Скоро сказка сказывается Часть 2

Как дурак мечтал

В огромном царстве, в преогромном государстве, где правил царь Самодурий, жил холоп по имени Николка. Да только кто б его заметил, да кто бы вспомнил, если бы не был Николка самым пренастоящим дураком.

Сядет, бывало у речки, и давай вслух мечтать – девок на стирке смешить.

– Эх, коли бы царь издал такой указ, да чтоб у всякого барчука половину добра бы отнять да между добрыми людьми бы да поделить, вот развернулась бы душенька, вот запела бы. Я бы себе сапог купил, пренепеременно бы купил. Маслицем бы их смазывал. Да и к Маньке бы посватался, пожалуй. В сапогах-то я всем на зависть жених буду.

– Так в сапогах да с добром барчуковым, Николка, ты что же, сам бы барчук стал что ли? – смеются над ним девки.

– Вот ведь радость-то какая! – воскликнет Николка. – И в самом деле барчук. Раз уж и сапоги, и добро при мне. Пойдешь тогда за меня, а, Манька?

Девки только пуще прежнего смеются, а больше всех Манька. Уж ей-то ума поболее Николкиного досталось.

– Да как же я за тебя пойду, Николка, – говорит она, – коли ты когда барчуком станешь, то тебя же первого по царскому указу и ополовинят? Где два сапога, там один останется, где добро, там полдобра.

Призадумался Николка, почесал репушку и так ответил:

– Так разве ж то добрых людей-то обделять станут? Это ж по указу токмо жадюг всяческих. Наш царь Самодурий сердца доброго, коль увидит, что я ему, как батюшке родненькому поклонюсь, так не станет мне зла-то чинить.

– Эх, Николка, – рассмеялась Манька. – Тебе бы в министры, такая голова да зазря на солнышке печется.

– И пойду, – заявил Николка. – Вот к самому царю пойду и как на духу скажу, дескать, в министры, ваша милость, не желаете взять?

Девки снова смеяться, а Николка разобиделся (очень уж он нынче обидчивый был, потому как маменька с утра в кашу маслица пожалела) и прямиком на царский двор. Явился к царю, в ноги бухнулся и говорит:

– Дело такое, ваша милость, батюшка вы наш родимый, министром бы мне образоваться.

– Министром? – спрашивает царь, а сам недобро так посмеивается. – И чему ты обучен? Какие науки знаешь?

– Наук не ведаю, – говорит Николка. – Да только есть у меня, ваша милость, такой прожект, чистое загляденье.

– Ну-ну, рассказывай свой прожект, – говорит царь.

– А было бы, ваша милость, по правде да по совести, коли бы ты велел указ написать. Пущай всяк барчук полдобра своего отдаст добрым людям. Вишь, оно как, все в лаптях хожу, а так бы в сапоги смальцевые приоделся. Манька бы уж надо мной смеяться тогда не стала бы.

– Скажи-ка, мил человек, – спросил царь. – А как тебя на деревне-то кличут?

– Николка я, ваша милость, а кличут дураком, да токмо по великому неразумению. Так-то у меня ума палата. А коли ты бы, ваша милость, велел и всякого плеточкой отхаживать, кто добрых людей напрасно порочит, так мигом бы деревенские перестали дразниться.

Поглядел царь на Николку и говорит своим опричникам:

– Берите-ка этого дурака под белы рученьки да забривайте затылок. Пойдет служить на все двадцать пять годков.

– За что ж такая немилость, отец родной? – возмутился Николка. – Я же за тебя и в огонь, и в воду, и в красном углу бы молиться стал.

– Хотел сапоги – будут тебе сапоги да шинелечка впридачу. Заодно и послужишь, как божился.

Заартачился Николка, закричал, да поздно уже. Сам себе судьбу повернул, да так, что и не вывернуть уже. Увели да в солдаты забрили, а там уж неведомо, когда придется родные края повидать и Маньку опять же.

Царь же велел советников позвать и так им сказал:

– Повезло вам, дурни, что я сегодня ласковей матери родной. Берите-ка перья да пишите новый указ: «Налогов поднять. С каждого барчука, с каждого купца, с каждого корчмаря и прочих отныне не десять серебряных в год, а тридцать. И всякому, кто будет перечить, по тридцать плеточек отсчитать» Пора бы мне уже хоромы новые отгрохать, а то всего три этажа. Стыдно послов заморских принимать, да и дураки всякие ходят опять же.

Что дальше с Самодурием стало да что с Николкою приключилось мне неведомо. Одно только яснее солнца ясного – коль пойдет жатва, так серп скосит всякого, даже дурака, который тот серп в песнях прославляет.

Ветви Вероники

Что случилось, то стало историей, что стало историей, то превратилось в сказку. Ее-то вам и расскажу.

Жили когда-то люди. Не хуже других и не лучше. Строили крепкие дома, садили желтую пшеницу, ловили рыбу в холодных реках и собирали хворост в старом лесу.

Все бы оно шло, как и было, только вот нашли в горах залежи золотых самородков, и пробудилась жадность в людских сердцах. Стал брат лгать брату, стала сестра утаивать от сестры, и зачерствели души, покрылись золотой коркой.

Год шел за годом, и таяли высокие горы, потому что всякий норовил отколоть кусок и отыскать свою золотую жилу. Говорили позже, дескать, знали бы, что разбудим, так и не стали бы копать. Да только стоит ли верить людям в таких делах?

А пробудили они каменных людей, тех, что веками спали в недрах гор и не думали даже просыпаться. Осерчали каменные люди и принялись топтать посевы, мутить воду, стали караулить одиноких путников и бросать их в ледяную горную реку с самой высокой высоты. До того уж застращали деревенских, что те и вовсе по домам попрятались.

Только тогда смекнули они, что не нужно было копать да крошить высокие горы с такой жадностью. Да только поздно уже. Разве же с каменными договоришься? Это только зовутся они людьми, потому что формой своей очень уж похожи, а на деле ни языка не знают, ни говорить не умеют, неразумные, словом. И как с ними бороться? Да тем более теперь, когда зима в самую силу вошла.

Долго думали и гадали, как спастись от каменных людей, да так ни до чего и не додумались. Вышла тогда вперед старостина дочка. Звали ее Вероникою, и была она девицей хоть и юной, но разумной.

– Послушайте, люди добрые, что я вам скажу. За старым лесом живет моя крестная. Большая она кудесница. Схожу-ка я к ней да узнаю, нет ли какого способа защититься нам от каменных людей.

Подумали деревенские и тут же согласились. Собрали девицу в путь, к ней в провожатые приставили Освальда-охотника, дали припасов, да и отправили поскорее к крестной. Сами же заперлись по домам, похватали кто кирки, кто вилы, а кто и дубины крепкие, да принялись ждать, когда вернется с помощью Вероника.

Вероника же со своим спутником преспокойно проехала через старый лес и выбралась на покрытый снегом луг. Посреди него стояла одинокая хижина, а из трубы шел тонкий серый дымок.

– А, крестница моя, ну, заходи, заходи, – обрадовалась крестная. – Что за дело такое, что привело тебя ко мне посреди зимы?

– Здравствуй, тетушка Агата, – ответила Вероника. – Да вот, беда пришла в наши края. Пришли мы к тебе за советом да за помощью.

– Так садитесь к очагу и рассказывайте поскорее, – велела тетушка Агата и тут же подала гостям неведомо откуда взявшиеся кружки с горячим питьем.

Пока Вероника говорила, крестная сокрушенно качала головой, а как рассказ закончился, так и ответила:

– Беда бедовая, что тут говорить. Что ж за народец такой, коль уж возьмутся рыть-копать, так не успокоятся, пока все кротовьи норы наружу не вывернут. Не след те горы-то было трогать. Все же знают, что они зачарованные.

– Сможешь ты помочь нам, крестная?

