Скиталец: Воробьиные ночи

Глава 1

Скиталец имел такое же отношение к Единой церкви, что и лешие к раздолью пушного зверья в лесу — то есть весьма косвенное. Он не носил атрибуты Священного Солнца, не исповедовал веру в Единого Бога, да и в самих богов не сильно-то верил. Но Церковь платила ему, чтобы он делал вид, что имеет к ней отношение. Почему бы и нет? Он всё равно убивал проклятых, платили ему за то или нет, а так в кармане всегда хватало монет на еду или новую лошадь. Взамен Церковь плодила слухи, что он посланник Единого бога, убивает проклятых по воле его и во имя него, а Морену нужно было только кивать, соглашаться и не спорить с этим.

Но всё же, несмотря на свой скептицизм в отношении веры, он не питал к Единой церкви и её служителям нелюбви или ненависти. Будучи проездом в городах или крупных поселениях, то есть там, где обязательно жил хотя бы один представитель епархии, он неизменно заглядывал к ним. Иногда чтобы получить работу, иногда ради платы за прошлые деяния, а иногда затем, чтобы просто проведать старых друзей и знакомых.

Одним из таких был Его Светейшество Радимир — крупный, круглолицый мужчина в летах, чей возраст выдавали бесчисленные морщины. Сколько Морен его помнил, он всегда гладко брил и щёки, и голову, с лица его не сходила радушная улыбка, а серые глаза смотрели мягко и доброжелательно. Морен ценил его за благодушие и почти наивную веру в лучшее в этом мире. Радимир был одним из немногих, кто мог попросить Скитальца о помощи вне его профиля, и тот, не задумываясь, соглашался. Но в этот раз едва радость от встречи поутихла и оба обменялись последними новостями, как Радимир ошарашил Морена неожиданной вестью:

— В Теменьках поселился ведьмач. Уверен, тебе это будет интересно.

— Ведьмач? — Морен хмыкнул. — Колдун что ли? Да и Теменьки — это вообще где?

— Небольшое поселение под Берестом. Один день пути отсюда. Колдун, чародей, ведьмач — называй, как хочешь, сути это не изменит.

— Ты, должно быть, шутишь? — Морен даже не скрывал насмешку в голосе. — Магии не существует.

— Не важно, — Радимир поднял ладонь, будто бы просил не перебивать его, — веришь ли в неё ты и верю ли в неё я. Важно, что в неё верят местные. Они боятся его и попросили Церковь о помощи. Мы не можем им отказать.

— Но при чём здесь я? Ты считаешь, он может быть проклятым?

— Скорее допускаю. — Свещенник откинулся назад и сложил руки на круглом животе. — Перестраховываюсь. Ты всё равно сейчас неподалёку. Да и как знать, может, вслед за проклятыми и магия появилась в нашем мире? В письме говорится, что несколько человек видели, как он творил колдовство. Призывал огонь, гром и молнии! Представляешь? Ума не приложу, что там случилось. Я и сам в магию не сильно верю, но загляни к ним. На всякий случай. Попробуй поговорить с этим ведьмачем и если он не опасен, убеди в этом местных.

Вот так Морен и оказался в Теменьках — деревушке, которой совершенно не подходило её имя. Ведь край, в котором она располагалась, оказался удивительно светлым. Со всех сторон, куда ни глянь, лежали бескрайние поля пшеницы, и лишь где-то в дали, за деревней, чернели очертания леса да высокая мельница. Небо было совершенно чистым — ни одно облако не тронуло его лазурь — и летнее солнце пекло, пробуждая желание поскорее спрятаться в тени.

Как объяснил ему Радимир, Теменьки было самым отдалённым от Береста поселением, которое тем не менее условно относилось к его предместьям. Предместьям одного из самых крупных и богатых городов Радеи, что бросалось в глаза сразу, стоило лишь ступить за ворота. Изрытая колёсами телег дорога вела прямиком к рынку на пяток палаток, откуда звучали громкие, бойкие голоса. Люди не боялись и не прятались по домам, завидев человека в чёрных одеждах (видать, привыкли, что в городе встречались личности и постраннее), и не прерывали оживлённых разговоров, когда он проезжал мимо, хоть и всё так же косо поглядывали ему вслед. Все дома были крепкими, будто недавно отстроенные, и встречались среди них те, что на манер городских, возвышались на два жилых яруса. Куда-то по своим делам спешили молодые девушки с цветочными венками в волосах; женщины, возвращаясь с рынка, несли корзинки полные свежей рыбы, а вдоль дороги расхаживала откормленная мама-утка с выводком жёлтых утят. Благополучие разительно отличало Теменьки от многих деревень Радеи.

Дом старосты Брослава расположился неподалёку от рынка и выделялся на фоне остальных тем, что один из немногих имел второе жильё наверху, что говорило о высоком достатке. Едва встретив его у порога, хозяин посадил своего гостя за обеденный стол, а сам сел напротив и, пока женщины хлопотали у очага и печи, не сводил с него тяжёлого, пристального взгляда.

Вокруг бегала ребятня: два мальчика лет пяти гоняли по комнате серых котят, ещё один, помладше, гладил под столом уснувшую маму-кошку, а старшая дочь — уже девушка на выданье — помогала матери накрывать на стол. Она приносила и расставляла блюда с разогретыми или только-только приготовленными кушаньями, подливала отцу квас, резала и раскладывала по мискам зелень. Матушка звала её Любава, и имя ей удивительно подходило. Это была стройная, изумительно красивая девушка с рыже-русой косой до поясницы и скромным взором васильковых глаз. Увидев, что Морен наблюдает за его дочкой, староста свистнул ей, подозвав, как собаку.

— Иди лучше животину покорми. Или пряжей займись! — приказал он, чуть понизив голос, когда дочь подошла к нему.

Девушка кротко поклонилась отцу, затем гостю, и удалилась почти бегом. Морен проводил её взглядом и спросил:

— Ваша семья к нам не присоединится?

— Нечего девкам за мужским столом делать. Тем более, когда у них разговор.

Морен ощущал себя неуютно. Брослав категорически отказался что-либо обсуждать, пока они не начнут обедать, но продолжал сверлить его взглядом. Это был крепко сложенный мужчина с широкими плечами и мощными, мозолистыми руками кузнеца. Русые с медью волосы он собирал в косу, а грубое лицо его украшала густая, округлая борода. Но от сытой семейной жизни он обзавёлся брюшком, а некогда сильные мускулы стали мягкими и дряблыми.

Когда хозяйка поставила между ними большое блюдо с румяным гусем, Брослав велел жене забрать детей и оставить их одних. Голыми руками оторвав ножку, он положил её себе на тарелку и бросил сверху горсть крошеной петрушки. Морен к еде не притронулся, и когда староста это заметил, то свёл брови и прогремел:

— Поешь! Чтобы потом не смели говорить, что я не гостеприимный.

— Я к вам всё-таки по делу.

— И что? На голодный желудок дела не делаются.

Он кивнул на зажаренных до золотистой корочки карасей, посыпанных лучком, и добавил с теплотой в голосе:

— Моя готовила. Уж не знаю, в чём она их жарит, но хрустят, всё равно что хворост! А гуся дочка моя запекала. Лучше неё в Теменьках никто не готовит. Она яблоки мёдом обмазывает.

Когда так уговаривали, отказать было сложно. Морен снял с рук перчатки, положил их на стол и вытянул из-за ворота нижний край маски. Староста пронаблюдал, как он ест, приподнимая её, и выдал, то ли спрашивая, то ли утверждая:

— Человек всё же?

— Как вам угодно.

— Да плевать, раз за тебя Церковь ручается. К тому же, ты у нас уже бывал и помогал нам. Только давно это было, я тогда ещё сопляком был. Сам я тебя не видел, но бабка мне рассказывала, что ты в два человека ростом и с пастью, как у собаки.

Морен промолчал и Брослав, как это часто бывает, додумал всё сам.

— Ну да что с этих баб взять, — продолжил он разговор, обгладывая уже вторую гусиную ножку. — У них одни сказки на уме. А пьянчуги и не такие байки рассказывают. Знаю одно, раз ты в прошлый раз нам помог, стало быть и сейчас поможешь. Ведьмачей когда-нибудь убивал?

— За несколько столетий не встретилось ни одного. Вы уверены, что он тот, за кого себя выдаёт? Ворожеи и травники…

— Я его за стол не сажал, — перебил его Брослав, — и не расспрашивал. Выглядит как человек, стало быть, не зверь и не твой проклятый. А что колдует, так я сам видел. Он как у нас поселился, в ту же ночь гроза случилась. Про Воробьиные ночи слышал?

Морен знал о них, хотя в разных краях их называли по-разному: воробьиные, рябинные или даже рябиновые. То были ночи с ужасающе сильной грозой. Когда всполохи молний и зарниц освещали тёмное небо, делая его похожим на рябое птичье крыло — то была Воробьиная ночь, какой её знал Морен.

— Да, конечно, — ответил он.

— Вот с его приходом начались они и никак не прекращаются.

— Такие ночи случаются каждое лето.

— Да, но длятся они пару-тройку дней, а тут уже неделю тянутся. Народ говорит, ведьмач тому виной. Только спорят всё: он ли их чарами вызвал, или то Бог гневается, что у нас проклятая сила завелась, и прогнать его пытается.

— Давно он у вас живёт? Откуда он вообще взялся?

— Сам пришёл. Уж откуда не знаю, но давеча как шестой день пошел. На окраине, почти у леса, стоит старая мельница. Мельник бездетный был, много пил, запустил её, она уж и сгнила почти. Мы уж как-то привыкли, ещё пока он жив был, в соседское село пшено возить, а как он умер, всё руки не доходили в порядок её привести. А тут смотрю — в ней свет горит! Ну, я к ней, выяснить, кто такой наглый. Он открыл мне, но в дом не пустил. Сказал, что он, дескать, колдун и теперь будет тут жить. Попросил его не трогать — тогда, мол, и он нас не тронет. Вот так вот он и появился, одним днём.

— Он опасен?

— Как сказать… — Брослав пожал плечами и произнёс чётко, проговаривая каждый слог: — Не безобиден. К нему мужики ходили — я их отговаривал, да где на пьяных управу найдёшь? Хотели морду ему набить, чтобы убрался или грозы прекратил. Убежали от него, сверкая пятками, с палёной одеждой. Говорили, он колдовством чуть поля не пожёг. А после того дня мельницу туман окутал. Да не простой — так-то его не видно, но кто к мельнице подойдёт, чёрный дым, как из земли является. И не сунуться в него — душит он. Собаки и те стороной обходят. Про грозы я тебе уже говорил.

В двери дома постучали. Хозяйка открыла гостю и тот, бегло поприветствовав её, запыхавшийся ворвался в горницу. Совсем мальчишка на вид, со светлыми редкими усами; староста воззрился на него, подперев голову рукой, и парень начал говорить, не переведя дух:

— Синка, с мужиками… к колдуну пошли. Бить его хотят… Синка говорит… он его бабу… зачаровал.

