. Да и в целом плотником. Но принцип смог вынести. Когда работаешь с чем-то крупным, нужны два инструмента: то, что срезает древесину, и то, что стучит сверху.

Он приложил лезвие под небольшим углом и стукнул несколько раз факелом. Кусок, что он сумел выломать был небольшим, но больше, чем высекала Эонора.

– Неплохо, – сказала она.

– Да… Для подожженных опилок.

Глава 5. Неясности

Земля холоднее с каждым днем. Постепенно она остывала все больше и больше. Лишнее напоминание, что и в этом месте наступает зима. Рохлю это касалось как никого другого. Каждый день, лежа животом на земле по паре часов, начинаешь чувствовать разницу, проносить ее через кожу, плоть и кости. Вчера было теплее. Скоро все усложнится. Станет меньше времени, больше дискомфорта, придется тратить больше хвороста на костры, добывать больше провианта, при этом есть меньше. Зима и в обычной жизни была не сладким временем, а здесь… Здешнюю зиму Рохля еще не видел. Будет о чем расспросить Тэтта. А пока он лежал.

Руки вытянуты перед собой. Одна сжимала древко лука, вторая держала тетиву со стрелой. Полная готовность к действию спустя час бездействия. Может и больше. Каждый день он ходил сюда, каждый день ложился в одном и том же месте. Потому что Гокма так сказал, а этого ублюдка слушали все. Рохля сомневался, что бородатый правда видит будущее, но каждый в лагере так и старался подсесть на уши с байками о том, как Гокма спас им жизнь своими видениями. Лучше перебдеть. К тому же, пока Рохля выполняет его распоряжения, никто не сможет сказать, что он ни хрена за день не сделал. Хотя в этом было больше правды. Регулярно ложиться в одном месте и ждать добычу – не сильно много, чтобы назвать это работой, но достаточно, чтобы взять хоть половину вечерней порции. Он бы и меньше брал, но желудок кричал громче совести.

Захотелось пить. На такие случаи у Рохли всегда был плоский маленький камушек, спрятанный под кожаным браслетом. Он закинул его в рот и перебрасывал от одной щеки к другой. Непонятно как, но жажду это утоляло. Отец научил этому трюку. Да, и трюком-то нельзя было назвать. Просто камушек во рту.

На секунду показалось движение впереди. Но это просто разум дорисовывал то, чего там быть не могло и в помине. Разум Рохли делал так на каждой вылазке по два раза. Тело все равно вздрагивало, будто в первый. Ничего, только пустырь, что становился все тусклее и тусклее. В этом проклятом месте солнце заменяло красное небо. Вся земля дальше десяти шагов казалась черной, будто выжжена, и чем дольше вглядываешься, тем чернее она становилась. Солнца не было, но была ночь. А она умела подкрадываться. Гокма сказал, что он увидит добычу в этом месте, но что он сможет увидеть в ночных потемках? Рохля медленно поднялся на колени и размялся. Он чувствовал остатки земляного холода на теле, поэтому растер места, которыми касался земли. Только потом поднял лук и перекинул через плечо. Стрелу запрятал обратно в колчан. Можно идти.

Когда он попал сюда, красный цвет давил ему на душу. Никуда от него не убежишь, только ночью в свете костра, если было разрешено его развести. Со временем Рохля привык. Воспоминания о солнце и синеве неба начинали мало по малу угасать, но он старался удерживать их как мог. Каждую ночь перед отбоем он прокручивал свою жизнь в городе со всеми его красками, звуками и запахами. Трудно удерживать их первоначальную яркость, когда перед глазами даже его зеленый жилет отдает красным.

Внезапно ему стало не по себе. Больше чем обычно. Каждый день проведенный здесь был неприятен по-своему, но сейчас все ощущалось по-другому. Живот скручивало от волнения, появившегося из ниоткуда. Кулаки непроизвольно сжимались и разжимались, на виски что-то давило, и постоянное чувство, что кто-то смотрит на него также пристально, как он сам сейчас вглядывался в местность. Вокруг не было ни души. Только темнеющие вместе с небом валуны, змеей ведущие к скалам, частью которых они когда-то были, да полусухая трава местами густая, местами редкая. Сухостои, что здесь когда-то возвышались успели свалить и раскидать по кострам еще до прихода Рохли. Даже пней от них не осталось. Если кто-то и следил, то прятаться он стал бы среди скал. Когда это он успел достать лук? Когда успел вложить стрелу? Иногда такие вещи происходили сами по себе и выпадали из памяти. Инстинкт.

Рохля не выпрямлял спины. Напротив, даже пригнулся посильнее, чтобы валун рядом смог прикрыть его хоть с одной стороны. Колено задрожало, как только коснулось земли. И эта дрожь продвигалась дальше: в живот, в грудь, в плечи. Добралась даже до кончиков пальцев. Больные лихорадкой тряслись также, когда он помогал их выхаживать. Но их одолевал жар, а здесь… Здесь что-то другое. Ужас, подступивший из ниоткуда. Натянутая тетива выскользнула из пальцев. Стрела вошла в землю шагах в десяти от него. Рохля вытащил другую стрелу и кое-как вложил ее. На этот раз ухватился кулаком, чтобы не повторить осечку.

– Давай, покажись, – шептал Рохля, убеждая самого себя, что не боится.

На самом же деле, он не хотел, чтобы кто-то показывался. Надеялся, что ни стрела, воткнутая в землю, ни его тихий призыв не стали тем самым маяком, что приковал бы внимание к нему. Но пока он врал себе в своей храбрости. Врал в надежде, что в конце концов это станет правдой.

Камушек медленно двигался от щеки к щеке. Он прикусывал его время от времени. Должно бы успокоить, но эффекта не было. На лбу выступил холодный пот. Конечности переставали ощущаться, как части тела. Мало по малу становились чем-то чужим, ватным, неустойчивым. Расстояние между тетивой и древком все сокращалось.

Сколько он уже сидел? Минуты? Часы? Небо становилось все темнее. Вершина скалы постепенно сливалась с небом, на ней наконец показался кто-то. Или что-то. Прозрачный силуэт, отдаленно напоминающий человеческий. Он стоял на месте, но границы его образа были размыты, словно все время двигались. Как ни пытался, Рохля не мог полностью сфокусировать на нем взгляд. Стоило посмотреть, как он тут же оказывался чуть левее или чуть правее. Рохля знал, чувствовал, что это существо наблюдает за ним. Как мог он выпустил стрелу. Конечно, промахнулся. Как попасть по тому, в кого не можешь прицелиться? Кого не можешь полностью увидеть. Стрела пролетела мимо. Существо ее даже не заметило. Оно подняло длиннющую руку с такими же длиннющими пальцами и указала вперед. Но не на Рохлю. На что-то за его спиной.

В любой момент существо могло подойти ближе. Отворачиваться от него значило повернуться спиной к неминуемой смерти. Но страх перед неподчинением по какой-то неведомой причине был намного сильнее. Рохля повернулся.

Он приходил сюда днями, неделями. Лежал по нескольку часов, вглядывался в каждый клочок травы, в каждый камень, в каждую песчинку. Ничего в этом месте не менялось за все время, что он сюда являлся. В этой скалистой долине все казалось мертвы и от того неизменным. Но сейчас в том же месте, куда он всматривался так долго, появился лес. Густой настолько, что сложно было разглядеть, где заканчивается одно дерево, и начинается другое. И это были не сухостои, с их безжизненно возведенными к верху ветками. Настоящие, живые деревья с, пусть и поредевшими от осени, но листьями.

И тут страх утих. Он все еще боялся, но уже без той тряски в мышцах. Живот перестало крутить. Рохля начал медленно поворачивать голову. Не торопился, хоть и был уверен в том, что увидит. Пусто. Прозрачный силуэт исчез. Кажется, в этот раз он останется жив. По крайней мере будут множество других возможностей умереть. Рохля был рад и этому.

