Скиталец: Живая кровь, мёртвая кровь

Глава 1

Лошадь зафыркала, выпустив из ноздрей белёсый пар. Морен подставил ладонь, и на неё опустились слепленные в колючий комок снежинки. Те падали с неба пушистыми хлопьями, кружили в причудливом танце, подобно лебединому пуху, и медленно опускались на землю. Снег укрывал сухую траву под ногами, оседал на плечах, путался в лошадиной гриве и словно укутывал деревья и поля в серебристые меха. Куда ни брось взгляд, повсюду было белым-бело, снегопад будто бы окрасил воздух туманом, и стало невозможно разглядеть, что там в неясной дали.

В Радею пришла зима.

Но сколь бы красиво ни было вокруг, для Морена это означало вовсе не радостные перемены. Радея была огромна, и в разных её уголках зима проходила по-разному, но неизменным оставалось одно: ночи её холодны и суровы. Метель могла взять в плен, где бы ты ни находился, и если поблизости не нашлось тепла, то вскоре настигала смерть. Не было в Радее зверя страшнее стужи. Холод убивал всё живое, что не способно от него защититься, и зверьё пряталось по норам и в глубине лесов, лишая добычи охотников. А волки и другие хищники злели от голода и нередко выходили к деревням в поисках пищи, нападая на селян и случайных путников.

Проклятые холода не боялись, и Морен полагал, что и ему он не страшен, но сказать того же о своих спутниках не мог. Не каждая лошадь способна пережить затяжные морозы, а для Куцика это и вовсе была первая в его жизни зима. Глядя на то, как заморская птица пушит перья, пряча в них голову, Морен вовсе не желал проверять, сколь лютые холода тот может вынести. А значит, предстояло перебраться в более тёплые края или вовсе осесть в каком-нибудь городе, пока не замело дороги. Стены городов защищали от ветра, и там Скитальца принимали спокойнее, отчего было легче найти ночлег.

Остановившись посреди тропы, где их и застал первый в этом году снегопад, Морен раскрыл карту и долго всматривался в неё, выбирая направление. Он мог бы пойти дальше по дороге и за пару недель добраться до Липовца, в предместьях которого как раз остановился его давний знакомый Каен. Провести зиму у него казалось не такой уж плохой идеей. Вот только избыток красных ягод рябины на ветках и Куцик, который то и дело пытался прятать клюв под крыло, говорили ему, что до первых холодов они могут попросту не успеть. На севере же, в двух днях пути, лежал Каменьград или Царьград, как его называли иначе. Морен не шибко любил города и Царский город в особенности, но сейчас тот был ближе всех.

— Давайте сделаем так, — обратился он к своим спутникам — единственным его собеседникам. — Доберёмся до Каменьграда, пополним запасы, а как только пройдут первые холода, двинемся к Липовцу. Зиму переждём уже там.

Лошадь ответила ему ржанием, словно в самом деле поняла и дала согласие. Куцик же помалкивал, прячась за крыло, но своим видом выражал недовольство текущей погодой. И Морен повернул обратно к развилке, одна из дорог которой как раз и вела в Каменьград.

Леса и поля заметало стремительно. За те два дня, что Морен добирался до предместий Царского града, снег укрыл собой весь край, а на подступах к городу подули пробирающие до костей ветра с Дикого моря. Лошадь едва перебирала ногами в сугробах, но стоило ступить на большак, и шаг её стал лёгким и быстрым.

На главных торговых дорогах, ведущих в большие города, всегда было оживленно. Купцы, что развозили товар по предместьям даже в снегопад, простые жители деревень, спешащие перебраться в город до первых холодов, ремесленники, желающие найти работу поприбыльнее, и те, кто потерял свой дом и ищет новый кров, а также Охотники, следящие за безопасностью людей. То и дело псы Церкви попадались на глаза малыми отрядами в пару-тройку человек и либо расхаживали вдоль дороги, вселяя чувство спокойствия в путников, либо сопровождали какой-нибудь торговый обоз. На Скитальца они не обращали никакого внимания, а Морен не уделял им своего.

Чем ближе подбирался он к городу, тем больше становилось людей на дороге. К зиме многие пытались перебраться за безопасные городские стены, а Морен не часто бывал в Каменьграде, стараясь избегать крупных городов, но всё равно его не покидало ощущение, что такого количества беженцев он не наблюдал уже давно. Телеги, груженные всем домашним имуществом, целые семьи с маленькими детьми и даже младенцами, завёрнутыми в платки и шали, а порой и одинокие пешие, ведущие за собой единственную корову на привязи. Люди спешили, зная, что к ночи ворота закроются, и, если не успеть, придётся проситься на ночлег в соседних поселениях. Морен нагнал одну из телег, в которой сидела пожилая, сморщенная женщина в шерстяном платке, а рядом с ней — юная девушка на выданье, кутающаяся в мужское пальто. Когда Морен поровнял шаг лошади с ходом телеги, девушка взглянула на него испуганно и тут же уткнулась в колени.

— Не подскажете, — обратился Морен к старой женщине. — Почему столько людей в город направляется?

Та прищурила подслеповатые глаза, пытаясь разглядеть его. Но прежде, чем ей это удалось, сидящий на козлах мужичок обернулся. Увидав Морена, он округлил глаза, тут же вжал голову в плечи и ударил кобылу прутом. Телега резко дёрнулась, обе женщины пошатнулись, старшая схватилась за борта и крикнула: «Эй!», но мужичок шикнул на неё строго: «Не разговаривай с ним!» и покатил дальше. Морен так и остался ни с чем.

Когда высокие стены города предстали во всём величии, перекрыв собой горизонт, лошадь словно бы пошла быстрее. Постепенно одетых в красную кожу Охотников сменили защищённые кольчугой дружинники. Кони их были лощёные, ухоженные, сёдла богато украшены. Каждый был вооружен мечом, а арбалеты, висевшие у седельных сумок каждого Охотника, им заменяли копья, прекрасно служащие для устрашения и наведения порядка.

В отличие от Охотников, служащих Единой Церкви, дружина подчинялась непосредственно царю. Они защищали царскую семью и простых граждан — всех, кто проживал за стенами городов, — наказывали и карали тех, кто преступал закон, и убивать людей им приходилось куда чаще, чем чудовищ.

Первый же дружинник, повстречавшийся Морену на большаке, едва завидев его, округлил глаза, словно нечисть увидал, и немедля сорвал коня с места, погнав его галопом к городу.

— Видимо, доброго приёма ждать не стоит, — шепнул Морен своим спутникам, заранее предчувствуя неприятности.

И он готов был поклясться, что угадал. Уже на подступах к городу отряд дружинников преградил ему путь, окружив, точно псы на охоте.

— Скиталец? — обратился к нему десятник, окидывая цепким взглядом. И, не дождавшись ответа, объявил: — Царь требует вас во дворец.

— Царю же не отказывают, верно? — с усталой обречённостью молвил Морен.

Десятник сухо кивнул.

— Что хоть стряслось?

— Обсуждать не положено. Приказано сопроводить вас во дворец.

— Что ж, ведите.

И будто под конвоем отряд дружинников повёл его в город, за настежь распахнутые деревянные ворота.

Великий Царский город или Каменьград, как его называли в народе, разительно отличался от других, даже самых крупных городов Радеи. Построенный у берегов Дикого моря, в устье двух могучих рек, он стал первым в своём роде. В то время, как другие города строили из живого дерева, Каменьград представлял собой крепость из серого гранита, в честь которого и получил своё первое имя. Как и все другие города, построенные в Сумеречные лета, Каменьград был окружен высокой стеной, но за этой время словно бы остановилось и лето и зима никогда не сменяли друг друга. Здесь не было деревьев, способных украсить улицы зеленью или багрянцем, не было цветов, распускающихся по весне, и не было снега — снующие по улицам люди и лошади стаптывали его в слякотную грязь, что особенно бросалось в глаза после открытых просторов лесов и предместий. Все дома были серыми, тяжёлыми и мрачными на вид, ведь строили их из одного и того же камня, такого же цвета, что и месиво под ногами. Среди привычных одноярусных построек встречались настоящие исполины в два, а то и в три яруса высотой, и селились в них семьями по две-три, а порой и четыре на дом. Богатый торговый город у моря пестрел людьми самого разного толка: заморские купцы, рыбаки и ремесленники, вельможи и барыни, разъезжающие в повозках, церковники в золотых одеждах и одинокие путники верхом на лошадях. Прохожие всё время куда-то спешили и почти не смотрели друг на друга. Если в деревнях все знали друг друга в лицо, то в городах не каждый мог вспомнить, как выглядел его сосед по дому. Морен не единожды бывал здесь и не понаслышке знал: в Каменьграде всегда царил холод, даже в летние дни. Холод шёл от высоких стен, закрывающих солнце на закате, шёл от мёртвых домов, от неприветливых людей, которые были чужими друг другу, от железных кольчуг дружинников, от ветров Дикого моря и от двух буйных рек, питавших каменный город.

У лавки пекаря собралась толпа: очередь тянулась от крыльца до соседнего двора, и люди в ней переругивались, пытаясь решить, кто и где стоял. Две женщины с пустыми корзинками в руках вели свой, спокойный диалог, и когда Морен проезжал мимо, то явственно услышал:

— …сколько беженцев, видала? От окаянного бегут и прислужников его!

— Да ну? Так правда то, что они девок из сёл воруют?

— Скоро на город пойдут. Слыхала? Царь войско собирает, к войне с ним готовится.

Морен резко остановил лошадь, чтобы послушать. Не ожидавшие того дружинники едва не налетели друг на друга, взбудоражив коней. Десятник недовольно прикрикнул бранью, но Морен осадил его, шикнув:

— Тихо!

— Почему встал? Езжай дальше!

— Попробуйте заставьте, — бросил Морен резко. — Я всего лишь хочу послушать.

Но судачившие женщины, как и остальные в очереди, уже обернулись на сумятицу и теперь пялились на отряд дружинников во все глаза. Даже о спорах позабыли, и Морен с сожалением понял, что ничего больше не услышит.

— Готовитесь к войне? — спросил он у десятника, когда они продолжили путь.

— Не дай бог, — только и ответили ему.

А в спину прилетел взволнованный шёпот из толпы:

— Скитальца позвал! Видала? Ну точно на окаянного…

В самом центре Каменьграда, в широком устье, где реки Молочная и Ледяная сливались воедино, высился остров Буян. А на нём, сердцем города, белел укрытый снегом дворец. Лишь один единственный каменный мост соединял Буян с остальным градом, а вокруг него бушевали кипучие реки. Ледяная тянулась из Дикого моря, а Молочная вела своё начало от Белых гор, и оба потока являлись столь бурными, что даже лютейшей зимой лёд был не в силах сковать их. Реки будто бы воевали, сражались друг с другом, и в непогоду волны их бились о стены дворца, словно бы силясь разрушить его.

Вот и сейчас, впереди ещё только показалась мощёная гранитом набережная, а Морен уже услыхал шум вод, будто бы реки тяжко вздыхали. Пока их отряд пересекал мост, волны Ледяной то и дело разбивались о его камень, обдавая лошадей и путников снопом брызг, и вынуждали животных недовольно фыркать.

Издали Буян виделся скалистым и неживым, но стоило ступить на его берег, как тебя укрывала сень древних деревьев: дубов, осин и лип. В сей час ветер их не тревожил — лес был спокоен и тих, — и укрытые инеем ветви казались паутиной на гранитных стенах дворца. От моста вела широкая, вымощенная плоским камушком дорога, и лошадиные подковы звонко цокали, ступая по ней. Тропа невысоким наклоном вела через лес вверх, а по её завершению путников встречали распахнутые настежь железные ворота, что создавали обманчивый вид, будто войти во дворец может любой, кто пожелает.

А сразу за воротами раскинулся дивный сад, словно бы сошедший со страниц сказок. Высокие вековые деревья скрывали небо и стены дворца; по земле тянулось множество тропок, что петляли и вели забредших путников вдоль клумб, фонтанов, через открытые переходы с резными фасадами и бесчисленное множество цветочных кустиков. Сейчас не было зелени, не было и благоухающих бутонов, но зато всюду лежал нетронутый снег. Он заполнял пустующие ниши фонтанов, укрывал пушистыми сугробами клумбы и лежал ровной грядой вдоль дорожек, добавляя картинке ещё больше чудесности. Тут и там попадались невысокие — примерно по пояс — резные кормушки для птиц на тонких ножках. В каждой лежало зерно, и пташки стайками вились вокруг них, наполняя воздух возбужденным щебетом. У одной из кормушек, с еловым узором на ножке, сидела серая белка и вертела в лапах сосновую шишку. Она не испугалась, не дернулась даже, головой не повела в сторону прошедших мимо всадников, давая понять, что зверьё у царского двора совсем ручное.

Сквозь деревья проступила открытая парадная дворца, и дружинники остановили лошадей, спустились на землю. Морен последовал их примеру, и тут же, словно из ниоткуда, выскочили молодые конюхи, поймали коней под уздцы и увели их. Морен невольно отметил, что даже конюшенные при дворце одеты в шерстяные кафтаны с золочёной нитью в узоре и выглядят куда богаче, чем он в своём поношенном плаще.

Скитальца повели по длинным коридорам дворца, словно желая показать всё его великолепие. Построенная из того же серого камня, что и весь остальной город, обитель царской семьи оказалась удивительно светлой и красочной внутри. По одну сторону каждого коридора и каждой комнаты тянулись высокие широкие окна, а стены напротив, как и потолки, украшали живописные рисунки. В причудливых орнаментах Морен узнавал мотивы из сказок и подвиги прошлых князей, памятные события в истории Радеи. Двери меж палатами также украшала диковинная роспись, и у каждой стояли дружинники, с копьями в правой руке. Собранные, с гордо поднятыми головами и прямой осанкой все как на подбор в ярко-красных кафтанах с золотым узором. После серого, как слякоть, города и сонного заснеженного леса вокруг дворца, все эти краски и цвета резали глаз, и Морен ощущал себя неуютно.

Его привели в царскую трапезную. Там, за длинным столом, уставленным всевозможными яствами, которых хватило бы на пару десятков человек, обедали царь Радислав и его молодая супруга. Завидев гостя, они прервали беседу и обратили свои взоры на него. Царица разглядывала Морена с удивлением и любопытством, будто чудную зверушку, а царь смерил его тяжелым, вдумчивым взглядом. Но затем широко улыбнулся, поднялся и, раскинув руки, вышел из-за стола. Всё выглядело так, будто он хотел обнять его, но близко так и не подошёл.

— Дорогой Скиталец! Добро пожаловать! Пригласил бы тебя к столу, да знаю, что откажешься. Чем могу порадовать аль отблагодарить тебя?

— Рассказать, зачем понадобился, и, если дело только в благодарности, отпустить на все четыре стороны.

Царь громогласно, весьма наигранно рассмеялся.

— Говорили мне, что ты дерзок, да я не слушал.

В последний раз Морен виделся с царём Радеи, когда тот был ещё нескладным, хмурым подростком. Теперь же перед ним предстал мужчина в летах, широкоплечий, крепкий и суровый, с серой проседью в тёмной бороде и свободно лежащих на плечах кудрях. Зелёные, болотного оттенка глаза его смотрели недобро, с плохо скрываемым неудовольствием. Символ царской власти, что он носил на голове, представлял собой тонкий обруч, изображавший солнце и его лучи. Но Морен, как и вся остальная Радея, ещё помнил, что Велеслав и его сыновья никогда не носили короны.

Каменьград заложили незадолго после Дня Чёрного Солнца и тогда же ему дали имя, но своё второе имя — Царский город или Царьград — он получил значительно позже. Тогда, когда Радея перестала быть княжеством и стала царством. Именно Радислав присвоил ей этот статус и весь свой двор ныне величал «царским». Каждый из сыновей и внуков Велеслава сделал что-то великое или значимое для Радеи, желая не посрамить память и кровь его, но Радислав, будучи уже далеко не молодым, не смог отметиться ничем, кроме царского титула. И по сей день для простого народа он оставался лишь жалкой тенью своих прославленных предков.

Но внимание Морена то и дело обращалось к юной царице, что так и притягивала к себе взгляд. Чёрные, подобно безлунной ночи волосы, были собраны в тугую косу и перекинуты через плечо на грудь. Такие же тёмные, широко распахнутые очи беззастенчиво изучали его. Кожа её была светла, почти что бела, щёк касался лёгкий румянец, а пухлые губы казались удивительно яркими. Маленькая, тонкая, почти ещё ребёнок, но точно понять её возраст никак не удавалось. Она не могла похвастаться пышными формами — стан её был изящен и строен, — но только дурак или слепец не посчитал бы её красивой.

— Пойдём, поговорим с глазу на глаз, — обратился к Морену Радислав, отвлекая от любования своей супругой.

Но не успел тот сделать и шагу, как царица сама обратилась к нему:

— Это правда, — спросила она, не скрывая любопытства; голос её звучал мелодично и томно, — что вы убили Ягу и принесли её голову жителям Закутий?

Морен не любил вспомнить об этом и жалел, что вести о его похождениях дошли до царского двора и Каменьграда. Но врать не видел смысла.

— Да, так и есть.