Брослав сплюнул себе под нос и обратился к Морену:

— Вовремя ты, однако. Идём, сам на ведьмача посмотришь. Лошадь оставь, тут недалеко.

Поскольку нынче был самый разгар лета и дождь вроде бы не предвиделся, Морен ещё в пути снял плащ, а теперь скинул и куртку, оставшись в одной льняной рубахе. На проклятого он бы в таком одеянии никогда в жизни не пошёл, но сколь бы впечатляюще не звучал рассказ Брослава, он всё ещё верил, что всем чудесам найдётся разумное объяснение. Но меч с собой на всякий случай прихватил.

Обманчиво чистое небо успело подернуться белёсой дымкой, а далеко впереди, над лесом, уже просматривались очертания клубящихся туч. Но над ними пока ярко светило солнце, нагревая воздух до удушающей духоты. Мельница и в самом деле расположилась недалеко — едва ли четверть часа ходьбы от деревни — и просматривалась с любого её конца. А едва они вышли за ворота, как ступили в высокое море хлебных полей. Колосья доставали почти до пояса и щекотали руки, ведь как таковой тропки к мельнице не вело. Возможно, когда-то давно она и была, но сейчас заросла злаками, травой да васильками, словно бы отражавшими синеву неба. Иногда, когда они ступали, из-под ног вспархивали воробьи, и Брослав ворчал на них себе под нос.

— Богатые поля, — решил начать разговор Морен. Куда ни брось взгляд, повсюду стелилось блёкло-золотое покрывало с узорами-вкраплениями полевых цветов.

— Ну так, — ответил Брослав. — Весь Берест ими кормится.

— Почему ваша деревня зовётся «Теменьки»? Никогда бы не…

— Это от того леса, — перебил его староста, кивая в даль, на темнеющие у горизонта очертания деревьев. — Деревня наша новая, в Сумеречные лета лес этот порубили, а землю засеяли, чтобы людей кормить. Все ж в те года, кто в деревнях жил, в города бежали, а кормить их чем? Тогда деревушку нашу и построили. Лес этот звался «Тёмный», вот и деревня наша «Теменьки».

Вокруг самой мельницы и прилегающего к ней дома, росла уже не пшеница, а высокая трава, местами примятая и стоптанная. Но троица деревенских мужиков, что собралась здесь, стояла у самой кромки посевов. Они свистели, выкрикивали оскорбления и кидали в мельницу камни, целясь попасть в открытое окно. Морен, остановившись позади, осмотрелся. Мельница оказалась удивительно высокой — яруса три в высоту, а и то больше — а в сравнении с неказистым и скромным жилищем мельника, выглядела и вовсе огромной. Но её запущенное состояние поражало куда больше, чем размеры. Лопасти её давно прогнили, стены просвечивали из-за щелей меж досок, а основание поросло густым мхом. Да и дом выглядел не лучше: в соломенной крыше виднелись прорехи, заколоченные ставни и дверь покорежились от времени, а крыльцо обвил дикий вьюн.

Один из мужичков — коренастый и загорелый — вновь кинул камень, но стояли они так далеко от мельницы, что он не добросил его даже до стен. Брослав свистнул, и все трое, как по команде, обернулись к нему.

— Эй! Вы что тут затеяли?

— Да вот, с ведьмачем хотели поговорить. А он не выходит.

Отвечал старосте самый высокий из компании, с кривым, переломанным носом. Третий же был настолько неприметный, что выделялся разве что охровой рубахой. Морен подошёл к ним и тоже вступил в разговор:

— Так вы в дверь постучите. Может быть, откроет?

Мужики вылупились на него во все глаза и коренастый пролепетал:

— Тык… мы не можем.

Морен направился к мельнице, но не сделал и четырёх шагов, как из-под ног вырвался клуб чёрного дыма. Он окутал его до самой головы, резал глаза и не давал дышать, даже сквозь тканевую маску. Пришлось отступить. Когда Морен вышел из чёрного облака, Брослав сплюнул себе под ноги, а мужик с переломанным носом достал из-под рубахи золотое солнце и сжал его, как оберег. Дым ещё долго висел пеленой, не давая подойти к мельнице, чему только способствовало глухое безветрие.

Староста вновь обратился к мужикам:

— Чего вам вообще от него надо?

— Девка моя загуляла, — заговорил с ним неприметный. — Возвращаюсь ночью, смотрю — а от неё мужик уходит. Его самого я, значит, поймать-то не успел, а к ней кинулся. Врываюсь, кричу: «Кто?! С кем посмела?!», а она в слезы. Говорит, чародей её околдовал и по ночам к ней ходит. А она и сделать под его чарами ничё не может. Что велит — всё делает. Ужин ему накрыла, сама под него легла. Что я, просто так это оставлю? Что же я за мужик тогда?!

Он весь побагровел, голос его под конец дрожал, то ли от волнения, то ли от гнева. Морен едва слышно хмыкнул себе под нос и очень удивился, когда староста сделал ровно то же самое, не скрываясь.

— Баба твоя гулящая, — сказал он. — Это все знают. Меньше горилку надо пить и больше дома сидеть, так и гостей незваных не будет.

Мужики, стоявшие за спиной своего приятели, хохотнули. Брослав взбеленился и гаркнул на них:

— Чего ржёте?! Сами же его спаиваете!

Порывом ударил холодный ветер, едва не сбив шляпу с головы Морена. Зашуршали луговая трава и пшеничные колосья, жалобно заскрипели лопасти и доски мельницы. Пока они спорили, ветер пригнал из-за леса тёмные, бурлящие, словно морская пена, тучи, и те заволокли собою небо, разделив его напополам. В считанные минуты скрылось солнце, и тень от облаков накрыла поля и мельницу. Вот-вот собиралась разразиться гроза — над лесом вспыхивали зарницы, но были они столь далеко, что даже отголоски грома не добирались до них. Мужичьё, прикрывая лицо от ветра, шептались, что всё это не к добру, и тут в окне мельницы появилась фигура.

Укутанный в тёмный плащ человек, скрывавший руки перчатками, а лицо в тени капюшона. Он смотрел на них свысока, и сумрак надвигающейся бури не давал разглядеть его как следует. Чародей — если, конечно, то был он — обратился к ним, надрывая голос, стараясь перекричать шум ветра:

— Зачем вы потревожили меня?!

Все взоры немедленно обратились к нему. Посеревшие мужики молчали — их смелость и праведный гнев улетучились, стоило тучам сгуститься над головой, а колдуну воочию явиться перед ними. Как бы дружки Синки не шептали ему в спину «Давай же! Ну, чё ты?», он не двигался с места и не открывал рта, оцепенев. Морен не вмешивался — не его это было дело — но с интересом наблюдал, ожидая, чем же всё это закончится. С очередным порывом ветра, что рвал одежду и тревожил пшеницу, склоняя ту в низком поклоне, Брослав прокричал колдуну:

— Стало быть, твоих это рук дело — Воробьиные ночи?

Он обвёл рукой поле, раскрытой ладонью указывая на небо, словно призывал чародея дать ответ за буйствующую погоду. Тот помолчал немного и в итоге прокричал:

— Не понимаю, о чём ты, старик.

— Какой же я тебе «старик»?

Морен тоже удивился. Брослав, конечно, не был молод, но «стариком» его мог посчитать разве что ровесник его дочери.

— Коль ты в моём краю поселился, — продолжал староста. — Ты меня уважать и слушаться должен, а коли нет, так убраться отсюда. Пока что я тебя по-доброму гоню.

— Я уйду, когда пожелаю. Не станете докучать мне, так и я вас не трону.

Брослав сощурился и произнёс с угрозой:

— Ты мне ещё условия ставить будешь? Так не пойдёт.

Чародей дал ответ по-своему, без слов. Подняв правую руку, он щёлкнул пальцами, и та вспыхнула самым настоящим огнём. Мужики отпрянули, зашептались, кто-то забормотал молитву. Даже Морен распахнул глаза от удивления — ничего подобного прежде он не встречал. И только Брослав остался непоколебим и всё также смотрел на чародея с холодной неприязнью. А тот взмахнул рукой и бросил в их сторону сгусток огня.

Морен взялся за меч, но целился тот не в них — оранжевый всполох упал в колосья за их спинами, и пламя немедля ухватилось за посевы, начав пожирать их и расти. Брослав вскрикнул бранью, Синка и его прихвостни начали тушить очаг, затаптывая его. Управились они быстро, огонь не успел окрепнуть и принести какой-либо вред, но взгляды, обращённые к колдуну, теперь горели не только страхом, но и неприязнью.

— Ещё раз явитесь ко мне с мечом, — заговорил тот с ними, — и я сожгу ваши поля, а то и вас заодно.

Он развернулся к ним спиной и скрылся в тени мельницы, окончив разговор.

Брослав вновь сплюнул себе под ноги. Похоже он делал так всегда, когда был недоволен чем-то.

— Сукин сын. Избавишься от него? — обратился он к Морену.

— Поговорю с ним. А там посмотрим, что можно сделать.

— А что, много вариантов?

Староста смерил его тяжёлым, испытывающим взглядом.

— Я уже говорил вам, что прежде не встречал чародеев. Сначала я хочу узнать, насколько он опасен.

— А сам ты, стало быть, не видел? — Он начал раздражаться. Это было видно по его побагровевшему лицу и сжатой челюсти.

Морен открыл рот, но его ответ потонул в ударе грома. Темнело стремительно, и пусть дождь пока ещё так и не случился, гроза уже подбиралась к деревне. Оставаться в поле становилось попросту опасно. Брослав помолчал немного и добавил:

— Я хочу одного, чтобы он убрался отсюда. Останется у него притом голова на плечах или нет, уже не моё дело. Пусть колдует, где хочет, но подальше от моей деревни. Идёшь?

— В деревню? Нет. Попробую пробраться внутрь.

— Ну, удачи, — бросил староста без особой искренности и вместе с мужичьём отправился обратно в Теменьки.

Морен проводил их взглядом и внимательно осмотрелся. Земля вокруг дома и мельничной башни заросла острой, как клинки, травой вперемешку с диким ячменем и одуванчиками. Морен осторожно ступил вперёд, и из-под подошвы сапога вновь вырвалось облако ядовитого дыма. Дождавшись, когда тот рассеется, он наклонился к земле и раздвинул траву руками. Под ней оказалось спрятано множество распухших грязно-белых шаров. Морен сразу узнал их: дождевики — безобидные грибы, встречавшиеся по всей Радеи. Вот только «дым» из спор, что они испускали, никогда не был ядовитым.