Первую стрелу он подобрал, вторая либо попадется сама на обратном пути, либо можно забыть о ней. Так часто со стрелами. Но сейчас была возможность компенсировать потерю. Рохля осторожно двигался к лесу. Кто знает, может он исчезнет также быстро, как появился, и на его рассказы все только пальцем у виска покрутят. Лучше перестраховаться. До полной темноты оставались минуты. Рохля чуть ускорил шаг.

Он начал отламывать сучья. Большие, маленькие. Будь здесь еще кто-нибудь может они бы смогли повалить дерево и через силу дотащить его до лагеря. Но Рохля был один. По крайней мере теперь. Кто или что это было, он будет беспокоиться уже в лагере. Может расскажет Гокме. В его видениях могло быть что-то похожее. И, кажется, этот сукин сын оказался прав. Конечно, деревьями не накормить лагерь, но можно обогреть. Перед холодами настоящий подарок. Жаль, что не кабан или козел. Даже волка можно было бы приготовить. Но Гокма и не говорил, что это будет еда.

Ветки ломались легко. Те, что отходили с трудом, он подбивал топориком. Небольшая кучка уже была готова к переправке в лагерь. Он подвязал тем куском бечевки, что ему выдавали каждый раз перед вылазкой. Темень уже покрывала большую часть неба. Палку подлиннее Рохля выставил перед собой, чтобы не споткнуться о камень. Опять.

Уже на пути он услышал стук. Несколько подряд. Он замер, боялся повернуться и снова увидеть того, кого нельзя разглядеть. И снова стук. Они останавливались ненадолго, затем повторялись. Рохля сделал шаг назад, и звук стал отчетливее. Кто-то стучал по дереву. В перерывах он слышал что-то еще. Что-то похожее на речь.

– Завтра, – сказал он себе, и отправился в лагерь.

***

Можно ли назвать входом в лагерь протоптанную тропу, едва умещающую одного человека? Если так, то у «входа в лагерь» сидел Риквик. Он всегда вызывался первым на охрану лагеря. С его габаритами всем было только спокойнее, зная, что их сон сторожит без одной головы великан. Тэтт все же иногда отказывал ему. «Чтобы другие не расслаблялись» – как говорил сам Тэтт. На деле, Рохля был уверен, что вождь просто иногда жалеет Риквика.

– Назовись! – его голос прогремел как камнепад.

– Это Рохля, – сказал он и ступил чуть вперед. – Кто тут еще может быть?

Риквик отставил самодельное копье. Повезло, что Рохля не наткнулся на острие, оно было как раз на уровне горла. Умел здоровяк прицелиться.

– Чего так долго? Уже думали ты там подох.

– Не дождешься.

Он подтянул связку сучьев. Не такая уж и легкая, если протащить ее достаточно долго. Риквик поднял ее одной рукой, будто она весила не больше его копья.

– Нашел кой-чего. Может пока холодная смерть нам не грозит.

Здоровяк крутил ветки, будто пытался понять, что с ними не так.

– Я вчера облазил все в километрах от лагеря, нашел одного высохшее блядское дерево. Откуда ты достал это?

– Будет о чем рассказать старикам, а? Раз взял, сможешь до пещеры донести? Я малость выдохся.

Риквик поднял связку и погрузил на плечо. Рохля врал только отчасти. Сам того не замечая, он опирался на палку все то время, что стоял у «входа в лагерь».

– Не много тебе нужно, чтобы устать.

– Я маленький, мне нагрузки мало не бывает.

– Думаешь, противнику будет дело до того, что ты ростом не вышел?

Дрожь или воспоминание о ней прокатилось по всему телу. Рохля всю дорогу пытался сосредоточиться на дороге, на камнях и ямах, на звуках собственных шагов и тяжести груза, царапающего кожу при каждом движении. Он старался подавить воспоминание о том существе, что наводило ужас, даже не показавшись на глаза. И у него это получалось вплоть до сего момента.

– Ты думаешь, с местными противниками получится вступить в схватку?

В темноте было сложно понять эмоции, но Риквик умел слишком громко молчать. Может от того, что был согласен, может от того, что ему надоел разговор. В любом случае точка была поставлена.

Лагерь мало по малу перемещался в пещеру. Днем старики тратили все свободное время, чтобы продумать, как будет лучше пережить надвигающиеся холода. И раз часть провианта и снаряжения отнесли в пещеру, значит понемногу дело шло.

Над пещерой и вдоль скалы самодельный козырек от дождя или от солнца. Сделан он из нескольких слоев сухой травы и засохшей глины. Опиралась не хитрая конструкция на деревянные балки и валуны с человеческий рост. Хотел бы Рохля увидеть, как его возводили, но козырек уже был до того, как он сюда попал. При нем только замазывали дыры. Под ними все еще стоял самодельный столик с такими же самодельными инструментами для выделки камня под что-то похожее на настоящее оружие. Уж чего в этом месте было навалом, так это камней, а значит и оружия всегда будет в достатке. Чуть дальше стоял станок по обработке кожи, а рядом большой плоский камень для разделывания туши. Рохля до сих пор не видел в этих краях ни одного животного, но раз в неделю или две стол окроплялся кровью, на станке сушилась кожа, а в порциях еды появлялось мясо. Шалаши еще стояли на местах, но людей ни в них, ни рядом не наблюдалось. Как и костра возле прохода. Но зато на стенах пещеры играл свет от языков пламени.

– Они перенесли костер? – спросил Рохля.

Но Риквик уже бросил сучья у входа и удалялся на свой «сторожевой пост». Иногда удивительно, как ему удавалось быть таким тихим, в такой тишине.

Раз костер перенесли, то и их маленькие собрания теперь не на открытом воздухе. Рохля поднял связку и понес вглубь пещеры. Даже свет на стенах больно бил по глазам, но это приятная боль. Свет все-таки. Спотыкался он, правда, даже больше, чем в темноте. Не хотелось упасть на свои же ветки и проткнуть одним суком легкое.

Их было двенадцать. Не считая Рохлю, Риквика и Гокму. Раньше было еще пятеро, но они затерялись на вылазке. А по словам местных старожилов, в самом начале их было почти сорок. Правда это или нет, Рохля не допытывал. Всегда находились дела поважнее. Сейчас двенадцать человек. Все сидели с двух сторон от Тэтта, все смотрели округлившимися глазами на только пришедшего.

– Рохля! – сказал Тэтт. – Ты где шарохолся? Я уже о твоей смерти хотел объявить.

– Торопишься, вождь.

– Не пугай нас так больше, – он поднялся на ноги с настила из сухой травы, и подошел к Рохле. – Что это у тебя?

Он бросил связку к ногам Тэтта. Не столько, чтобы покрасоваться, сколько от усталости таскать лишний груз.

– Одна из причин задержки.

Вождь вытащил одну из веток и покрутил в руке. В какой-то момент даже поднес поближе к носу и сделал пару небольших вдохов.

– Свежее. Где достал? Риквик вчера…

– Да, слышал. Если ничего не изменится, то завтра будет много работы. Расскажу все за едой. И мне бы с Гокмой поговорить.

– Интересно, – сказал Тэтт и похлопал Рохлю веткой по плечу, – он тоже не прочь с тобой поболтать.

– Мне уже бояться?

– Когда дело касается Гокмы, – подал голос Гнедой, – всегда лучше бояться.

Гнедой уже собирал пальцем остатки похлебки, напомнив желудку Рохли о необходимости питаться. Они пришли с разницей в месяц. Тогда Гнедого можно было считать за двоих с его огромным брюхом. Сейчас же, они с Тэттом были примерно одной комплекции. Видимо, тело решило истратить припасенный жир. Молвир протянула Рохле миску с похлебкой. Грибная. Кроме камней в этих краях и грибов было в достатке. Он поблагодарил ее и присел у костра.