– Помочь-то помогу, только куда вы теперь-то поедете? Ночь уж на дворе. Оставайтесь уж до утра, а там отправитесь. Есть у меня один кусточек заговоренный. Поутру наломаешь с него столько веточек, сколько домов в деревне, и, как приедешь, так сходи до горной реки, окуни в нее веточки, а потом раздай каждому. Пусть поставят веточку в воду, а она уж любое зло от дома отведет. Только смотри, чтобы до весны не вынимали их из воды, а как весна придет, так пусть посадят каждый в своем огороде. Все поняла?

– Спасибо, крестная, – ответила Вероника и тут же спать отправилась.

Крестная жепорасспросила Освальда о том, о сем, угостила охотника еще одной кружкой горячего напитка, да тоже спать отправилась.

Пришло утро, а с утром и заботы начались. Засобиралась Вероника в обратный путь, с нею Освальд-охотник. Тетушка Агата накормила их так, чтоб уж до самого вечера есть не захотелось, а потом вместе с гостями дошла до старого леса. Отыскала она нужный кусточек и помогла Веронике наломать с него веточек.

– Ну, гляди в оба, крестница, не забудь про воду да про огород. А ты, господин охотник, будешь в наших краях, так и быть, заходи на кружку доброго эля.

На том и распрощались.

Проехали Вероника с Освальдом через старый лес, уж и деревня впереди виднеется, но сперва надо веточки в горную реку окунуть.

– Езжай поскорее в деревню, добрый Освальд, – сказала охотнику Вероника. – Я же пока в речку веточки окуну и тотчас вернусь.

Так и сделали. Уехал Освальд в деревню с радостной вестью, а Вероника принялась в водице горной веточки полоскать.

Вернулась она в деревню, а там уже все выстроились и каждый веточку себе просит. Раздала Вероника всякому дому по зачарованной веточке, глядь – а для себя-то и не осталось. А на дворе уж почти ночь, все по домам разбежались.

– Батюшка, матушка, – сказала тогда Вероника. – Бегите пока к соседям да укройтесь там, а я быстренько до речки сбегаю. Видно обронила я одну веточку.

Побежала к реке, глядит и видит на камне лежит ее веточка. Обрадовалась Вероника, собралась было окунуть веточку в воду да бежать скорее домой, как загрохотало все вокруг, заскрипело. Проснулись то каменные люди и вышли на расправу со своими побудчиками.

Увидали они Веронику, схватили ее и тотчас потащили на вершину высокой горы. Сколько ни кричала она, сколько ни звала на помощь, никто за грохотом и не услышал, а кто услышал, тот испугался выйти из дома в такую ночь.

Притащили каменные люди Веронику на самую вершину да и сбросили вниз, в глубокое ущелье, откуда вытекала горная река, на том и угомонились.

Как настало утро, так вышли всей деревней искать Веронику, а нашли только ледяной столб. В него-то и обратилась Вероника, едва коснулась воды ее рука с зачарованной веточкой. Расплакались бедные родители, никак не унять им свое горе. Да только из ледяного столба донесся вдруг голос любимой дочери.

– Не горюй, матушка, не плачь, батюшка! Знать, судьба моя такая. Придет весна, растаю я, напитаю водой зеленые травы, напою старые яблони, разлечусь по листьям малыми каплями. Вырастут травы и зацветут цветы, выпьют воду птицы и запоют. То я буду говорить с вами их голосами, то я буду глядеть на вас их глазами.

И верно, как говорила Вероника, так и случилось. Растаял столб ледяной, но каждую весну просыпается мир и слышится в нем голос Вероники.

– Я Вероника, – гудит старый лес.

– Я Вероника, – напевают пташки тонкими голосками.

– Я Вероника, – шепчут травы и цветы на широком лугу.

– Я Вероника, – звенит горная речка.

– Я Вероника, – шелестят кусты, выросшие из зачарованных веточек.

Когда узнала о таком крестная Агата, то поплакала о крестнице, да насадила в память о ней целые заросли зачарованных кустов, чтобы больше никакой зло не потревожило ту деревню. Жителям же велела быть умней и за золотом не гнаться, «А то как бы еще чего не раскопали».

Прихватила крестная Агата с собой Освальда-охотника (а он-то и вовсе не был против) и больше ее в деревне не видели.

Так вот и закончилась эта история. Для всех счастливо, кроме бедной Вероники и ее родителей. Каменные люди с тех пор деревню обходили стороной, а деревенские трижды думали, прежде чем к горам подходить и всякому строго-настрого запретили болтать о том, что когда-то видели в тех горах золотые жилы.

Сказка о юной Кларе, Светлой Даме, злокозненном ветре и брате его месяце

Случилась эта история в такое время, когда Матушка-зима накрывает мир пуховым одеялом, а северный ветер вечерами поет ему старые колыбельные.

Верно старики говорят: слушай ветра, да бойся заслушаться. Не успеешь глазом моргнуть, как позабудешь имя свое, а ноги сами понесут тебя прочь из родного дома.

Много в тех песнях старых слов, а порой и обрывки древних заклинаний услышать можно. Подхватил их когда-то ветер и носит с тех пор по миру на своем хвосте.

И хорошо, если услышит человек добрые слова. Тогда расцветает в его сердце радость, а на устах оживает веселая песня. Худо же, если слова услышит дурные. Они-то и мутят людям разум, сеют в душах тревогу, а иной раз и вовсе отнимают память и уводят из дому.

Так оно однажды и случилось с юной Кларой. Заслушалась зимних песен, засиделась у окошка, на бледный месяц глядючи. Может и обошлось бы, да только вот время было такое, когда колдовство в мире просыпается, да так его много, только что само к пальцам не липнет. А время то – порог самой темной да самой долгой ночи.

Наслушалась Клара колдовских песен, засмотрелась на месяц. Да так долго глядела, что и не испугалась вовсе, когда месяц с неба спрыгнул и прильнул к окошку острым глазом.

– Что, – говорит месяц. – Не спится тебе, девица? Айда со мной кататься по небу?

А сам в окошко глазом зыркает, так, что в комнате стало уж светлее, чем в самый ясный полдень.

– А ну как хватятся меня родители? – спросила Клара.

Чары-то тогда еще в полную силу не вошли.

– Ей-же-ей, не хватятся. Клянусь своими звездными скакунами и облачной колесницей, что так быстро мы поскачем, что в миг всю земли облетим, и тут же вернешься ты домой!

– А ну как замерзну я в твоей колеснице? Скакуны-то твои быстро бегают, а на небе, небось, ой как холодно?

Рассмеялся бледный месяц и говорит Кларе:

– Все ты о пустяках, волнуешься. Дам тебе я теплую шубку из снежного пуха, какой нет ни у одной девицы за сто верст окрест. Айда кататься!

Подумала Клара, подумала, а в голове-то уже туман, да и шубка с колесницей, пожалуй, очень уж манят. Согласилась она, отворила окошко да и прыгнула прямиком месяцу в руки.

Усадил месяц-прохвост Клару в свою колесницу, накинул ей на плечи шубку из снежного пуха, стегнул своих звездных лошадок серебряной плетью, и помчались они на самую макушку неба.

И вот несется колесница над миром, а Клара сверху на это чудо глядит и даже слов от восхищения вымолвить не может.

Тут раздался позади чей-то тихий смех, и цокот чужих копыт. Нагнал колесницу месяцев брат – злокозненный ветер со старого перевала. Он-то и распевал весь вечер те колдовские песни, что юную Клару одурманили.

– Здравствуй, брат-месяц! – кричит брат-ветер. – Куда спешишь? Кого везешь?

– Здравствуй, брат-ветер! – отвечает брат-месяц. – Скучно на небе вечно сидеть на одном-то месте. Вот, решил я прокатиться по небу и взял с собой девицу Клару человеческого роду!

Не понравилось ветру, что месяц так запросто людей в своей колеснице катает, и решил он учинить Кларе пакость немалую.

– А давай-ка, брат-месяц, наперегонки через горы Кусай-локоток, над лесом Ой-лишенько да до речки Вернись-ко-мне-милый?

– Давай, брат-ветер! – тут же согласился месяц, уж больно редко ему такой случай представлялся.