Царица улыбнулась, и тёмные глаза словно озарились внутренним светом. Морен не мог точно прочитать её улыбку и взгляд, но было в них что-то нехорошее, близкое к торжеству. И улыбка эта — счастливая и несомненно прекрасная — заставила его похолодеть: ещё никто на его памяти так искренне не радовался чьей-то смерти.

— Я бы хотела выразить вам благодарность, — произнесла она. — За то, что очищаете наши земли от зла.

— Потом, — грозным, тяжёлым словом оборвал её царь.

Он указал рукой на створчатые двери за своей спиной, приглашая Морена пройти в них. Войдя следом, Радислав разогнал стражу, и комната, оказавшаяся очередным коридором, погрузилась в тишину. Царь не спешил начинать разговор. Словно подбирая слова, он расхаживал вдоль широких окон, что смотрели на заснеженный сад, и задумчивый взгляд его терялся в заледеневших ветвях. Наконец, он остановился, опёрся ладонями на каменный проём окна и заговорил:

— Как давно ты не был на севере, Скиталец?

— Лет пять как, может, больше.

— Значит, о Кощее не слыхивал, — кивнул царь каким-то своим мыслям.

И ведь в самом деле не слышал. Морен не лез с вопросами, терпеливо ждал, когда Радислав всё поведает сам, справедливо полагая, что больше, чем сочтёт нужным, тот ему всё равно не расскажет.

— Вот лет пять назад и завелась у нас эта тварь, — начал Радислав. — В Белых горах, у истоков Молочной, замок есть, его ещё мой дед строить начал, да в тех горах такой дубак зимой, что всё живое оттуда бежит. Замок бросили, не достроив, старый он, почти рухнувший, пара башен да, может, двор, а Кощею сгодился. Там он и живёт до сих пор. Проклятый он, да уж больно разумный, это тебе не какой-то там безмозглый волколак. И за каким-то лешим возомнил он себя царём и требует теперь отдать ему корону.

Радислав исподлобья глянул на Скитальца, видимо, надеясь прочитать по глазам, что думает он о подобной наглости. Но Морену было глубоко безразлично, кто сидит на царском престоле. Так и не увидав желаемого, Радислав продолжил рассказ:

— Когда он только появился, то в близлежащие города и поселения письма разослал, требовал признать его царём. Естественно, всерьёз это никто не принял, письма те в огонь кинули да и позабыли. Тогда он разослал ещё письма, на этот раз всего в несколько деревень у самых гор, с требованием отправить к нему самых красивых девушек из каждого поселения в качестве дани. А не то, обещал, никого из живых в тех деревнях не останется. Угрозам никто не поверил, а через три дня… деревни те опустели.

— Как это так?

— А вот так! — развёл руками царь. — Ни крови, ни следов борьбы — как в воду канули. Дома пустые, вещи брошены, людей нет. Искали их, даже с собаками, никого не нашли. Через год Кощей снова разослал письма, уже в другие деревни. Кто поумнее был да опыт соседей помнил, девок своих в горы отправил, как Кощей наказал. А кто отказался… Догадываешься, что с ними стало?

Я в те горы столько людей посылал: лазутчиков, охотников, церковных псов, дружинников — никто не вернулся! Теперь твой черед.

— Люди пропадали пять лет, несколько поселений опустело, а вы позвали меня только сейчас? Чего вы ждали, почему сейчас?

Радислав поморщился, и стало ясно, что хоть с решением беды он не спешил, вопросов этих явно ждал. Помолчав немного, он с неохотой молвил:

— У него моя старшая дочь.

Морен не нашёл слов. Лицо его оставалось беспристрастным, а взгляд не отражал ничего, кроме лёгкого удивления, но разум терзало бессчётное множество вопросов. Он не был знаком с Василисой лично и мало что знал о ней. В народе болтали: царь любил её больше всего на свете и именно потому до сих пор не выдал замуж, хотя той уже давно минуло двадцать пять и близился четвёртый десяток. «Не родился ещё мужчина, достойный руки моей дочери», — говорил Радислав, но Морен считал, что дело скорее в ином: не родился ещё мужчина достойный престола Радеи. Ведь только кровь от крови Велеслава мог стать таковым.

Но даже будь это так, никто не сомневался в безмерной любви царя к старшей дочери. И как только Радислав мог упустить своё самое дорогое сокровище?

— Сам не понимаю, как так вышло, — ответил он на так и не озвученный вопрос. — С неделю назад пришло от Кощея письмо. В нём он требовал уже мою дочь, а иначе грозился весь город и всё царство себе забрать. Я охрану выставил, лучших своих ратников. А она как испарилась! Взяла и исчезла посреди ночи, только вещи остались.

— Вам следовало позвать меня раньше.

Радислав вновь поморщился и на этот раз потерял терпение:

— Что ты меня как ребёнка отчитываешь?! Царь я тебе или кто?! Я так считал: негоже всему царству на тебя одного полагаться! Что я за царь такой, коль не могу с одним проклятым управиться? Да видать херовый царь, раз-таки к тебе обратился!

Он замолчал, отвернулся и какое-то время всматривался в спокойствие сада. Но Морен видел, как крепко он сжимает челюсти и как напряжены его скулы. Когда Радислав заговорил вновь, голос его звучал тише, и сдерживаемая ярость угадывалась в нём:

— Отец мой тебе чуть ли ни в ноги кланялся, а я никак в толк взять не мог: почему? Теперь понимаю. Видать, только проклятый может с проклятым управиться. То ли ты понимаешь их, то ли силой какой обладаешь, да только плевать мне, покуда ты за людей сражаешься. Вот мой приказ и царское же моё слово: вернёшь дочь живой и до конца дней своих не будешь ни в чём нуждаться, хоть ещё три века проживи. А Кощея оставь мне, с ним я сам разберусь.

— Хорошо. Мне ясна задача.

— Что тебе для этого нужно?

— Я кое-что слышал в городе. Что за «кощеевы прислужники»?

Царь снова поморщился, всем своим видом давая понять, сколь неприятно ему говорить о таком.

— Услыхал-таки, — бросил он с досадой. — Не знаю я. Никто их в глаза не видел, а бабы разное болтают, что ж теперь, всему верить? Слухами молва испокон веков полнится. Ну ходят слухи, да. Но только слухи.

— Я не убиваю людей, — жёстко предупредил Морен.

— А никто не говорил, что это люди. Нечисть то или кто другой, это уж сам выяснишь, одно скажу наверняка: ни один человек в тех горах долго не протянет. Сейчас ещё терпимо, а вот когда морозы ударят… В общем, может, и нет там никого, один лишь проклятый.

— Есть ли кто-нибудь, кто видел Кощея и может рассказать о нём? Может быть, кто-то, кто знал его ещё при жизни?

— Нет, нет таких. А те кто был, сейчас мёртвые в горах лежат.

— Как же мне его найти?

— Я выдам тебе провожатых. Они путь к замку знают, не Кощей его всё же строил. Да и авось помогут чем.

— Чем меньше людей, тем лучше. Также мне нужна лошадь. Достаточно крепкая, чтобы выдержать подъём в горы и холода.

— Это я устрою.

— Как давно пропала Василиса? Какова возможность, что она всё ещё жива?

Лицо Радислава исказила мука.

— Даже не упоминай об этом. Два дня уж минуло.

— А что бы вы делали, если бы не нашли меня? Или будь я на другом краю Радеи?

— Решил бы вопрос по старинке: войском, огнём и железом. Но почто ратникам зря умирать, коли ты есть?

— Вам просто повезло.

— Это уж не тебе решать. Что ещё нужно?

— Только один вопрос.

— Ну? — потребовал царь в нетерпении.

— Почему «Кощей»? Откуда такое имя?

Невесёлая усмешка исказила лицо Радислава.

— А я почём знаю?

Как и обещал, он выдал Морену четверых провожатых из своих личных дружинников, провизии на несколько дней с лихвой каждому и крепкого мохноногого жеребца лично Морену. Царский конь был цвета чернозёма, но, что важнее, оказался удивительно спокоен нравом. Гнедую кобылу, как и Куцика, пришлось оставить в замке на попечении царицы.

— Маруша присмотрит за твоим зверинцем, — заверил Радислав. — Дивно ей позабавиться с заморской птицей, больно та ей понравилась.

Морен слабо понимал, от какого имени родилось это ласковое прозвище «Маруша», но, впрочем, дела ему до того особо не было.

В сопровождение ему достались как на подбор молодые парни и лишь один зрелый мужчина, командовавший их малым отрядом. Морен обратил внимание, что лошади их были совсем обычные — не чета его мохноногому, явно более крупному по своей породе коню, — и недобрые подозрения поселились в его душе. Словно бы царь совсем и не ждал, что они вернутся из этого похода, вот и экономил ресурсы казны.

«Нужно будет развернуть их, как только доберёмся до замка», — решил для себя Морен, едва они двинулись в путь.

Из окон дворца, если смотреть вдаль, за каменную стену, открывался прекрасный вид на словно бы окутанные туманом Белые горы — так близко они располагались к городу, и дорога до них заняла едва ли половину дня. Это был самый север Радеи, и каждый сезон ощущался здесь куда холоднее, чем во всём остальном краю. Говаривали, что в Белых горах снег не таял даже в разгар лета, ибо зима никогда их не покидала. В лютые месяцы всё живое замерзало насмерть, и только Ледяную, чьё течение было слишком бурным, никогда не сковывал лёд. А вот Молочная, за пределами города, покрывалась ровной белоснежной коркой, от которой и получила своё имя — снег устилал её, словно тончайший хлопок. Пока путь их тянулся вдоль реки, Морен невольно любовался ей. Радейцы не селились в горах, предпочитая возделывать поля в низинах, а где не было людей, не было и проклятых. Оттого и вышло, что Морен прежде никогда не бывал здесь.

— Сколько дней займёт дорога до замка Кощея? — спросил он у своих провожатых, когда они ступили в еловый лес. Через него пологим подъёмом тянулась горная тропа.

Спутники ему достались неразговорчивые, и весь путь от дворца они провели в напряжённом молчании. В других обстоятельствах Морен был бы только рад этому, но сейчас он знал слишком мало о затаившемся в горах проклятом. Необходимо было разговорить их.

— Когда снега меньше — день-два, не больше, — ответил старший из отряда — мужчина лет сорока на вид, с серебристой проседью, выглядывающей из-под шапки, и густыми чёрными усами над губой. — А сейчас, как знать. Может, и все три.

Снег валил не переставая несколько дней кряду, и лишь сегодня облака расступились, позволив пробиться солнцу. Повсюду, куда ни брось взгляд, словно бы лежала чистая, слепящая блеском алмазная пыль, и лишь зелень елей да чернота их стволов, подобно мазкам краски на холсте, добавляли картине оттенков. Лошади по щиколотку утопали в сугробах, по обе же стороны от тропы возвышались белоснежные, нетронутые холмы высотой по колено, а порой и по грудь. Из кустов метнулся белёсый заяц, да так быстро, что только сверкнули пятки да взметнувшийся под ними снег. Безветренное спокойствие леса, укрытого горной грядой, не могли нарушить даже птицы, не замолкающие ни на минуту. То и дело по ельнику разносились бойкий перестук дятла, скрипучие голоса соек, мелодичные трели зябликов. После шумного, мёртвого города Морен ощущал себя здесь особенно уютно. Фырканье лошадей, скрип снега и хруст веток под копытами, голоса птиц и редкий шёпот ветра были ему куда роднее суетливых перепалок горожан. И царский дворец с его росписью и украшенными фонтанами садами не так впечатлял красотой, как переливчатый иней на ветках.

На душе его было хорошо и спокойно. Но Морен понимал, что работа никуда не делась, и потому продолжил расспросы:

— Что известно об этом Кощее или его прислужниках? Откуда узнали, где он прячется?

— О прислужниках впервые слышу. А Кощей и не прячется особо.

— Скорее уж наоборот, — подал голос один из молодых парней, идущих позади — рябой от веснушек и простой лицом, со светлыми, будто вода, глазами. — Он как в горах поселился, по всем деревням и городам на севере письма разослал. Объявил, что он, дескать, царь. И все его признать должны и на поклон к нему пойти.

— Угу, — поддакнул угрюмый малый, сгорбленный, будто ему одному было холодно, и даже нос его горбатился, как и он сам. — А кто откажется, того он силой заберёт.

— Так оно то и вышло! — не скрывая восторга, с лёгкой усмешкой на губах ответил светлоокий. Сразу становилось ясно, что опустевшие селения для него не более чем презабавная присказка. — Люди же пропали.

— Я про прислужников не слыхал, — обратился угрюмый к Морену. — Но у нас говорят, у Кощея целое войско. Иначе как бы он, в одиночку, целые деревни без людей оставил? А что те опустели, так сомнений нет. Я сам с одной из таких по соседству жил.

— Да какое тут войско? — спросил командир, не скрывая сомнений. — Войско кормить надо, одевать, содержать. А в этих горах даже малый отряд долго не протянет, холодно же! Будь тут войско, его уж давно бы нашли, такое даже в горах не утаишь. Не верю я этим россказням.

— Говаривают, — снова вмешался в разговор светлоокий мальчишка, — что Кощей, дескать, колдун. Ведьмач. Иначе как же?

— Да не колдун он, — протянул командир и поморщился. — Нечистый он.

— То, что при жизни колдуном не был, не значит, что после смерти не мог им стать.

— Ты просто его не видел, — с досадой бросил командир.

— А вы, стало быть, видели? — тут же спросил Морен.

Тот нахмурился, исподлобья взглянул на Скитальца. Подумал немного и ответил:

— Видел. Страшилище он. Чудовище. На человека похож, не спорю. Да только не человек он. Давно уж не человек. И когда я его видел, никаким ведовством он не владел.

— А когда он человеком был, вы его знали?

— Нет. Только после.

— Сможете рассказать подробнее?

Командир покачал головой.

— Нет, не могу. Не положено.

Морен сощурил глаза.

— Не положено?

— Угу.

— Кажется, вы не до конца понимаете, зачем я здесь. Проклятый проклятому рознь, бездумно рубить мечом недостаточно. Чем больше я буду знать, тем лучше подготовлюсь ко встрече с ним. Если я не справлюсь, жизнь царевны может быть под угрозой. Как и ваша жизнь.

Морен говорил очень холодно, смотря прямо в глаза командира. Тот хмурился, глядел исподлобья, долго думал. Но в итоге с неохотой молвил:

— В тюрьме то было. Я тогда нехитрую работу выполнял: еду заключённым носил да у дверей на посту стоял. Лет двенадцать назад то было. Кого и за что судят — обсуждать не положено, да и не знаю я. Кощей не шибко разговорчив был, я и имени его настоящего не знал. Его так другие служивые прозвали. Скажу одно, в тюрьме-то и стал он таким… нечистым.

— В городской тюрьме?

— Нет. В царской темнице то было. Туда сажают тех, кто лично пред царём провинился или кто важный пост до заключенья занимал.

Морен ощутил, как гнев подкатывает к горлу. Радислав солгал ему, когда сказал, что не знает, как и почему Кощей стал тем, кем стал. Теперь же получалось, что царь с самого начала был осведомлён лучше всех.

Командир вдруг остановил коня и объявил:

— Стемнеет скоро. Дни зимой коротки, а в горах и подавно. Нужно сделать привал, пока местность открытая.

Морен поднял взгляд к небу, но солнце уже успело скрыться за горной грядой, и определить точный час не представлялось возможным. Ему самому казалось, что ещё довольно светло, но он доверился командиру, полагаясь на его знания и опыт.

Их небольшой отряд тут же разбрёлся по своим делам. Светлоокий паренёк привязал коней и занялся ими; двое других, под руководством командира, готовили ночлег и разбирали провизию, а Морен ушёл собирать хворост. К тому часу, как развели костёр и поставили котелок на огонь, уже сгустились сумерки, обещая скорую ночь. Темнело крайне быстро.

Вода ещё не успела вскипеть, когда вдали, позади протоптанной ими тропы, раздалось лошадиное ржание. Отряд, как один, обернулся на звук. Поскольку весь день они поднимались в гору, дорога позади петляла на возвышениях и низинах, и оттого новоприбывший гость появился внезапно. Из-за снежного пригорка выскочила пегая кобыла с маленьким всадником. Догнав их, тот остановил галоп и выпрямился в седле. Под соболиной шапкой и за высоким воротом пальто с меховой оборкой были видны только большие зелёные глаза, блестящие в свете костра, да золотые кудряшки. Малец набрал в грудь побольше воздуху и отрапортовал звонким голоском:

— Царь направил меня к вам для оказания помощи! Он посчитал, что я могу быть полезен из-за тех сведений, которыми располагаю! — выпалил он на одном дыхании.

Морен с подозрением взглянул на него. Совсем ещё ребёнок, судя по росту, годов десяти, не больше. И тут один из дружинников, до того молчавший, изумлённо воскликнул:

— Настюшка, ты что ли?

— Дмитрий… — пискнула девчонка и втянула голову в плечи.

Дружинники округлили глаза, переглянулись. Морен сощурился, стиснул зубы, ощущая, как внутри него закипает гнев.

— Каких ещё сведений? — спросил он.

— Я про Кощея могу рассказать, — начала девчонка бодро. — Я его при жизни знал… ла, — добавила она тише, сконфуженно, явно не зная, как себя вести теперь, когда её «обман» раскрылся.