Заморосил дождь. Крупные капли, ударяясь о шляпку грибов, тут же впитывались в них. Морен поднял взгляд на мельничную башню, осматривая и её. Подождав немного, пока вода напитает грибы, он мог без проблем подойти и постучаться в дверь, но имело ли оно смысл? Что-то подсказывало, что чародей не пустит его на порог так просто. Зато в стенах мельницы виднелись открытые, лишенные ставень оконца, как раз на трёх уровнях, что подтверждало мысли Морена о делении на ярусы внутри. И одно из них расположилось аккурат над крышей жилой пристройки, чуть выше человеческого роста. «Весьма опрометчиво», — подумал Морен, однако, ему то было только на руку.

Наверх он взобрался без особых проблем: всё равно, что по деревьям лазить, только вместо веток догнивающие пустые бочки, сруб стены да заколоченные ставни. Прохудившаяся крыша предупреждающе скрипнула, когда он ступил на неё, и идти пришлось осторожно, выверяя каждый шаг, чтобы не провалиться. Зато до окна он легко допрыгнул, зацепился руками и подтянулся на них.

К тому моменту дождь уже разошёлся во всю. Тучи скрадывали весь свет, и внутри мельницы оказалось темно, как в ночи. Потому Морен не спешил опускаться на пол, продолжая сидеть в раме окна и ожидая, когда глаза привыкнут к темени. Постепенно начали прорисовываться силуэты и очертания предметов: пустые ящики и мешки, огромные жернова и вертикальный вал, глиняные ёмкости для зерна во всю стену. Ничего необычного, все ветряные мельницы были похожи меж собой, эта отличалась от остальных лишь своим размером. Какое-то время Морен ещё пытался прислушиваться, но звуки ветра и дождя заглушали любые шорохи — заговори он сейчас, его вряд ли услышат, так что он не стал осторожничать. Опустившись на пол, сделал уверенный шаг, ступая на рваный мешок, и его тут же вздёрнуло вверх.

Мир перевернулся — Морен повис вниз головой, пойманный, будто заяц в силки. Он даже слышал, как заскрипела вздёрнувшая его лебёдка. Кровь среагировала на опасность, и глаза против его воли вспыхнули красным. Сверху сквозь щели в потолке разлился тёплый свет. Сложилось впечатление, что его ждали, а когда на лестнице раздался голос, Морен окончательно убедился в этом.

— Так-так-так, и кто же это ко мне пожаловал?

Ступени скрипели под чужими шагами, а зажжённая свеча освещала дорогу, наполняя светом комнату, и вместе они постепенно открывали образ чародея. Высокие сапоги из кожи, тёмная мантия с завязками у самого горла, накинутый на голову капюшон — одежды тщательно скрывали его личность, но огонь свечи выхватывал из тени игравшую на губах усмешку. Последняя ступень скрипнула особенно жалобно, когда чародей ступил на неё, а затем резко остановился, видимо, разглядев, кто же попался ему.

— Неужели? — воскликнул он и, разжигая лучину под потолком, пробормотал себе под нос: — Как интересно.

Морен терпеливо ждал, не предпринимая попыток освободиться. Чародей же подошёл ближе и принялся с любопытством разглядывать его.

— Вот так подарок! Живая легенда в силках для воров и кроликов! А я-то тебя сначала и не признал, без чёрных-то одежд. Да и на поясе меч, а не топор… Но глаза врать не могут, такое не подделать, верно же? Давно оружие сменил? А ещё не хватает… А, вот же она!

Он наклонился, поднял и отряхнул от пыли шляпу, которая «в полёте» спала с головы Морена. Тот не спешил отвечать — ограничился недовольным взглядом — но, кажется, чародея это ничуть не расстроило. На его лице вдруг отразилась улыбка, и Морен нутром предчувствовал недоброе. Ухмыльнувшись, чародей потянулся к его маске и проворковал:

— Открой-ка личико…

Это стало последней каплей. Морен поймал его кисть у своего лица, резко дёрнул вниз и подтянулся, встречая подбородок лбом. Чародей охнул, застонал от боли и отпрянул, держась за ушибленную челюсть. От удара капюшон спал с его головы. Вытащив из-за пояса нож, Морен дотянулся до стоп и в одно движение разрезал верёвку, что держала его. Уверенно приземлился на обе ноги и подошёл к чародею, но заглянув в его лицо, обомлел.

Тот и в самом деле оказался очень и очень молод — Морен не дал бы ему и двадцати пяти. Светлая, нетронутая солнцем кожа, ни одной морщинки на лице, да и миндалевидные глаза горели по-ребячески живо. Последние выдавали: он не из этих мест, да и волосы его были подстрижены на городской манер. Медно-рыжие, густые и волнистые, они шапкой обрамляли лицо и шею. Когда Морен вырвал шляпу из его рук, чародей улыбнулся, несмотря на капельку крови в уголке губ.

— Недурно, — выдавил он из себя.

— Надеюсь, ты прикусил себе язык.

— Нет, только щёку.

— Жаль.

Морен ещё раз оглядел его. Казавшиеся тёмными в полумраке глаза, когда на них упал отблеск свечи, оказались светло-карими, но как бы Морен не вглядывался в них, он не углядел и проблеска Проклятья.

— Так ты и есть тот самый ведьмач и чародей?

— Меня зовут Каен. — Он всё ещё прощупывал челюсть, видимо желая убедиться, что та не сломана. — А ты, стало быть, тот самый бессмертный Скиталец, Проклятый и Посланник Единого Бога?

— …Морен.

— Вот и познакомились.

Он улыбнулся приветливо и искренне, окончательно теряя образ и походя на заигравшегося мальчишку. А затем низко поклонился, раскрытой ладонью указывая на лестницу, ведущую вверх.

— Добро пожаловать в мою скромную обитель. Уж не знаю, зачем ты пожаловал, но я буду рад поболтать. Око за око — вопрос за ответ. Идёт?

Морен поразмыслил немного и кивнул.

Дождь к тому времени уже стих — ветер гнал тучи дальше, и небо постепенно светлело. Непогода прекратилась столь же внезапно, сколь и началась, но для летних гроз это было в порядке вещей. Каен затушил лучину и свечку, но и без них на верхнем ярусе вдоволь хватало света. Потолок уходил высоко вверх, заканчиваясь стропилами крыши и механизмом лопастей, а между ними висело натянутое полотно — нетрудно было предположить, что оно здесь для защиты от дождя, ведь внутри догнивающей мельницы оказалось удивительно тепло и сухо.

Поднявшись первым, Каен снял с плеч мантию и повесил её на вбитый в стену светец для лучины, а затем стянул и бросил на первый подвернувшийся стол кожаные перчатки. Оставшись без тёмных одежд, он мигом растерял всю таинственность и важность, теперь походя скорее на подмастерье ремесленника. Простые штаны из тёмного сукна, такая же длинная рубаха, а поверх — фартук кузнеца, из карманов которого торчали различные инструменты. Руки его были покрыты зажившими порезами, мозолями и мелкими ожогами, но Морен всё ещё не мог определить, каким именно ремеслом тот занимается. Всё свободное пространство яруса занимали столы, шкафы и стулья, видимо принесённые из жилого дома, и каждый уголок был завален всевозможной утварью. Книги и грамоты, чернила в баночках и гусиные перья для письма, угольные брусочки и кузнечные инструменты, ножи для кожи и куски самой кожи, готовые настойки в колбах, ступы для трав и сами травы, пустующие ёмкости, измерительные приборы, порошки и предметы, назначение которых Морен и вовсе не знал. Лишь один единственный стол, стоявший под окном, был совершенно чист, если не считать разложенного чертежа, да пары книг, удерживающих его. Каен небрежным жестом пододвинул один из томов, и бумага свернулась, скрывая от чужих глаз его работу. Но Морен успел заметить, что язык, которым делались записи, был ему не знаком.

— Ты не радеиц? — спросил он прямо, желая проверить собственные догадки.

— Родители нет, а я вырос здесь, стало быть, радеиц.

Сев за стол, он развернулся лицом к Морену и обвёл рукой комнату.

— Проходи, присаживайся, чувствуй себя, как в гостях.

Будто здесь было куда сесть. Большинство вещей хранилось в чудовищном хаосе и даже немногочисленные стулья оказались завалены либо одеждой, либо обрывками шкур, кожи и ткани. Поэтому Морен предпочёл постоять.

— Как ты можешь жить и работать в таком бардаке? — поинтересовался он.

— Когда мне нужно, я убираюсь. Захламлены только те столы, которыми я сейчас не пользуюсь.

— Ты перетащил всё это за один день?

— Не за один, я здесь уже с месяц живу. Да и на самом деле только кажется, что вещей много, это из-за нехватки места. К тому же часть этих вещей и инструментов принадлежит не мне, а прошлому хозяину мельницы. Я лишь их позаимствовал.

— Как и саму мельницу?

Каен усмехнулся.

— Она гнилая, старая. Будь она нужна, местные давно бы её восстановили. Так зачем пожаловал? Неужто, чтобы решить мой жилищный вопрос?

— Именно так. Местные хотят, чтобы я от тебя избавился. Они считают тебя колдуном, ведьмачем.

Каен изогнул бровь. Обладая живой мимикой, он изображал эмоции легко и ярко, но его глаза при этом оставались спокойными, даже когда на губах играла ухмылка.

— Довольно лестно. А не боишься?

— Я не верю в колдунов.

— Значит, нечисть по-твоему существуют, а колдуны нет?

— Проклятых я видел, а колдунов — нет.

— Так может, я стал первым?

— Моя кровь не боится тебя. — Морен не лукавил. Он уже давно перестал видеть мир глазами проклятого, что говорило лишь об одном: — Значит, ты не опасен. И сам ты не проклятый, в этом я кое-что понимаю. Дым у мельницы тоже никакая не магия, а простые дождевики. Так зачем ты дуришь людей?

Каен хмыкнул. Помолчал немного, словно бы взвешивая, стоит ли дальше лгать и, наконец ответил, с непривычной для него серьёзностью:

— Чтобы меня не трогали. Люди боятся магии, того, чего не понимают. Уехав из родного города, я поселился в похожей деревушке и изначально честно пытался объяснить своим… соседям, чем именно занимаюсь. Даже помощь предлагал. Но меня то и дело обвиняли в колдовстве, хоть я и утверждал, что не занимаюсь магией. Как-то я пытался помочь одной девушке, которая мучилась с желудком, и принёс ей настойку из аира. Оказалось, местные делали из этой травы приворотное зелье и меня обвинили в том, что я пытаюсь околдовать её. Для них это стало последней каплей, и меня прогнали. В других деревнях ситуация складывалась схожим образом. В конце концов я понял, что проще согласится, нежели переубеждать. Тем более, что когда я представляюсь заезжим чародеем, люди настолько бояться меня, что даже мой дом стороной обходят. И я могу спокойно работать в уединении.

— Не похоже, что у тебя получается. Грибы ты затем же высадил, чтобы запугать? И почему их «дым» не такой, как обычно?

Каен поморщился.

— Я их не высаживал, — ответил он. — Они сами расплодились. Я лишь вколол им раствор, который и придаёт спорам такой удушающий запах. На самом деле они безвредны, но желающих покидать камни в мои окна поубавилось. — Он помолчал немного, и добавил: — Как я думал.