«Вот так чудные названия» – подумала Клара, но виду не подала, только в шубку покрепче закуталась.

Щелкнули тут кнуты, заржали скакуны, звездные месяцевы и снеготучные ветровы, понеслись колесницы, да так быстро, что аж дух захватывает.

Пролетели они черные горы Кусай-локоток, промчались и над лесом Ой-лишенько. Близится уж речка Вернись-ко-мне-милый, а брат-месяц и брат-ветер все вровень идут.

Тут брат-ветер принялся нарочно от месяцевой колесницы отставать. Поравнялся он с девицей Кларой да как дунет ей в уши словами темными колдовскими. Вмиг закружилась у Клары голова, и выпала она из месяцевых саней. Только и услышала, как наверху кто-то хохочет. Не иначе злокозненный ветер пакости такой рад-радехонек.

Очнулась Клара и как глаза открыла, так уже и не помнит, кто она. Даже имя свое позабыла из-за коварного ветра. Крутятся в голове колдовские слова, затмевают память человеческую. Позабыла Клара и дом свой, и родителей, и братца, и сестрицу, даже кошечку Фурфурку, и ту позабыла совсем.

Тут и шубка из снежного пуха, что подарил Кларе месяц, возьми да рассыпься крупой. Остался от нее один лишь сугроб.

Что делать? Куда податься? Где искать ночлега? Погоревала Клара и решила идти, куда ноги поведут.

Шла она так долго, что, казалось, должно уж скоро солнышко подняться, а все вокруг темнота. Застят девице Кларе глаза колдовские слова, шумят в ушах обрывки заклинаний. Только и видит, что темную ночь да деревья с сугробами один другого выше. А вокруг никого – ни дорогу узнать, ни куска хлеба попросить.

Тихо шепчут деревья, лопочут меж собой, тянут к Кларе кривые руки, хрустят сучковатыми пальцами. Скрипят высокие сугробы, глядят на Клару пустыми глазницами и клацают ей вслед ледяными зубами.

Страшно Кларе стало так, что аж сердце замирает, и холодно к тому же. Уж она ног не чует, рук не чует, а все вперед идет.

И вышла, наконец, Клара на опушку. Там оконце в домишке светится. Дай, думает, постучу, авось и пустят меня, не оставят на морозе погибать. Постучала Клара, и дверь ей отворила незнакомая дама. И шел от той дамы такой яркий свет, что ни обличья, ни наряда за светом этим было не разглядеть.

– Вот уж удивительные вещи на свете творятся! – воскликнула дама и тотчас завела Клару в дом. – Как зовут тебя, дитя? И как попала ты в мой лес?

– Простите, госпожа, только не помню я ни своего имени, ни как очутилась в этом лесу. Только вот очнулась, а вокруг лес, и я в снегу лежу, а больше уж я ничего не помню, госпожа.

– Так-так, – сказала дама. – А ответь-ка мне на такой вопрос, дитя: что ты видела, когда по лесу шла?

– Видела темноту вокруг, госпожа. Сугробы острозубые, что съесть меня хотели, деревья длиннорукие, что рвать меня хотели.

– Дело ясное, – ответила хозяйка. – Если хочешь ты вспомнить свое имя и дорогу домой найти, то я могу помочь тебе.

– Конечно же хочу, госпожа!

– Добро. Только должна ты пожить у меня три дня и выполнить три задания, тогда я смогу отворить твои уши, открыть глаза и вернуть тебе память о тебе самой и о потерянном доме.

– Я согласна, госпожа, – ответила Клара, которой ох как страшно было обо всем позабыть. – Да только, как мне называть вас? Это я свое имя не помню, но ваше-то уж верно при вас осталось.

– А как тебе хочется, так и зови, – рассмеялась дама.

– Тогда буду я звать вас Светлой Дамой, потому что не вижу я вашего облика, только свет.

– Пусть так, дитя, – сказала Светлая Дама. – А теперь вот тебе тарелка каши и теплая постелька. Ложись поскорее спать, а уж назавтра дам я тебе первое задание.

Поела Клара и не успела опустить голову на подушку, как тут же и заснула.

Явилась наутро Светлая Дама и говорит:

– Ну, дитя, сегодня ты должна залезть на тот высокий дуб, закрыть глаза и до самого заката слушать вести, что принесут тебе лесные птицы. Перескажешь их мне за ужином. Это и будет твое первое задание.

– Хорошо, госпожа, – ответила Клара.

Проводила Светлая Дама ее к высокому дубу, а там ни лестницы, ни веревочки. Как забираться? Хотела Клара спросить свою хозяйку, обернулась, а той уже и след простыл.

Делать нечего – пришлось лезть на дерево самой. А дуб, как нарочно, такой высоченный, что с него, пожалуй, половину мира разглядеть можно. Лезла Клара, старалась, да только к полудню смогла добраться до верхушки. Села она на широкую ветку, обхватила дуб намозоленными руками, чтобы не упасть, закрыла глаза и стала слушать, как велела ей Светлая Дама.

Поначалу-то не понимала Клара ни единого словечка, и казалось ей, что птицы просто щебечут. Уж было отчаялась Клара, что нечего ей будет рассказать вечером хозяйке, но все равно продолжала слушать. И вот, ну, чудо случилось, не иначе же, начала она различать среди птичьего чириканья разные слова.

Прилетел орел с высоких гор Кусай-локоток и рассказал о том, что горы пробуждаются ото сна, и сходят вниз снежные лавины. Прилетела синичка из городка Любо-да-больно-дорого и поведала о том, что моток доброй веревки нынче стоит вдвое дешевле, потому как пеньки в том году изрядно навезли. Явилась длинноногая цапля с болота Топлю-сердце и сказала, что с юга идет теплый ветер и несет с собою скорую весну.

Как услыхала Клара про теплый ветер, так и вспомнила, как его названый братец с северных краев дунул ей в уши, и упала она с колесницы. Только вот, как она там оказалась, так и не вспомнила, да и имени своего все еще не разузнала.

Многие птахи слетались еще к старому дубу, и всех Клара слушала внимательно. Когда же пришло время возвращаться, оказалось, что дуб вовсе не такой уж неприступный и спускается с него длинная, до самой земли, веревочная лестница. Подивилась Клара, как не заметила она этой лестницы утром, спустилась и поблагодарила старый дуб за его доброту.

Рассказала Клара Светлой Даме все вести, что услышала сегодня, сидя на дубу, а та и спрашивает:

– Вспомнила ли ты что-нибудь, дитя?

– Вспомнила, госпожа! Оказалась я в вашем лесу по воле злого ветра, что пришел с северных гор. Упала я с высокой колесницы, когда по небу ехала, а как туда попала, то пока мне неведомо.

Улыбнулась ей Светлая Дама и говорит:

– Тогда ешь поскорее и спать ложись. Завтра будет тебе новое задание.

Настал новый день, и вот, едва успела Клара доесть свой завтрак, как Светлая Дама снова обратилась к ней.

– Сегодня мне надобно, чтобы ты пошла к лесному озеру. Сядь на большой камень, что в самой его середине и гляди на воду. Вечером расскажешь мне, что увидела. Это будет твоим вторым заданием.

– Хорошо, госпожа, – ответила Клара и отправилась к озеру.

Подошла она и задумалась. Вода в озере холодная, а до камня уж никак иначе, чем вплавь и не доберешься. Вздохнула Клара и полезла в воду. Очень уж ей хотелось, наконец, вспомнить и имя свое, и свои родные края. А водица в озере, что лед. Жжется, кусается, колет острыми иголками, да еще и камешки под ногами скользят.

Кое-как добралась Клара до середины озера. Залезла она на камень, уселась там, обхватила колени и задрожала. Захотелось ей плакать от тоски и обиды. За что же ей такие испытания? Но тут вспомнила Клара слова Светлой Дамы и принялась смотреть в озерную воду.