– Рассказывай, – сказал Тэтт с того конца. – Откуда такое богатство?

– Если скажу, что само появилось, поверите? – ответил Рохля, причавкивая после каждого слова.

Он не был большим любителем грибов, но от голода они казались ему лакомством, достойным королей.

– Ну, скажешь, что так и было, мы поверим, но сам понимаешь…

– Понимаю, но, в общем и целом, примерно так и было. В той глуши, куда меня послал Гокма, внезапно появился лес.

Присутствующие разделились на тех, кто одарил историю легким смешком, и на тех, кто недоверчиво скривил губы. Тэтт скорее относился к первым

– Знаешь, я ведь немного преувеличил со словом «поверим».

– Ты же ходил туда со мной. Помнишь, как там все было. И если там появился лес, то ты это заметишь. Сходим завтра вместе.

– Так ты не шутишь? – он медленно положил ветку и отодвинул от себя. – За время, что я здесь провел, я понял, что магия в этих краях имеет недоброе начало. И такие сюрпризы… Лучше и правда поговорить с Гокмой.

Периан сидел по правую сторону от вождя. Его седая борода была чуть испачкана бульоном, но с его тяжелым взглядом даже это не убавляло серьезности его тону:

– Если парень серьезно, то нам первым делом стоит туда пойти. Пятерых, я думаю хватит, чтобы свалить и донести пару деревьев. Магия – не магия, а бревна лишними не бывают. Я не хочу рыть ямы для трупов в эту зиму.

Тэтт потер виски и оглядел связку веток.

– А если это приманка? Как бы не пришлось копать ямы еще до зимы. – он еще раз нюхнул ветку и подержал ее над костром. – Поднимись к Гокме, расскажи все. Если даст добро, то завтра пойдем. Только, Рохля, – вождь указал на него горящим концом ветки: – расскажи ему ВСЁ. Я вижу, что ты о чем-то умалчиваешь, и, видит Бог, не мне тебя допрашивать. Но Гокма должен знать.

– Хорошо, вождь.

Тэтт умел заглядывать в самую душу. И после этого становилось даже стыдно, что ты не открыл ее с самого начала. Сейчас Рохля не видел причин, чтобы не сказать сразу:

– Мне показалось, что там есть кто-то еще.

– Люди? – спросил Периан.

– Не знаю. На всякий случай, лучше быть готовыми.

– Поговори с Гокмой, – сказал Тэтт.

На этом Рохля поднялся на ноги. Жаль было уходить от костра. К его приходу останутся только тлеющие угольки. Хотелось верить, что это не последний костер в этой пещере. Молвир поднесла наполовину наполненную флягу. Судя по запаху, грибная похлебка была и там.

– Он второй день ничего не ест. – сказала она. – Можешь…

– Да, конечно. Что-то еще передать?

– Чтобы спустился, если будет дождь, – с тихой печалью в голосе сказала Молвир.

Рохля перекинул веревку фляжки через плечо. За голодом и разговором, он и не заметил, что все снаряжение до сих пор при нем. Пусть и немного, но до Гокмы добраться будет проще без них. Колчан, лук и топорик он оставил у стены, и вышел наружу. Дождем вроде не пахло.

***

Гокма предпочитал проводить время на вершине скалы. Не сказать, что она была сильно высокой, но добираться наверх в потемках по ощущениям было, как покорять горы на севере. Путь, что днем можно было пройти десятки раз так и не посмотрев перед собой, ночью не поддавался даже с факелом. А факел Рохля не взял. Может потому Гокма и не спускался, что боялся упасть.

Приходилось всеми четырьмя конечностями касаться земли, чтобы тело не перевешивало. Одно неверное движение, и покатишься вниз по склону. Если повезет проваляешься месяц, и половина лагеря будет голосовать за то, чтобы тебя прикончить. Так было с Лиэлем. Правда, в конце концов он все равно помер, а Периан бурчал, что только зря еду переводили. Поэтому Рохля был осторожен, хватался за каждый выступ так, будто от этого зависела жизнь. Небо не на много светлее скалы, только по нему и можно понять, где она заканчивается. Хоть и с трудом.

– Ну ты хоть голос подай, старый хер! – тихонько выругался Рохля.

– А ты вроде и так справляешься, – послышался голос Гокмы.

Намного ближе, чем он ожидал. От такой неожиданности нога скользнула по камню, и живот врезался в неровную поверхность. Хорошая новость в том, что путь почти пройден. Еще пара неуклюжих движений, пара выдохов, пара осторожных вылазок, и Рохля уже стоял на плато. Было ли оно здесь с самого начала, или Гокма лично откалывал камни с вершины. Тут уж кому верить. По словам Молвир, однажды он просто поднялся на скалу и стал проводить там большую часть времени. Сначала часы, потом дни, вскоре и ночи. Изредка спускался, но по большей части все поднимались к нему. Все, кроме Молвир.

– Добрался все-таки.

– Нельзя было выбрать место пониже?

– Тогда беспокоят по пустякам. «Гокма, загляни туда», «Гокма, загляни сюда». И чаще всего это что-то бесполезное. А на высоту люди поднимаются, когда дело действительно важное. И еще важнее, если поднимаются по темноте.

Гокму не было видно. Он умел сидеть настолько неподвижно, что в потемках сливался с окружением. Голос шел от кучки камней, что устроилась на сухом настиле у стены. Рохля достал несколько сломанных веток, которые удалось вынести, пока Тэтт не видел. Вряд-ли он был бы против, но все равно не было желания об этом спрашивать. Он подкинул их кучке камней, она поймала их и начала высекать искру. Во вспышках света куча камней превращалась в старика с редкими белыми волосами, сидящего поджав ноги. У Гокмы уже было подготовлено кострище и трут. В три искры на стружке появился огонек, переходящий в небольшое пламя. Он сломал одну ветку пополам и бросил в костерок.

– Не спросишь, откуда?

– Я видел откуда.

– Значит, знаешь о чем я спрошу?

– Нет? Мысли то я не читаю. Могу только догадываться.

Гокма бросил подушку из травы напротив себя и жестом предложил присесть. Ноги ужасно ныли от усталости. Рохля вытянул их вдоль костра и оперся на локти. Старик подкинул еще один сук. Приятные потрескивания.

– Тэтту не говори, что я принес их.

– Тэтт все готовится к зиме. – Гокма достал старую металлическую чашку и поставил на три ветки над костром. Какие-то травы, залитые водой. – Он не слышит меня, когда я говорю, что это бессмысленно. Зиму мы не увидим.

– Почему?

– В первую очередь из-за тебя. Из-за того, что ты нашел. Начался обратный отсчет. Дальше либо все передохнем, либо наконец увидим небо, каким когда-то его помнили.

Проблеск надежды. Как укол в сердце, или в саму душу. Не верилось, что он только что это услышал. И от кого? От человека, к которому прислушивался каждый в лагере, которого все считали чуть ли не пророком. Конечно, часть про смерть немного приземляла его, но здесь мысли о смерти крутились каждый день. Другой вопрос, почему Тэтт и остальные до сих пор строят планы по выживанию?

– Они так уверены в твоих… видениях. Почему никто не послушал сейчас? – спросил Рохля.

– Осторожность. Тэтт боится верить, что страдания так или иначе прекратятся. Оно и к лучшему. Уверенность в собственном будущем губит чаще, чем страх неизведанного. У судьбы свое чувство юмора.

Гокма отхлебнул жидкость из нагретой кружки, и протянул ее Рохле. На удивление неплохо. Навевало воспоминания о горячей кружке хвойного чая, которой его часто угощали на севере. Напомнило отвар из пряностей, которым его часто угощали на востоке. И тут он вспомнил о фляге с супом, что передала Молвир. Он протянул ее Гокме.

– Что это? – старик принюхался.

– Она волнуется за тебя.