— Местные считают, что это ты призываешь грозы.

— Вздор!

— Что же тогда случилось сегодня?

— Совпадение, не более. Я бы вообще не вылез — предпочитаю игнорировать идиотов, — но когда резко потемнело, я решил, что выйдет эффектно. Никто не может управлять погодой.

— А как же огонь, что ты создал в руках?

Глаза Каена так и зажглись. Воодушевившись, он вскочил на ноги и выпалил дрожащим от восторга голосом:

— Могу показать.

Он подвёл его к столу, на который ранее бросил кожаные перчатки. Там они и лежали среди банок с птичьими перьями, ящиков, полных колб с порошками и жидкостями, цветных камней и разнообразных шестерёнок. Прежде Морен не приглядывался к этому предмету гардероба, но сейчас, когда Каен сам подвёл его к нему, понял, что зря. Самые обыкновенные на первый взгляд перчатки, что поднимались до локтя, были сделаны из тёмно-серой кожи, а по рукавам тянулись тонкие прозрачные трубки, соединённые с распылителем на запястье и маленькой стеклянной колбой у плеча. Когда Каен надел одну из перчаток, рукава его рубахи скрыли «внутренний механизм», но он закатал их, чтобы Морену было лучше видно.

— Это, — он указал на колбу, наполненную прозрачной жидкостью, — особый эфир, полученный путём дистилляции — то есть перегона — спирта и купоросного масла. На самом деле сгодилось бы любое горючее масло, но эта смесь более безопасна в первую очередь для меня. Да и перчатки служат дольше. Сами они…

— Из кожи огневика, — закончил за него Морен.

Каен улыбнулся.

— Сразу видно специалиста.

— Нечасто из шкуры проклятых делают одежду.

— Они не хуже любого другого зверья, — пожал он плечами. — Так вот, сначала я из распылителя опрыскиваю перчатки эфиром. Здесь, — он поднял руку на уровень глаз Морена, соединив большой и средний пальцы, — вшиты маленькие камушки кремния и кусочки металла. Ты даже можешь рассмотреть их, если приглядишься. Те же материалы используют в огниво. Я щёлкаю пальцем, высекаю искру и…

Мгновение и крохотная вспышка огонька обратилась в пламя, что окутало руку колдуна. Живое, словно настоящее, оно плясало на ладони, но Морен не чувствовал исходящий от него жар. Впечатлённый, он едва мог поверить в увиденное, а Каен торжественно улыбался, и созданное им пламя отражалось в горящих восторгом глазах.

— Вот и магия, — произнёс он. — Огонь настоящий, если я коснусь им дерева — оно загорится. Я кинул в вас подожженной головешкой.

Пока поражённый Морен пытался прийти в себя, Каен резким движением вывернул перчатку, стянув её с руки и затушив пламя. Бросив её обратно, он направился к своему столу, пытаясь совладать с улыбкой триумфа, что то и дело отражалась на его лице. Морен ещё раз огляделся.

Ещё когда они говорили, он цепким, внимательным взглядом изучал комнату, рассматривая пучки свежих и высушенных трав, ножи и инструменты, торчащие из карманов Каена, пытался прочитать корешки книг или понять назначение приборов, что тут и там попадались на глаза, но неизменно терялся в догадках. Теперь же, окончательно сбитый с толку, он решил спросить прямо:

— Чем именно ты занимаешься?

— Всем понемногу, — ответил Каен. — Мне интересны без преувеличения все сферы знаний. Медицина, травничество, алхимия, астрономия, инженерное дело. Последнее приносит основной доход: я создаю оружие и разного рода приспособления, вроде этих перчаток, под заказ и на продажу. В чём-то я более преуспел, в чём-то менее, но вряд ли найдётся сфера, что не была бы мне интересна. Я хочу изучить этот мир во всех его проявлениях.

— Так почему бы не жить в городе?

Каен поморщился.

— Городской шум меня отвлекает. К тому же, в городе сложнее найти нужные компоненты. Здесь я могу выйти из дома, сходить в лес и нарвать тех же одуванчиков, а в городе надо искать травника, который мне их продаст.

— А я думаю, ты боишься привлечь внимание Церкви, — предположил Морен, разглядывая начищенные до блеска хирургические ножи. — Для практики медицины необходимо разрешение епархия. А получив его, ты обязан работать на Церковь и оказывать услуги врачевателя. Дай угадаю, епархий понятия не имеет, чем ты тут занимаешься?

Каен остался недоволен догадкой. Он стиснул челюсти, из-за чего острые скулы выделились ещё сильнее, но, помолчав немного, наигранно усмехнулся.

— А ты умный. Обычно я не люблю умных — их дурить сложнее, — но с тобой, думаю, мы подружимся. Так в чём же я просчитался? Где допустил ошибку, раз всё-таки привлёк внимание Церкви, пусть и спустя года? Да ещё и настолько заинтересовал их, что они прислали тебя. Признаться, это лестно.

— Не обольщайся, я всего лишь проезжал мимо. Настоящая магия или нет, староста Теменек хочет, чтобы ты покинул деревню.

— Так уж и быть, можешь передать ему, что я не опасен, но добровольно мельницу я не покину. Она им не нужна, — это мы уже уяснили, — а мне здесь хорошо. Город рядом, лес и того ближе, да и места предостаточно. Из недостатков только голуби… ну да с ними можно смириться.

Морен тяжело вздохнул, но спорить не стал. Попытка не пытка, как говорилось, он и в самом деле мог поговорить со старостой и заверить его, что засевший у них чародей всего лишь заигравшийся мальчишка, не представляющий угрозы. Стоило подумать об этом, как Каен вдруг ухмыльнулся и взгляд его зажегся огоньком — Морен почти кожей почувствовал, что это не предвещает ничего хорошего.

— Теперь мой черёд, — сказал Каен.

Морен искренне не понял.

— О чём ты?

— Приглашая тебя, я озвучил условия: вопрос за ответ, ответ за вопрос. Ты согласился. Я ответил на твои вопросы, теперь мой черёд задавать свои. Ты же живая легенда! Не человек, но и не проклятый, бессмертное существо, затерявшееся между двух миров. В каждой деревне и в каждом городе рассказывают сказки о тебе. Да и никто другой не знает проклятых и Проклятье лучше, чем ты. Ты даже не представляешь насколько интересен мне!

Морен ещё раз вздохнул, только теперь в полной мере понимая, на что именно подписался. Такой уговор действительно звучал, да и условия казались ему честными, так что отступать было некуда. Пусть и с неохотой, но он согласился:

— Хорошо, спрашивай. Только имей в виду, не на все вопросы и у меня есть ответы.

Каен будто только этого и ждал и, получив разрешение, по-настоящему оживился. С блеском в глазах он развернул перед собой свиток, куда конспектировал то, что рассказывал ему Морен, мелким аккуратным почерком. Его и в самом деле интересовало абсолютно всё, начиная с проклятых, их повадок да привычек, и заканчивая самим явлением Проклятья: как и почему оно пробуждается, чем проклятые звери отличаются от людей, какие методы он использует в борьбе с ними, и прочее. Задавая последний вопрос, он даже попросил Морена показать меч и очень удивился, взяв его в руки:

— Железный? — спросил он, будто у него были сомнения. — Я слышал, серебро куда эффективнее.

— Так и есть, но мне оно не по карману. Дело не столько в количестве серебра, которое потребуется на плавку, сколько в том, чтобы найти кузнеца, способного выковать такой меч и оплатить его услуги.

— Но в заметках, что я находил о тебе, говорилось, что используешь ты ещё и топор.

— Оружие имеет свойство ломаться и изнашиваться, ты не знал об этом?

— А что, Церковь не снабжает снаряжением своих псов?

Морен прожёг его таким взглядом, что тот немедленно стушевался и поспешно добавил:

— Понял-понял, нынче всё дорого. Не смотри на меня так, будто собираешься ударить!

Но помимо проклятых его интересовал и сам Морен. Сколько часов он спит, нужно ли ему есть, как работает его регенерация и при каких условиях пробуждается Проклятье. Осмотрев его с ног до головы, он указал пером на железные пластины, пришитые к его штанам, и спросил:

— Для чего они?

— Защита, вместо кольчуги. На куртке такие же, но сейчас я не в ней.

— Необычно. Сам придумал?

— Да.

— А почему не кольчуга? Уверен, в ней двигаться куда проще.

— Кольчуга хороша против мечей и копий. Но когти цепляются, застревают в звеньях и легко рвут её. Пластины же можно разве что сорвать или оцарапать.

— Стало быть, с людьми ты не сражаешься?

— Нет. Я не убиваю людей.

— А если бы выяснилось, что я настоящий чародей, ты бы убил меня?

— Не будь проклятые так опасны, я бы и их не убивал.

— Очень расплывчатый ответ. Особенно при условии, как опасны бывают люди. К чему я это спрашиваю — ты иногда на меня так смотришь, будто бы хочешь убить. Вот прям как сейчас! А я хочу чувствовать себя в безопасности, что мне для этого надо сделать? Перестать болтать?! Нет, уж лучше убей.

Помимо прочего, он расспрашивал его про возраст, прошлую жизнь, связь с Церковью и причины, по которым он занялся своим ремеслом. На подобные вопросы Морен отвечал с большей неохотой, а иногда и вовсе молчал, оставляя их без ответа. На его счастье, Каену хватило ума (или не хватило наглости), чтобы не настаивать.

— Почему именно ты? Чем ты такой особенный?

— Ничем. Любой может убивать проклятых, только не каждый захочет. Потому и появились Охотники. Я лишь чуть более успешен в этом деле, чем другие.

— Благодаря Проклятью и долгой жизни?

— А ещё я знаю, как их убивать. Одно вытекает из другого.

— Но почему ты захотел их убивать?

Он промолчал, и Каен, кивнув каким-то своим мыслям, задал следующий вопрос. В такие моменты Морен думал, что этого парня вполне можно было терпеть.

За разговорами время утекло незаметно, но когда в окно начало светить закатное солнце, оба пришли к выводу, что пора закончить на сегодня. Небо уже несколько часов как очистилось, земля и трава прогрелись, но когда Морен ступил в поле и огляделся, то заметил гряду идущих из-за леса туч. Гроза собиралась разразиться вновь, и весь путь до деревни в спину дул пронизывающий ветер, склоняя пшеницу в нижайший поклон.

Когда Морен вернулся в дом старосты, солнце уже скрылось, поглощённое горизонтом, а небо чернело под натиском надвигающихся туч. Но несмотря на поздний час, Брослав ждал его на крыльце и, едва Морен вошел в калитку, как он требовательно произнёс: «Ну?!»

— Ваш чародей не опасен, — ответил тот. — Если его не трогать, он и не покажется. Всё, чего он хочет — это уединения.