Вода водой – так ей поначалу казалось, а потом разглядела Клара и серебристую рыбешку, заметила, как красиво играет солнце на поверхности озера, да какая водица-то чистая и прозрачная. «Уж прозрачнее, чем моя именная хрустальная вазочка, что стоит на оконце в спаленке» – подумала Клара.

Подумала, да так и подскочила от удивления. Вспомнила она свое имя и так обрадовалась, что не заметила, как день прошел. Все глядела на воду, а в ней увидела весь длинный путь, что проделала она в колеснице брата-месяца.

Настал вечер, поплыла Клара обратно, а водица уже совсем теплая, камешки уже не скользят, а напротив – сами норовят под ноги твердой опорой лечь. Подивилась такому Клара, поблагодарила лесное озеро, а когда вернулась в домик Светлой Дамы, тут же ей обо всем поведала.

– Что же, юная Клара, – ответила Светлая Дама. – Осталось еще одно задание и после сможешь ты вернуться домой.

– Ах, разве не могу я вернуться теперь же? – спросила Клара. – Ведь я уже все-все вспомнила.

– Отворились твои уши, отворились глаза, а вот сердце еще заперто. Спи крепко, дитя, завтра уж будет тебе последнее испытание.

Пришлось Кларе послушаться Светлую Даму. Легла она в свою постельку, да только долго не спалось ей на этот раз. Все не могла она уразуметь, для чего ей отворять сердце. Разве же с ее сердцем что-то не так? Думала-думала Клара, так и уснула, ни до чего не додумавшись.

Утро вновь настало. Призвала Клару Светлая Дама и говорит:

– Сегодня, юная Клара, испытание, пожалуй, посложнее прочих будет. Надлежит тебе в лес отправиться и принести мне волшебный цветок. Называют его Голубее-неба-краса. Иди, юная Клара, только помни, для чего ты послана. Если сумеешь сердце отворить, то в этот же вечер вернешься ты домой с помощью цветочных чар, а нет, так идти тебе своими ногами через лес Ой-лишенько и горы Кусай-локоток. И вот еще что скажу тебе, дитя. У тебя ныне есть и слух отворенный, и зрение открытое. Много кто живет на свете лишь с этим, да только, чтобы извести из ума и души все дурное, одних ушей да глаз ой как мало. Истинная мудрость живет лишь в сердце. Помни об этом, юная Клара.

– Благодарю тебя, госпожа.

Направилась Клара в старый лес. Теперь он вовсе уже не казался он ей таким страшным, да только никак не могла она избавиться от беспокойства. Что означают слова Светлой Дамы? Как ей отворить свое сердце да почему ушей и глаз мало, чтоб избавиться от наветов злокозненного ветра? Что за особенная мудрость живет в сердце?

Думала-думала и сама не заметила, как вышла на опушку, а там в зарослях дикой малины медведь стоит. Как завидел он Клару, так тут же поднялся на задние лапы и давай рычать. Клара с перепугу хотела уж было бросить в него острым камнем, как вдруг вспомнила о Светлой Даме.

Присмотрелась она к медведю, а тот уходить не уходит, но и нападать не торопится.

– Одних ушей да глаз мало, – произнесла Клара и кой чего сообразила. – Да ведь не хочешь ты мне вреда причинить, добрый лесной хозяин. Обойду я твою поляну стороной. Я тебя не трону, а ты меня.

Ушла она подальше, и тут же медведь успокоился, снова за малину взялся. А Клара дальше пошла. Шла она долго, уж полдень миновал, как вновь открылась перед ней полянка.

Глядит Клара, а прямо под старым дубом растет чудесный голубой цветок. Такой он был распрекрасный, что сразу стало ясно – это и есть Голубее-неба-краса.

Обрадовалась Клара и подбежала к цветку. Да только не так все просто оказалось.

Растет цветок, голубые лепестки будто и впрямь небо отражают. Протянула Клара к нему руку, да тут же откуда ни возьмись появились дикие пчелы. Принялись они кружить возле Клары и так яростно жужжать, что перепугали ее не на шутку.

Отбежала Клара подальше, села в тени молодой березки и задумалась. Как же ей цветок добыть? Как видно очень он дорог диким пчелам. Вон как залетают и вылетают из самой сердцевины голубого цветка.

– Эх, кабы не было у меня большой нужды домой вернуться, разве бы стала я забирать ваш цветок? – с тоской спросила Клара. – Что же мне теперь делать?

– Служжжжжай ззззердце! – тут же зажужжали вокруг Клары пчелиные голоса.

Задумалась Клара, а потом как давай смеяться.

– И то правда! Спасибо, пчелки милые! Напомнили вы мне наказ Светлой Дамы. Не могу я сорвать Голубее-неба-красу, ведь то ваш дом. Мне тоска по дому знакома, не стану я отнимать у вас ваш. Пусть уж лучше идти мне своими ногами через леса и горы.

Решила так Клара и отправилась обратно к Светлой Даме с легким сердцем.

– Ну, что же, добыла ли ты цветок, юная Клара? – спросила Светлая Дама.

– Простите, госпожа, но в том цветке пчелиный дом. Не смогла я отнять его у них. Уж лучше пойду через лес и горы своими ногами, чем оставлю бедных пчелок без крыши над головой.

Думала Клара, что станет Светлая Дама ругать ее за глупость, но та лишь улыбнулась ей ласково-ласково и так сказала:

– Вот и отворилось твое сердце, юная Клара. Не забывай и впредь слушать его, одним ушам да глазам веры мало.

– Так вам вовсе цветок был не нужен? – догадалась Клара.

– Не нужен, – рассмеялась Светлая Дама. – А теперь пойдем, пора тебе домой отправляться.

– Да как же я отправлюсь, без цветка-то? Позвольте хоть ночь переночевать, а наутро я уж пойду своими ногами.

– Протяни руку, дитя, – велела Светлая Дама.

Сделала Клара, как велела Светлая Дама и тут же на ладони у нее оказались три вещицы.

– Это листок со старого дуба, камешек из лесного озера и лепесток Голубее-неба-красы. Первые два, чтобы помнила ты отныне и всегда, как легко в беду попасть, дурному внимая, да как трудно из нее выбраться. Третье – леса дар за то, что была ты добра и благодарна к дубу, озеру, медведю и пчелам. Сожми лепесток в руке, закрой глаза и представь свой дом родной, он тебя туда мигом перенесет.

– Спасибо, добрая госпожа, – принялась благодарить ее Клара.

– То мое дело – заблудших выводить, – улыбнулась Светлая Дама. – Не спеши радоваться, цену ты уплатила большую.

Удивилась Клара таким словам, но не стала расспрашивать. Больно уже ей хотелось вернуться поскорее домой.

– Отправляйся, дитя, – сказала Светлая Дама и поцеловала Клару на прощание.

Положила Клара в кармашек дубовый листок и озерный камешек, сжала в ладошке голубой лепесток и, помахав Светлой Даме, закрыла глаза. Вспомнила она свой дом, маленькую спаленку, родителей и брата с сестрицею, и кошечку Фурфурку конечно тоже не забыла.

Подул вдруг теплый ветер, и, когда открыла Клара глаза, то была она уже у порога своего дома. Только чудо-чудное – вокруг вовсе не зима, как ей помнилось, а жаркое лето.

Отворилась вдруг дверь и вышла на крыльцо седовласая женщина, поглядела на Клару да как бросилась ее обнимать.

– Доченька! – заплакала женщина. – Мы уже не чаяли увидеть тебя живой! Где же ты была?

Остолбенела Клара. Не сразу она признала свою постаревшую матушку.

– Да меня же всего-то три дня и не было, – удивилась Клара.

– Три дня? – воскликнула матушка и только пуще заплакала. – Девять лет уж прошло, доченька, как ты пропала. Братец твой уж давно женился и в город уехал, сестрица тоже уж замужняя, в соседней деревне живет.

– А батюшка? А Фурфурка, кошечка моя?