Дмитрий подбежал к Морену. Он оказался пареньком со жгучими карими глазами, высокий и широкоплечий, на вид чуть старше светлоокого, но всё ещё очень, даже слишком, молодой — если есть семнадцать, уже хорошо.

— Её бы назад отправить, — обратился он к Морену. Но тот и без него хорошо это знал.

— Об ином и речи быть не может.

— Как ты вообще нас нашла? — изумился командир.

— Я от самого дворца за вами ехала.

— Теперь поедешь обратно, — отрезал Морен.

Девчонка вскинулась, как уж на углях.

— Не поеду я назад! Я помочь хочу! Говорю же, я Кощея при жизни знала, я о нём рассказать могу, знакомы мы были.

— Не могла ты его знать, — с раздражением бросил Морен. — Я не слепой и считать умею. Сколько тебе тогда было, три?

Та покраснела и съёжилась в седле, точно воробей в снегу. Пока они спорили, командир подозвал светлоокого и отдал приказ:

— Митька, осмотри местность, проверь, чтоб поблизости зверья какого или нечисти не было.

Парень с готовностью кивнул, в два счёта отвязал своего коня и оседлал его. А командир обратился к Морену:

— До утра её всё равно назад не отправить. В горах и днём-то опасно, а ночью подавно. Пусть поспит, утром Митька её сопроводит.

Морен с неохотой кивнул, признавая правоту командира. Митька ускакал, сразу пуская коня галопом, и его силуэт растворился в сумраке.

Дмитрий помог девочке выбраться из седла, увёл её кобылу к остальным. Морен же пристально наблюдал, изучая, и девчонка ёжилась под его взглядом. Простой, но добротный кафтан с соболиной оборкой, шапка из того же меха, новенькие, будто только от мастера, валенки. Подойдя к костру, девочка сняла варежки и подставила руки огню. Взглянув на её белые, чистые ручонки, Морен спросил резко и прямо:

— Кто ты?

Девчонка вздрогнула от испуга и тут же выпалила, зардевшись от злости:

— Служанка я! Во дворце царице прислуживаю!

Морен сощурился, чувствуя, что тоже начинает злиться.

— Врёшь, — процедил он. — По рукам вижу, что врёшь.

Девчонка округлила глаза и тут же потупила их. Ручки её были нежные, ухоженные, они не знали никогда работы, так что Морену не составило труда догадаться, кто перед ним. Но он хотел, чтобы девица сама созналась во всём, как и в том, зачем увязалась за ними.

— Отец знает, что ты здесь? — спросил Морен.

Она замотала головой.

— Мне Кощея надо увидеть.

— Ишь, что удумала! — встрял в разговор командир, тоже начиная багроветь от этих её слов. — Утром назад поедешь, и никаких «но»! Царь нам голову оторвёт, если с тобой что случится.

— Нет! — воскликнула она и по-барски топнула ножкой, сжимая кулачки. — Не знает отец, что я здесь, а коль узнает, сама я сбежала! Не тронет он вас, не дам я ему.

— Станет он мелкую пигалицу слушать, да ещё и после такого, — возмутился командир.

— Зачем тебе вообще Кощей? — вмешался в разговор Морен.

— Говорю же, знает он меня. Не вру, ей-богу, не вру, я помочь хочу.

— Из того, что ты говоришь, одно слово правды, четыре — лжи. Почему я должен тебе верить?

Она открыла было рот, явно собираясь сказать что-то… но так и не придумала что, поэтому захлопнула его, не молвив и звука, лишь потупила взор. Морен фыркнул, но злость его уже отступила.

Скрипнула поломанная ветка, застучали копыта. И тишину леса разорвал голос Митьки:

— Шатун!

Глаза Морена вспыхнули мгновенно. Опасность ещё не показалась, а он уже выхватил меч и приказал девчонке:

— На дерево, живо!

И, видать, было что-то в его глазах, на лице или в голосе, потому что та подчинилась немедля. Началась суматоха. Дружинники забегали кто куда, кто-то бросился к лошадям. Один даже успел запрыгнуть в седло, когда из тьмы леса выскочил Митька. Притормозив галоп, он огляделся спешно, увидел Настю и бросился к ней. Та ещё не успела вскарабкаться на ель и, бросив потуги, спрыгнула обратно. Митька потянул к ней руку, и тут в ореол света ворвался разъярённый медведь.

Огромный зверь то ли не ушёл в спячку, то ли проснулся раньше времени, и от того был голодный и злой. Без рёва, идя напролом, он даже не вздрогнул, когда Морен выпустил в него стрелу из арбалета. Гнедой конь, с дружинником в седле, с диким ржанием встал на дыбы, когда медведь оказался перед ними. Шатун поднялся и одним ударом лапы разорвал коню шею. С предсмертным хрипом тот повалился в снег. Всадник попытался выпрыгнуть из седла, но не успел, и лес огласил дикий крик боли — конь придавил парня собой. Наблюдавший за этим Митька побелел от ужаса. Валенок Насти соскользнул со стремени, она не сумела забраться с первого раза, и Митька отпустил её руку. Девчонка упала в снег, а дружинник сорвал коня с места, не взглянув на неё.

— Митька! — во всю глотку заорал командир, перекрикивая медвежий рёв. Но Митька уже скрылся дальше по дороге.

Морен бегло глянул вслед струсившему парню, и тут же забыл о нём. Выхватив из костра горящую ветку, он махнул ею перед мордой медведя, отвлекая его на себя. Тот зарычал глухо, оскалился и поднялся во весь рост. Морен едва доставал ему по грудь. До головы и шеи он не дотягивался, и потому резанул мечом по передней лапе, занесённой для удара. Острая сталь рубанула, отсекая пальцы. Медведь взревел и махнул второй лапой, отбрасывая Морена от себя. Дмитрий подлетел справа и вонзил копьё в медвежий бок, чуть выше бедра. Но шкура того была толстой, шатун словно и не заметил раны. Древко переломилось, стоило медведю опуститься и броситься на Дмитрия.

Мягкий снег смягчил падение Морена, он уже успел встать на ноги и поднять меч, но был слишком далеко от парня. К счастью, командир оказался рядом и с разбегу всадил меч, целясь в шею. Шатун взревел, заметался, затряс головой, пытаясь ухватить зубами того, кто причинил ему боль. Командир вовремя отпрыгнул, отпустив меч и оставив его в медвежьем боку. Вот только зверь всё равно зашиб его и сбил с ног, а затем бросился, как к ближайшей цели. Морен вовремя оказался рядом и рубанул мечом по раскрытой пасти. Из рассечённого носа брызнула кровь, но, кажется, это сделало медведя только злее. В один прыжок он настиг Морена, ударил лапой и на этот раз дотянулся. Когти смяли пластину на груди, разорвали кожу плаща и куртки, добираясь до тела. Левое плечо пронзила слепящая боль. Морен отступил в сторону и ударил мечом снизу вверх, желая снести зверю голову. Толстая шкура не дала этого сделать, да и силы одной руки не хватило — острый клинок пустил кровь, но и только. Израненный, обезумевший медведь разъярился только сильнее. Пытаясь укусить, он мотнул головой, выбил меч из руки Морена и тут же напал прыжком. В памяти всплыл старый приём, и Морен не придумал ничего лучше, как голыми руками схватиться за медвежьи челюсти, не давая им сомкнуться.

Медведь заревел, затряс головой, пытаясь одновременно скинуть его руки и сомкнуть пасть. Морен знал: если ослабит хватку, останется без пальцев. Но и отпустить теперь уже не мог, оставалось только тянуть, надеясь, что хватит сил разорвать челюсти. Ещё один удар когтей пришёлся в бок, но лишь сорвал пластину и разодрал одежду. Левая рука немела от боли и слабела. Командир схватился за рукоять своего меча, попытался вытащить его из медведя, но тот метался из стороны в сторону, не давая этого сделать. Пока Морен боролся, пытаясь придумать хоть что-то, справа подбежал Дмитрий и с размаху вонзил свой меч в шею медведя, аккурат под загривком. Шатун заревел пуще прежнего, распахнул пасть шире, и Морен отпустил её, отскочил назад и выхватил нож. Меч Дмитрия пронзил медведя насквозь, и тот медленно слабел, но продолжал бороться, замахиваясь раненой лапой то на одного, то на другого человека. Дружинники отбежали подальше, но всё уже было кончено. Могучий зверь выдохся, лапы его подкосились. С хриплым стоном он повалился на бок, окрашивая снег кровью из своих ран. Ещё пара вздохов, и дыхание его остановилось.

Настенька осторожно спустилась с дерева и бесшумно подошла к Морену.

— Он… мёртв?

Только теперь, когда лес погрузился в тишину, они услышали раздирающий душу стон. Дружинник, придавленный лошадью, всё ещё был жив и страдал от боли. Морен подобрал меч, сделал было шаг к раненому, но остановился. Взглянул на Дмитрия и кивнул в сторону девочки.

— Не дай ей к нему подойти.

Дмитрий тут же оказался рядом с Настей, приобнял её за плечи. И пока Морен с командиром вытаскивали несчастного из-под мёртвого животного, он отвлекал её разговорами, усадив у костра спиной к ним.

— Плохо дело, — молвил командир, разглядывая своего подчинённого — темнобрового парня, показавшегося Морену таким хмурым.

Морен тоже видел, что дело дрянь, а дружинник, скорее всего, это ещё и чувствовал. Правая его нога ниже колена оказалась практически раздроблена, и из-под рваных штанов торчала оголённая кость. Сам он был бледен и тяжело, загнанно дышал, явно потеряв много крови.

— До города… дотяну?.. — спросил он, жадно глотая воздух, словно задыхался от боли.

— Резать надо, — мрачно заключил Морен.

— У тебя вроде сила есть. — Командир смотрел на него с надеждой. — И меч остёр. Справишься?

Морен бросил пустой взгляд на свой меч. Он никогда ничего подобного не делал, но раз силы хватало, чтобы сносить головы и отрубать конечности проклятым да зверям, должно хватить и на то, чтобы отсечь ногу живому человеку. С одного удара — это очень важно — иначе парень мог умереть от боли. Но были и другие «но», кроме банального страха сделать что-то не так. Зима, холод, дружинник уже потерял много крови и мог не дотянуть до утра, даже если всё пройдёт гладко.

«Ничего не делать — тоже не выход», — решил про себя Морен.

— Горилка есть? — спросил он сухо, бесцветным голосом.

Командир закивал и убежал к своим тюкам с провизией. Вернулся он не только с бурдюком, но и с кучей тряпья. Наспех обустроив парню тёплую лежанку в корнях ближайшего дерева, он помог Морену оттащить его туда и прислонил раненого спиной к стволу. Левая рука Морена всё ещё немела и временами отзывалась болью — его собственные раны хоть и заживали, но делали это медленно, да и крови он потерял знатно. Но для других делал вид, что в полном порядке, и плевать, что одежда пропиталась насквозь. После драки с медведем все они были в крови, кто своей, кто зверя, так что никто не разбирал, чья именно эта кровь.

Дружинника напоили — командир заставил его выпить всё, что было в бурдюке до капли, — и Морен дал ему сухую ветку, чтобы стиснул в зубах. Очистив меч, он обхватил его покрепче, поднял повыше, заглянул в лицо парню и спросил:

— Готов?

Тот кивнул, сжимая зубы. Морен замахнулся, держа меч двумя руками, и нанёс удар над коленом. Дружинник взвыл от боли. Кровь потекла рекой, но зато кость перерубилась ровно с первой попытки. Морен прижег рану раскалённой головешкой, и парень взвыл пуще прежнего, обливаясь потом и слезами. Ночной воздух наполнил невыносимый запах палёного мяса.

Когда всё осталось позади и обрубок ноги перевязали, а несчастного оставили отдыхать, пришла пора оценить нанесённый медведем ущерб. Из шести лошадей осталось только три: одну завалил медведь, на второй ускакал бросивший их Митька, а третья сбежала сама, так как Дмитрий не удержал её. Когда медведь напал, они с темнобровым бросились к лошадям, надеясь оседлать их и тем самым спастись, но не успели.

Теперь участок тропы, который они выбрали для ночлега, был густо залит кровью, и Морен опасался, что запах может привлечь волков. Но перемещать и тревожить раненого никто не хотел. Поэтому решили остаться здесь, только костёр развели в другом месте, поближе к уснувшему под деревом темнобровому. Дмитрию был дан наказ охранять девочку, которая прижалась к нему замёрзшей пташкой и большими глазами смотрела в костёр, бледная и напуганная. Иногда она переворачивалась на другой бок, трясла за рукав засыпающего темнобрового и, когда он открывал глаза, спрашивала, как тот себя чувствует, не холодно ли ему и не нужно ли чего. Пару раз она даже приносила воды и поила его, пока командир не сказал оставить парня в покое и дать ему поспать.

Вскоре задремали и Настя с Дмитрием. Лишь Морен и командир поредевшего отряда оставались бодры. Последний вызвался нести караул, а Морен решил заняться собственными ранами. Отпарывая смятые пластины одну за другой, он тихо, чтобы не потревожить спящих, обратился к командиру:

— Как звать вас?

— Фома, — ответил он. — Тот, что сбежал — трус малахольный — Митька. Этого вот, — он кивнул на раненого, — Алёша. Последнего — Дмитрий, ну а девочка…

— Настя. Младшая дочь царя, — закончил за него Морен.

Фома кивнул, и будто скорбь пробежала по его лицу.

— Назад её надо. Да как? — спросил он с отчаянием.

Морен промолчал — он и сам размышлял об этом.

— Кто из вас двоих сможет провести меня к замку?

— Любой сможет. Да дойдёте ли вы один аль вдвоём? Медведь ещё не самое страшное, что может вас там встретить.

— Поверьте, у меня одного шансов выжить больше. Но один я дорогу не найду. Либо найду, но уже слишком поздно.

— Думаете, царевна ещё жива?

Морен не хотел об этом думать. Отбросив в сторону бесполезную теперь пластину, он снял плащ, скинул куртку и приспустил рубаху, чтобы разглядеть рану на плече. Борозды от когтей были глубокими и к сему часу ещё не затянулись до конца, так что по руке стекала словно бы чёрная в свете костра кровь. Фома распахнул глаза от ужаса и поднял их на Морена.

— У вас кровь тёмная, — сказал он.

— Я знаю, — сухо отозвался Морен. Зачерпнув горсть снега, он промыл им рану и очистил руку от крови и грязи. — А ещё глаза в темноте светятся.

Но Фома покачал головой, словно этот факт был сам собой разумеющимся.

— Значит, правду говорят, — продолжил он, — что кровь ваша отравлена?

— Она у всех отравлена. Ваша в том числе.

Но Фома снова с ним не согласился:

— У нечисти она мёртвая, даже из ран тяжело течёт. Я их убивал, сам видел.

Морен не стал, да и не желал, спорить.

Он оценил ранение и решил, что можно оставить как есть. Проклятая кровь сделает своё дело, и уже к утру рана затянется сама собой. Куртку и плащ было куда жальче, но сейчас он не сможет их подлатать. Закончив с плечом, Морен приподнял рубаху и осмотрел бок. Здесь, к счастью, даже кровоподтёка не нашлось — медведь лишь смял пластину, не повредив даже куртки. Одевшись обратно, Морен взглянул на притихшего командира. Он знал, что тот тоже ранен — дышал Фома тяжело, хрипло и иногда морщился при движении, но ранение своё скрывал.

— У вас сломано ребро? — спросил Морен прямо.

Фома глянул на него удивлённо, но затем улыбнулся.

— Пустяки. Само заживёт. Вы вообще никогда не спите?

— Нет, сплю. Хотел закончить с ранами. Я бы вызвался сам в караул, но сегодня мне нужно поспать — я потерял много крови.

Морен не лукавил — он чувствовал лёгкую слабость, да и по опыту знал, что если поспит и восстановит силы, рана на плече затянется куда быстрее. Командир кивнул, одобряя его решение.

— Выспитесь, как следует. Вы нам нужнее будете.

Но прежде, чем отойти ко сну, Морен ещё раз проверил Алёшу. Тот слабо, но дышал.

Фома разбудил их с первыми лучами солнца, преодолевшими горную гряду. Морен открыл глаза, едва его тронули за плечо, словно и не спал вовсе, а вот Настенька долго и сонно хлопала глазками, силясь проснуться. Дмитрий спросил о завтраке, но все отказались — после пережитого ночью кусок в горло не лез. Только Алёша хранил тягостное молчание, до сих пор не пробудившись. Когда Фома обратил на это внимание, Настенька первая кинулась к нему.

— Лёша, — позвала она ласково и тронула его за плечо.

Тот не отозвался. Парень лежал с закрытыми глазами, побелевший, и сухие его губы казались серыми. Морен наклонился к нему, снял перчатку и дотронулся до оледеневшей шеи. Под кожей его не билась жизнь.

— Умер, — сообщил Морен остальным.

Девочка округлила глаза, и в одно мгновение они словно бы потухли, опустели. Фома снял шапку и обескураженно покачал головой. А Дмитрий, бледный и потерянный, молвил дрогнувшим голосом:

— Похоронить бы его. Хотя бы в снег.

— Волки всё равно отроют, — Морен тяжко вздохнул. — Да и времени нет, спешить надо. К вечеру до замка Кощея доберёмся? — обратился он к Фоме.