Он закрыл флягу и положил ее рядом с собой. Тонкая полоска с трещинками, что заменяла ему губы вдруг изогнулась кончиками вниз. Толи свет от костра так упал, толи Гокма резко стал еще старше, и от того показался дряхлым. Он вглядывался в огонь так пристально, что даже не моргал.

– Уверенность в будущем губит. Но мое будущее, увы, не так радостно. Нет смысла еду переводить.

Рохля не знал, что ответить на это. Расспросить или оставить как есть. Казалось, что просто пожать плечами было мало, но и не знал, чем помочь человеку, от которого все ждут помощи.

– Все так плохо? – спросил Рохля.

Гокма усмехнулся. Он покачал головой и все-таки открыл флягу с супом. Немного подержал на расстоянии, затем сделал неуверенный глоток. Несмотря на то, что и сам недавно поел, он бы все равно съел еще чашку. Глядя на то, как старик неспешно потягивает похлебку из фляги, он сглатывал заполнявшую рот слюну.

– Не супом же ты пришел меня кормить, – сказал Гокма и протянул остатки Рохле. – Тем более, грибы мне никогда особо не нравились.

Во фляге похлебки осталось на полтора глотка. Рохля без зазрения совести осушил ее. Жаль, что нельзя было ее вывернуть и собрать языком остатки.

– И явно не для посиделок у огня.

Воспоминания не оставляли его надолго. Лишь отвлекаясь на что-то у него получалось не думать о том страхе, что он прочувствовал всем своим естеством еще до того, как увидел источник. С тех пор ему иногда казалось, что кто-то наблюдает, но это не сравнится с тем осознанием настолько четким, что можно было коснуться.

– Я увидел кое-что. На том месте, куда вы с вождем меня поставили.

– Сильно же оно тебя напугало, раз ты здесь.

Напугало. Понимал ли старик насколько слабо он описал то, что произошло. Если бы живот тогда не был пуст, он бы и обделался на месте. Такое нельзя назвать просто испугом. Ужас. Первобытный ужас, наполняющий все тело.

– Оно… оно наводило страх еще до того, как я смог его заметить.

Да и «заметить» – громкое слово. Он ведь так и не смог посмотреть на него. Ускользал быстрее, чем кончик пламени.

– Его было трудно увидеть.

– Но ты увидел?

– Что-то вроде того. Оно указало…

Рохля чуть усмехнулся, понимая, как это будет звучать во второй раз. Может из-за обстановки, может из-за серьезного тона, с которым он об этом говорил, но казалось, что здесь на вершине перед одним человеком это прозвучит намного бредовее, чем в пещере перед двенадцатью.

– Оно указало в сторону, и… там появился лес. Ты же сказал, что все видел!

Гокма отпил из кружки с травяным отваром.

– Я сказал, что видел откуда ветки. Не в моих силах наблюдать картину целиком. Только кусочки. Продолжай.

– Да, нечего продолжать. Указало и исчезло.

Старик наклонился ближе к Рохле. Взгляд его был более подозрительным, чем даже у Риквика, когда тот держал сучья в руках.

– Просто исчезло? Тебя не тронуло? Не ранило?

– Ты же видишь меня.

Гокма кивнул. Но на всякий случай осмотрел его с ног до головы.

– И в самом лесу я услышал звуки. Вроде как человеческие, но никого больше не увидел. Вся история.

Старик покивал и откинулся к стенке. Он поднял указательный палец, будто хотел что-то сказать, но только им покачал. Молчание продолжалось, пока потрескивал костерок. Гокма смотрел то на пламя, то на Рохлю. Иногда тяжело выдыхал. Может он искал слова, чтобы все описать, но похоже было на издевательство. Он подкинул еще одну ветку.

– Ну так? – не выдержал Рохля.

– Что?

– Я просто так чуть шею не сломал, пока лез сюда?

– Поди знай, – он поднял руку над костром, ладонью пытаясь выхватить пламя. – Люди приходят ко мне, чтобы получить ответы. Ты рассказал, что случилось, но вопрос так и не задал. Может, ты и сам не знаешь, что спросить. – огонь бегал от его руки и, казалось, не причинял никакой боли. – А может боишься получить ответ.

Рохля попробовал повторить этот трюк, но ладонь тут же ужалил жар костра. Умел старик выделываться, тут не поспоришь.

– Что это было? То существо.

Гокма вытащил руку из пламени, но небольшой огонек остался по центру его ладони. Он разглядывал его, перекидывал на другую. Огонек послушно двигался, куда приказывал Гокма. Когда он резко двинул рукой, пламя подпрыгнуло как мячик, но не опустилось обратно, а зависло в воздухе. Рохля не мог отвести глаз от такого представления. Магия всегда казалась ему чем-то сказочным, скорее чтобы сохранять в людях веру в то, что можно контролировать даже неведомое. Но когда Гокма или Щелкун вытворяли такие трюки, все его неверие как рукой снимало. Только много после, он мог засомневаться было это наяву или только в его воображении. Старик снова подхватил оранжево-красный шарик и перекинул его между пальцами, как жулик монету.

– Глаз человека не способен их рассмотреть. И в видениях они не показываются. Но я всегда знаю, что они там. Как всегда знаю, что они здесь. Повсюду. Такая же часть этого места, как камни и трава.

– Так ты их не видел?

– В видениях нет. Но они мне встречались. Когда мы только оказались здесь в первые недели, мы выходили небольшими группами. Искали провиант, других людей, выход отсюда. Пять человек. На пустоши, куда Тэтт вас не пускает, мы увидели дорожку, вымощенную камнем. Конечно, сразу решили, что там могут быть такие же застрявшие бедняги, как мы. Двинулись по ней.

Рохле показалось, что в огненном шарике в руках Гокмы, он видит образы. Постоянно движущиеся, но различимые. Пять человеческих фигур. Но что-то показалось у них за спинами. Как поток воздуха, раздувающий огонь. Она была похожа на них, но больше. С длинными конечностями.

– Не прошли мы и десять шагов, как у всех началась паника. Кого-то трясло, кто-то блевал. Один начал потихоньку пятиться назад, но не мог оторвать глаз от чего-то впереди. Кроме него никто ничего не видел. В какой-то момент он замер. На расспросы он не отвечал. Только пялился на что-то, чего никто увидеть не мог.

Вдруг четыре фигуры исчезли, а последняя упала на колени.

– Никто так и не увидел. Они забирали одного за другим, пока не остался только он. К нему они подступились со всех сторон. В окружении неведомых существ, с сердцем полным страха он боялся даже не смерти, а чего-то иного. Намного хуже. Но тогда они решили по-другому. Один из них коснулся его глаза.

Он поднес огонек к лицу. Один из глаз мертвенно-серый с еле заметным шрамом в виде звезды.

– Этим глазом, он научился видеть то, что другие видеть не могут. Этим глазом он увидел день своей смерти. Они не действуют просто так. И если ты говоришь, что один из них явился тебе. То будь уверен, свою роль ты сыграешь.

– В чем?

– В его освобождении.

– Кого?

Огонек потух. В свете костерка обе его глазницы снова покрыла тень.

– Завтра вы пойдете к тому месту. Пять человек. Не важно дам я разрешение или нет. Тэтт будет против, но Периан его убедит. Ты должен быть осторожен и думать головой. Не делай поспешных выводов, не берись за оружие, пока не будешь точно уверен, что оно понадобится. И главное…

У Рохли от таких слов с огромной скоростью застучало сердце. Во рту и в горле резко пересохло.

– Что? – его голос невольно хрипнул.

– Сходи поссать перед вылазкой.

На этом градус напряженности резко спал. Гокма усмехнулся и отпил немного травяного напитка. На этом Рохле казалось, что он услышал более чем достаточно. Он поднялся, слегка размял спину и подошел к краю, с которого поднялся.

– А где та тропа? Тэтт о ней не рассказывал. – спросил Рохля, непонятно зачем.