Замолчала матушка, только глаза отвела. Только тогда поняла Клара слова Светлой Дамы о большой цене, уплаченной за то, чтобы вернуться домой. Те три дня, что прожила она в волшебном лесу, обернулись девятью годами. Так заморочил ей голову злокозненный ветер, что целые годы ушли, чтобы вернуть память и вновь дома оказаться.

И хоть с тех самых пор вышла Клара замуж и даже кошечку другую в дом взяла вместо бедной Фурфурки, а до самого конца крепко-накрепко запирала все ставни еще на закате и вместо ветра вечерами слушала, как старенькая матушка стучит на кухне скалкой или муж читает детишкам сказки из большой старой книги. Случалось, что и сама Клара рассказывала им сказку. И были в той сказке глупая девочка, добрая волшебница, злокозненный ветер и коварный месяц.

Так и пошла эта история по миру гулять и добралась до наших краев. Уж не знаю, сколько в ней правды, а сколько вымысла, а как мне рассказали, так и вам передаю.

Алешка

Бабку похоронили на другой день, как преставилась. Гроб из доброго дерева, отпевание, поминки – все чин по чину. А только Алешке все неспокойно было. Не мог забыть, как шумело, хрипело дыхание у старухи, тихонько постукивала от ее кашля по полу кривоногая лавка, мешала засыпать, а потом в одну ночь как-то вмиг все затихло. Ни бабки не слыхать, ни лавки.

Алешка тогда проснулся и сразу понял – померла. Нету больше бабки. Отхрипела свое.

Он и мать тогда побоялся будить. Так и лежал в тишине, испугавшись, что придется пройти мимо мертвяка.

Мать, едва бабка Анна заболела, строго-настрого наказала к ней не подходить, ничего с рук не брать, даже если плакать и просить начнет, и Алешка послушно обходил лежанку стороной. Сама мать поила-кормила бабку без опаски, а вот ему подходить не позволила, да еще и крапивой отходить пообещала, если сунется. И Алешка ей верил, мать что на подзатыльники, что на добрые слова была одинаково щедрой.

Алешка знал, что все это из-за слухов, будто бабка Анна ведьмачила. Сам он не понимал, верить тому или нет, и ничего особенного за бабкой не замечал, но подходить все же побоялся. А она, ну, точно назло, стоит матери из избы отлучиться, принималась с ним говорить и пить просила, и есть, и даже слезу пускала – все, как мать и говорила.

– Мне-то что? Я ей не родная кровь. Не передаст, – говорила как-то мать соседке, а Алешка подслушал. – А сынка-то жалко. Сгинул Степан мой, Господи его душу грешную упокой, теперь ей уж некому больше силу передать. Окромя Алешки кровников ведь у нее и нету. Ох и дура я была, что зимой ее пустила. «Тяжело одной, Стешенька, дочка, побуду до весны, а там и обратно» – так ведь говорила. А вышло вон что. Только Алешку я ей портить не дам. Помнишь, как дед Матвей говаривал, что ведьмы и на воду нашептать могут, и грозы чуют, точно кошки сало? Так она перед грозой всякий раз на ломоту в костях жаловалась.

– Да с костями-то оно по старости может?

– Кто ее разберет. Иной раз подумаю, не она ли Степку-то извела?

– Да бог с тобой, Стенька! Родного сына бы не стала уж поди?

– Ведьме-то что? А может и меня попортить хотела. Все же Степке пеняла, что без приданого, почитай, взял.

Алешка этот разговор хорошо запомнил. Долго в уме крутил так и этак, пока мать с соседками после бабки избу с полынью отмывали и окуривали, а он подле крутился и чихал от горького дыма. Правда, так и не смог решить, отчего бы бабке изводить отца или мать? Жили-то в разных избах, да и денег хватало. В соболях конечно не ходили, но и голодать не приходилось.

Первая ночь после похорон была тихой, хоть Алешка и видел, как беспокойно озирается мать на то место, где раньше была бабкина лежанка. Теперь в углу было пусто, даже лавки, на которых бабка спала, вытащили во двор на солнце, чтоб засмолить наново.

– Ешь давай. Чего ты квелый такой? – забеспокоилась мать. – Заболел? Или к ней подходил?

– Не подходил, – замотал головой Алешка.

– Правильно. И незачем. Дурная она была, бабка твоя, темная, а ты у меня вон какой уродился – светленький.

Мать вздохнула и махнула рукой.

– Ложись уж. Завтра Никифор придет – покажешь ему, где топор лежит, обещался с дровами помочь, а я к Клавке с утра схожу.

Алешка забрался на свое место и долго еще лежал, вслушиваясь в звучание ночи. Где-то вдалеке за околицей перебрехивались кобели, шуршала под оконцем весенним монистом молодая березка, а Алешка все ждал, когда захрипит в тишине избы сухое дыхание, изойдется кашлем, а вслед за ним раздастся перестук кривоногой лавки. Непривычно было снова оказаться в тишине. Однако вскоре сон сморил и его.

Наутро мать ушла со светом, и Алешка остался один. Выбрался во двор, накормил курей, вытолкал за ограду белоногую козу во вчерашних репьях, поел теплой каши, которую мать сберегла в остывающей печке, угостил Полкана хлебной коркой и пошел искать топор.

Вскоре явился и Никифор. Высокий, какой-то облезлый, и, как всегда, немного нелепый в своем извечном желании понравится матери. Алешка знал, что сосед давно на нее виды имеет – тот вечно норовил задобрить его то леденцом, то пряником, а перед матерью франтился и на всех праздниках норовил к ней поближе подсесть.

– Ну, здорово, браток, – весело пробасил Никифор, и на Алешку сквозь свежий утренний ветерок потянуло густым перегаром. – Ты уже и топор достал? Молодчик. А мать-то где?

– К тетке Клаве ушла.

– А, ну, раз так, то давай-ка помоги мне. Управимся вовремя – может и щей мне нальет плошечку за труды.

Никифор подмигнул Алешке и как-то глупо усмехнулся, скривив рот.

– Мамка сказала с гороха похлебка будет, – рассудительно ответил Алешка. – Вчера водой залила, с вечера стоит.

– Горох – тоже дело, – согласился Никифор и почесал затылок. – Я рублю, ты в поленницу тащишь. Пойдет?

– Пойдет. Дядь Никифор, а что если ведьма, то и родное дите извести может?

Никифор, примерившийся было к колоде и уже поднявший топор, разом остановился, опустил руки и уставился на Алешку.

– Ты где такое слыхал?

– Так, – пожал плечами Алешка, втайне надеясь, что Никифор не выдаст его матери. – Болтали.

– Бабы что ли?

– Соседки, – признался Алешка.

– Ты бабий треп-то поменьше слушай, малец. У их коль одна с другой в избе не ужилась, так обе ведьмы. И каждая перед святым ликом побожиться за то готова.

Перехватив топор заново, Никифор примерился и вогнал его в стоявший на колоде чурбан, а Алешка вздохнул и принялся дожидаться, когда вокруг достанет дров, чтоб снести их в поленницу.

Пока кололи дрова, солнце уже выкатилось на середину неба и принялось заливать все, будто жаром из печки. Никифор уселся на завалинку передохнуть, прикурил вонючую самосадную сигаретку, пока Алешка крутился вокруг с топором.

– Ты чего удумал? – выглянула из оконца мать. – Топор-то зачем ему дал, Никифор?

– Да чего ему сделается? Пусть вон учится. Годик-два и сам уже колоть будет. Вон, вишь, замах какой справный. Мужик растет!

Мать покачала головой, отчего-то не решаясь спорить, и скрылась из виду, а Алешка все поднимал топор и спрашивал:

– Дядь Никифор, так?

– Так-так, – лениво отвечал тот, принюхиваясь к идущему из избы духу. Ждал, когда же обедать позовут.

Очень Алешке нравилось, что он теперь совсем как взрослый. Страшно хотелось размахнуться и садануть со всей силы по колоде, но не решался, пока рядом сидит Никифор.

Вскоре мать и впрямь снова показалась в окошке и велела идти за стол. Алешка пошел к избе вслед за гостем, и, едва тот ступил на порог, его вдруг одолела шальная мысль. Махануть что ли разок по колоде, пока никто не видит?