— Стало быть, убивать ты его не стал, — хмыкнул староста.

— Он не проклятый, — твёрдо сказал Морен. — И никому не причинил вреда. Никакая магия не способна навеять дожди и грозы — это всего лишь совпадение.

— Так не пойдёт. — Брослав замотал головой и, поджав губы, впился в него взглядом. — Мы тебя для чего позвали? Чтобы ты эту гадость вытравил. Мне он тут и за плату не нужен.

— Он не опасен, — Морен стоял на своём.

— А это уж не тебе решать. Это пока он не опасен и только с твоих слов. Я не намерен ждать, когда у нас дети пропадать начнут или коровы доится перестанут. И волколаков мне тут не надобно. Раз он тебя к себе пустил, так скажи ему, чтобы проваливал! — Брослав вдруг замолчал, округлил глаза и выпалил с возмущением: — Или он тебе голову задурил? Чары навеял?!

Морен едва сдержался, чтобы не поморщиться. От всех этих суеверий ему становилось дурно, но, как сказал Каен, «проще согласится, нежели переубеждать». Это он и на своём опыте прекрасно знал.

— Почти всё, что вы тут перечислили, делают ведьмы, а не чародеи. А волколаки ни к тем, ни к другим отношения не имеют. Даю вам слово, он не опасен. Если же от его руки пострадает хоть один человек, — я сам разберусь с ним.

Староста сплюнул ему под ноги и грозно произнёс:

— Головой за него отвечаешь.

Грянул гром. Пока вдали, да и вспышка молнии полыхнула где-то в полях, но, как по команде, за ними хлынул дождь. Крупные капли барабанили по камням, крыльцу и крыше, отскакивали от шляпы Морена, но впитывались в рубаху. В считанные секунды он промок до нитки, потому что дождь встал водяной стеной. Староста выдохнул сквозь зубы и сказал уже миролюбиво:

— Ладно, нечего мокнуть. Заходи, завтра поговорим.

Хозяева выделили ему одну из комнат у кухни — супруга Брослава, как оказалось, подготовила постель заранее. Ливень заглушал шаги и разговоры готовящихся ко сну домочадцев, пока неистовый ветер рвал кроны деревьев за окном. Морен невольно порадовался, что ночует под крепкой крышей, а не в лесу, как обычно. С этими мыслями он и пытался заснуть, но какой-то грохот всё же пробился сквозь шум дождя да буйство непогоды и потревожил чуткий сон. Морен распахнул глаза и какое-то время пролежал в темноте, напрягая слух и пытаясь понять, что же это было. Звук был похож на треск поленьев в костре, но сколько бы он не вслушивался, тот не повторился, и Морен решил, что это стонут деревья под порывистым ветром. Прикрыв глаза, он уже собирался вновь задремать, когда повторно услышал скрип, уже более явный.

Если первый звук, казалось, раздался где-то вдали, этот был совсем рядом и напоминал скорее скрип половиц. Из предосторожности Морен и спал в маске, а вот на то, чтобы накинуть куртку и плащ, времени тратить не стал, захватив с собой только меч. Длинные волосы он наспех скрутил в жгут и закинул под рубашку. Совершенно бесшумно, чтобы не потревожить хозяев дома, он выглянул в сени и лицом к лицу столкнулся с Любавой. Та едва не вскрикнула, увидев его, но вовремя зажала рот руками, выронив свечку. Стук от её падения заглушил ревущий за окном ветер. С платья и волос девушки стекала дождевая вода — вся её одежда промокла до нитки и платье прилипло к телу, а выбившиеся из косы волосы завились ажурными колечками. Она явно только вернулась домой, и коса её была украшена разноцветными васильками. Справившись с ужасом и распознав, кто перед ней, она прошептала на одном дыхании:

— Пожалуйста, не говорите папеньке!

Морен и не собирался — не его это дело. Но взгляд его зацепился за цветы, и он не смог промолчать:

— Не гуляла бы ты в такую погоду. Неужто другого времени для свидания не нашлось?

Она широко распахнула глаза и вымолвила почти шёпотом:

— Откуда вы знаете?

— Догадался. Зачем ещё молодой девушке из дому в ночь сбегать?

Любава покачала головой и забормотала, потупив взгляд:

— Папенька против, да и ему нельзя, как подмастерью, с девушками быть. Если кто нас увидит — тут же отцу доложат, а он его места лишит, а то и из деревни выгонит! А в такой ливень никто из дому нос не кажет. Не говорите папеньке, пожалуйста!

— Не скажу. Но, пожалуйста, не встречайтесь больше в грозу. Опасно это. Ни один парень того не стоит.

Девушка улыбнулась ему лучезарной улыбкой, которая, казалось, сияет даже в темноте. Помявшись немного, да отводя взгляд, она приподнялась на носочках, поцеловала Морена в щёку и мышкой убежала наверх, в свою спальню. Морен не сразу пришёл в себя, но прежде, чем уйти спать, подобрал с пола свечку и поставил на ближайшую лавку.

Утро в деревнях всегда начиналось рано, а летом так и вовсе с первыми рассветными лучами. К тому моменту, когда Морен проснулся, хозяйка дома уже накормила кур, собрала яйца, подоила корову в хлеву, а теперь готовила завтрак для детей и мужа. Земля ещё не успела прогреться и воздух был освежающе холоден, но когда Морен вышел во двор, его встретили лежавшая под солнцем полосатая кошка и хмурый Брослав. Последний стоял, подперев плечом опору крыльца и, жуя колосок, в раздумьях смотрел себе под ноги, а заметив Морена, рукой подозвал его к себе.

— Знаешь, почему эти ночи зовут у нас «Воробьиными»? — спросил он, смотря исподлобья и нахмуренных бровей. Морен и рта раскрыть не успел — Брослав ответил сам, поддев носком ботинка мёртвого воробья, что лежал в траве у порога его дома. — Потому что наутро после них земля полнится воробьиными трупами. Если выйти в такую ночь во двор, то можно увидеть, как эти птицы, перепуганные, бьются об стены насмерть. Дурной это знак, как и любая смерть.

— Я уже говорил вам…

— Брослав!

Закончить Морену не дали — за калитку ворвался, запыхавшийся паренёк — тот самый, со светлыми усами, который доложил старосте о неприятностях в прошлый раз. Вряд ли сегодня он прибежал по иным причинам, — предположил Морен — и так оно и оказалось. Задыхаясь после бега, он сообщил о новой беде.

Ночью гроза повалила тяжёлый дуб, который рос у самого дома. Упавшее дерево проломило крышу и не на шутку перепугало жильцов — им пришлось выбежать на улицу босыми и в чём были прямо под проливной дождь. Утра они дожидались у приютивших соседей, но пусть никто и не пострадал, идти им теперь было некуда. Староста, выслушав весть, сплюнул себе под ноги и пошёл разбираться, а Морен увязался следом.

У дома уже собралась толпа зевак, окруживших двор несчастных со всех сторон. Казалось, поглазеть на чужую беду собралась вся деревня и особое внимание привлекало обугленное дерево — корни его так и остались в земле, но расщепленный ствол разломился на две половины, одна из которых и упала на крышу. Пока Брослав вёл разговор с мужиками, среди которых были и знакомые Морену лица, сам он стоял поодаль, в тени рябин, и прислушивался к шепоткам, доносившимся из толпы:

— Будь то кара Божья, молния бы в дом ударила. Ведмач это, говорю я тебе! Бог их уберег, коль не погиб никто.

— А он-то пошто?

— Давеча Синка с ним к ведьмачу ходил, из-за жены ругался. И вот на тебе, вчера ругались, а сегодня вон оно!

— Так чё ж тогда не на Синку кару послал?

— Мало ли, как оно там было, мож он за друга вступился, нагрубил, ведьмачу и не понравилось.

— Одни беды от него, грозы уж вторую неделю. Так и посевы сгниют.

— Хочет, чтоб мы с голоду к нему на поклон пошли.

— Я видела, видела, как ночью в дерево то молния ударила. Он это!

— Скиталец!

То был староста. Выйдя из толпы, он подозвал Морена грозным приказом и отвёл его в сторону. Говорил он с ним понизив голос, но слова его звучали твёрдо, давая понять, что возражений он не потерпит:

— Ведьмач должен убраться из Теменек!

— Вы тоже считаете, что это он? Ни одному человеку…

— Дерево, может, и не он повалил, — перебил его Брослав. — Сам я не видел, а бабам на слово верить — себя не уважать. Но мне он здесь в любом случае не сдался. Люди недовольны, а мне уж этого достаточно, чтобы прогнать его.

Морен не стал спорить, зная, что бессмысленно.

Пока он шёл по деревне, ему на глаза то и дело попадались мёртвые воробьи. Они лежали под заборами домов и у корней деревьев, в рытвинах от телег да под стенами хат и пристроек. Одного у обочины дороги пожирал мшисто-рыжий кот. Когда Морен проходил мимо, тот зарычал на него, защищая добычу. От вида почивших птиц холодок пробегал по коже.

Морен пересказал Каену случившееся, разговоры людей и слова старосты. Тот, ожидаемо, не пришёл в восторг.

— Это даже не смешно! — возмутился он. — Сдались мне их посевы! Дожди, грозы?! Сейчас середина лета!

Он расхаживал из угла в угол, сопровождая каждый шаг новыми ругательствами.

— Из принципа теперь отсюда не уеду! Да я этого Синьку в глаза никогда не видел! Пересижу дожди, и эти невежды убедятся, что я тут не причём.

— А если ещё что приключится?

— Да что?! Скоро Зарница — сбор урожая — грозы вот-вот закончатся. После им уже нечего будет мне предъявить. А если уеду сейчас, то дам им возможность думать, что они были правы.

— Ты уже и так у них на дурном счету, они найдут в чём тебя обвинить. Им повод не нужен, чтобы спустить собак — они сами его придумают.

— Мне надоело переезжать! Каждый раз, сталкиваясь с недопониманием, я отступал, но мне надоело вести кочевой образ жизни! Может только и надо, что проявить твёрдость?

— Каен, одумайся! — Морен и сам уже терял терпение. — Я постараюсь выбить для тебя пару дней на сборы, но если ты упрёшься, я тебя выволоку. За шкирку, как пса.

Но Каен на это лишь фыркнул:

— Что ж, вызов принят.

Морен едва сдержался, чтобы не застонать. Пока он подбирал культурные слова, чтобы высказать своё мнение на его счёт, Каен уже занял своё привычное место за столом и упёрся в Морена взглядом, словно бы спрашивая: «Это всё, зачем ты пожаловал?». Но тот решил не возвращаться к этой теме хотя бы до завтра. Вместо лекций и наставлений, он достал из внутреннего кармана плаща книгу в кожаном переплёте, размером чуть больше ладони. Старая, потёртая, с ободранными уголками и пожелтевшими от времени страницами, некоторые из которых пошли волнами от тронувшей их влаги. Увидев её, Каен в недоумении вскинул рыжие брови.