– У тебя еще будет возможность на нее выйти. Как и у меня. А пока, передай Молвир, что я спущусь завтра.

На этом Гокма погасил костер. С непривычки глаза совсем потеряли ориентир. Все оставалось сплошной темнотой. Но что поделать. Не проситься же на ночлег. Он вытащил камушек из-под браслета и закинул в рот, чтобы перебить жажду.

Глава 6. Выход

Кинжал затупился. Это был уже четвертый. Йеретон вытащил ножик из-за пояса и принялся стругать им. Неприятно было тупить свое же орудие, но просить у Эоноры еще один нож показалось наглой затеей. К тому же, она уже искоса поглядывала на торчащую рукоять. Металл его ножа был явно похуже, и справлялся с работой на всю свою стоимость. А стоил он мало. Пока была его очередь стругать, Эонора пыталась заточить использованные ножи о небольшой камушек, что валялся под ногами. Одна прелесть – ребенок молчал. Периодически, они оба проверяли, не умер ли он от голода, на что тот только поднимал маленькие глазки и издавал странный звук, похожий на «Гм?».

Слой за слоем, щель становилась все больше. В какой-то момент наконец получилось увидеть, что на той стороне. Как ни странно, еще одно дерево. Мысленно он уже скаблил следующую щель, а за ней следующую и следующую. До тех пор, пока они оба не сдохнут от голода и истощения. Силы все покидали его. В моменты, когда руки еле держали «инструменты», на его плечо падала рука Эоноры, и она перенимала обязанности. Он смотрел на огромное количество стружки у оснований деревьев и понимал, что ее будет только больше. Понимал, что за этими деревьями выхода нет. Они обречены. И были с тех пор, как вошли в этот чертов проход.

Он глянул на младенца. Тот почти не моргал. Чужая работа явно привлекала его внимание. В другой жизни, он мог бы вырасти и стать каким-нибудь главнокомандующим и также увлеченно наблюдал бы за работой тысячного войска.

– А ты чего не стругаешь? – спросил он младенца. – Самый умный?

Ребенок повернулся на него лишь на мгновение, затем вернулся к представлению, которое ему нравилось больше.

– Молчит он тут.

– А тебе бы хотелось, чтобы перестал? – спросила Эонора. – Двоих нытиков будет трудно вытерпеть. Кого-то придется прикончить.

– И кого же из нас?

– Того, кто не задает вопросов.

Она с силой воткнула нож в дерево и бросила факел на пол. Сама отошла к противоположной стене к «двум нытикам», прижалась и медленно сползла на землю.

– Перерыв. – в ее голосе слышалась отдышка.

Йеретон протянул ей флягу с водой. Осталась половина. И это при том, что они не делали больше глотка за раз. Глупое правило, но выпить все сразу идея куда хуже. Каждый раз при глотке он представлял с каким наслаждением опустил бы голову в какой-нибудь ручей и попытался вобрать в себя столько воды, сколько поместилось бы в живот. Эонора попила и вернула флягу ему. Соблазн был велик, но он убрал ее обратно.

– Знаешь, – сказал Йеретон: – сейчас могу точно сказать, что Крыло-Удачи – это не про тебя.

– Может моя удача вынуждена бороться с твоей неудачей? Так и не остается времени на меня.

– В этом есть смысл.

За эту мысль Йеретон зацепился. Он представлял в голове две волны разного цвета: черный (его неудача) и красный (ее удача). Они сталкивались, на пути в одну сторону и постоянно бились друг о друга, пытаясь заполнить чужое пространство. К чему же эта мысль вела? Почему его усталый разум выбрал эти образы?

– Может тогда нам разделиться? – спросил он.

– Неплохо. Через сколько мы встретимся опять? Минуту? Две?

– По крайней мере, этот вариант мы еще не пробовали. Все время держимся вместе. Может это и мешает найти выход?

Эонора пожала плечами. Она уже не смотрела ни на Йеретона, ни на ребенка, ни на щель, которую они так долго обтесывали. Глаза просто уставились в невидимую точку где-то впереди. Йеретон понимал ее. Даже больше, чем хотелось. Они оба устали, оба голодны, оба истощены…

«Оба в ловушке» – подумал Йеретон.

– Факел у нас один. – сказала Эонора. – Кто-то будет бродить в потемках.

– Меняю факел на твою фляжку с вином.

Кажется, ее губы как-то исказились. При ближнем рассмотрении это даже походило на улыбку. Неужели, у него получилось вызвать хоть немного радости. Или она была уже настолько измотана, что его шутки казались смешными.

– Значит, мне нести и факел, и ребенка, а тебе флягу с вином?

– И тяжесть разлуки, разумеется.

– Разумеется.

– Ну хочешь, я заберу факел.

– Он не горит без ребенка. Будет обычный кусок дерева.

А ребенок все смотрел на щель. Так, будто за ней было что-то, кроме коры следующего дерева. Ни плача, ни писка, ни звука. За то время, что он находился здесь без еды, он должен бы разрываться в вопле. Но он молчал. Странный малый. Слишком странный, чтобы не казаться подозрительным. Он все не мог представить, кто оставил его здесь и почему. Об этом он не думал. И сейчас вставал вопрос, как те, кто принес его сюда, смогли выбраться?

– Думаю, нам нужно оставить его здесь.

– Кажется, ты прослушал часть с факелом.

– Нет-нет. Факел тоже оставить. Послушай, что если твоя удача борется не с моей неудачей, а с его?

– Я это образно говорила.

– А я говорю серьезно. Факела не было изначально. Ребенок появился из ниоткуда, и оказывается, что он этот факел питает. Его нельзя погасить, и видим мы все только в его свете.

– К чему ты?

– Что если нам НУЖНО идти по темноте? Что если нам НУЖНО идти без него?

И тут ребенок зарыдал. Так пронзительно, будто понял каждое слово, сказанное Йеретоном. И это настораживало еще больше. Эонора взяла его на руки и начала раскачивать, но он не унимался.

– Мы оставим его здесь… – он пытался перекричать рев: – вместе с факелом. Если это не сработает, то через минуту или две снова его увидим. Увидеть такой яркий свет не составит труда.

Она прикрыла ребенку рот ладонью. Кажется, это был ее последний вариант по устранению нарастающего шума. Она ничего не ответила. Смотрела на сверток в руках с какой-то печалью. Возможно, она уже смогла к нему привязаться, и мысль о том, что это сработает означала, что…

– Он останется один…

Куда делось то хладнокровие, с которым Эонора бросила нож в этого самого младенца? Как ни бывало. Стоило провести какое-то время вместе. Йеретон и сам не очень хотел оставлять его. Все-таки он выглядел беззащитным, маленьким свертком. Но потом он вспоминал: где они и как его нашли. Вспоминал о бесконечно повторяющемся коридоре. Вспоминал о голодной смерти, что вот-вот их настигнет. Все это перевешивало любую привязанность, любое проявление сострадания. Им нет места там, где речь идет о выживании. Йеретон понимал, что, если Эонора решит остаться с ребенком, он все равно уйдет. Какой бы хорошей спутницей она ни была, умирать за нее он не собирался. Но он решил попробовать убедить ее в последний раз.

– Как он сюда попал? – спросил Йеретон.

Эонора лишь на секунду взглянула него, но на вопрос не ответила. Он продолжил:

– Если его сюда принесли, то как они смогли выбраться? Здесь нет ни живых, ни мертвых. Даже следов не оставили. Что если из-за него мы и не можем уйти?

Она все молчала. Младенец разрывался в визге. Казалось, что еще немного, и деревья начнут трескаться. Эонора подняла его перед собой. Глаза ее заблестели. Она поцеловала его в лоб и положила на кучку опилок, а рядом факел, что на самом деле не горит. От этой сцены у Йеретона встал ком в горле. Или он просто хотел пить. Она вытащила нож из дерева и вернула Йеретону.