Быстро глянув в сторону оконца, Алешка размахнулся, примеряясь, и со всех своих детских силенок вогнал топор… в стоявшую рядышком лавку.

Алешка тихо охнул. Вот ведь влетит теперь от матери!

– Алешка! – тут же донесся из избы ее голос. – Где пропал-то? Бегом за стол!

– Иду! – отозвался он и с перепугу принялся тянуть на себя застрявший топор.

Взмокшие руки плохо слушались, но Алешка крепко вцепился в топорище, уперся ногой в злополучную лавку и потянул на себя. Топор выпрыгнул из доски, словно нехотя, Алешка отложил его в сторону и пригляделся к зарубке на лавке. Она получилась глубокой и напоминала странную бескровную рану на чьем-то боку.

Быстро покрутив головой по сторонам, Алешка мигом ухватился за края лавки и принялся переворачивать ее зарубкой к стене. Может так мать и вовсе не заметит, а не заметит, так и ругать не станет. Он придвинул лавку к стене и шмыгнул в избу, утирая вспотевший лоб. Хоть бы обошлось.

Никифор ушел на закате, и Алешка с матерью остались одни. К ночи духота никуда не делась. Лезла в щели, касалась сухими горячими руками кожи, не давая Алешке уснуть. В бабкином углу было темно и все еще непривычно тихо. Алешка долго вертелся с одного бока на другой, а потом и вовсе решил выйти во двор. Может хоть там посвежее будет. Хотя надежды на это было мало. Никифор перед уходом долго глядел на заходящее солнце и сказал, что при таком цвете о дожде можно забыть на целую неделю.

Алешка вышел, погладил присмиревшего, разморенного солнцем Полкана, побродил немного и, сообразив, что в избе и на дворе одинаково жарко, побрел обратно к дому. Откуда-то из темноты сверкнул лезвием топор, и Алешка, тут же припомнив свою проделку, скользнул взглядом по темной спине старой лавки.

Она стояла слегка криво, наверное, Никифор садился покурить и сдвинул. Алешка вздохнул и подошел поближе, вспоминая невидимую теперь зазубрину. Присел на корточки, скользнул по исшарканному дереву рукой, и, нащупав след от топора, неловко погладил его, будто извиняясь. Хотел было отнять руку, как пальцев вдруг что-то коснулось.

Алешка нащупал пучок каких-то гладких тонких нитей и, не задумываясь, потащил его наружу. Кожу резануло, Алешка очнулся, будто разом сбросив с себя дремоту, и тут же бросил «нитки» наземь. От испуга мир вокруг словно бы стал ярче, четче, и Алешка уставился на свою находку. В бледном свете молодой луны лежала на пыльной земле прядка чьих-то волос, перевязанная белой ниткой.

Алешка нахмурился, оглядел свою ладонь, но крови не увидел. И хорошо, а то мать наподдаст. Он огляделся вокруг, приметил забытую у колоды щепку, взял ее и вернулся к своей находке. Прядь так и лежала, где была. Алешка осторожно подцепил ее и понес в избу, тихонько приоткрыл заслонку, бросил на тлеющие угли, вернулся в свою постель и закрыл глаза.

Духота все еще льнула к нему, обнимала цепкими руками, жарила ступни, не давая заснуть, но Алешка о ней больше не тревожился. Завтра к ночи придет гроза, прогонит дикий жар майского солнца, остудит землю на несколько верст окрест. Тогда-то он, наконец, и выспится.

Синий волк

Грегору говорили, что перелетные птицы, хромоногие женщины и синие волки могут исполнять желания, но он этому не верил. Сколько раз загадывал он одно и то же, глядя со своего утеса на визгливые птичьи стаи, а все без толку. Однажды ему повезло увидеть и хромую женщину. Говорят, раз хромая, значит, точно колдунья. А раз колдунья, значит, может и желание исполнить. Верно же?

Грегор до сих пор помнил, как старуха долго ковыляла мимо, опираясь на изгвазданную грязью палку. Все время, что она была у Грегора на виду, он повторял про себя заветное желание, а оно все равно не сбылось. Может та старуха не была колдуньей, а может Грегора когда-то обманули. Кто сказал ему про хромых женщин, он уже не помнил. Что до синих волков, которые бродят по миру и спасают заблудшие души, так их, наверное, совсем на свете не бывает. Такие же байки, как истории про хромых колдуний.

Синий волк пришел летним вечером. Сел рядом с Грегором на краю утеса и молча уставился вместе с ним на заходящее солнце. Грегор успел разглядеть его, когда зверь проходил прямо перед ним. Закат вытравил из его шкуры всю синеву, и она казалась теперь фиолетовой. Но Грегор-то знал, что волк на самом деле синий. Это проклятый закат меняет цвета вокруг по своей прихоти, да только Грегора ему не обмануть. Не первый год он следит за хитрым солнцем на исходе дня.

Не первый. А который уже? Этого Грегор не помнил. По правде сказать, он и считать-то до стольки никогда не умел.

Солнце сползало за море, а Грегор с волком молча смотрели, как тревожится вода, исходясь мелкими розовыми перьями, и думали каждый о своем. Ну, уж Грегор-то точно думал. Он столько всего успел передумать здесь, на утесе, что будь его мысли камнями, из них можно было бы сложить лестницу до самого неба. Это Грегор тоже сам придумал когда-то и запомнил. В конце концов, нечасто в его деревянную голову приходили дельные мысли.

Грегор с любопытством поглядел на волка. Отсюда, с высоты своего роста, он видел теперь лишь темнеющую с каждым мигом мохнатую макушку и пару крупных ушей. Волк сидел, не шевелясь, а уши отзывались на мир вокруг, легонько подергиваясь, когда мимо пролетала крикливая чайка.

"Я думал все враки, и нет никаких синих волков, – мысленно обратился Грегор к зверю. – А ты и правда можешь исполнять желания? Вот бы ты сумел исполнить мое"

Волк ничего не ответил, и Грегору вдруг стало так тоскливо, как не было, наверное, никогда прежде. Вот он, настоящий колдовской зверь, рядом с ним, а он, Грегор, даже о помощи его попросить не может.

Если бы Грегор мог, он бы давно сбросился в море с этого клятого утеса. Впрочем, может быть однажды так и случится. Когда-нибудь придет такая сильная буря, которая выломает Грегора из земли и сбросит его вниз. Интересно, умрет ли он, если разобьется на кусочки? Или его заберет море и будет гонять по волнам, пока не сотрет остатки его лица.

"Ах, ты псина глупая, – подумал Грегор. – Нет тебя на самом деле. Я умер. Я сплю. Я потерял свой разум. А тебя нет. Просто нет и все тут" Сколько раз ему казалось, что он вот-вот заплачет, и сколько раз Грегор вспоминал, что судьба и чужая воля лишили его даже этой малости? Что угодно было бы лучше такой жизни, чем у него. Все, что угодно.

Синий волк все также сидел на своем месте. Розовая дорожка на поверхности моря становилась все бледнее. Волк бросил на солнечную макушку последний взгляд, а затем повернулся, вскочил, положил лапы Грегору на грудь и вперил в него желтые светляки огромных глаз.

"Чего ты хочешь? Ну, загадывай. Я жду" – словно бы читалось в звериных глазах.

Грегор впервые за долгие годы вспомнил, что значит оторопеть. Синий волк почти касался его мордой, и Грегору вдруг пришла на ум нелепая мысль: "Интересно, а нос у него теплый?" Волк моргнул, и Грегор испугался. Что если он сейчас упустит свой единственный шанс? Тут же, спохватившись, Грегор поглядел волку в глаза и принялся усердно думать о своем желании, том, что без толку загадывал столько раз.

"Я хочу вернуться к жизни, свободным стать хочу! Вытащи меня из этой деревяшки"

"Хорошо подумал?" – спросили волчьи глаза.

"Да!"