— Что это? — спросил он.

— Мой дневник наблюдений. Всё, что я знаю о проклятых, записано здесь. Когда я узнаю о них что-то новое или встречаю новый для себя вид, я записываю об этом здесь. Иногда делаю зарисовки, по памяти. Думаю, так будет проще, чем пересказывать на словах.

Он протянул дневник Каену и тот принял его дрожащими руками. Каждый лист он переворачивал неспешно, осторожно, с трепетом прикасаясь к заметкам и угольным наброскам, точно боялся, что книжка развалится прямо у него в руках. Похоже он видел в этой вещи даже большую ценность, чем сам Морен, ведь с каждой новой страницей взгляд его разгорался всё ярче.

Морен записывал в дневник не только особенности различных проклятых, но также делал заметки о травах, веществах и металлах, что помогали бороться с ними. Многие растения сопровождались наброском — дабы их было проще искать среди похожих — и краткой инструкций, как лучше использовать: высушивать или выжимать сок, жечь или делать настойку, давить ли кашицу из цветков или эффективнее запихать в глотку цельный корень.

Каен долго рассматривал эти рисунки, вчитываясь в отдельные записи, пока наконец не спросил:

— Оставишь до утра? Хочу изучить и, может быть, что-то выписать. Обещаю вернуть в целости и сохранности.

— Для того его и принёс.

— Примешь от меня подарок в благодарность?

Морен опешил, не зная, что и сказать, а Каен уже поднялся и подошёл к наваленным друг на друга ящикам и достал из верхнего ручной арбалет. Совсем малого размера — такой легко поместился бы в ладони — он выглядел точной копией настоящего, разве что имел пару ремешков для крепления на руке.

— Я делал его под заказ, — объяснил Каен, протягивая «игрушку» Морену. — Но немного ошибся в расчётах, и он вышел слишком маленьким и лёгким. Убить таким нельзя — ударная сила не та, — но ослепить запросто. Я вчера его нашёл, смазал, настроил и проверил на работоспособность. Подумал, вдруг тебе пригодится? Буду рад, если испытаешь прямо сейчас. Можешь пострелять по голубям.

От последнего Морен отказался, но подарок всё-таки принял. От Каена он в тот день вновь вернулся только под вечер и ощутил тяжесть на сердце, едва завидел Брослава. Он ощущал себя посыльным между двумя упрямцами, и эта роль ему совершенно не нравилась. Ведь, как Морен и предполагал, староста тоже не остался в восторге от переданных ему вестей.

— Почему я должен давать ему время? — спрашивал он. — Заселился он к нам за ночь, вот пусть за ночь и выселяется. Не хватало мне тут новых бед.

— Послушайте. Он не имеет отношения к творящейся непогоде. Это всего лишь совпадение, никакой он не чародей и магией не владеет.

Староста пристально всмотрелся в него, а потом спросил:

— Он тебе что ль голову заморочил? Я своим глазам верю, а не его словам.

— Скорее уж вам, — не выдержал Морен. — Всё колдовство, что он до того творил, не более чем обманка, трюк. Я и сам могу…

— Думай, что хочешь, но с меня хватит, — перебил его Брослав. — Довольно он нам бед причинил. С его приходом они начались и, даже если не он их наслал, он их с собой привёл. С собой их пусть и забирает.

— Я обещал вам, что он уедет, так оно и будет. Я лишь прошу дать нам три дня на сборы.

Староста помолчал немного, плюнул под ноги и выдавил с неохотой:

— Ладно. Три дня. Но коли на исходе он ещё будет здесь, отправлю прошение об Охотниках по его голову. Коли ты бесполезен.

Последние слова он произнёс куда тише, но Морен всё равно услышал.

А грозы тем временем не прекращались. В ту ночь снова завывал ветер и небо озаряли молнии и зарницы, а днём стояла изнуряющая духота. Погода словно шутила, обманывая теплом и чистым небом, чтобы к вечеру разразиться бурей. И снова по утру, куда не кинь взгляд, у стен лежали почившие птицы.

Столь же завидным постоянством отличался и Каен. Разговоры с ним, казалось, повторялись слово в слово: Морен пытался убедить его собрать вещи и покинуть Теменьки, а тот упрямо стоял на своём и на все уговоры и просьбы перестать быть таким упрямым бараном, реагировал сменой темы. Будто ребёнка, он пытался переключить его внимание на что-нибудь другое и совершенно игнорировал тот факт, что Морен прекрасно видит уловку и только ещё больше злится.

— Раз уж ты всё равно здесь, — заявил Каен, когда Морен пришёл к нему на следующий день. Минутой ранее они как раз спорили, и чародей словно бы поставил точку в разговоре. — Расскажи мне, как ты собрал все эти знания о проклятых? Откуда знаешь, какая трава жжётся, а какая душит?

Морен прожёг его взглядом, а Каен, с невинной улыбкой, протянул ему дневник.

— Опытным путём, — ответил он с неохотой. — Я ведь и сам проклятый. Что действует на меня, действует и на других. Да и времени предостаточно было. Давай лучше обсудим твой переезд…

— Ты описываешь довольно много растений и их свойства, — перебил его Каен, и не думая слушать. — А что, если делать из них не настойки, а масло? Масло более концентрированное, и должно быть более эффективным.

Морен долго молчал, оценивая, как много смысла в продолжении спора, и в итоге сдался:

— Я и так делаю выжимку из некоторых трав. Но не со всеми это возможно.

— Вот и я о том же подумал. Про процесс дистилляции что-нибудь слышал? Я могу научить тебя ему, объясню основные принципы, расскажу, как работает аппарат. А дальше можешь либо сам его собрать и экспериментировать, либо приходить ко мне, и я буду делать для тебя масло. Но не думай, что я помогаю тебе просто так.

Морен не допускал и мысли, что Каен предложил это из доброты душевной, желая внести свою лепту в борьбу с проклятыми. Более того, чародей честно сказал ему, что не считает возможным когда-нибудь истребить их. «Они лишь могут научиться жить с ними», — говаривал он. Но Морен не предполагал, что Каен сам же и подтвердит его домыслы, честно озвучив во второй день, на какую меркантильную выгоду рассчитывает:

— Мои услуги и навыки стоят денег.

— Которых, как ты прекрасно знаешь, у меня нет.

— У тебя есть кое-что более ценное — информация и доступ к ней. Мы будем квиты, если ты время от времени будешь приносить мне материалы в счёт услуг. Когти, зубы, внутренние органы, обрывки кожи. Можешь хоть целые трупы притаскивать, я всему буду рад.

Морен же был рад тому, что он не просится путешествовать с ним.

Однако, чего у Каена было не отнять, так это трудолюбия. Когда бы Морен не приходил, тот неизменно что-то чертил, записывал или мастерил, обрабатывал какой-нибудь камушек, измельчал травы в порошки или соединял металлические и деревянные детали между собой, собирая очередную конструкцию.

— Составные части мне делает кузнец в городе, — рассказывал он. — Я приношу ему чертежи, говорю, какой мне нужен материал, плачу ему. А потом из этих деталей собираю устройство. Если мне нужно стекло, я иду к стеклодуву, если кожа — к кожевнику. К счастью, в Бересте мастеров предостаточно. Чаще всего у меня заказывают оружие или игрушки для дворян.

Ещё одной его яркой чертой была неуёмная тяга к знаниям. В один из дней он попросил Морена дать ему свою кровь и очень впечатлился, увидев, что она тёмная.

— Как у проклятых! — воскликнул он тогда.

— Я же говорил тебе, что проклятый. Почему тебя это удивляет?

— Потому что на твоём теле нет видимых изменений, и глаза горят не постоянно. Я думал, ты что-то принимаешь, например, пьёшь ту же тёмную кровь, чтобы временно получить Проклятье.

— Нет. Мне и в голову не приходило, что так можно. Да и то, что видимых изменений нет, ничего не значит. Я могу скрывать их под одеждой.

Глаза Каена тут же зажглись, и Морен понял, что зря это сказал.

— Снимешь маску? — спросил чародей, улыбнувшись в предвкушении. — А лучше разденься полностью, я тебя как следует осмотрю.

Морену пришлось взяться за меч, чтобы охладить его пыл.

Брослав же хоть и дал ему три дня, на исходе каждого встречал Скитальца на крыльце с немым вопросом, читающимся в нахмуренных, либо вздёрнутых бровях. Морен повторял ему, что срок ещё не вышел, и он уходил в дом, качая головой.

— Мне неспокойно, пока он здесь, — поделился с ним староста одним вечером. — Новый день — новой беды жду. Да и разговоры нехорошие ходят. Я его вилами не прогнал лишь только потому, что вина его не доказана. Но если не прекратятся грозы…

А непогода в самом деле не прекращалась. Еженощное ненастье, что обрушивалось на деревню и поля, пугало собак и уносило с собой жизни птиц, обычно прячущихся в пшенице или под козырьками крыш. Воробьиные ночи словно и не думали отступать, в то время как поднимающееся по утру солнце напекало воздух до печной духоты, прогревало землю и высушивало поля. День и ночь словно бы спорили меж собой, кто принесёт больше вреда, обращая в ничто старания друг друга. Ведь небесная лазурь уже к обеду покрывалась белёсой пеленой, которую к вечеру сменяло полотно чернённого серебра.

В то утро, когда вышел отведённый Брославом срок, солнце светило особенно ярко. Ничто не скрывало его лучи, и к тому часу, когда Морен проснулся, трава уже высохла после ночных дождей. На крыльце, грея спинку, всё также спала мама-кошка, свернувшись клубочком и спрятав нос за пушистым хвостом. Брослав вышел к ним с кувшином ледяной воды в руках, зажмурился на солнце и произнёс:

— Сегодня последний день, — напомнил он Морену, вместо приветствия. — Прогони его.

Морен кивнул, соглашаясь. Вот только и спустя три дня он не добился каких-либо успехов, и идей как ему выдворить Каена не появилось. Не мечом же его гнать, в самом деле? Тем ни менее в тот день он перво-наперво направился к нему, надеясь, что хотя бы теперь достучится до его разума.

Разумеется, эти надежды были весьма наивны.

— Нет, — упрямо заявил Каен, не поднимая головы от своих чертежей.

— Я не могу возиться с тобой вечно, — уже раздражённо ответил ему Морен. — Не сегодня, так завтра я уеду, а местные так и продолжат попытки вытравить тебя. Когда я не справлюсь, они позовут Охотников.

— Я не маленький и далеко не беззащитный, с шавками уж как-нибудь справлюсь. Подожгу что-нибудь, запугаю их, они и отстанут.

— Какой же ты упрямый, — бесился Морен. — Зачем я вообще маюсь с тобой?!

— Ну, видимо, я тебе нравлюсь. Считай это началом крепкой мужской дружбы!

— Нельзя дружить с покойным!

— Морен, расслабься, — выдохнул Каен, став наконец серьёзным. — Всё будет в порядке.