Тот надел шапку и решительно кивнул.

— Если погода не испортится. А если и испортится, к утру уж точно будем.

— Хорошо. Дмитрий, забирай девчонку, седлай её коня и езжайте назад.

Дмитрий кивнул, но глаза его были пусты, словно он и не слышал указаний. Настенька же взъярилась пуще прежнего и почти прокричала:

— Не поеду я назад!

— Я тебя не спрашивал, — отрезал Морен. — Ты говорила, что о Кощее что-то знаешь. Вот он, твой шанс, рассказывай.

— Нет! — она замотала головой. — Расскажу, так ты точно меня назад отошлёшь.

— Я тебя и так, и так отошлю. Я здесь, чтобы твою сестру спасти, а не за твоей шкуркой приглядывать. Или ты ей смерти хочешь? Пока мы спорим, время идёт, а ей может грозить опасность.

Настенька открыла было рот, собираясь что-то сказать. Но оторопела и опустила взгляд, будто пристыженная. Морен сделал свои выводы.

— Нечего, значит, рассказать.

— Теперь она под твоей опекой, Дмитрий, — поставил точку в их разговоре командир, уже успевший оседлать коня.

Морен тоже забрался в седло, и они двинулись в путь, оставив молодых позади.

Чтобы наверстать время, было решено пустить лошадей рысью, но темп такой они удержали недолго. Широкая поначалу дорога становилась тем уже, чем выше они поднимались в гору, а деревья теснились всё ближе, и тропа терялась меж елей. Широкие игольчатые лапы свисали так низко, что щекотали лошадиный круп, и приходилось раздвигать их руками, чтобы проехать. Выпавший за прошлые дни снег также не облегчал дорогу. Мохноногий конь Морена ещё держался, а вот тощая кобыла Фомы выдыхалась быстро, с трудом перебирая копытами в сугробах. Уже к обеду пришлось перейти на шаг, чтобы не измотать лошадей.

Облака, рваные ещё накануне, сегодня слились в единое серое полотно, затянувшее небо. По мере того, как текли часы, полотно это сгущалось и темнело, обещая скорый снегопад, который не заставил себя ждать. Когда солнце скрылось за снежной пеленой, умолкли птицы, и только клесты вспархивали с веток над самыми головами всадников, когда те проезжали мимо. Лес был тих, но тишина эта была естественной для засыпающей к зиме природы. Мелкие пташки разлетались в стороны, когда Морен брался за очередную ветвь, серая неясыть проводила их глазами, да тёмный силуэт отделился от теней деревьев в самой глубине чащи — то ли лось, то ли леший, не пожелавший выходить к людям, — вот и всё живое, что встретилось им на пути.

К сумеркам сквозь пелену снегопада показались первые очертания тёмной крепостной башни, возвышающейся над лесом. Морен остановил коня, и встречный ветер бросил сноп снега ему в лицо, срывая капюшон, защищавший от холода.

— Сколько ещё до замка?

Фома сощурил немолодые, видать, уже подслеповатые глаза и долго всматривался вдаль, силясь разглядеть тень замка. Вечерело, солнце давно спряталось за горной грядой, а пробудившийся ветер нагнал темные снежные тучи, из-за чего мир тонул в сером сумраке.

— К полуночи должны быть. Хотя… — Фома призадумался. — Нет, к утру. Погода портится.

Ветер в самом деле усиливался, да и зимой нередко зверел к ночи. Если они попадут в пургу, держаться дороги станет невозможно, Морен прекрасно это понимал. Но ему темнота и вьюга были только на руку, ведь могли скрыть его от посторонних глаз, а холода он не боялся. К тому же не хотел терять время.

— Лучше бы на ночлег встать, переждать, — предложил Фома. — Не ровен час заблудиться в метели.

— Дальше я один пойду, — произнёс Морен твёрдо. — Возвращайтесь назад, пока погода не испортилась.

— Уверены? Дорога там извилистая, можно и заплутать. Да и не лучшая идея в ночи путь держать.

— Я найду дорогу. А непогода мне не страшна.

Фома помолчал немного, раздумывая.

— Может, вы и правы, — сказал он. — Лошадка моя по таким снегам ходить не обучена, только замедляю я вас. Да и в буран я б не согласился идти.

— Найдите надёжное место для ночлега и переждите, пока…

Морен умолк, не окончив мысль. Заговорив про ночлег, он повёл коня кругом, осматриваясь, и увидел, как по их пути через опушку бредёт пегая кобыла, ведомая за повод юной всадницей. Настенька утопала в сугробах почти что по пояс, но упрямо шла, ступая за ними след в след, и тащила за собой упирающуюся лошадь. Морен выругался себе под нос. Фома обернулся, сощурил глаза, пытаясь разглядеть фигурку вдали, но всё, что увидел — это размытое пятно на снегу много-много позади. Бросив в раздражении: «Подготовьте пока ночлег», — Морен ударил коня в бока и галопом погнал его навстречу прилипчивой девчонке.

Когда он прискакал к ней, пегая кобыла вскинула голову и заржала, радостно приветствуя его мерина. Настенька тут же обернулась, но не успела и пискнуть, как Морен схватил её за шкирку и вытащил из сугроба.

— Что вы себе позволяете?! — закричала возмущённая царевна, но тут же затихла, когда Морен усадил её в седло перед собой. Одной рукой он удерживал Настеньку от падения, а второй ухватил поводья её кобылы.

— Как ты здесь опять… — Морен оборвал гневную тираду, не желая ругаться бранью при девочке.

— Сбежала.

— А что с Дмитрием?

— Жив он! — Глаза её округлились, когда она поняла, как всё это выглядит. — Он Алёшу похоронить решил, вот я и сбежала, когда он отвернулся.

— Что ж ты его одного в лесу бросила?

Она ещё шире распахнула глаза и тут же замотала головой и руками:

— Нет, нет! К нему конь его из лесу вернулся. Я только тогда и решилась убежать.

— Вот привязалась же… — процедил Морен сквозь зубы и кивнул на пегую. — Что с лошадью? Ранена?

— Нет. Не похоже… — но голос её звучал неуверенно. — Я весь день галопом скакала и лишь иногда рысью, а под вечер она уж противиться стала.

Морен хмыкнул, удобнее приобнял девочку, той же рукой правя своим конём. Развернув его, он направился к привалу, а пегую повёл за собой на поводу.

— Ясно всё, устала просто. Что же ты её кнутом не хлестнула?

Настенька распахнула глаза во всю ширь, словно он предлагал ей нечто ужасное.

— Разве можно… живое существо и кнутом?

— Повезло тебе, царевна, — произнёс Морен, скрывая под маской улыбку. — Тебя медведь ничему не научил? Опасно в лесу, тем более одной.

— Если что случится, я на дерево залезу.

Морен не удержался и весело фыркнул. Он продолжал сердиться на неё, но злость эта понемногу затухала. Им овладевало усталое смирение, когда он думал о прилипчивости этой девчонки. Восхититься бы её смелостью да отдать должное её упорству, но больше хотелось по ушам надавать.

Фома разбил лагерь в глубине леса, где ветер ощущался куда слабее, и даже сумел развести костёр. Он встретил их круглыми от ужаса глазами, и едва Морен спустил царевну на землю, как Фома кинулся к ней и засыпал вопросами. Спрашивал он то же, что и Морен: «Откуда ты?», «Как это ты?», «А с Дмитрием чего?» и тому подобное. Настенька грела руки у огня и охотно отвечала, и в этот раз её версии не разнились меж собой.

Морен так и не спешился. Терпеливо дождавшись, когда Настенька закончит рассказ, а Фома прекратит сокрушаться насчёт её безрассудства, он отдал поводья пегой кобылы командиру и сказал:

— Дмитрий наверняка помчался за ней. Оставайтесь тут, дождитесь его, а с рассветом отправитесь назад.

— Вы дальше один? — спросил Фома.

Морен кивнул, и Настенька тут же вскочила на ноги.

— Возьмите меня с собой, — то ли потребовала, то ли попросила она. Глаза её горели решимостью, но Морен был непреклонен.

— Нет. Мы уже говорили об этом. Если тебе что известно — рассказывай. Нет — так не трать моё время. Это твой последний шанс, решайся.

Настенька прикусила губу и замолкла. Не добившись от неё ничего путного, Морен обернулся к Фоме, но тот развёл руками и покачал головой:

— Я всё рассказал, что знал.

— Ясно. Тогда на этом и закончим. Доберитесь до города живыми.

Морен не умел прощаться, да и не собирался. Развернув коня в сторону башни, он уже хотел было тронуться в путь, как вдруг уловил какое-то движение. Совсем рядом с лагерем, словно бы тень отделилась от деревьев и скрылась во тьме. Конь недовольно заржал, когда Морен снова резко развернул его, уже в другую сторону. Пока они говорили, ночь вошла в свои права, лес был темен и тих, лишь ветер завывал за его пределами, но Морен готов был поклясться, что что-то видел. Некий силуэт, достаточно высокий, чтобы сойти за человека.

«Зверь в такую погоду из берлоги не высунется. Проклятый? Или же…» — Морен вспомнил рассказ Радислава, и дурное предчувствие зародилось в его душе. Но, сколько бы он ни вглядывался во тьму, ничего разглядеть не получалось. Лишь одинокая ворона сидела на ветке у самого лагеря да в упор смотрела на него.

Фома и Настенька наблюдали в недоумении, не решаясь издать и звука. Морен бегло взглянул на них, бросил: «Я осмотрюсь», и ускакал в чащу, ничего не объясняя — не хотел пугать своими подозрениями.

Снежные тучи скрывали лунный лик, и определить точный час было невозможно. Морен не знал, сколько прошло времени, но к той поре, когда он закончил прочёсывать местность, вдали забрезжил огонёк факела. Дмитрий нагнал их, и Морен был вынужден вернуться к остальным. Его собственные поиски не увенчались успехом — падающий снег и ветер, что проникал даже сквозь толщу деревьев, заметали любые следы, а его чутьё ни разу не дало о себе знать. Всё складывалось так, будто ему в самом деле только лишь показалось.

Едва Дмитрий спешился, как Настенька кинулась навстречу и повисла у него на шее. Тот крепко обнял её в ответ, пряча улыбку в соболином мехе. Но, завидев Скитальца, он тут же отстранил её и прокричал беззлобно:

— Дурная совсем?! Как тебе в голову пришло убежать?

— Мне очень надо Кощея увидеть.

— Вот заладила своё, — поморщился подошедший Фома. — Хорошо ещё, что ты нас нашёл, в такую-то метель.

— Я костёр увидел, — объяснил Дмитрий. — Днём по следам шёл, а уж как стемнело… Сначала пытался тропы держаться, но потом свет увидал, на него и пошёл.

— Ты не ранен, без проблем добрался? — заботливо спросила Настенька.

Взяв за руку, она потянула парня к костру отогреваться, а Фома отвёл его коня к остальным. Едва сев у огня, Дмитрий с укором взглянул на царевну.

— Если б ты не убежала, — сказал он, — мы бы сейчас уже в тепле да во дворце были. Отец твой нам головы свернёт, когда вернёмся.

— Не свернёт, я вас в обиду не дам! — упрямо заявила Настенька.

— Больно много ты понимаешь, — вклинился Фома.

На что девочка обиженно надулась.

— Уж я-то папеньку получше вашего знаю!

— Да-а? — протянул Дмитрий. — Только когда царь на вас — дочерей — злится, он вас самое большее может по попе хлопнуть. А мы ему кто?

— Или ты его уговоришь, чтобы он нас тоже только что по жопе хлопнул? — с усмешкой спросил Фома, и дружинники рассмеялись.

Морен остался в стороне, не спеша становиться частью веселья. Неясная тревога терзала его изнутри. Словно что-то неправильное было в том, как легко и беззаботно эти трое вели беседу, как тепло и по-семейному смотрели друг на друга. Морен собирался покинуть их ещё несколько часов назад, но боялся оставить одних. Он не понимал, что видел, не был уверен, что может доверять себе, и это неведение пугало его.

— Дмитрий, — Морен выступил вперёд, вмешиваясь в разговор, и все трое, до сих пор живо судачившие, обернулись к нему. — Я ещё тебя не спрашивал. Что ты знаешь о Кощее или его приспешниках?

Царившее до того веселье словно бы растаяло. В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь треском сучьев в костре. Настенька отвернулась к огню, Фома наблюдал за ней, а Дмитрий растерянно смотрел на Морена.

— Я… я только слухи знаю, — начал он запнувшись. — И знать не ведаю, какие из них правда.

— Ничего, мне достаточно будет и слухов.

— А… что вам царь рассказал?

— Меня интересует как раз то, что царь мне не рассказал, — сделал Морен акцент на последних словах.

Дмитрий поглядел на царевну. Та сидела тихая, задумчивая, но было видно, что она внимательно слушает. Что-то здесь было не так.

— Тебе придётся рассказать мне рано или поздно, — почти угрожающе произнёс Морен. Смотрел он на Дмитрия, но слова его были обращены к Настеньке. — От того, как много я знаю, зависит ваша жизнь. Твоя жизнь.

— Жизнь моя меня мало волнует, и смерти я не боюсь, — уверенно ответил Дмитрий и украдкой кивнул на девчонку.

Морен понял всё и не собирался продолжать.

— Да хватит вам! — воскликнул Фома. — Могли бы — рассказали! Давайте спать уже. И так прошлую ночь почти глаз не сомкнули. Давай, Настенька, я тебе свою лежанку уступлю. Вы остаётесь? — обратился он к Морену.

— Оставайтесь, — попросил Дмитрий, прежде чем тот успел дать ответ. — Вместе всяко безопасней.

Морен колебался недолго. Он вспомнил тень, что мельком увидел средь деревьев, и решительно кивнул.

— Тогда сегодня я в караул.

Все разбрелись на ночлег. Настенька свернулась котёнком у огня и вскоре затихла. Фома устроился под деревом: откинулся на него спиной, скрестил руки на груди, уронил голову да так и задремал. Дмитрий не стал ложиться, остался следить за костром: подкидывал ветки да мешал их, не давая пламени угаснуть. Морен достал меч, очистил его, заточил и смазал терпким маслом крапивы, готовя к бою. И только когда решил, что прошло достаточно времени и Настенька уже спит, обратился к Дмитрию.

— О прислужниках его, или как вы их там назвали, я ничего не знаю, — ответил он, глядя в костёр. — Тут я с командиром согласен — вон какой холод, я уж ног не чувствую, а ещё только самое начало зимы. Кто, окромя нечисти, согласится тут жить? А нечисть разве кому подчиняется?

— А что насчёт Кощея?

— Точно я не знаю, — Дмитрий понизил голос. — Я тогда ещё мелкий был, отец мой служил. Но когда люди пропадать начали, среди дружинников слухи пошли. Вроде как те, кто к его «смерти» руку приложил, рассказывали, что помнили. Ну, пока ещё живы были. Сейчас уж и их нет.

— Приложил руку?

Дмитрий кивнул.

— Да. Тринадцать лет назад то было. Кощей… ну, когда ещё человеком был, попал царю в немилость. За что — это уж только царь знает да приближённые его. Но, видать, больно сильно он царя разгневал. Его сначала с месяц голодом морили, пока совсем не исхудал. Потом подвесили на дыбе. Все суставы ему вывернули, но и этого царю показалось мало, и он приказал переломать ему кости. Каждую. Руки, плечи, ноги, ребра, все до единого пальцы… Каждую косточку напополам переломили, да так, что обломки наружу торчали. Он уж давно помереть должен был, а до последнего держался. Кости наружу торчат, а всё жив. Когда глаза его покраснели, царь приказал его казнить. У дружинников байка есть, что палач двенадцать раз его топором ударил, а на тринадцатый топор уж сломался, а голова Кощея так и осталась на месте. Мясо палач перерубил, а кость так и не смог. Хоронить его не стали — нечисть же. Заключённые часто в тюрьме в нечисть обращаются, Церковь таких не велит хоронить. Им обычно голову сносят, да сжигают. Вот и Кощея сожгли — только, видать, заживо. А потом уж и выкинули за ворота, вместе с остальными мертвецами.

— И потому он «Кощей»?

— Да. Тюремщики, меж собой, его «Кощей Бессмертный» звали.

— А что с ними стало? С его мучителями, палачом и тюремщиками? Ты сказал: «в живых уж никого нет»?

Дмитрий пожал плечами.

— Кто от старости помер, кто в бою, кто по несчастью. Последние, вроде как, пропали. Некоторые из них уж на пенсии были и жили в тех деревнях, что опустели.

Взгляд его стал несчастным, жалобным, с немой мольбой смотрел он на Морена.

— Я не хотел при ней рассказывать, — прошептал он. — Не хотел, чтобы она про своего отца такое слышала.

Морен кивнул, давая понять, что понимает.

— Но за что царь мог так возненавидеть его?

— Из-за мамы, — отозвался тихий тонкий голосок за их спинами. Настенька не спала, хоть и лежала с закрытыми глазами. — Потому что он был с мамой.

Дмитрий побелел, когда понял, что их подслушивали. Но Морену до того не было никакого дела — нечто более важное беспокоило его.

«Кости наружу, — произнёс он про себя. — И видать, крепкие. Возьмёт ли такого меч?..»

— Что это там? — вырвал его из размышлений Дмитрий.