Шкура волка потемнела, налившись сумеречным светом. Желтые глаза снова моргнули. Грегор моргнул следом, и перед ним, точно наяву, высветился последний день его свободы. Старый жрец с нетвердой рукой, от которого тянуло настойкой, боль в сердце, мешавшая дышать, и старый деревянный идол, который глядел на Грегора сверху гладкими, черными от сажи глазницами.

Грегор очнулся, открыл глаза и как-то несмело потянулся. Волк сидел рядом, совсем темный в надвигающихся сумерках. Только глаза сияли теплым медовым светом.

"Спасибо" – по привычке мысленно сказал Грегор.

"Ты теперь свободен, брат" – волк склонил голову, точно в приветствии, медленно поднялся и развернулся.

"Куда ты?" – встревожился Грегор.

"Домой" – ответил волк.

"А можно, можно и мне пойти с тобой? Слишком долго я просидел взаперти, люди не живут так долго. Моя семья... Их уже нет, и идти мне некуда, понимаешь?"

"Конечно, брат. Пойдем вместе"

"Спасибо!"

Волк подмигнул Грегору жёлтым глазом. Они встали рядом и побрели вниз, в долину, к чернеющей вдали полоске леса, а последние лучи заходящего солнца рисовали на их спинах фиолетовые полосы.

Как положено в сказке

– Посажу-ка я рядом с салатом немного базилика. Новый сорт. Говорят, что с мясом и томатами вкус просто божественный. Как думаешь, Карай?

Ведьма поднялась, отряхнула перепачканные землей руки и потерла ноющую поясницу. Стоило засеять лишнюю грядку, а спина уже устала. А ведь ей всего тридцать пять. Хотя, сколько веков ей уже «всего тридцать пять»? Кажется, два или три.

– И на кой тебе эта новая трррава? – спросил ворон. Он, как обычно, сидел на нестрашном пугале, слаженном из двух палок и старого плаща, и наблюдал за тем, как идет сказка.

– У меня тут весь огород этим салатом засажен, чтоб соседка, пекарева жена, уж точно возжелала именно его. Ты же знаешь, как положено по сказке.

– Вот именно. Как положено. Салат положен, а твой этот базилик нет.

– Ай, да брось! – отмахнулась ведьма. – Это такая мелочь. Его никто и не заметит среди этого салата. И вообще, за двести лет этот салат у меня уже поперек горла стал! Да я бы сама с радостью отдала его им, и не нужна мне никакая чужая дочка. Возишься с ней потом, ночами не спишь, поишь-кормишь, читать учишь. А все для чего? Чтобы какой-то оболдуй через семнадцать лет пришел и задурил девчонке голову, обрюхатил и только потом женился. Между прочим, у меня тоже по каждой из них сердце болит! Я им всем письма писала и подарки на рождение детей отправляла. А ведь я внуков даже ни разу не видела. Съехали от матери и до свидания. Все, как одна, начинают повторять про злую ведьму, дескать, не положено, и вообще конец сказки. Думаешь, можно прожить столько лет рядом и не привязаться?

Ворон сорвался с плеча нестрашного пугала и, надрывно каркнув, полетел на крышу башни.

– Эй, Карай, ты куда?

– Подальше от тебя, пока тоже не свихнулся! Сажай свой треклятый базилик! Достала!

Шторка на окошке соседского домика задвинулась. Жена пекаря задумалась, что это за трава такая – базилик?

Восемнадцать лет спустя.

− Эх, не будь я злой ведьмой…

В этот раз что-то пошло не так. Принц явился слишком рано, и Готель пришлось выскочить ему навстречу в одном халате, а потом вытолкнуть из окна, как и положено по сказке.

Ведьма глядела на него с высоты и видела, как к лицу принца начали тянуться живые терновые ветви. Принц, как и положено, звался Адрианом, был высоким, стройным и черноволосым, имел ярчайшие голубые глаза, волевой подбородок и красивый прямой нос. Потому как всякому порядочному принцу положена именно такая внешность. Несколько раз он являлся к Рапунцель тайком. Готель, конечно же, обо всем этом знала. Но это ведь сказка, а она, Готель, самая настоящая злая ведьма. Значит, нужно соответствовать и притворяться, будто ничего она не видела, будто всерьез рассердилась на девчонку, будто бы Адр…кхм, принц ее на самом деле разозлил.

Готель вздохнула. Как же ей все это надоело. Скольких принцев она уже спустила с башни за эти годы? Два десятка? Нет, ну, а этот ведь и правда красавчик, и даже в ее вкусе, а она женщина одинокая и вовсе даже еще не старая. Ей всего-то тридцать пять. Для ведьмы совсем не возраст. К тому же она ведь видела, как в глазах Адриана (тех самых безупречно-голубых глазах, которые сейчас будет выкалывать Огюст) загорелись маленькие такие искорки, когда он влез по отрезанной косе и вместо наивной улыбки Рапунцель увидел ее – образчик совершенной зрелой красоты в бордовом бархатном халате.

− Как думаешь, Карай, если бы это была другая сказка, у нас бы что-нибудь вышло? – спросила Готель у ворона, внимательно наблюдавшего за ней с каминной полки.

− Нет никаких дррругих сказок. Ты злая ведьма, вот и веди себя, как положено злой ведьме!

− Надоело мне, понимаешь? Надоело! Ну, сколько веков мы с тобой торчим в этой башне, делаем гадости людям, обмениваем детей на салат-латук, а потом гоним в шею и сбрасываем с окон? Я может тоже пожить хочу? Принца себе завести, внуков понянчить? У меня, может, этот салат уже поперек горла стоит? Или скажешь, тебе никогда не хотелось улететь отсюда хоть к черту на рога, лишь бы не видеть больше ни меня, ни башню эту клятую?

Ворон разинул клюв и уставился на хозяйку.

− Дуррра! Ты о миррре подумала? Пррринца ей захотелось! Карррай! – обиженно бросил ей Карай и вылетел в окно.

Готель переменилась в лице. Мир сказок устроен так, как он устроен, и менять его ни в коем случае нельзя. Таковы традиции и правила.

Снизу раздался громкий крик. Сперва правый глаз. Огюст всегда начинает с правого. Разве же можно перечить сказке? Готель в ярости захлопнула ставни и начала спускаться вниз. Может если намекнуть Адриану, где искать Рапунцель, он будет злиться на нее чуть меньше? Это ведь такая малость. Сказку это не изменит. Подумаешь, найдет девчонку чуть раньше.

– Что? Ты сбросила меня с башни, натравила на меня свой поганый куст, а теперь спрашиваешь, в моем ли ты вкусе? Очень смешно, ха-ха.

Адриан стоял, повернув к Готель лицо в кровавых подтеках и хмурился

– Эээ, я просто, ну, знаешь, хотела уточнить. Если бы не обстоятельства, то, могло бы у нас что-то получиться? Свидание, например. Ну, ты понимаешь? И на твоем месте я бы не стала так говорить об Огюсте. Он, знаешь ли, немного обидчив.

– У этого куста есть имя? – переспросил Адриан, а секунду спустя принялся сдавленно хихикать. – То есть куст Огюст? Серьезно? Аааау!

Гибкий терновый кнут вылетел из середины куста и хлестнул принца пониже спины, заставив подскочить на месте.

– Огюст, прекрати! Это уже не входит в твои сказочные обязанности! – рявкнула Готель.

Со стороны куста раздалось сдавленное шипение. Ветвь живо заползла обратно, и куст довольно заурчал.

– Глаза мои переваривает, гаденыш, – с тоской произнес принц, потирая пострадавшую часть тела.

– Ничего, у тебя скоро новые вырастут. Так по сказке положено. Так что ты мне ответишь?

– Мне не положено испытывать симпатию к злой ведьме. Я вообще-то должен спасать Рапунцель. В сказке так сказано, к тому же я ей пообещал… А разве можно перечить сказке?

– То есть все-таки ни капельки не понравилась?

– Ты вытолкнула меня из окна высокой башни.