Словно в «подтверждение» его слов прозвучал глухой удар грома. Оба обернулись к окну, но за ним всё ещё светило солнце и голубизну неба разбавляли лишь редкие вкрапления дымных, будто растянутых облаков. Морен подошёл к проёму у противоположной стены и уже там увидел их: вдали, над лесом клубились тяжёлые чёрные тучи. Прямо у него на глазах вспыхнула ещё одна молния, за которой последовал отголосок грома. Прятавшиеся в пшенице воробьи всколыхнулись рябой перепуганной стаей и полетели прочь.

— Ну вот, опять гроза, — произнёс Каен. — Переждёшь у меня? Я как-то засекал, в среднем она длится около получаса. Реже несколько часов, но не более. После полудня уже утихнет.

— Ладно. Может быть сумею за это время настолько тебе надоесть, что ты всё же начнёшь собирать вещи.

Каен на это только фыркнул.

Тёмные облака заволокли небо над мельницей и полями в считанные полчаса, погрузив мир будто бы в вечерний сумрак. Дождь не спешил, но зато над посевами вскоре заполыхали сухие молнии. Сверкало не меньше часа и гром гремел такой силы, что, казалось, стены дрожали под ним, а небо почернело настолько, что впору было решить — ночь пришла раньше времени. И лишь когда гроза поутихла, ударил ливень. Вода будто пыталась зализать раны, что оставили после себя раскаты молний, но к удивлению Морена, Каен ошибся ненамного: непогода продлилась дольше, чем до полудня, но спустя несколько часов утихла, и небо вновь начало светлеть. Вот только за разговорами Морен засиделся почти до самого вечера, и только когда смеркаться начало уже по часам, решил, что больше не может задерживаться.

— Мне нужно собрать вещи и предупредить старосту, что завтра я уеду. Но прежде, как и обещал, я выволоку тебя отсюда силой.

— Ха! — только и сказал Каен. — До завтра тогда.

Когда Морен вышел с мельницы, солнце уже клонилось к закату. Грозовые облака ушли дальше и теперь нависали над поселением, отбрасывая на домики хмурую тень, но лес и пшеничные поля уже свободно дышали прохладой. Небо будто бы разделилось напополам, и аккурат над Теменьками вечерняя сирень смешивалась с дымчатым и графитовым серым. Грибы напитались влагой и давились под ногами в зернистую кашицу, не давая никакого смога. Воздух был холодным, свежим, так что хотелось наслаждаться им, равно как и тёплым солнцем, пока оно не скрылось за тёмными верхушками леса.

У стен мельницы раздалось тихое чириканье. Морен подошёл ближе и обнаружил в густой траве ещё живого воробья с перебитым крылом. Не в силах взлететь, тот волок его за собой, неистово ударяя о воздух вторым, будто бы это могло помочь. Из широко раскрытого клюва вырывалось тяжёлое дыхание и жалобное попискивание. Морен достал меч и одним аккуратным ударом прекратил его мучения.

Несмотря на мрачную, предвещающую буйство стихии погоду, теменцы не прятались по домам. Они столпились у дома старосты и перешёптывались, спорили, причитали в голос и про себя. От толпы так и веяло страхом и тревогой, как и от их разговоров, что уловил Морен, подойдя ближе.

— Сама пришла, из поля. Мокрая до нитки, босая.

— Колдовство это. Порча.

— Староста его прогнать велел…

— Порча, точно порча!

— Отомстил ведьмач.

Морен сердцем чувствовал: случилось что-то недоброе. Он попытался протиснуться сквозь толпу, но стоящие в последних рядах люди даже не подумали пропустить его. Лишь те, кто оборачивался и замечал его расступались. Дородная баба шарахнулась в сторону, когда он прошёл мимо, а один из старичков смачно плюнул ему под ноги и бросил в спину:

— С ведьмачем якшается! Проклятый!

Тех, кто был менее сговорчив или пуглив, Морен растолкал, чтобы пробиться. Толпа собралась такая, что впору было поверить: вся деревня пришла посудачить и своими глазами посмотреть на чужое горе. В дом Морена пустили беспрепятственно — дверь оказалась не заперта — а первым, что он увидел, пройдя сени, стали Любава и мать ее на коленях перед ней.

Девушка сидела на лавке в мокром платье, с которого каплями бежала вода, и слабо раскачивалась, шепча что-то беззвучно в кулачок. В её растрепанную косу были вплетены одуванчики и васильки, уже завядшие и поникшие, а плечо украшал причудливый узор, уходящий под одежду, словно под кожей расцвело чернильное дерево. Сжавшийся промокший комочек — вот какой она казалась сейчас. Но стоило заглянуть ей в глаза, и Морен ужаснулся. Вместо зрачков были белёсые бельма, направленные в никуда. Любава беззвучно плакала, шевеля губами, а матушка её билась в истерике, сидя на полу у её ног:

— Любочка, доченька, очнись… Очнись, прошу тебя! — повторяла она без конца.

Брослав стоял в стороне совершенно бледный и, будто не видя ничего, смотрел на жену и дочь. Он не сразу заметил Морена, но стоило взгляду упасть на незваного гостя, как лицо его побагровело, и он угрожающе ступил на Морена.

— Никому вреда не причинил?! — проревел он. — Смотри, что он с моей дочкой сделал!

— Чародей здесь не причём, — Морен сразу понял, о ком речь. — Я был с ним весь день, он не мог ничего сделать.

— Не мог, говоришь?! — процедил староста сквозь зубы. — А что это тогда по-твоему? Что мне твоё слово, против того, что я сам вижу? Дочь мою заколдовали, а ты говоришь, он тут не при чём?! Она из поля пришла, ничего не видит, никого не узнаёт, говорить не может!

— Это не колдовство. Похоже на болезнь, уверен, лекари Церкви справятся с ней…

«Каен тоже изучал медицину», — вспомнил запоздало Морен. До города день пути, а мельница была в четверть часе ходьбы отсюда.

— Или я могу привести чародея, — решил испытать он удачу. — Тот разбирается в недугах и травах, он может осмотреть её и, возможно, помочь.

— Думаешь, я подпущу его к ней?! — Брослав разъярился только сильнее.

Он шагнул к Морену, сжимая кулаки, и тому пришлось отступить, не угрозы ради, но собственного спокойствия, схватившись за меч. Их перепалку прервал вбежавший в дом паренек. Тот самый, что неизменно приносил дурные вести.

—Брослав! — прокричал он. — Вы должны видеть, что в поле нашли!

Староста скрипнул зубами, сплюнул Морену под ноги и вышел во двор. Оскорбление тот стерпел, но не сразу пошёл следом, бросая последний взгляд на Любаву и её рыдающую матушку.

Толпа, что собралась вокруг дома, расступилась, давая дорогу двум мужикам, что несли большое ситцевое покрывало и что-то тяжелое в нём. Бросив свёрток к ногам Брослава, они развернули его, и толпа ахнула от ужаса. Те, кто был ближе, шепотками пересказывали стоящим позади увиденное, и кто-то охал, кто-то вскрикивал, а кто-то бранился, выплёвывая проклятья. В покрывале принесли юношу, не старше Любавы на вид. Чернявый, загорелый, с таким же, как у девушки, ветвистым рисунком из вен, только уже на груди. Слепые глаза его были широко распахнуты, а голова свернута под неестественным углом.

— В поле нашли, в той стороне, откуда Любава пришла, — объяснил один из мужиков. — Прям так, на покрывале лежал. И земля вокруг почернела, обуглилась.

— Кто это? — мрачно спросил Брослав.

— Прутька это, — ответил белоусый паренек. — Он у Мыслава в подмастерьях служил. Мыслав его ещё в полдень хватился.

Морен выругался про себя. Толпа зашумела и отовсюду слышалось:

— Порчу навёл!

— Колдовская метка на груди. И у Любавы такая же.

— Колдовство это, точно колдовство!

— Разве человек на такое способен?

— Только ведьмач такое может!

«А всё из-за того, что двум любовничкам не сиделось дома в непогоду», — в сердцах и мыслях негодовал Морен. Он демонстративно взялся за меч и обратился к старосте:

— Я обещал, что если кто пострадает, я сам с ним разберусь. К утру никакого чародея в ваших краях уже не будет.

Брослав поднял на него мрачный, тяжелый взгляд.

— Нет у меня к тебе больше доверия, — сказал он. — Хватит с меня пустых обещаний. Убирайся из моего дома. Недаром говорят, что ты с ведьмачем якшаешься, довольно ты его защищал. Надо было вас обоих на костёр отправить.

— Если вам так будет спокойнее, можете прямо сейчас отправить гонца в город. Охотники подоспеют не раньше полудня. К тому моменту нас уже здесь не будет.

Староста бросил взгляд на его меч, но промолчал. Морен расценил этот жест по-своему.

— Я не убиваю людей, — продолжил он. — Но и невиновного карать не позволю. Дайте мне время до завтра. Если не справлюсь и не избавлюсь от него, то и вам мешать не стану.

Брослав раздумывал какое-то время, но по итогу выдохнул сквозь зубы «Хорошо». Стоявшие рядом и наблюдавшие за их разговором мужики побелели, переглянулись, но никто не посмел перечить. Морен немедленно собрал свои вещи, вывел коня из стойла и галопом погнал его к мельнице.

Грибы к тому часу ещё не просохли и над травой не поднялся смог, когда он ступил на неё, но Морен не знал, сколько времени им потребуется, и потому привязал коня за мельницей среди посевов, вбив в землю походный колышек. Махом преодолев два пролёта, он влетел к Каену и прокричал с порога:

— Собирайся, немедленно!

Напугавшись, тот выронил уголёк из рук, но даже не начал подниматься и что-то делать.

— И не подумаю, — ответил он. — Я ведь сказал тебе уже…

— Мне надоело твоё упрямство, — перебил его Морен. — В деревне погиб юноша, а дочка старосты повредилась рассудком. Похоже их ударило молнией, но все думают на тебя, и мне сейчас не до твоих шуток.

Каен распахнул глаза в удивлении.

— Но я здесь не при чём!

— Им это объясни! — Морен ударил кулаком по столу, заставив Каена вздрогнуть. — Завтра здесь будут Охотники, они не станут с тобой церемониться, и если не уберёшься отсюда, тебя ждёт костёр. Услышь меня, наконец, я пытаюсь спасти тебе жизнь!

Каен молчал, лишь долго и пристально смотрел на него. И верно, что-то прочёл в его глазах, потому что согласился без споров.

— Ладно. Хорошо. Помоги мне собрать вещи.

Будто бы могло быть иначе. Пока Каен разбирал, складывал и старательно заворачивал в ткань аппаратуру и инструменты, Морен скидывал в сумку исписанные его рукой журналы, свитки чертежей, книги и различную мелочёвку. Собрать и вывести всё за пару часов было невозможно, но Морен заверил Каена, что за остальным они вернутся после. Сейчас было важно взять самое необходимое и создать видимость, что чародей покинул мельницу окончательно.