Он всматривался в глубь леса. Морен перевёл взгляд туда же и вскоре разглядел человеческий силуэт, направляющийся к ним. Не теряя времени, он вскочил на ноги и шёпотом приказал затушить костёр. Дмитрий кинул в огонь горсть снега, и тот мгновенно потух. Настенька тоже поднялась и спряталась за их спинами. Лошади забеспокоились, их встревоженное ржание разбудило Фому. Ничего не понимая, он осоловело огляделся и вскоре тоже заметил фигуру в темноте. Вскочил на ноги и обнажил меч. Морен и Дмитрий уже давно были с оружием в руках. Фигура направлялась к ним шагом и потому приближалась неспешно, но очень скоро силуэт обрёл знакомые черты.

— Да это ж Митька, — удивлённо выдохнул Фома, опуская меч, и тут же радостно воскликнул: — Митька! Вернулся-таки!

Морен тоже узнал его, но всем своим нутром предчувствовал нечто дурное. Митька был пешим и пришёл с той стороны, куда они держали путь.

— Осторожно, — предупредил Морен остальных. — Не подходите к нему.

— О чём ты? — удивился Фома. — Это ж Митька!

И Морен ведь прекрасно понимал, почему тот так спокоен. Не было у него доводов против возвратившегося, кроме собственного чутья. Ведь глаза парня не горели красным — в темноте то было видно за версту. Фома убрал меч в ножны и сделал было пару шагов навстречу, но остановился, нахмурился и пристально вгляделся в паренька.

— Мить, — позвал он обеспокоенно. — Ты в порядке? Замёрз поди… Али ранен?

Митька молчал. Выйдя к ним из лесу, он замер будто вкопанный, так и не подняв головы. Преодолев сомнения, Фома подошёл к нему и схватил за плечи.

— Мить? Ты как?

И только теперь светлоокий паренёк поднял голову. Морен, видевший в темноте куда лучше остальных, успел заметить, какие пустые и безжизненные у него глаза, не выражающие ничего. А затем…

Митька выхватил меч командира и вогнал тот по рукоять ему в грудь — кончик лезвия вышел из спины под лопатками. Настенька истошно закричала. Лошади, удивительно быстро почуяв запах крови, занервничали и заметались на привязи, заливаясь ржанием. Фома прохрипел что-то невнятное и обмяк. Митька опустил меч, и командир соскользнул с него мёртвым телом.

В то же мгновение лес словно ожил. Снег зашевелился, кусты и ветки затрещали, и из сугробов поднялись ратники с оружием в руках. Дюжина, а то и полторы, каждый облачен во что горазд: кольчугу дружинников, кожаные плащи Охотников, крестьянские рубахи да кафтаны, порою рваные и совсем не по погоде. У одних в руках были мечи и копья, у других остроги, мотыги, топоры да вилы. Морен не был уверен в том, кто они — ни один человек не просидел бы столько часов под снегом — но выглядели точь-в-точь как люди. Ни у одного не светились глаза, не было у них когтей и клыков, а лица их застыли, не выражая ни страха, ни гнева, ни печали. Митька перешагнул тело своего командира, даже не взглянув на него.

Их малый отряд оказался зажат в кольцо. Морен отступил, чтобы встать поближе к остальным, и столкнулся спина к спине с Дмитрием. Тот был бледен, но взгляд его и поднятый меч выражали готовность биться до последнего. Настенька прижалась к их ногам перепуганная до ужаса. Все понимали, что пред ними нечто не совсем живое.

— На дерево, помнишь? — шепнул Морен Настеньке, и та кивнула.

Никакой команды не было — все ратники, как один, бросились на них в тишине. Морен выпустил стрелу в Митьку — та вошла в глазницу и осталась в ней, но парень даже не дрогнул. Больше Морен не тратил стрелы. Дмитрий отбежал на пару шагов вперёд, давая им обоим место, и теперь сражался за его спиной с другими, а Настенька прошмыгнула куницей между ног и скрылась — за ней никто не последовал. Некий крестьянин налетел на Морена с мотыгой, но тот легко отступил в сторону и перерубил древко мечом. Оставшись без оружия, с одной палкой в руках, враг не растерялся и замахнулся деревяшкой, целясь в голову. Морен наклонился, ушёл от удара и полоснул противника мечом, вспарывая живот. Кишки вывалились на снег; кровь оказалась красной, но ни от неё, ни от внутренностей не пошёл пар. Да и атаковать крестьянин не перестал, словно не заметил раны.

Ещё один противник, уже в кольчуге, подошёл справа, а слева засвистел топор третьего. Морен увернулся, сшибая первого — с распоротым животом — с ног, и топор вошёл в шею одетого в кольчугу дружинника. Морен цыкнул — даже такие раны оказались не страшны врагу, ведь дружинник остался на ногах, несмотря на торчащий в теле топор. Рядом возник Митька и занёс меч. Морен встретил его клинок своим и тут же ощутил жгучую боль в голени — кто-то порезал его.

— Что происходит?! Почему они не умирают?!

Дмитрий кричал так истошно, что закладывало уши, но Морен не знал, что ответить ему. В то время, как его самого железо обжигало, так же, как и других проклятых, этим было всё нипочём. Они были чем-то, с чем он никогда не сталкивался прежде. И они наступали, не давая времени ни оглядеться, ни раскинуть мозгами.

Перебивая звон стали, лес огласило лошадиное ржание — что-то встревожило коней, хоть ратники их и не трогали. Морен даже не мог обернуться проверить — он всё ещё удерживал меч Митьки. Резко отведя клинок, Морен ушёл в сторону, и его противник потерял равновесие. А Морен рубанул по ногам ближайшего крестьянина, рассекая кости ниже колен. Тот даже не вскрикнул, повалился на спину и, хоть всё ещё шевелился, сражаться уже не мог. Уловив движение краем глаза, Морен резко развернулся и вонзил клинок нападавшему в шею. Им оказался тот самый дружинник с рассечённым топором горлом. Меч Скитальца вошёл в него, пробив гортань насквозь, но он всё равно размахивал оружием, пытаясь дотянуться. Морен нахмурил брови от пришедшей на ум идеи, и рванул меч в бок, отсекая голову. Дружинник тут же обмяк и повалился замертво.

— Руби им головы! — что есть мочи прокричал Морен.

Чьё-то оружие проскрежетало по пластине на спине, разрезало ткань плаща, но не добралось до тела. Морен резко развернулся, взмахнув мечом — голова нападавшего слетела с плеч. Атаку справа удалось отбить, слева кто-то полоснул по ноге, но пластина спасла снова. Но уже следующий удар пришёлся в незащищённое пластиной плечо. В пылу боя Морен лишь ощутил очередное жжение. Меч его рубил конечности, отсекал руки, ноги и головы, приходилось вертеться ужом, чтобы отбивать сразу все атаки или успевать уворачиваться. Но он был куда быстрее обычного человека, а напавшие на них ратники казались медлительными и неповоротливыми. Кого не успевал убить, Морен просто раскидывал от себя: порой ногами, порой шёл напролом и зашибал плечом. Когда уже шестой, а то и седьмой противник повалился наземь, Морен огляделся, ища глазами Дмитрия и Настю. Девчонки нигде не было видно, а вот Дмитрий сражался чуть поодаль, и приходилось ему несладко. За его спиной некий Охотник занёс меч. Морен выхватил из снега оброненный кем-то топор и швырнул его. Лезвие вошло в хребет, Охотник изогнулся, и пусть не остановился и оружие не выпустил, шаг его стал тяжёлым и неровным. Дмитрий заметил его и обезглавил.

Ряды стоявших на ногах редели. Не прекращающийся снег уже запорошил первых павших. Последний, ещё способный сражаться ратник кинулся на Морена с копьём, но тот легко ушёл в сторону, на бегу поймал его за ворот рубахи и швырнул в снег. Он видел — перед ним ещё совсем мальчишка, почти ребёнок, но рука его не дрогнула, когда он снёс ему голову. Оглядевшись, Морен поискал глазами тех, кто ещё шевелился. Одним из таких оказался Митька — в пылу боя, Морен рассёк ему бедро и даже не заметил этого. Парень всё ещё силился подняться, хотя ноги его не держали. Морен в пару шагов оказался рядом, наступил ему на грудь, чтобы не дёргался, и занёс меч. Острие пробило гортань и шейный позвонок, голова не отлетела, но этого оказалось достаточно. Митька затих, теперь уже навсегда. Красные глаза Скитальца потухли, мир вновь обрёл краски, и только теперь Морен заметил, что глаза Митьки словно стали ярче, приобретя пронзительно голубой оттенок. У всех, поднявшихся из снега ратников, были такие же глаза.

Морен огляделся. Позади него стоял Дмитрий — вид у него был загнанный, он тяжело дышал и пар вырывался из его рта. Лес завален телами, но всех, кто ещё шевелился, добили. Лошади остались целы и на своём месте, но пегой кобылы недоставало.

— Настя где? — прокричал Морен.

Дмитрий дёрнулся, побелел и тоже завертел головой. Но девочки нигде не было, и лишь тонкая вереница следов вела дальше по дороге. Почти засыпанная снегом — не вглядываясь и не разглядеть, — но всё-таки различимая. Морен выругался не сдерживаясь и кинулся к лошадям.

— Сбежала что ли? — спросил Дмитрий, словно сам себе не верил.

— Явно.

— Но куда?! В метель, одна?!

У Морена сложилось ощущение, что он вот-вот ударится в истерику.

— И так ясно куда — к замку Кощея. Она с самого начала здесь из-за него.

Дмитрий застонал, схватился за голову. Начал что-то причитать о том, что это он виноват и не уследил за ней (будто то было возможно в момент боя), но Морен его не слушал. Он отвязал своего коня, забрался в седло и поравнялся с Дмитрием, тут же отдавая приказ:

— Вдвоём на нём поедем. Будет быстрее, чем на твоём.

— А как же остальные кони?

Морен бросил на них беглый взгляд и соврал, сказав первое, что пришло ему в голову:

— На обратном пути заберём. А сейчас нужно торопиться.

Он протянул Дмитрию руку, и тот принял помощь, забираясь в седло позади. Морен сразу же пустил коня галопом, зная, что нельзя терять ни минуты. Метель заметёт следы быстрее, чем они успеют нагнать девчонку.

Едва выбрались из густой чащи, и кусачий ветер ударил в лицо. Он рвал одежды, завывал, стенал, и вьюга туманила дорогу, не давая различить следы. Но и так было ясно, куда держать путь, поэтому Морен лишь изредка сверялся с ними.

Дмитрий, перекрикивая рёв ветра, спросил:

— Что это напало на нас?

— Я не знаю, — честно признался Морен.

— Будто бы мертвяки… Глаза так же светятся! Но я таких только в сказках встречал.

Морен не стал рвать глотку, в попытках докричаться с ответом. Но про себя подумал, что, может быть, Дмитрий прав. Не бывало дыма без огня, и сказки не возникали из ниоткуда.

Он гнал коня не щадя. Замок проступил сквозь метель внезапно, когда до него было уже рукой подать. Тёмно-серый, казавшийся чёрным в ночи камень, укрытый снегом и растущими близ елями. Вьюга была такой сильной, что резала глаза на скаку, и то и дело приходилось щуриться, доверяя дорогу коню. Но когда они ступили за разрушенные стены во двор, стало значительно легче — казалось, метель утихла, как по мановению руки, и лишь отголоски её воя доносились до них из-за каменной преграды.

Крепость замка возвышалась мрачной, чёрной тенью, и не было ни одного проблеска света в широких окнах, говорившего бы о том, что внутри теплится жизнь. Лишь в башне, сквозь пелену метели, удалось разглядеть тусклый рыжий огонёк из самой верхней бойницы. Время и ветер не пощадили ни стены замка, ни стены башни — местами в них зияли провалы, — и казалось истинным чудом, что они устояли.

Морен заметил пегую, привязанную к дереву у одной из обвалившихся стен. Хозяйки нигде не было видно, а следы её исчезали внутри башни, там, где заканчивался прорвавшийся внутрь снег. Морен отдал поводья своего коня Дмитрию и приказал:

— Возвращайся назад. Немедленно.

— А вы, а Настя? — спросил он, запинаясь. Вид у него был бледный, напуганный.

— Её я найду, вернёмся вместе. Ты же мне будешь мешать.

— В-вы уверены?

— Да, — только и сказал Морен, обнажая меч и ступая в темноту замка.

***

Василиса быстрыми шагами мерила комнату, пытаясь успокоить нарастающую в груди тревогу. За окном стенала вьюга — ветер выл, будто от боли и ярости, заметая снег в бойницы, но в её небольшой комнатке горел очаг, а жилетку Василисы украшали песцовые меха, согревая. Но не метель и уж тем более не холод беспокоили её. Казалось ей, сегодня что-то случится — что-то дурное, недоброе, и никак не получалось подавить или успокоить это чувство. На бойницу, несмотря на ревущий ветер, опустилась чёрная ворона. Царевна со злобой взглянула на неё и прогнала прочь, замахнувшись рукой.

Скрипнул засов, и Василиса обернулась на шум, взмахнув тугой, золотистой косой до пояса. Но к её удивлению, в дверях стоял совсем не тот, кого она ожидала увидеть. Раскрасневшаяся от мороза, с сияющей улыбкой пред ней предстала Настенька, и холодный страх сковал грудь Василисы.

— Что ты здесь…

Она и договорить не успела, как из темноты выскочил незнакомый ей мужчина. Василиса вскрикнула, а тот схватил Настеньку подмышки, оторвал от пола, и прижал к двери, будто готов был ударить её. Лицо его скрывала маска, но глаза горели красным огнём, который пугал куда больше, чем меч на его поясе.

— Не смей. Больше. Убегать, — процедил незнакомец прямо в лицо Настеньке.

Василиса собралась с духом, выхватила грелку-жаровню из постели и замахнулась ею на мужчину.

— Отпустите её! — не то приказала, не то потребовала она.

Незнакомец взглянул на неё и осторожно опустил Настеньку. Глаза его медленно затухали, и Василиса впервые подумала, что когда-то уже слышала о подобном. Едва оказавшись на своих ногах, Настенька бросилась к ней и обхватила её руку с «оружием» своими ладошками.

— Не надо, он хороший! Он со мной.

— Меня зовут Морен, — представился мужчина.

— Вы… Скиталец, верно? — вспомнила наконец Василиса.

Тот кивнул.

— Я пришёл за вами.

— Слава Богу, — выдохнула Василиса и не глядя бросила грелку на постель. Но затем спохватилась и почти прокричала ему со страхом в глазах: — Немедленно войдите и закройте дверь!

Морен так и сделал. Царевна же упала на колени перед сестрой и, схватив её за плечи, сначала осмотрела, а затем крепко обняла, прижав к груди, и тут же отстранила.

— Как ты здесь оказалась?

— Я сбежала. Сначала от батюшки из дворца, а потом…

Пока Настенька рассказывала о своих злоключениях, Морен изучал взглядом Василису. Высокая, с пышной грудью, но при том необычайно стройная, с прямой осанкой, как у истинной царевны. Острый подбородок высоко поднят, черты лица правильные, и кожу ещё не тронули морщинки. Светлые, точно мёд волосы и большие, как у Настеньки, ярко-зелёные глаза, в обрамлении пушистых золотых ресниц. Она оставалась красавицей даже в свои немолодые годы. У неё не забрали богатых одежд, и бледно-жёлтый сарафан украшала вышивка из драгоценных нитей и жемчуга, а грудь согревала жилетка из песцового меха. Комната её хоть и была бедна, но совсем не походила на покои пленницы. Простая, но мягкая кровать с грелкой-жаровней, очаг в углу, крепкий сундук и даже столик с парой табуреток, да пяльцы с вышивкой, чтобы не скучала. Если Василису и держали в плену силой, то хорошо о ней заботились.

Морен ещё раз окинул взглядом её утепленные одежды, зимние сапожки, личные вещи, вроде зеркальца и гребня, лежащие на столике у окна, и понял: её не похищали, она ушла добровольно.

— Что ты здесь делаешь? — повторила Василиса вопрос, который задавала уже не в первый раз.

— Я… — оторопела Настенька, пряча взгляд. — Я с Кощеем хотела увидеться.

— Что?! У тебя горячка, что ли?!

Видать, слова её сильно обидели Настеньку, потому что она вырвалась из рук сестры.

— А вы. — Гнев Василисы обратился к Морену. — Как вы могли её сюда привести?

— Я пришёл за вами. Она увязалась следом. Но сейчас мы уходим.

— Сейчас, в буран? — удивилась Василиса.

— Да. Из окон башни нас не будет видно, а метель заметёт следы.

Василиса приоткрыла губы, собираясь было что-то сказать, но то ли не решилась, то ли не смогла подобрать слов. И в тишине из пустых коридоров башни раздался голос:

— Василиса!

Царевна тут же побелела. Вскочила на ноги, завертела головой, осматриваясь, точно искала что-то.

— Скорее, вам нужно спрятаться, — зашептала она, и голос её дрожал. — За кровать, скорее!

— Я не пойду! — Настенька снова вцепилась в руку сестры. — Мы не оставим тебя, а он сильный, он защитит тебя!

Но Морен уже оказался рядом и словно котёнка оторвал её от Василисы.

— Делай, что я говорю, — словно отдав приказ, молвила царевна.