– Это не твой ребенок, Эонора. Не ты его сюда принесла, и не тебе его отсюда вытаскивать.

– Пошли уже.

Младенец рыдал, вопил, дергался из стороны в сторону. Быть может, они пройдут сотню шагов и снова увидят свет факела рядом с рыдающим комком на подушке из опилок. Йеретон не был уверен в том, хорошо это или плохо. Но если так случится, то он будет знать, что умрет в этом коридоре. Может попросит Эонору убить всех троих одним броском ножа. Но а пока они удалялись от света факела, от звуков плача, от запаха свежей древесины. Впереди только тьма, да звуки собственных голосов.

***

– Что это чавкает все время?

– Подошва. Мне тоже не особо приятно, но босиком я не пойду.

Они шли уже с полчаса. От криков ребенка не осталось даже эха. Сплошная тьма и тишина, прерываемая лишь шагами, да чавканьем его подошвы. Не исключено, что Эонора заговорила только, чтобы перебить давящую тишину. Не исключено, что тишина заставляла ее думать о третьем спутнике. Йеретон ловил себя на этом. Мысли то и дело возвращались назад. Темное это дело, оставлять детей на смерть. Но он и не был уверен, что этот настоящий. Не был уверен, но не знал наверняка.

Удивительно, как за это время никто из них ни разу не споткнулся или не пихнул плечом стену из деревьев. Будто…

– Что это было? – спросила Эонора.

Йеретон обхватил ушибленное место. Стоило проверить ладошкой или носком сапога, а не биться плечом, которое еще не отошло от прошлой подобной затеи. Деревья стояли на своем месте, никуда не двигались.

– Все нормально. Мы хоть все еще прямо идем?

– Да, я иногда нащупываю рукой стену. Она на том же расстоянии.

Йеретон шлепнул себя по лбу.

– Ты либо предупреждай, что издаешь звуки, либо не издавай.

– Хорошо. – сказал он и тут же добавил: – Знаешь, для спутницы ты слишком требовательная.

Но ее трудно было винить. День выдался богатым на неприятные события. Или два дня. Или сколько они там проторчали. По ощущениям минимум вечность. В темноте, без еды, совершая поступки, за которые любой бы винил себя еще очень долго. Да, она имела право жаловаться. А он не знал, что сказать. Вечная проблема – эти слова. В этих случаях лучше молчать, пока собеседник сам не захочет поговорить. Так ему отец говорил. Не сказать, что лучший совет, но других у него нет.

Вдруг что-то засвистело. Свист был тихий и неравномерный, то прерывался, то начинался снова.

– Клянусь, если это опять ты…

– Подожди! – он нащупал ее руку и остановил.

Йеретон облизнул палец и поднял над головой. Ничего. Только горький привкус во рту. Он опускал его ниже и ниже, пока наконец не почувствовал едва уловимую прохладу, ударившую по коже. На всякий случай он повторил это с пальцем другой руки. Либо его истощенный разум играл с ним, либо это был…

– Ветер, – сказал Йеретон.

Эонора сделала пару вдохов.

– Запахи почти не ощутимы… но, кажется, есть.

– Сюда ветер мог попасть только через щель.

– Или через проход.

– Я бы не надеялся, но и исключать не стану. Вперед.

Они двинулись. С каждым шагом набирали темп. Подошва сапога предательски чавкала, но пока держалась. Этой же ступней Йеретон чувствовал ветерок все сильнее. В конце концов, они бежали, сцепившись за локти, чтобы не потерять друг друга в кромешной тьме. Пусть иногда они , пусть каждый тянул в свою сторону, но они бежали так быстро как могли. Пока хватало дыхания. Он слышал свои непроизвольные громкие выдохи, как у собаки. Через какое-то время к ним добавились и ее. Уверенные порывы ветра уже гладили лица. Они близко.

Вдалеке виднелось что-то. Глаза настолько привыкли к темноте, что способны были различить оттенок одной тьмы от другой. И та, что была впереди отличалась. Она светлее, пусть и не на много.

– Ты видишь? – спросил Йеретон.

– Да!

И тогда они оба сбавили скорость. Выход – это хорошо, но и к нему нужно подходить осторожно, если есть возможность. За ними никто не гнался, как в прошлый раз, поэтому можно было перейти на ускоренный шаг, а с него и на обычный. И как это всегда бывает с бегом, стоит снизить скорость, как тело выталкивает всю воду на поверхность, легкие пытаются вобрать как можно больше воздуха, а ноги разрываются от усталости.

«Хорошо хоть лопатка не болит» – подумал Йеретон.

Как выяснилось, поспешно. Она начала пульсировать еще до того, как он закончил мысль. Йеретон остановился, но локти их еще были сцеплены. Эонора потянула его, чуть не лишив равновесия, и, что самое плохое, это движение отдало прямо в больное место.

– Что там?

Он подвигал спиной, повертелся из стороны в сторону.

– Старею, вот что там.

– Выбрал неудачное время.

– Говорю себе это каждый день.

Отдышка дольше, чем хотелось бы, и не прекращалась, когда они пошли вперед. Светлый участок казался небольшим, но из-за темноты было сложно определить: он мелки и находится в десяти шагах, или огромный в двухстах. На всякий случай Йеретон выставил руку перед собой, чтобы не врезаться. Он провел ею перед глазами, чтобы точно знать, не мерещится ли ему, а Эонора не подыгрывает его безумию. Но тень руки прошлась, закрыв на время источник слабого света.

Прошли они явно больше десяти шагов, а цель стала не на много больше. Но даже небольшое увеличение было приятно. Побежать бы снова, да только в этот раз точно повалится вперед лицом.

– Если хочешь, можешь побежать, – сказал Йеретон.

– Терпение – добродетель. Идем уже как идем. Но я чувствую его. С каждым шагом.

– Кого?

– Небо.

– Точно. Ты же уже несколько часов о нем не говорила.

– Оно здесь другое, – Эонора будто не заметила его слов. – Жестче… Напряженнее… Не могу объяснить. Место это… нехорошее.

– Мы были в проклятом лесу и в бесконечном коридоре. Если там будет еще хуже, то прикончи меня сразу.

Эонора не ответила, но ее слова немного пошатнули уверенность в шагах Йеретона. Он уже и не знал, стоит ли идти с таким рвением к чему-то, что имеет все шансы стать последней каплей. Но может все лучше, чем голодная смерть. Между тем цель стала еще ближе. Настолько, что уже могла служить проходом для кого-то не плотного. Воздух, что обдувал его лицо только сейчас наполнился запахами. Он не мог понять какие, но приятно ощущать что-то кроме запаха земли и древесной коры. Может там не так уж и плохо.

Все ближе и ближе. Это был выход, уже не осталось сомнений. И в двух шагах от него Эонора остановилась.

– Эй?

Но она промолчала. Йеретон не видел ее, но мог представить, куда сейчас направлен ее взгляд. Он не читал мысли, но мог представить, о чем она сейчас думает. Или о ком. Раз выход здесь, значит ребенка они уже не увидят. А он не увидит их. И скорее всего погибнет, если был настоящим. Йеретон цеплялся за объяснение, где это была всего лишь иллюзия, всего лишь ловушка, чтобы держать их там вечно. Проверка на бессовестность, которую они прошли на отлично. Другая же его часть – ничтожная, почти неслышная, но оставляющая назойливый писк – допускала, что это был ребенок. Настоящий, беззащитный ребенок, которого они обрекли на смерть. Оставалось только догадываться, как это все выглядело в глазах жрицы горного храма. Он хотел найти ее плечо и понимающе положить руку, но тут силуэт Эоноры прошел наружу. Йеретон последовал за ней.