А между тем стремительно темнело. Тучи так и не отступили окончательно, растянувшись по небосводу пеленой серебрённого смога, скрыв лунный и звёздный свет. Дождь они не предвещали, но ночь обещала быть тёмной. Ближе к полуночи вдали показалось огненное зарево. Морен не смог оставить его без внимания и, выглянув в окно, долго всматривался в движущийся, подобно змее свет огней, пока не понял, что же это.

К ним от деревни направлялась толпа людей. Они несли в руках факелы, освещая себе путь через пшеничные колосья, достававшие каждому до груди или пояса. Не меньше трёх десятков мужчин, вооружённых топорами, мотыгами и вилами. Когда они подошли ближе, воздух наполнил напряжённый гул их голосов, а во главе колонны шёл Брослав. Морен выругался и подозвал Каена.

— Похоже, местные не захотели ждать и решили сами с тобой разобраться. Нужно торопиться.

— Да, я вижу. — Каен был непривычно серьёзен, и на его лицо легка мрачная тень.

— У тебя есть лошадь? — спросил Морен, скидывая в ящик с сеном бутыльки, наполненные порошками и жидкостями.

— Нет, я обычно беру в наём.

— Если мою лошадь прирежут, я заставлю тебя купить мне новую.

— Я разберусь, попробую поговорить с ними. Не мешай и не высовывайся.

Морен хмыкнул, но возражать не стал. Наоборот, понадеялся, что Каен выиграет им время. Схватив несколько уже собранных сумок, он выкинул их в окно, к копытам своего коня. Тот недовольно дернул головой и попятился, словно тоже почуял недоброе.

Каен накинул на себя плащ-мантию, спрятал лицо под капюшоном и спустился на ярус ниже. Он посчитал, что так будет оставаться в безопасности и не придётся надрывать глотку, чтобы его услышали. Откинув ногой ловушку, которую ставил на непрошеных гостей, он выглянул в окно и прокричал толпе:

— Что вам нужно? Зачем вы пришли к моему дому?

— Это не твой дом, — ответил ему староста. — Ты здесь незваный.

Люди вторили ему согласными криками и взмахами сжатых кулаков. Несколько мужиков, кто посмелее, с вёдрами в руках подошли к мельнице и выплеснули на неё и стены дома белёсую, словно разбавленное молоко, воду. Сквозь дым от факелов, Каен уловил кислый запах браги. Происходящее в самом деле принимало дурной оборот. Морен наверху уронил что-то тяжёлое, и перепуганные голуби вспорхнули с крыши. Люди восприняли это, как очередное колдовство, и многие вскрикнули, показывая на птиц рукой, и отступили. Те, кто в этот момент был у самых стен, побросали вёдра, желая убежать поскорее. И лишь староста остался стоять на месте, не поведя и бровью.

Каен решил воспользоваться суматохой.

— Даю вам последний шанс, не гневайте меня! — прокричал он. — Уходите и никто не пострадает.

— Это моя деревня, ведьмач, — ответил ему староста. Он кивнул головой на дверь мельницы, и несколько мужиков подпёрли её балками снаружи. — И условия здесь ставлю я.

— В чём мы обвиняете меня?

— Ты принёс с собой беды, с собой и заберёшь их.

— Я не причинил никому вреда!

— А это уже не тебе решать.

Все аргументы Каена разбивались о непоколебимую уверенность старосты. Факелы до сих пор не коснулись деревянных стен лишь потому, что глава поселения не дал такой указ. Но толпа за его спиной шумела, выкрикивала проклятья и посылала ведьмача к старым богам и праотцом, и лишь когда староста начинал говорить, все замолкали.

Не зная, как ещё спасти положение, Каен взглянул на пшеничное море за их спинами и прокричал:

— Хотите потерять свои посевы? Если сгорит мельница, огонь перекинется и на них!

— Не делай вид, что тебя это волнует, ведьмач, — с холодным спокойствием ответил ему староста. — От моей руки иль от твоей, они всё равно погибнут. А я людям дал слово и слово своё сдержу. Больше ты ничего у нас не отнимешь.

Он швырнул факел на крышу дома, и та мгновенно вспыхнула. Недавний дождь не помешал огню пожрать солому и разгореться ярким пламенем. Мужики последовали примеру. С криками и оскорблениями они кидали факелы, целясь в окна мельницы. Кто-то подходил к стенам, поджигая само основание, кто-то пытался докинуть огонь до лопастей. Один из умников поджёг небольшой брусок и кинул его прямо в Каена, едва не попав — к счастью, тот вовремя отпрянул, и горящее дерево упало к ногам, не задев его. Скинув плащ, он попытался затушить огонь его полами, но быстро понял насколько это бессмысленно. Пламя шло снизу, охватывая стены и наполняя воздух жаром. Впитавшее в себя дождевую воду дерево горело неохотно, но всё-таки горело, и удушливый чад заволакивал пространство. Не успел Каен оглянуться, как первый ярус уже утонул в дыме и стены его охватил огонь, отрезав им путь к бегству.

Морен сбежал к нему по лестнице и то ли спрашивая, то ли утверждая, воскликнул:

— Ты не смог договориться!

— Как видишь, — кашляя, ответили ему.

Морен бросился было вниз, но Каен схватил его за локоть, останавливая.

— Они заперли дверь, мы не выберемся.

— У нас нет выбора! Хочешь сгореть заживо?! Нужно уходить!

— Куда и как?!

Они пытались перекричать треск разгорающегося пламени и шум разваливающегося на части дерева. С улицы раздался грохот — вероятно, обвалилась крыша заброшенного дома. Но даже сквозь него пробивались выкрики и вой толпы. Морен не был уверен, что готов проложить им путь мечом и кровью. Не желая терять времени, он бросился обратно наверх, и Каен последовал его примеру.

— Какие у нас варианты? — продолжил Морен их спор. — Придётся прыгать.

— Хочешь всё себе переломать?!

Огонь ещё не добрался до третьего яруса, и Морен беспрепятственно выглянул в окно, выходящее в поле позади мельницы. Его конь, привязанный, заливался истошным ржанием, в страхе перед разрастающимся пожаром. Морен схватил оставшиеся ящики с собранным добром и выбросил их в окно. Часть из них разбилась о землю, как и спрятанные в них колбы и другое стекло, но в огне их ждала участь не лучше, а так хоть что-то уцелело. Но когда Морен обернулся, то увидел, что Каен собирает оставшиеся свитки. Немедленно захотелось дать ему затрещину.

— Что ты делаешь?! — кричал он. — У нас нет на это времени!

— Это мои труды, мои исследования! Я не могу их бросить.

— Либо ты, либо они — выбирай! Умерев сейчас, новые ты не напишешь.

Говорить становилось всё сложнее, белёсый дым поднимался снизу, окутывал предметы, царапал глотку и лёгкие, не давая вдохнуть. Морен, будучи в маске, пока ещё держался, а вот Каен то и дело заходился кашлем. Иногда взгляд его уплывал, будто он готов был потерять сознание, но стойкости в нём оказалось больше, чем казалось на первый взгляд. Когда ему в очередной раз спёрло дыхание, он прикрыл рот и нос рукой. Его туманный взгляд был направлен на Морена, но уже в следующее мгновение прояснился. Оторвав от мантии клочок ткани, он повязал её на манер маски, закрыв нижнюю часть лица.

Морен же пытался придумать, как именно им спастись. Они не могли выйти тем путём, которым он когда-то пробрался сюда — горящий дом вряд ли их выдержит, да и толпа никуда ни ушла, а значит, они не дадут им спустится так просто. Прыгать с третьего яруса в самом деле опасно. Каен был прав, они попросту переломают себе ноги, а главный вход уже поглотил огонь.

— Придётся спускаться, если прыгнем со второго яруса, есть шанс спастись.

Впервые на его памяти Каен не стал спорить. Огонь на среднем ярусе разгорался неохотно, ведь большую часть пространства занимали глиняные ёмкости для зерна, которые трещали от жара, но не воспламенялись. Зато из-за дыма ни видно было ни зги. Мельница скрипела и будто стонала от боли. Когда они сбегали по лестнице, нижняя ступень провалилась под ногой Морена, и тот застрял. Каен бросился ему на выручку, и в этот момент пол затрещал.

Он надломился под одной из чаш для зерна, и та опасливо накренилась, обещая рухнуть вниз под собственным весом. Доски не выдерживали — они ломались на куски одна за другой, пожираемые шедшим снизу огнём. Каен хорошенько ударил ногой по обломкам ступени, окончательно превращая её в щепки, и Морен сумел выбраться. Вот только дальше идти всё равно было некуда.

— Пол рушится, мы не проберёмся к окну, — прокричал Морен.

Но у Каена на этот счёт было своё мнение:

— К бесу его!

Он со всей дури пнул стену под лестницей и одна из досок легко надломилась. Упав на колени, Каен оторвал её голыми руками и взялся за следующую. Поняв, что он задумал, Морен извлёк меч и рукоятью выбил ещё несколько досок, методом проб выбирая самые сгнившие.

Снаружи зазвучал треск. Он нарастал, звуча всё громче, пока не раздался грохот, что сначала смешался, а затем и заглушил крики паникующих людей. Пол под ногами задрожал, глиняная ёмкость опустилась ещё ниже, но шум явно шёл снаружи. Морен предположил, что одна из лопастей не выдержала и обрушилась прямо на людей.

Не выпуская из рук меч, он пару раз ударил плечом в сломанные доски, пока те не поддались, провалившись наружу. От падения следом за ними, его спас Каен, удержав за руку.

— Надо прыгать, — бросил Морен вместо благодарности.

Каен выругался, но спорить не стал. Морен прыгнул первым — влажная земля смягчила падение, не дав переломать ноги, хотя приземление всё равно вышло болезненным. Конь встретил его громким ржанием, встав на дыбы, в попытках вырваться и всё-таки убежать от жара. Когда Морен бросил взгляд на Каена, то понял, что тот всё ещё медлит. Оценив высоту, он так и не рискнул прыгать, вместо этого свесив сначала ноги, а потом и всё тело, повиснув на руках.

Доски жалобно заскрипели и проломились под его весом, прежде, чем он успел отпустить руки. Чародей рухнул спиной в грязь с глухим стоном. Морен за плечи оттащил его подальше и сам упал в колосья пшеницы рядом с ним. Оба тяжело дышали, Каен сорвал тряпку с лица и закашлялся.

Мельница застонала в последний раз, и стена, которую они пробили, надломилась. Пол второго яруса провалился, потянув за собой остальное. Строение осело, обрушилось прямо у них на глазах, и огонь поглотил его. А кашель Каена перетёк в хриплый, заливистый смех.

Когда Морен перевёл на него взгляд, полный недоумения и осуждения, чародей похлопал его по плечу и сказал:

— Пожалуй, ты меня убедил. Я согласен на переезд.