Морен затащил брыкающуюся Настеньку за кровать. Пришлось упереться спиной в деревянную спинку постели и коленями в холодный камень стены, чтобы их не было видно от двери, а Настеньку крепко прижать к своей груди, зажав её рот ладонью, чтобы не вырывалась. Нелегко будет с такой позиции вступить в бой, но, казалось, Василиса знает, что делает. С выбранного ею угла даже удавалось разглядеть небольшой кусочек. Каково же было удивление Морена, когда царевна начала поправлять волосы и одежду, будто готовилась ко встрече с женихом. Глаза Морена же вспыхнули алым огнём, едва распахнулась дверь и на пороге появился Кощей.

Высокая и невообразимо худая человеческая фигура, которую принять за человека мог бы только слепой. Ведь из всего его тела торчали оголённые кости. Длинные, белые и неизменно острые, словно бы обломанные на концах. Каждая из них разорвала когда-то плоть и кожу, и тело его покрывали незаживающие раны. Обломки костей выступали симметрично: их ряды тянулись вдоль ног, рук, выпирали там, где у простого человек были рёбра, тазовые и плечевые кости, и воротником покрывали шею. Каждая являлась свидетельством тех ужасающих пыток, что он перенёс. Даже длинные пальцы его были изломаны и из костяшек и изгибов фаланг выходили острые, будто коготки, косточки. Никакая одежда не могла их скрыть — Кощей был гол сверху, не считая мантии на спине и белого меха на плечах, но на ногах носил широкие шаровары, и местами обломанные кости разрывали ткань. Кощей был до невозможного худ, и кожа на его лице словно обтягивала оголённый череп. Впалые глаза его горели алым, но казались тусклыми из-за серой, словно хмурное небо, кожи. Сухие и тонкие губы были плотно сжаты. Волос у него не осталось, и голый череп украшала корона из железа, похожая на широко распахнутую зубастую пасть.

— Василиса! — торжественно улыбаясь, пропел Кощей. — Ты как всегда прекрасна.

— Что тебе понадобилось? — молвила Василиса, и голос её звучал точно сталь.

— Я к тебе с подарком.

— Не нужно мне от тебя ничего.

— О, какие мы гордые. Ты приняла решение?

Больше он не улыбался и глаза его стали холодны.

— Нет. Я… я пока не знаю.

— У тебя нет времени думать. Я дал тебе три дня. Срок истекает на рассвете. Соглашайся, и у тебя будет всё время мира.

— Я не хочу вот так, — с холодной яростью отчеканила царевна.

— А по-другому уже и не будет. По-другому не хочу я. Неужто думаешь, я не вижу, как ты смотришь на меня, как отводишь взгляд. Я противен тебе.

— Вовсе нет.

— Не ври мне! — Крик Кощея громом пронёсся по комнате и эхом отразился в коридорах башни. Он уже замолчал, а голос его словно всё ещё звучал в завываниях вьюги.

Но Василиса сохранила самообладание и ответила гордым, прямым взглядом.

— Ты не противен мне. Но мне стыдно перед тобой. И вот от стыда я и прячу глаза.

— Хо-хо-хо, — рассмеялся Кощей. — Да неужто?

И так холодно прозвучало это «неужто», что даже царевна вздрогнула. Но взгляда не отвела.

— Да. Я была молода и глупа. Но я любила тебя.

Морен оцепенел. Настенька тоже затихла в его руках, обратившись в слух.

— А сейчас? — спросил Кощей. — Сейчас любишь?

— Много лет прошло.

Кощей снова рассмеялся, и злая издёвка звучала в этом смехе.

— Кто бы сомневался! — вскричал он.

— Много лет прошло, — настойчиво повторила Василиса. — Ты изменился, мы оба изменились. Не лицом, но душой ты уже не тот юноша, которого я полюбила. С которым готова была бежать, бросив всё.

— Я стал таким ради тебя! — громче прежнего закричал Кощей. — Я вынес пытки, веря, что ты любишь меня! Хотел жить ради тебя! Стерпел боль и муки, желая лишь одного — вернуться к тебе. Но когда я вернулся, что ты сказала мне?

Василиса молчала.

— Ты отшатнулась от меня! Я стал противен тебе.

— Это не так. Я испугалась.

Кощей не ответил. Он заходил по комнате, осматривал её, словно теперь уже сам боялся взгляда своей прежде любимой. Морен затаился, прижал Настеньку к себе крепче, сердце его застучало сильнее, а всё нутро его леденело от страха. Ведь один неверный шаг Кощея, и они станут заметны ему.

— Я испугалась того, кем ты стал, испугалась цвета крови в твоих глазах, — продолжила Василиса. — Но теперь я отвергаю тебя не за это, а за то, каким жестоким ты стал. Ты хочешь смерти моего отца!

— Хочешь сказать, что незаслуженно? — Кощей легким движением развернулся и положил свои руки ей на плечи. — Хочешь сказать, он не заслуживает моей кары? Молчишь. Отводишь взгляд. Понимаешь, что это так. С тобой иль без тебя, а Радислав падёт. Попомни мои слова.

Он резко отвернулся от неё и зашагал к двери. Но уже на пороге, лицо его снова озарила улыбка.

— Ах, да, совсем забыл. Твой подарок.

Он за ворот втащил в комнату брыкающегося, упирающегося юношу, связанного по рукам и ногам. Одежда его была изодрана и местами в крови, словно он только что вышел из боя, а всё ещё противился, упирался. Но Кощей швырнул его к ногам царевны, словно щенка за шкирку.

Василиса охнула и в ужасе прошептала:

— Дмитрий…

Морен крепче прижал ладонь к губам Настеньки, не давая ей ни дернуться, ни издать и звука. Он чувствовал, как та напряглась в его руках, словно готовясь вырваться немедля.

— О, так он тебе знаком? — ядовито спросил Кощей.

— Отпусти его! — приказала Василиса.

— Что, по нраву он тебе?

— Он совсем мальчишка.

— Не о том я спрашиваю!

Кощей наклонился к Дмитрию, поднял его от земли за ворот и сорвал кляп. Силой развернул он его лицо к Василисе, сжимая в костлявых пальцах красные от мороза щёки.

— Только посмотри на него. Он молод, красив, румян. Я ему не чета. В нём, как и в тебе, течёт живая кровь. Могу сохранить его для тебя, чтоб было с кем поразвлечься.

Царевна в один шаг оказалась перед ним и замахнулась. Кощей поймал её руку у самого своего лица. Совсем рядом с острыми костями, что за мгновение выступили из-под кожи на щеке, разорвав её, точно полотно. Василиса ахнула, когда поняла, что едва не напоролась на них.

— Осторожнее, царевна, — с холодцой произнес Кощей. — Не пораньтесь.

Она вырвала руку, отошла от него, отворачиваясь, и обняла себя за плечи. Кость медленно ушла обратно под кожу и рана от неё затянулась на глазах. Долго они молчали, пока Кощей не обратился к Василисе:

— Не по нраву, значит, мой подарок?

— Дурак ты, Иван, — произнесла она с глубокой печалью. — Я ведь любила тебя.

— Нет. — Кощей резко выпрямился и мотнул головой. — Это я любил тебя.

Давая знать, что разговор окончен, он развернулся к ней спиной. Дмитрий бросил на царевну последний испуганный взгляд, прежде чем Кощей выволок его из комнаты, будто мешок. Но уже у порога Кощей вдруг остановился и произнёс с угрозой:

— К утру ответ мне дашь, а коли нет… — И добавил тише: — Возьму желаемое силой.

Дверь захлопнулась за ним и засов затворился.

Едва Морен разжал хватку, Настенька тут же вырвалась и побежала к двери. Хотела было дёрнуть её, но Василиса вовремя поймала её за руку, испугавшись, что та выдаст их.

— Мы должны помочь Дмитрию, спасти его! — тут же потребовала младшая царевна.

— Как ты себе это представляешь? Тебя вообще здесь быть не должно! — Василиса обернулась к подошедшему Морену. — Уведите её отсюда.

Морен и рта раскрыть не успел, как Настенька перебила его:

— Он хочет убить батюшку?

— Он ничего ему не сделает, — ласково ответила ей Василиса, пытаясь успокоить.

— Мы должны ему всё рассказать!

— Что рассказать?

— Правду! Я знаю, что ты мне не сестра, ты моя матушка! Царь меня за свою дочь выдал, чтоб тебя от позора спасти.

Царевна побелела и молвила почти шепотом:

— Откуда ты…

— Если мы ему расскажем, — вновь перебила Настенька. Она говорила быстро, спеша высказать всё, что на уме. — Расскажем, что я его дочь, если я попрошу его, он не станет и он отпустит Дмитрия.

— Нет! — в ужасе воскликнула Василиса. — Нет, Настя, нет! Всё не так просто.

— Но почему, почему должно быть сложно, это вы всё усложняете! Вы видите в нём чудовище, но он не хочет быть таким!

— Нет! — оборвала царевна, и обернулась к Морену: — Уведите её.

— Прошу прощения, но я пришёл за вами.

— Я… Я не могу, — Василиса опешила, и ей никак не удавалось подобрать слова. — Я не уверена…

— Простите за наглость, ваше высочество, но я вас не спрашивал. Собирайтесь. Я выведу вас из башни к лошадям, а потом вернусь за Дмитрием.

— Вы правда поможете ему? — спросила взволнованная от радости Настенька.

— Да. Но только после того, как спасу вас.

Сборы были недолгими: Василиса лишь накинула шубу заместо жилетки да платок, чтобы спастись от холода. Морен понадеялся, что того времени, что они потратили на споры и разговоры, было достаточно, чтобы Кощей ушел как можно дальше. И всё же, когда они покинули комнату Василисы, Морен обнажил меч и шёл впереди, наказав девушкам держаться на два шага позади. Башня всё ещё оставалась пустой, и ничто не препятствовало их спуску вниз, но у последнего пролёта Морен резко остановился и глаза его вспыхнули.

Там, где в стене башни зиял провал и внутрь ворвался снег, должно было быть лишь две цепочки следов — его и Настеньки — да и их уже могло замести. Но снежный островок оказался истоптан десятками свежих следов, словно прошёлся не один отряд. Следы эти были хаотичными — не все из них вели к лестнице, — но говорили о том, что за пределами башни их могла ждать опасность.

Морен шёпотом приказал девушкам оставаться на месте. С самого начала пути они держались за руки и сейчас кивнули, как одна. Морен же поднялся выше, туда, где одна из бойниц выходила в сторону разлома в стене, и выглянул из неё.

Прежде пустой двор теперь кишел людьми или скорее теми, кто когда-то был ими. Представители самых разных сословий, одетые то в шубы, то в кафтаны, то в плащи и рубахи, порой совсем не по погоде, они медленно расхаживали по двору, заполонив его. Целая армия, не меньше сотни, и все вооружены хотя бы вилами, не говоря уже о копьях и мечах. Пегая всё ещё стояла на привязи, и никто словно бы не замечал её, ровно как и она оставалась спокойна рядом с ними. Морен готов был поклясться — это те же существа, что напали на них в лесу.

«Проклятые они или нет, их слишком много. Мне с ними не справиться», — осознание прошлось по коже липким страхом, но внешне Морен остался спокоен, как и всегда.

Когда он вернулся к царевнам, те всё ещё держались за руки и Настенька обнимала Василису, цепляясь за её сарафан.

— Здесь нам не выйти, — сказал Морен как есть. — Всюду эти… мертвяки, или как их назвать. Приспешники Кощея. Вы знаете, что они такое? — спросил он у Василисы.

Но та лишь покачала головой.

— Понятно. В любом случае, я надеюсь, что если убить его, то они сами вернутся в могилы. Они ведь мертвы, я правильно понимаю? Что вам о них известно?

— Очень немногое, — ответила Василиса. — Я видела лишь пару служанок, да тех, кто сопроводил меня сюда. Они не говорят, не спят. Я старалась не думать, что они такое.

— Понимаю. Хорошо, сейчас план такой. Вы возвращаетесь в ваши покои и запираетесь там. А я отправляюсь искать Кощея или другой, более безопасный выход.

— Вы убьёте его? — спросила Василиса.

Морен готов был поклясться, что слышал беспокойство в её голосе, поэтому не ответил.

— Я вернусь за вами позже.

— А как же Дмитрий? — поинтересовалась Настенька.

Морен слабо улыбнулся ей.

— Не бойся, про него я не забыл.

«Как не забыл и про девушек, что были отданы Кощею в дань», — добавил Морен мысленно, а вслух спросил:

— Вы слышали других, живых людей в замке?

— Нет, ни разу.

— Вам ясно, что нужно сделать?

Царевна даже сейчас оставалась собранной, держала спину горделиво ровно и дала ответ без запинки:

— Вернуться в покои, запереться там. Дождаться вас.

— Верно. Тогда… берегите себя.

— Пока вы не ушли. — Василиса вдруг потянулась к нему, но одёрнула себя и произнесла отрывисто: — Наказываю вам — остерегайтесь птиц.

Морен и рта раскрыть не успел, как она отвернулась от него и поспешила вверх по лестнице, потянув Настеньку за собой.

Морену же предстояло сделать ещё очень многое. Он помнил, что снаружи свет в башне горел лишь в одном оконце, поэтому даже не стал тратить на неё время. До утра предстояло обойти огромный замок в поисках жизни в нём. Но куда бы он ни ступал, везде были лишь снег, ветер и холод, пронизывающий до костей. А ещё крысы. Крысы и мыши — казалось, они стали его неизменными спутниками. Сидящие прямо на окнах, снующие по углам, перебежками преследующие его вдоль стен. Вот уж кого в самом деле было в избытке. Неужели им есть чем поживиться здесь? Ведь ни один факел не горел в коридорах и ни один очаг не теплел в комнатах.

Там, где попадались запертые двери, Морен либо выбивал их, либо заглядывал через щели в дереве внутрь, и не найдя никого, шёл дальше. Утекающее время давило на него, как занесённый топор палача. Но ни девушек, ни Дмитрия, ни выхода из этих стен он не мог найти. А вместе с тем и свиты Кощея — никого из армии мертвецов — тоже не было видно.

«Похоже он собрал их всех во дворе, чтобы перекрыть выходы. А Дмитрия держит рядом с собой. Но где пленницы?» — то и дело спрашивал себя Морен, проверяя комнаты одну за другой.

Но за очередной дверью он нашел «их». В два ряда на лавках у стены сидели прекрасные девушки, и, как одна, повернули они головы, встречая незваного гостя. В ночных рубахах да тонких платьях; у каждой кожа неестественно бела, а глаза пусты и лучатся голубым светом. Очаг не горел, да и не был им нужен. С тяжелым сердцем Морен закрыл за собой дверь, а они и не шелохнулись.

«Я гонялся за покойными», — признался он самому себе.

За спиной зашелестели крылья. Морен обернулся и увидел ворона, сидевшего на окне. Снаружи всё ещё выла вьюга — птицы в такую погоду не высовываются из гнезд, и Морен вспомнил слова Василисы. Но стоило ему достать меч, как ворон спорхнул с окна и полетел дальше по коридору.

«Он должен знать, где его хозяин», — с этой мыслью Морен последовал за ним, так и не убрав оружие в ножны.

Время от времени приходилось бежать, чтобы поспевать за ходом крыльев. Но иногда казалось, что ворон и сам ждёт его, ведь за каждым поворотом он садился на незажжённый факел или обледеневший пол и не взлетал, пока Морен не приближался к нему. И так до тех пор, пока в конце лабиринта коридоров не показался тронный зал.

Воистину огромная, широкая зала, разделённая лишь колоннами, что некогда поддерживали свод. Но последний давно обрушился, оставив после себя лишь руины, раскиданные будто скалы в море. А каменный потолок заменило открытое небо, сейчас затянутое серой мглой снежных туч. Вьюга не проникала сюда из-за уцелевших стен, но с полуразрушенного свода сыпал мелкий снег, и тело сковывал чудовищный холод. Вдали, перед уходящими высоко вверх окнами, возвышался каменный престол. Лёд да изморозь стали его узорами, а восседал на нём Бессмертный Кощей.

Морен спрятался за каменной грядой и подобрался ближе. На полу, у правой руки Кощея сидел Дмитрий, всё также связанный, но живой. По волосам и лицу его текла кровь — видимо, пытался сопротивляться, и Кощей разбил ему голову в назидание. Однако парнишка дышал и смотрел перед собой распахнутыми от ужаса глазами.

— СКИТАЛЕЦ! — вдруг прокричал Кощей, да так, что в пустом тронном зале голос его оглушал. — Я ждал тебя.

Морен и не подумал отозваться. Он перебежками, меж колонн и развалин, пробирался ближе к престолу.

— Не нужно прятаться, — прокричал Кощей. — Я всё равно вижу тебя.

Морен огляделся. На одном из камней, напротив, сидел тот самый ворон и смотрел на него тусклым, блекло-голубым глазом. Смотрел прямо, не вертя головой и не кланя её, как другие птицы. Морен, не раздумывая, обезглавил его.

— Зачем же так грубо, — отозвался Кощей. Он морщился, будто испытывал боль. — Хоть ты и попытался украсть то, что принадлежит мне, ты всё ещё мой гость.