– Я…

– Твой куст-Огюст вырвал и сожрал мои глаза.

– Понимаешь…

– И теперь мне придется идти буквально вслепую искать Рапунцель.

– То есть ни капельки, да?

– Ты – злая ведьма, – чеканя слова, произнес Адриан. – Как тебе вообще в голову пришло, что какой-нибудь принц на тебя поведется? Ты же должна быть старая и все прочее.

Последние слова принц произнес с некоторым сомнением, но Готель этого уже не заметила.

– Старая? Я в самом расцвете женственности! Ну, знаешь ли! Вот засажу я твою девчонку снова в башню, и ищи ее по всем сказкам!

– Подожди! Так нечестно! По сказке так не…

Налетевший ветер заглушил последние слова принца, но Готель и без того знала, что он хотел сказать. По сказке так не положено. Не положено, но ей было наплевать.

Рапунцель высунула голову в окно и вдохнула солоноватый воздух. Башня была почти такой же, как прежняя, только из светлого камня, и стояла не в лесу, а на крохотном островке, на приличном расстоянии от берега. Наверху была огромная жаровня, в которой следовало разводить костер всякий раз, когда надвигалась буря, вокруг летали горластые чайки, внизу плескалось море. Иногда к островку подплывали самые настоящие русалки. Рапунцель даже подружилась с одной. Правда, имени у нее было и приходилось звать ее просто Русалочкой.

– А здесь неплохо. Хотя гулять негде.

– А там было где? – саркастически заметила Готель. – Ты же все свои семнадцать лет в башне просидела.

Рапунцель пожала плечами.

– И что мы теперь будем делать?

– Сидеть и ждать, пока ты разродишься двойней, и этот зас, кхм, принц, явится за тобой.

– Эээ, прошу прощения, матушка Готель, но вообще-то мы с ним даже не целовались.

– Не поняла, – озадаченно выдавила Готель, уставившись на дочь. – Вы же должны были влюбиться и все, как…

– Как по сказке положено, да, – с тихим вздохом прервала ее Рапунцель. – Только, знаешь, мне кажется, я пока не очень-то хочу замуж, а влюбиться у меня в него не получается.

Готель молча опустилась на лавку, не найдя слов. Определенно, вокруг творилось что-то не то. Вроде бы мелочи, а если посмотреть в целом, то…сказка явно менялась.

– Погоди, ты не хочешь замуж именно за него?

– Пока да. Других мужчин ведь я не встречала, – пожала плечами Рапунцель.

– Но, что ты тогда собираешься делать?

– Белошвейкой работать пойду. Ты ж сама меня научила.

– Так я ведь от скуки. Чем еще в башне-то заниматься? Думала, выйдешь замуж за Адриана и уедешь с ним жить в замок.

– А ты, матушка? Разве ты не поехала бы с нами?

Рапунцель доверчиво взглянула на Готель.

– Я? Да, как всегда, открытки на праздники, подарки внукам. Как-то так, – смутившись, ответила ведьма.

– Да ты что? Ты со мной столько возилась, ночами не спала, поила-кормила, читать учила. А все для чего? Чтобы какой-то оболдуй через семнадцать лет пришел и задурил мне голову, обрюхатил и только потом женился? Между прочим, у меня всякий раз, как об этом думаю, сердце болит! Письма и подарки, ха! И ни разу не приехала бы в гости ко мне и внукам? Думаешь, если ты злая ведьма, а сказка закончилась, то ты мне больше не мать? Думаешь, можно прожить столько лет рядом и не привязаться?

Темные глаза Рапунцель теперь горели негодованием. Она подсела к онемевшей матери, обняла ее и уткнулась головой в плечо. Готель машинально погладила дочь по остриженным волосам и вдруг заплакала.

– Так, и куда ты меня привел? – недоверчиво спросил принц.

Он стоял, опираясь на палку, и прислушивался к далекому, но смутно знакомому шуму.

– Как куда? К башне, где томится твоя Рррапунцель, – тут же отозвался Карай. – Ну, почти к ней.

Ворон всю дорогу сидел у принца на плече, подсказывая, куда идти. Изредка он взлетал, чтобы разведать обстановку, пока принц ковылял позади, прощупывая дорогу палкой.

– Погоди-ка, мы что у моря? – принцу явно сделалось не по себе.

– Ну, да, почти пришли уже. Там неподалеку островок с маяком. В нем Рапунцель и сидит.

– Островок?

Лоб Адриана покрылся испариной.

– От силы час грести. Ты справишься.

– У нас проблемы, Карай.

– Какие? Мимо не проплывем, не волнуйся. Я же буду с тобой.

– Я…ээээ…глубины боюсь и моря, – выдавил Адриан, вытирая о штанины вспотевшие ладони. – Но, раз по сказке положено…

– Вот и молодец! – каркнул ворон. – Отважный принц, готовый пойти на все ради возлюбленной!

– Вообще-то она мне не…ладно, проехали.

Руки у принца заметно тряслись, но греб он изо всех сил. Где-то там, в маяке, ждала его Рапунцель. И не только она. Адриан стиснул зубы. По крайней мере, ему хотелось в это верить. Хотя бы капельку.

– Клянусь панталонами святой Виктории, это Адриан! – воскликнула Готель.

Рапунцель подбежала и тоже высунулась из окна. На лице ее проступило легкое разочарование, тут же сменившееся тревогой. Принц вдруг как-то неловко завалился вперед и упал на дно лодки.

– Что это с ним? – забеспокоилась Готель. Она приложила руку ко лбу, чтобы солнце не било в глаза, и теперь не сводила глаз с лодки.

– Ой, да он же моря страх как боится, матушка! Помню, когда залез в башню второй раз, то рассказывал, как отец отправил его на корабле в соседнее королевство. Так Адриана всю дорогу так колотило. Все думали, что он лихорадку подхватил, но это все море. Как увидит его, так совсем плох становится!

Готель бросила на дочь безумный взгляд и рванула к лестнице. Рапунцель, не мешкая, побежала вслед за ней.

Русалочка с сестрами крепко держали лодку и тянули ее в сторону берега. Бледная, встревоженная Готель сидела, придерживая на коленях голову принца. Адриан все еще был без сознания. Рядом сидела Рапунцель и громко болтала со своими новыми подружками. Она то и дело опускала пальцы в воду и весело смеялась. Карай сидел на бортике, недовольно нахохлившись.

– Откуда я мог знать, что он бухнется в обморок, как девчонка? Подумаешь, моррре!

– Между прочим, ты сам боишься темноты, но я же тебя ночью в лес не выгоняю, – проворчала Готель.

Она утерла проступившие на глазах слезы и нежно коснулась закрытых век принца. Кто теперь вернет ему глаза? По сказке положено, чтобы это была Рапунцель. При встрече с принцем она бы расплакалась, слезы ее упали бы ему на лицо, Адриан бы вновь прозрел. Точнее вырастил бы новые глаза. А теперь, кому он нужен, увечный принц?

– Да брррось ты убиваться, – сказал Карай. – Знал я одного парня, так он себе и руки, и ноги отращивал, и глаза один раз тоже. Там вся семейка такая. Могу слетать к нему за советом, хочешь?

Лодка ткнулась носом в песчаный берег. Русалки принялись махать и отправлять воздушные поцелуи, Рапунцель выскочила на берег и тоже махала им, донельзя довольная. Готель смотрела на дочь и печально улыбалась.

– Не надо никуда лететь, – раздался вдруг голос Адриана.

Готель вздрогнула и опустила взгляд. Принц был все еще бледен. Он смотрел на Готель своими яркими голубыми глазами и улыбался так пленительно, как и положено улыбаться принцу.

– Знаешь, вовсе ты не старая. Просто я тогда был зол, поэтому так сказал. А когда ты выскочила ко мне в одном этом халате…

– Лучше не напоминай. Пора заканчивать эту сказку и начинать другую, – отрезала Готель, наклонилась и поцеловала своего принца.

Все-таки хорошо, когда в привычной сказке что-то иногда идет не так, как положено.