Наконец-то, они покинули проход. Тени деревьев зловеще вырисовывались на ночном небе. Оно чуть подсвечивалось, но ни луны, ни звезд не было. Под ногами хрустели листья. Приятно, хоть часть и залезла между стопой и подошвой. Та часть леса, что возможно было разглядеть, полнилась деревьями, а места между ними хватало едва ли на одного.

– Нехорошее место, – сказала Эонора.

Йеретон начал отламывать сучья. Выпускать из рук не стал, чтобы не пришлось искать по земле на ощупь. Когда ему показалось достаточно, он разложил их в небольшой прямоугольник. Две побольше поставил друг напротив друга, те, что поменьше, клал поверху. Собрав с земли охапку сухой листвы вперемешку с травой, он накрыл прямоугольник. Для мягкости.

– Хорошее – нехорошее. Мы здесь. Единственное, что можем сделать сейчас – отдохнуть. Надеюсь, дождя не будет.

– Пока им не пахнет.

Йеретон уселся на самодельный настил, уперся спиной в дерево и натянул капюшон своей накидки. Жаль, что не такая длинная, как у Эоноры, но что поделать. Сама она чиркнула кресалом. Сноп искр полетел во все стороны.

– Можем развести костер. – сказала она. – здесь уже с этим проблем не будет.

– Это может быть опасно. Здесь не так холодно… по крайней мере терпимо. А еды, чтобы приготовить у нас нет. Отдохнем чуток, потом уже будем беспокоиться о тепле, еде, воде и всяком таком. – Йеретон постучал по настилу: – Садись, место есть.

Эонора сняла свой огромный меч и подсунула под спину им обоим. Рукоятью к ней, разумеется. Когда она села рядом, что-то уперлось ему в руку. Фляга с вином. Йеретон принял ее и вытащил пробку.

– За выход! – сказал Йеретон и сделал глоток.

Обжигающая жижа сейчас была как нельзя кстати. Как только она добралась до желудка, тот вспомнил как хочет есть. Возможно будет напоминать ему все время отдыха. Он протянул флягу обратно.

– За выход! – вторила она и тоже выпила.

«Выход ли?» – думал Йеретон.

Все то, что он сейчас видел перед глазами можно было назвать как угодно, но не финалом. Предчувствие оставалось. Это еще не конец. Что-то темное и опасное все еще ожидало их. Вслух он этого не говорил, но был уверен, что и Эонора понимает это. Но, а пока можно отдохнуть. Завтра может быть намного хуже.

Глава 7 Скала, как скала

До самого отбоя Тэтт и Периан спорили – стоит ли идти к лесу. Вождь все настаивал на том, что с магией лучше не связываться, а Периан водил у него под носом обугленными ветками с тех самых деревьев. На вопрос «что сказал Гокма?» Рохля отвечал также непонятно, как и сам старик. «Сказал не важно даст он согласие или нет». И споры продолжались, будто он не произносил ни слова. Любой в лагере уже бы сдался под напором тяжелых седых бровей Периана, но Тэтт на то и был главным. Он стоял на своем так долго, как мог. Хотя скорее всего в душе сам понимал, что дров лишних не бывает. Тем более, когда готовишься к зиме. Постепенно он все больше задумывался, взвешивал все за и против. Наконец, он согласился, что пять человек будет достаточно. Рохля, Тэтт, Периан, Риквик и Щелкун. «Если там есть магия, – говорил Тэтт: – лучше иметь при себе кого-то, кто в ней разбирается». Щелкун на это только пожал плечами.

Когда все было решено, вождь объявил отбой. Но Рохля еще долго не мог уснуть. В мыслях крутились образы в огне, история Гокмы и пять человек, что пойдут завтра в лес. Рохля надеялся, что все пройдет гладко. Что они свалят пару деревьев и пойдут обратно в лагерь усталые, но довольные. Он убеждал себя всеми силами, чтобы все так и случилось.

Рохля лежал спиной к стенке шалаша, смотрел на вход. При спуске он подвернул ногу, но она уже постепенно отходила. Забавно, как травмы, на исцеление которых раньше уходили дни или недели, здесь проходят почти сразу. Либо боль, что они вызывают не столь значительна в сравнении с другими проблемами. Как долго раньше он мог подгибать пальцы, если порезал. В этом месте он резал их так часто, что уже не замечал. Просто делал свое дело дальше.

В проеме шалаша было видно небо, но ни одной звезды. Он вспоминал как смотрел на тысячи тысяч маленьких огоньков, заполнявших темноту, в каждой стране, где он побывал. Везде небо выглядело по-разному, но звезды всегда казались чем-то недвижимым. Только здесь их не было. Обычно Рохля старался засыпать лицом к стенке, чтобы не видеть этой несправедливости, этой бессовестной кражи чего-то, что воровать нельзя. Просто темный покров чуть светлее, чем земля, но пустой и холодный. Без звезд, без луны, без жизни. Но сегодня Рохля смотрел в проход. Он боялся появления там неразборчивого силуэта, который не смогут до конца уловить его глаза. Он боялся, что снова почувствует ни с чем не сравнимый ужас. Гокма сказал, что завтра уйдут пятеро. Значит, сегодня ночью ему ничто не грозит. Но ему все равно не хотелось отводить глаз. Он сжимал свой топорик. Помочь не поможет, но с ним поспокойнее.

Конечно, глаза все равно закрывались. От того, что Рохля сопротивлялся сну, тот только сильнее его завлекал. Веки все тяжелее было держать открытыми. При каждом моргании, казалось, что больше они не разлипнуться. Он не хотел засыпать, не хотел видеть во сне сегодняшний день и то, что этот день с собой нес. Он не хотел видеть во сне это место и этих людей. Но Рохля уснул, и ему приснились звезды, а он летал между ними.

***

Рассвет все-таки наступил, если его можно так назвать. Здесь небо просто обретало снова свой красный цвет. Само по себе. Рохля не помнил, что ему снилось. Последнее время запоминались только кошмары. Сегодня их, судя по всему, не было. И на том спасибо. Он слышал тяжелые шаги, подбирающиеся к его шалашу. Но они его не пугали. Ритм шагов и их звучность было трудно спутать с кем-то другим.

– Проснись и пой! – пропел Риквик.

Рохля поднялся на корточки. По-другому в его шалаше и не встать. Хочешь постоять ровно – выходи на улицу. Он вышел.

– От моего пения у тебя уши в трубочку свернутся, – сказал Рохля.

– Даже не сомневаюсь. Пошли, Тэтт уже собирает на вылазку.

Рохля убрал топорик обратно на пояс, вытащил из шалаша стакан воды и осушил его за несколько жадных глотков.

– Лук возьми, – сказал Риквик. – Велели быть во всеоружии.

В прошлый раз от лука не было большого толка. По крайней мере так он помнил. Воспоминания о встрече с тем существом будто за ночь слегка выцвели. Они уже не производили такого эффекта, как вчера. Сейчас он даже не мог вспомнить, что были за ощущения. В голове просто появлялось слово «страх». Ему и самому не хотелось это помнить, поэтому Рохля только рад был такой пропаже. Он взял лук с колчаном и пошел вслед за Риквиком.

Тэтт, Периан и Щелкун уже стояли у «входа в лагерь». Двухметровый Щелкун возвышался над всеми, как ствол одного из деревьев, которые сегодня придется валить. Он всегда наводил на Рохлю какое-то беспокойство. В отличие от Гокмы, он не полагался только на магию. Еще и мастерски владел мечом, в чем упражнялся каждое утро и каждый вечер. Разговора у них с Рохлей никогда не выходило. Щелкун мог быть душой компании, но не когда дело касалось Рохли. Они либо оба молчали, либо обменивались парой фраз, только по делу. Но может в сегодняшнем деле и не придется с ним особо контактировать. Они кивнули друг другу.

– Ну что, веди к своему лесу, – скомандовал Тэтт.

– Не отставайте.

– Только сильно бежать не надо, – добавил Периан. – Уже возраст не тот, чтоб в догонялки играть.