Пока Кощей болтал, Морен подобрался достаточно близко. Теперь он мог разглядеть не только Дмитрия, но и одеяние самого Кощея. Никакого оружия, никаких кинжалов или брони не было при нём, но по левую руку, к подлокотнику трона был прислонён широкий двуручный меч без ножен. Длина его едва ли не превышала человеческий рост, а отполированное лезвие блестело точно зеркало — оно ещё не знало битв, но это вовсе не значило, что Кощей не умел им пользоваться.

«Значит, бить надо с левой стороны», — сделал выводы Морен.

— Не нужно прятаться, — всё не умолкал Кощей. — Я хочу поговорить. В моей юности ты был для меня героем. Бесстрашный, одинокий воин, убивающий чудовищ… Я хотел быть, как ты. Возможно, я и стал таким, как ты. Когда я узнал, кто именно идёт по приказу Радислава по мою голову, я испытал… трепет. Встреча с героем, как-никак. Только поэтому я и позволил вам дойти живыми.

Бить исподтишка — совсем неблагородно, но Морен думал о спасении людей, а не о своей чести. Он ударил из-за спины, целясь в шею по левой стороне, держа меч двумя руками, чтобы наверняка. Кощей не успел повернуть голову, лишь краем глаза заметил движение.

Клинок ударился о выступившую кость и отскочил. Морен удержал меч, чуть повернул его и атаковал снова. Одновременно Кощей замахнулся своим оружием, подняв его легко, словно ветку. Пришлось пригнуться, чтобы не оказаться разрубленным пополам, и удар вышел косым. Клинок снова встретился с костями, что окружили шею Кощея плотным воротником. Припав к земле, Морен ударил с широкого разворота, со всей силы, целясь в живот. Но Кощей встретил его меч своим мечом и тут же ударил его наотмашь тыльной стороной ладони по лицу. Удар вышел такой силы, что Морена откинуло назад, а от боли помутилось в глазах. Из-под маски за ворот потекла кровь, но Морен уже по одной только боли догадался, что говорить в ближайшее время не сможет — челюсть его была сломана, а щека разорвана.

Однако он устоял на ногах и удержал оружие в руках, готовый к бою.

— Хо-хо-хо, великий Скиталец! Добро пожаловать в мою обитель. — Распахнув объятия, со смехом приветствовал его Кощей. Поднявшись на ноги, он медленно сошёл с престола и направился к нему. — Опусти меч. Мы одной крови, нам ни к чему сражаться.

Морен слушал, но внимание его было сосредоточено на другом. Меч его рубил человеческие кости, но ничего не мог поделать с защитой Кощея. Как убить того, кого не можешь даже ранить? А косточки у того на шее уже втянулись обратно в тело, оставив после себя рваные ранки, которые теперь заживали на глазах. И Морена осенило.

— Зачем оно тебе? — Продолжал Кощей, остановившись перед ним, но всё ещё держа обнажённый меч в руке. — Радислав обманом втянул тебя в наши распри, но это не твоя война. Уходи. Я даю тебе возможность остаться в живых. Почему же ты не уходишь?

Морен не мог говорить и лишь поднял меч выше, давая понять, что не уйдёт без боя. Кощей по-своему понял его ответ.

— Ах, ну да. Простые люди. Не буду лгать, погибнет много. Но не по моей вине. Они останутся в живых, если Радислав отдаст город и трон без боя.

«Личные обиды. Ему ведь не нужна корона», — подумал Морен. Через боль, стараясь не двигать челюстью, он с трудом произнёс:

— С-сасем?

— Зачем? — удивился Кощей. — А ты думаешь, кто сделал меня таким? Радислав не хотел отдавать за меня — безродного вояку — свою дочь! И ему было наплевать, что она любила меня, как я тогда думал. Радислав считал, что я недостоин его наследия — Великой Радеи. Он отнял у меня самое дорогое: мою любовь и мою жизнь. Теперь я отниму у него то, чем он дорожит больше всего на свете.

Морен давал ему высказаться, пока раны его затягивались, а боль утихала.

— Тринадцать лет я готовился к этому дню, — продолжал Кощей. — На рассвете моя армия двинется в путь. Все, кто встанут на её пути, пополнят её ряды.

— Как?

— Хочешь знать, как я поднимаю мёртвых? О, я показал бы тебе, но вдруг, после до-о-олгой практики, ты сможешь так же. А у меня нет к тебе доверия. — В глазах его сверкнула злоба, и он повторил с угрозой, будто уронив тяжёлое слово: — Уходи.

Морен не шелохнулся. Глаза его уже давно горели красным, не угасая. Кощей хмыкнул и поднял меч.

— Ты сделал выбор.

Он ударил первым. Тяжёлый меч упал на землю, словно топор палача. Морен отскочил, и лезвие вонзилось в скрытый под снегом лёд, разбив его на кусочки. Кощей развернул клинок одной лишь кистью, не отрывая от земли, и ударил по косой. Морен встретил его меч своим, отбил удар и отпрыгнул ещё дальше. Но оружие Кощея было слишком длинным, и уже следующий удар едва не распорол ему брюхо. Подходить близко было слишком рискованно, да Морен и не стремился нападать. Он уворачивался, уходил от атак и обходил Кощея по кругу, пока не оказался за его спиной. Лишь тогда он нанёс удар сам. Кощей размахивал двуручным мечом с нечеловеческой лёгкостью и блокировал атаку Морена, просто отведя оружие за спину, выставив как щит. Но Морен и не стремился ранить. Кощей не видел его — пусть и всего мгновение, — но этого ему хватило, чтобы сунуть руку в поясную сумку и зажать в руке соль.

Если когда-то Кощей и был умелым воином, годы в тюрьме и изгнании подточили его навык. Его телу не хватало резкости и собранности движений, а выпады и приёмы, что он использовал, повторялись из раза в раз, заученные на тренировках, но не закалённые в реальном бою. Однако он был проклятым, и сила его легко компенсировала недостаток боевого опыта. Морен превосходил его в ловкости и умел наблюдать, поэтому легко уходил от атак, но никак не мог ударить в ответ. Даже подобраться близко не выходило — не позволяла длина огромного меча. А всё не утихающий снег скрывал лёд и промёрзший камень, и ноги Морена скользили, то и дело обещая подвести. Когда такое всё же случилось и Морен оказался на земле, это спасло ему жизнь, позволив увернуться от широкого замаха. Но следом Кощей схватил меч двумя руками и вонзил его в землю, целясь в грудь Морена. Лишь чудом он увернулся, откатившись в сторону.

— Пустая трата времени и сил, — произнёс Кощей, вырывая меч из покрывшегося трещинами льда. — Нам не за что сражаться.

— Тогда отпусти Василису и Дмитрия.

Морен уже был на ногах. Челюсть его к тому времени зажила, хоть и всё ещё ныла, а свободная рука всё так же была сжата в кулак. Кощей рассмеялся с его слов, но и толики веселья не отразилось в его глазах.

— Забавная шутка, — сказал он. — Что ещё придумаешь?

— Уже придумал, — ответил Морен, поднимая меч на уровень глаз. — Нападай.

Кощей ударил с большого замаха сверху вниз. Морен знал этот приём — Кощей применял его уже дважды — и поэтому легко ушел в сторону. Поднырнул под руку и нанёс колющий удар снизу вверх, целясь в горло. Он уже знал, что сейчас будет, поэтому не прикладывал силу. Клинок встретился с костью, вышедшей из тела, и меч отскочил. Морен бросил взгляд на руки Кощея, зная, что оружием тот не ударит — слишком близко стоял противник, такой огромный меч так не извернуть. И оказался прав — Кощей замахнулся свободной рукой. Морен подставил клинок как щит. Бессмертный напоролся на лезвие, но даже не оцарапался — рука его отлетела в сторону, когда кость встретилась с железом. Но Морену и не то было нужно. Он стремился удержаться подле, у самого лица Кощея, дожидаясь, когда кость на шее втянется в тело. И как только это произошло, бросил горсть соли, пока рана ещё не затянулась.

Кощей чудовищно взвыл и схватился за горло. Отступив на шаг, он выронил меч, и Морен нанёс удар. Кощей поймал лезвие голой рукой у самого лица и крепко сжал, прожигая Скитальца обезумевшим от ненависти взглядом. Пальцы его сдавили клинок; он явно хотел сломать его, но стоило тому вонзиться в кожу до крови, как Кощей вскрикнул от новой боли и разжал руку — железо и крапива жгли раны проклятого больнее огня. Освободив меч, Морен атаковал снова, на этот раз целясь в грудь. Кощей успел отступить, но клинок, словно серп траву, срезал защищавшие сердце кости, и те градом разлетелись в стороны. Ещё удар, и всё будет кончено, но…

— Сзади!

Морен узнал голос Дмитрия и обернулся. В пылу боя он не заметил, как их окружили мертвяки. Десятки, а то и сотни, они теснили Морена к престолу, подбираясь всё ближе. Сразу четверо напали на него, попытавшись схватить голыми руками. Он увернулся; когда напали другие, перерубил их мечом, следующему отсёк голову. Но их было куда больше, чем в лесу, от ударов в живот или отрубленных ног они не умирали, и становилось их только больше. Пока одни кидались на него с оружием, другие просто хватали его за полы плаща, ноги и руки, облепляли, точно речные пиявки, мешая сражаться и не давая сбежать.

Кощей поднялся на престол, всё ещё держась за кровоточащее, не заживающее горло и хрипло прокричал:

— Я собирал эту армию много лет. Думаешь, что сможешь разбить её в одиночку?!

Морен так не думал, но ничего другого ему не оставалось.

Кто-то заарканил его цепью, закинув её на шею, и повалил на спину. Как бы Морен ни рвался, цепь только затягивалась, душила его, и у него не получалось скинуть её с себя. От нехватки воздуха кружилась голова и темнело в глазах, но он ещё пытался отбиваться хотя бы ногами. Меч у него отобрали, и он выхватил нож, перерезал одному из мертвяков глотку. Но затем цепь, которой его держали, потащили куда-то и его вместе с ней. Шею сдавило сильнее, воздуха перестало хватать вовсе, и он потерял сознание.

***

— Пусти меня!

Знакомый женский голос вытолкнул его из тумана, привёл в чувство. Едва разлепив отяжелевшие веки, он огляделся и увидел девушек с голубыми глазами и неподвижными лицами, что тащили под руки упирающуюся Василису.

Стоило ему пошевелиться, и шею тут же обожгло огнем. С него не сняли маску, но распахнули ворот, обнажив кожу, и обернули цепь вокруг открытой шеи. Перчатки тоже сняли, а кисти заковали в кандалы, но Морен не мог сказать точно, горят ли они от холода или от ядовитого железа. Попробовал пошевелить руками и понял, что не чувствует ничего, кроме сковывающей боли.

Он бегло огляделся. Вокруг были всё те же высокие стены, холод и снег, на котором он лежал, прислонённый к чему-то. Лишь задрав голову, удалось разглядеть, что это одна из колонн, некогда поддерживавших потолочный свод. Цепи, которыми его сковали, удерживали «слуги» Бессмертного Кощея, стоявшие позади. В одном из них Морен узнал Фому. Мертвяки собрались в зале сотнями и несли караул, выстроившись вдоль стен, немые и безразличные. Кощей снова восседал на троне, а Дмитрий побитым псом сидел у его ног.

Когда Василису подвели к ним, Морен крикнул:

— Где Настя?!

— Убежала!

— Вы думали, — вмешался Кощей, будто не мог стерпеть, что они говорят о чём-то при нём. — Я не знал, что вы затеяли?! Я знал каждый ваш шаг, слышал каждое слово! Видел вас. Василиса предупредила тебя, догадалась о птицах, но именно на крысах я учился поднимать мёртвых. А крыс здесь великое множество.

Он поднялся, медленно спустился с престола и подошёл к Василисе. Нежно, словно прекрасный цветок, взял её за подбородок и заглянул в лицо, улыбаясь. Но стоило ему произнести ласковое «Свет очей моих», как царевна вырвалась из его рук и со всей силы ударила его носком сапога по голени.

Кощей успел отступить. Он больше не улыбался, но и злости в его глазах не было.

— Всегда любил твой нрав. Ты подумала над моим предложением?

— Нет!

— Слишком быстро. Ты ведь даже не знаешь, что тебя ждёт.

— Спасибо, насмотрелась, — бросив ядовито, она кивнула на девушек, что всё ещё держали её под локти.

— Не равняй их с собой. Или, может быть, — он усмехнулся. — Я уловил ревность в твоих словах? Не нужно. Однако я обещал, что дам тебе срок до утра. Утро почти наступило.

Кощей обвёл рукой залу, и Морен поднял глаза к небу. Лишь теперь он заметил, что снег уже перестал, а туманная пелена облаков окрасилась в нежно-лиловый.

— Думаю, срок вышел, — заключил Кощей.

Он направился к престолу, туда, где сидел Дмитрий. Прежде, чем Морен понял, что сейчас произойдёт, Кощей схватил парня за волосы и задрал его голову, обнажив шею. Дмитрий вскрикнул и бессильно забился, пытаясь ногами найти опору, подняться, воспротивиться, но верёвки не давали ему этого сделать. Когда в руках Кощея блеснул кинжал, Морен рванулся в цепях. Василиса тоже дёрнулась, крикнула: «Нет!», но всё тщетно. Их обоих держали крепко.

— Смотри, милая, — проворковал Кощей. — Смотри внимательно. Живой у меня лишь один, так что лишь на нём я смогу показать, что тебя ждёт.

— Не тронь его!

Откуда-то сверху раздался тонкий голосок Настеньки. Она стояла на балконе тронного зала, и когда все взгляды обратились к ней, побежала к лестнице. Кощей опустил нож. Василиса побелела, словно вот-вот готова была потерять сознание. Морен первым вернул себе самообладание:

— Уходи отсюда!

Но Настенька не послушала и смело спустилась по каменной лестнице к ним. Мертвяки не трогали её, словно вовсе не замечали, и ни один не обернулся ей вслед. Лишь оказавшись подле Морена, Настенька оробела, не решившись подойти к Кощею ближе. А когда тот улыбнулся ей, и вовсе испуганно вздрогнула.

— Какая храбрая девочка, — произнёс Кощей с насмешкой. — Интересно, в кого такая? Твоя сестрёнка, верно? — Он обернулся к Василисе. — Всё забываю спросить, что она здесь забыла?

— Я ей не сестра… — робко начала Настенька, то и дело поглядывая на Василису. Та крикнула ей: «Нет, уходи отсюда!», но младшая царевна не послушала её. Говорила она быстро, выпаливая всё на одном дыхании, и с каждым словом речь её становилась всё смелее: — Царь выдал меня за свою, чтобы уберечь дочь от позора. Я здесь, потому что хотела тебя увидеть, хотела поговорить. Василиса моя матушка, а отец мой — ты!

Кощей застыл, глаза его распахнулись. Дмитрий — бледный и испуганный — бегал глазами от одной девушки к другой. Василиса не смела пошевелиться — в глазах её и на лице застыл такой ужас, что, казалось, она боялась дышать. Настенька инстинктивно отступила на шаг, когда Кощей вдруг отмер и направился к ней.

— Нет! Нет! Оставь её! — завопила Василиса, срывая горло, пытаясь вырваться из ледяных рук.

Морен снова дёрнулся в своих оковах, желая закрыть девочку собой, но цепь натянули туже, не дав ему даже подняться. Скрипя зубами, он рвался изо всех сил, но звенья не поддавались.

Однако Кощей и не думал обижать девочку. Осторожно и почти ласково он взял её за подбородок и, подняв её лицо, всмотрелся в него. Настенька не отвела глаз и не подала виду, что боится — только грудь её вздымалась высоко и часто.

— Сколько тебе лет? — спросил Кощей.

— Не отвечай ему!

— Девять, — честно ответила Настенька, несмотря на крик Василисы.

Глаза Кощея словно вспыхнули яростью. Оттолкнув девочку, он широкими шагами вернулся к трону. Схватил Дмитрия за волосы и одним движением перерезал ему глотку.

— НЕТ!

Крик Настеньки болью отозвался в душе Морена. Рухнув на колени, она горько заплакала: слёзы градом бежали по её щекам, пока она тихо всхлипывала. Василиса же взвыла раненым зверем и поникла, точно упала в руках девушек, что держали её. Морен снова рванулся в цепях от бессилия, да так сильно, что содрал кожу на запястьях.

Тело Дмитрия упало к ногам Кощея. Тем же кинжалом, не вытирая кровь, Бессмертный разрезал свою ладонь. Чёрное смешалось с алым, окрашивая сталь в тёмно-багровый. Опустившись на колени, Кощей заботливо приподнял голову Дмитрия и влил ему в рот несколько капель своей крови. Через три удара сердца парень зашевелился. Дёрнулась рука, открылись веки. Глаза его тускло светились голубой дымкой, он медленно поднимался. Настенька перестала плакать — в немом оцепенении она наблюдала за ужасным превращением. Дмитрий встал на ноги, пошатнулся было, но затем осанка его распрямилась, а тело застыло, готовое нести службу. И всё это несмотря на алую кровь, что продолжала мерно капать из рассечённого горла. Кощей плашмя развернул кинжал, всё так же испачканный тёмно-багровым, и провёл им по открытой ране на шее Дмитрия. И там, где коснулась смешанная кровь, кожа стянулась и зажила, не оставив даже шрама.

— Вот что вас ждёт, — произнёс Кощей без тени эмоций. — Всех вас. Рассвет наступил, и я сдержу слово. Убейте их.

Орда мертвецов бросилась на них. Настенька вскрикнула, прижалась к Морену, и в этот момент ему удалось вырвать руки. Кандалы сорвали кожу с кистей, оголив их до кровавого мяса, и боль застилала глаза, но Морен всё равно сжал цепь в ладони и ударил ей по толпе, не давая мертвякам подойти ближе. Удар пришёлся в грудь, сразу троих удалось снести с ног, но остальные продолжали наступать, сужая кольцо. Морен спрятал девочку за спину, оттеснил её к колонне, пытаясь защитить, но и сзади кто-то уже хватал её за кафтан и его за полы плаща. Ещё один размашистый удар цепью снёс тех мертвецов, что были позади, кому-то даже удалось отсечь голову, но и этого было недостаточно. Их всё ещё было слишком много, и, даже лишённые головы и ног, они готовы были сражаться.

— Нет, нет, отпусти их!

Кажется, это кричала Василиса. Она надрывала горло с того мгновения, как Кощей отдал приказ. В пылу битвы Морен только и слышал её рыдания и мольбы:

— Пожалуйста, прекрати, пожалуйста!

Но Кощей лишь наблюдал беспристрастно, как его возлюбленная бьётся в истерике, пока её родную кровь окружала живая смерть.

Кто-то схватил Настеньку за полы, опрокинул её наземь, потащил за собой в толпу. Настенька закричала, и Морен в два счёта оказался рядом. Боясь её задеть, он не стал размахивать цепью, а ударил стопой в сгиб локтя, ломая мертвяку кости. Рука его безвольно повисла, и Морен пнул его по лицу, откидывая назад. Но не успела Настенька подняться, как уже новые руки потянулись к ней, и Морену таки пришлось ударить их цепью, рискуя зацепить ноги девочки. Обошлось, цепь раздробила кости мертвых рук, не задев Настеньку, и та тут же вскочила, бросилась к Морену, цепляясь за его одежды.

Их пытались разнять, оттащить друг от друга. Сразу несколько мертвяков схватили Морена за плащ, потянули в разные стороны. Рядом с ухом просвистел меч, от которого он едва успел увернуться. Но плащ Морен просто скинул с себя и размашисто ударил цепью, раскидывая тех мертвяков, что подошли слишком близко. Но чем дольше он сражался, тем больше их становилось. И если поначалу мёртвые только хватали и рвали руками, теперь из толпы к ним вышли те, кто был вооружен топорами и мечами.

— Я согласна, я буду твоей, только отпусти их!

Толпа остановилась. Кощей обернулся к Василисе, и та, обессиленная, упала на колени.

— Я… я согласна… — в наступившей тишине она повторила свои слова через силу, с затаённой болью в голосе. И то ли охрипшее горло было тому виной, то ли осознание, на что именно она подписывается.

Мертвяки начали расходиться. Кощей ни разу даже руки не поднял, повелевая ими какой-то внутренней, неведомой силой. Морен так и не бросил цепь. Настенька всё так же цеплялась за него, жалась к его ногам, и иногда ему казалось, он чувствует, как она дрожит.

Кощей же смотрел только на Василису.

— Я на всё согласна, — уже твёрдо повторила она, поднимая голову и глядя в глаза Кощею. — Если отпустишь их, останусь по доброй воле.

— Так бы и сразу.

— Дай мне только попрощаться. Молю тебя.

Кощей размышлял недолго, но было видно, что решение далось ему с трудом. И всё же он махнул рукой, и мёртвые девушки отпустили Василису, позволяя ей окончательно упасть на ледяной пол. Голова её низко склонилась, а руки безвольно опустились, и казалось, будто она не может решиться подойти к дочери, хоть и сама о том просила. Морен видел, как пальцы её сжались, сгребая снег.

Мертвяки, обступившие их с Настенькой, разошлись, открывая дорогу. И Настенька тут же бросилась к Василисе, кинулась ей на шею, обняла и жарко зашептала:

— Не надо, не соглашайся!

— Я сделала свой выбор, — ответила Василиса.

Она взяла Настеньку за руку и ласково улыбнулась ей. Поднялась и подвела девочку к Морену. Тот протянул раскрытую ладонь, и Василиса передала Настеньку ему. Когда его пальцы крепко сжались на маленькой ручонке, Василиса шепнула одними губами:

— Пожалуйста, не дайте ей этого увидеть.

Она резко развернулась, с гордо поднятой головой взглянула в лицо Кощея, принимая свою участь. Настенька бросилась было за ней, но Морен поймал её и притянул к себе.

— Не надо, не делай этого! — взмолилась Настенька. — Не отдавай себя ему!

Василиса даже не обернулась, всходя на престол. Кощей встретил её улыбкой и распахнутыми объятиями.

— Я знал, что ты передумаешь. Клянусь, я сделаю всё, чтобы осчастливить тебя, дорогая.

— Что бы ты ни думал, я всегда любила тебя, Иван.

Ни глаза её, ни губы не улыбались, когда она потянулась к Кощею, в намерении поцеловать его.

Морен крепко схватил Настеньку, отвернул её голову, прижал крепко к себе. И как бы она ни рвалась и ни брыкалась, он держал её, как и обещал Василисе. Её губы накрыли губы любимого, утянули его в поцелуй. Кощей обнял её осторожно и бережно, чтобы не ранить. Когда объятия его стали крепче, а поцелуй увереннее, Василиса подняла руку с чем-то белым, зажатым в ней. Морен узнал обломок кости — один из тех, что он срубил, когда сражался с Кощеем. Вот, что она загребала в снегу, пока «собиралась с силами»! Твёрдой рукой она вонзила его под рёбра Кощея, целясь точно в сердце.

Бессмертный сдавленно вскрикнул, глаза его распахнулись. И в то же мгновение кости, защищавшие его, вырвались из тела, пронзая Василису насквозь. Из её груди вырвался глухой стон, по губам побежала кровь, но она удержала своё оружие и вонзила глубже.

— Мама!

Морен удержал Настеньку, не дал ей вырваться из его рук, не дал даже повернуть голову. Когда глаза Кощея начали угасать, мертвяки один за другим повалились замертво, точно скошенные порывом ветра. Медленно, из последних сил цепляясь за жизнь, Бессмертный осел на ледяной престол, увлекая за собой возлюбленную. Василиса уже не дышала, поникшая в его объятиях.

Зал окутала тишина, даже вьюга утихла к рассветному часу. Одна лишь Настенька тихо плакала. Как только хватка Морена ослабла, она вырвалась из его рук и подбежала к Василисе. Упала перед ней, стянула свои варежки и дотронулась до холодной щеки. Когда Морен подошёл к ней, она подняла на него красные, полные слёз глаза.

— Вы можете помочь мне? Мы освободим её, залечим раны, как Кощей сделал с Дмитрием, а потом…

— Хочешь, чтобы я напоил её своей кровью? — спросил Морен, не дослушав.

Настенька кивнула, в глазах её горела надежда.

— Я не стану этого делать.

— Почему?

— Уверена, что хочешь для неё такой участи?

Он обвёл рукой залу, полную мертвецов, некогда ходивших по земле, но почивших много месяцев, а то и зим назад. Среди них был и Дмитрий. Настенька распахнула глаза шире, взгляд её потускнел. Больше она не плакала.

Они возвращались вдвоём. Хоть пегая и осталась цела и здорова, её повели на привязи, а Настенька жалась к Морену, сидя перед ним на вороном. Лошадей, оставшихся на привязи, разыскать не смогли — метель за ночь замела дороги, а блуждать ради них по лесу Морен счёл излишним риском. Настенька не спорила. За всю дорогу она не произнесла ни слова.

Дружинники князя встретили их у городских ворот и пропустили без помех и вопросов. Никто, даже сопровождающие, не смел заговорить с ними, но Морен видел, сколько боли, тоски и страха было в тех взглядах, что бросали они на Настеньку. Но как только они спешились в дворцовых садах, её отняли у Скитальца. До последнего цеплялась она за него и не хотела отпускать его руки, но подчинилась, когда уже знакомый Морену десятник объявил:

— Царь ждёт вас.

Предстать перед Радиславом Настенька была пока не готова, и Морен нисколько не винил её за это.

Разговор с царём не мог быть лёгким. Тот встретил его один, в том же коридоре, что и в первый раз, отослав слуг, дружину и всех придворных. Пока Морен вёл рассказ, Радислав ни разу не посмотрел на него: взгляд его был направлен на спящий, укутанный снегом сад и терялся средь заиндевевших ветвей.

— Как ты мог… — было первым, что произнёс Радислав. Каждое слово давалось ему тяжело, словно он силой тянул их из себя. — Как ты мог такое допустить?

— Это был её выбор.

— Я не для того тебя посылал.

— Я спасал вашу внучку.

— А должен был спасти дочь! — сорвался Радислав, впервые взглянув на Морена. Боль и гнев читались в его глазах.

Морен промолчал — не знал, что ответить, да и стоило ли? Царь даже не заметил, как признался в том, в чём так и не созналась Василиса.

— Убирайся, — процедил Радислав сквозь сомкнутые зубы. — Убирайся вон! Лишь из уважения к отцу я не приказал снести твою голову немедля. Вон!

Морен не желал спорить. Он покинул палаты, оставив царя один на один со своим горем. Последним, что он увидел, был сломленный человек, уронивший голову на окно и закрывший её руками. Таким он его и запомнил.

Едва переступив порог, Морен наткнулся взглядом на сидящую на полу, прямо за дверью, Настеньку. Она обнимала колени и… подслушивала. Не было сомнений, она слышала каждое слово — это читалось на её бледном личике и в потухших глазах.

— Отец… дедушка, — поправила она саму себя. — Не любит меня, верно?

— Вовсе нет, — как можно искреннее солгал Морен.

— Я раньше думала, это потому, что я не его дочь. Но он ведь всё равно моя кровь, родной дедушка. Почему?

— Я… я не знаю, — Морен чувствовал себя потерянным перед болью этой девочки. — Просто так иногда случается, что родители не любят своих детей. В этом нет твоей вины. Мама любила тебя больше всего на свете.

Настенька слабо улыбнулась, но казалось, она вот-вот расплачется.

— Да, и правда.

Немного помолчали. Так и не найдя нужных слов, Морен протянул руку, чтобы помочь Настеньке подняться.

— Проводишь меня? Мне еще нужно забрать Куцика.

— Ту большую птицу?

— Да.

Настя кивнула, поднялась на ноги, отряхнулась, утёрла так и не побежавшие слёзы, взяла его за руку и повела по коридорам.

Стены внутри дворца были расписаны словно полотна, цветными красками, но сейчас, когда свет солнца скрадывало серое полотно облаков, они казались тусклыми и холодными. Даже жар-птица в одном из сюжетов выглядела не ярче дворового петуха. Звенящая тишина властвовала здесь, лишь иногда редкий стражник у той или иной двери мог сдержанно кашлянуть им вслед. И даже вид на прекрасный, укутанный снегом сад, открывавшийся через высокие окна, лишь добавлял ощущение холода. Но Морену никак не удавалось вспомнить, чувствовал ли он себя столь же неуютно здесь три дня назад, когда впервые ступил во дворец.

— А куда вы поедете дальше? — спросила его Настенька, пытаясь завязать разговор.

— Не знаю. Ещё не решил. В Липовец, наверное.

— У нас там летний дворец. Вы к нам заедете?

— Нет. Это вряд ли.

— Жаль… Но я понимаю.

Настенька склонила голову, затихла.

— Я навещу тебя, когда подрастёшь, договорились?

— Обещаете?

— Обещаю.

И тут же улыбка засияла на её лице.

— Кстати, всё спросить хотел, — неуверенно начал Морен. — А кто рассказал тебе про твою маму?

— Маруша. Моя мачеха. Только вы её так не зовите, она этого не любит.

Морен оцепенел. Неожиданно вспыхнувшее осознание сковало изнутри тревожным предчувствием и холодным страхом. Настенька смотрела на него в недоумении — взгляд Скитальца после её слов стал ледяным и жёстким. Но он сумел натянуть улыбку и произнести почти ласково:

— Отведёшь меня к ней?

— Мы к ней и идём.

Она привела его в покои царицы. Та встретила их, сидя перед большим зеркалом и расчёсывая гребнем блестящие, точно шёлк, волосы, а Куцик восседал на её плече. Морен оглядел комнату и понял, что она ждала их: ни прислуги, ни стражников — ни одной живой души не было в её палатах, а её отражение вскинуло уголки губ в знак приветствия.

— Настенька, милая! Почему ты всё ещё в верхней, да ещё и мужской одёжке? — Произнесла царица, обернувшись. — Иди переоденься, живо! — Она растянула последнее слово и украсила его улыбкой, чтобы наказ её не звучал слишком строго.

Настенька смутилась, потупила взгляд.

— Иди скорее, нам всё равно нужно поговорить. Дверь за собой закрой.

— Хорошо.

Настенька робко кивнула, так и не поднимая головы. Напоследок, она шепнула Морену: «Вы обещали!», и юркнула за дверь, прикрыв её за собой, как и было велено.

— Милая девчушка. — Царица улыбалась, но глаза её оставались безразличны. Повернув голову к Куцику, она почесала его грудку и, к удивлению Морена, тот прикрыл веки, получая удовольствие. — Я ждала вас.

— Я догадался.

— Интересная птица. Красивая, да и проклятых не боится, раз путешествует с вами. Нужно будет заказать таких для моего сада. Сказать по правде, я не люблю Царьград — Липовец моему сердцу милее. Но этот дворец и сад при нём стоят того, чтобы перетерпеть грязь и серость города.

— Зачем вы хотели меня видеть?

Морен не желал ходить вокруг да около. Голос его звучал холодно, и царица перестала изображать любезность.

— Вы убили Кощея. Это правда?

— Нет, не я. Но он мёртв, это действительно так.

Она улыбнулась — на этот раз совершенно искренне.

— Вы вызываете во мне противоречивые чувства. Я боюсь вас и восхищаюсь одновременно.

— Зачем вы это сделали? Вы солгали Настеньке. Ей всего девять, Кощей стал проклятым тринадцать лет назад, она не могла быть его дочерью.

— О, я надеялась избавиться от наследниц на трон, — призналась она без малейших сомнений. — Защитить и вернуть живой одну девушку для великого Скитальца не составило бы труда. Но вот двух, одна из которых всеми силами защищает чудовище… Это уже вызов. Вы справились лишь наполовину, но меня и такой расклад устраивает.

— Что будет с девочкой?

— Ничего, я не дам её в обиду. Когда подрастёт, она станет гарантом крепкого союза. За пределами Радеи много тех, кто мечтает породниться с кровью Велеслава. Как видите, я весьма дальновидна.

— Вы пытались её убить. Из-за вас она сбежала.

— Скажу больше, ещё и благодаря мне. И что же теперь? Расскажете царю? Он души во мне не чает, а вот внучку — рождённую не пойми от кого, вне брака, позор, который он вынужден скрывать всю жизнь, — её он не особо жалует. Да и вы у него теперь в немилости. Как бы он мне спасибо не сказал.

— Из-за вас погибла Василиса.

— Нет, это был её выбор, — бросила она, как отмахнулась. — Не так ли вы сказали Радиславу? Здесь у стен повсюду есть уши.

Морен обомлел. За то время, что они шли с Настенькой по коридорам, царице уже успели донести разговор с царем. И при том она так спокойно говорит о своих планах… Кому же на самом деле подчинялись «уши» этих стен?

— Не беспокойтесь за девочку, — продолжила она тем временем. — В отличие от Василисы, она мне не угроза и даже может принести пользу. А вот вы… Как зовут вас, Скиталец?

Он промолчал. Но Куцик — предатель — открыл клюв и ответил его голосом:

— Морен!

— Морен… — повторила царица, приподнимая уголки губ. — А ваше ли это имя?

Сердце его пропустило удар. Эта женщина вызывала в нём те же противоречивые чувства: восхищение и страх. Но именно сейчас страх звучал сильнее, заставляя сердце неистово биться.

— У вас глаза покраснели, — сказала она совершенно спокойно, удерживая игривую улыбку. — Я смутила вас? Разозлила? Или испугала? Какое чувство, какое желание пробудило Проклятье именно в вас?

— А вы очень много об этом знаете, — произнёс Морен холодно.

— Приходится. Видите ли, я стала царицей не просто так. Желающих на моё место было предостаточно. Пришлось применить смекалку и обзавестись союзниками. Ну да хватит обо мне. На самом деле, хватит вовсе. Наш разговор окончен. Вы не интересны мне, покуда не мешаете мне.

Она взмахнула рукой, прогоняя его, и Куцик, словно по приказу, вспорхнул с её плеча и опустился на плечо Морена. Покои царицы он покинул не прощаясь.

Холодное, недоброе предчувствие поселилось в его душе. Тревога тяжестью сковывала сердце, но трезвый рассудок твердил не вмешиваться. Придворные игры — не его война, он в них столь же плох, сколь и ястреб в соловьином пении. Покуда не покинул Буян, он чувствовал — ему здесь не место, и лишь надеялся, что поступает правильно.

А Молочная и Ледяная всё также бились о стены дворца, словно бы силясь разрушить его.