Рохля и не собирался бежать. Расходовать силы почем зря – не самая лучшая идея перед тяжелой работой. К тому же путь не такой длинный. Если идти быстрым шагом, то примерно полчаса пути. Конечно, если волочиться, как хромая собака, то можно растянуть поход и на все два часа. Всего-то и нужно обогнуть скалы по, уже протоптанной им множество раз, тропинке, а там за ними и лес покажется. Должен показаться. Даже если он исчез за ночь, Рохля обеспечил себе доказательства в виде связки веток.

Тэтт поравнялся с ним. На лице так и застыла обеспокоенность со вчерашнего вечера. Было видно, что он хочет что-то спросить, но никак не мог дождаться, когда они уйдут вперед и оставят остальных вне поля слышимости. Он похлопывал Рохлю по спине, чтобы тот прибавил шаг. Когда они отошли на достаточное расстояние, Тэтт спросил:

– Вчера все друг друга перекрикивали, и я как-то пропустил. Гокма дал добро на вылазку?

– Он сказал: не важно, что он скажет, Периан тебя все равно убедит.

Тэтт усмехнулся.

– Как в воду глядел. Может эти два старика сговорились?

– Кто знает?

Тэтт был помоложе их обоих, но все еще сильно старше всех в лагере. Как говорил Гнедой – лучший возраст для вождя, когда еще не стар, но уже и не молод. В купе с тем, что он еще и бывший полководец, Рохля был согласен, что именно Тэтт подходит на эту роль.

– Что-нибудь еще говорил?

– Просил быть осторожными. Не размахивать оружием без повода.

– Но оно все-таки понадобится? – настороженно спросил вождь.

– Этого он не сказал. Но если и понадобится с нами Риквик, Щелкун и ты. Чего опасаться?

– Когда дело касается битвы, опасаться нужно, как ни странно, битвы. Понимаешь это только со временем.

Рохля вдруг вспомнил фразу: «на пустоши, куда Тэтт вас не пускает». Он мог знать о тех существах, которых Рохля мало по малу забывал. Может только со слов Гокмы, но кто знает, сколько деталей мог выдать испуганный и раненый выживший. К тому же, Тэт за все время проведенное здесь мог и сам встречать этих существ. Раз Гокма не способен видеть их в видениях, то Тэтт вполне мог утаить эту встречу. Рохля решил начать чуть издалека:

– Ты знаешь историю с его глазом?

Тэтт подозрительно покосился него. Хотел что-то сказать, но сдержался и покачал головой. Затем погрыз губу и спросил:

– А он сам не рассказал?

– Я хотел услышать, что он рассказал тебе.

– Значит, ты уже знаешь.

Он сорвал полусухую траву по пути и сложил ее несколько раз. Потом покрутил между пальцами и закусил.

– Не веришь нашему провидцу?

– Он мог что-то забыть. В его возрасте на хорошую память не жалуются.

– В моем возрасте она не на много лучше. Держись той версии, которую он тебе рассказал. Лишнего в ней точно нет.

– Значит есть и другая версия?

Тэтт перекинул сложенную траву из одного уголка рта в другой. В его хитром взгляде с нависшим веком читалось, что еще чуть-чуть и он готов будет рассказать то, что, казалось, давно лежит у него на сердце. Вождя нельзя было назвать скрытым человеком, но некоторыми вещами он делился неохотно. На то всегда должна была быть веская причина. Он оглянулся на остальных. Все еще позади, но на всякий случай он чуть подтолкнул Рохлю вперед.

– Давай так, – начал Тэтт: – я честен с тобой, ты честен со мной. Задаю вопрос, соврал – эти двери закрыты. Годится?

– А как по-другому?

– Приятно слышать. То, о чем ты сейчас с таким интересом спрашиваешь, как-то связано со вчерашними событиями?

– Возможно.

Тэтт выбросил траву и сплюну в сторону.

– Ладно, забудь, – сказал он. – Вижу, ты не понял правил.

На самом деле, Рохля не солгал. Сейчас у него было слишком мало информации, чтобы ответить точно. Все, что у него было – это воспоминания, что блекнут с бешеной скоростью, и слова старика, что сидит на скале и отказывается есть. Но, очевидно, Тэтту такой ответ не понравился. Рохля подумал, как бы выразиться по-другому.

– Стой. Извини. Да, это связано. Но я пока сам не уверен насколько.

– А то место, куда мы сейчас идем?

– Тоже. В целом, вчера история Гокмы была похожа на… На то, что было вчера. Но сегодня уже как-то…

Вождь вздохнул.

– Ты к нам пришел относительно недавно. Пока что делал только то, что просили, куда не просят не совался. Не видел смысла тебе рассказывать. В самом начале, когда мы только здесь оказались, я послал пятерых человек осмотреть окрестности. Трех крепких парней, одного картоведа, чтобы прорисовывал путь, и одного мага, на всякий случай. Из пятерых вернулся один.

– Маг?

Тэтт усмехнулся.

– Картовед.

– Чего?

– Гокма не владел магией. До тех пор, пока не потерял глаз. Или пока не обрел. Не знаю, как он это называет. За короткое время он освоил ее лучше Щелкуна и Фебеля – мага, что я отправил с ним.

– Вот те раз.

– Вот-вот. Он вернулся один. Истощенный и с раной на глазу. Рассказывал о существах, что утаскивали их одного за другим, пока не остался только он. Конечно, мы не поверили. Я лично отправился с ним, держал нож прижатым к его спине. Был готов прирезать, если бы увидел хоть один труп, или если бы почуял где засаду. Мы вышли на тропу, о которой он говорил…

Тэтт сделал паузу. Его глаза вдруг округлились, будто он вспомнил о чем-то, что весь день вертелось на кончике языка. Глоток воды из самодельной фляжки, и все вернулось в норму.

– И что там было? – спросил Рохля.

– Ужас, – ответил Тэтт. – Там был ужас. Из ниоткуда. Он просто охватил нас обоих. Гокма знал куда смотреть, и мне показалось, что я что-то вижу, но он отвернул меня и велел бежать. Мне до сих пор кажется, что тогда я был на волосок.

– А что было дальше?

– Дальше? Дальше я запретил ходить в ту сторону. Каждому. Эта тропа стала запретной зоной.

– А Гокма?

– Стал провидцем. Когда кому-то угрожала опасность, он предупреждал как этого избежать. Те, кто не следовали… – он пожал плечами. – Указывал периодически, где можно найти добычу. Находили. Дала тебе что-то эта история?

– Пока не уверен. Нужно будет переварить.

– Скажи-ка, Рохля, – Тэтт ухватил его за плечо и они остановились, – вчера было что-то похожее?

– Да, – без уверток ответил Рохля.

– И ты все равно ведешь нас туда?

– Я веду вас туда, куда вы сказали вести. Ни больше, ни меньше.

Впереди уже виднелись кроны наполовину полные желто-оранжевой листвой. Издалека и при свете лес был куда больше, чем запомнил его Рохля. Множество деревьев, что стояли друг к другу так близко, что и пройти между ними казалось трудной задачей. Деревьев хватит не только на обогрев, но и на постройку небольших домов, хотя-бы временных. Тэтт, глядя на это пожевал губу и криво улыбнулся.

– Ты погляди, – сказал он. – Хреново чудо!

Рохля с опаской посмотрел на ту скалу, где еще вчера стояло нечто. Сейчас это была просто скала с кучей валунов у подножья.

– Парни, слушаем сюда! – крикнул Тэтт. – Валим сначала небольшие деревья. Сегодня заберем сколько получится, завтра вернемся за остальным. Можно будет и лес прочесать, может что-то по этим деревьям бегает.

Все дружно согласились и чуть ли не в припрыжку направились к лесу. Рохля не торопился. Все всматривался в верхушку.

– Скала, как скала, – соврал он себе.