Скиталец: Птица певчая

Глава 1

Графиня Ирина Кременская была девушкой необыкновенной красоты. Густые тёмно-пепельные локоны выбивались из высокой причёски, изящно обрамляя лебединую шею, по-оленьи большие глаза цвета пасмурного неба украшали пушистые ресницы, а высокие острые скулы подчёркивала жемчужно белая кожа истинной дворянинки. Графиня не могла похвастаться женственными формами, но стан её был точен и строен. Именно такими восторженные художники изображали древних богинь на своих картинах.

Она лично встретила Морена на пороге усадьбы, окинула цепким взглядом и спросила:

— Вы можете говорить?

Он кивнул.

— Да.

— Хорошо. Тогда проходите и мы поговорим.

Дом, что отныне принадлежал ей, такой просторный и светлый снаружи, оказался тёмным и мрачным внутри. Тяжёлые шторы бордового бархата закрывали окна, не позволяя пробиться закатному солнцу, а зажжённые свечи не давали достаточно света. Наверное, от того, что многочисленные зеркала на стенах завесили плотной чёрной тканью.

Ирина провела своего гостя наверх по витой лестнице. Её траурное платье украшали драгоценные нити, и отблески огней танцевали на них под ритм цокающих каблучков. Пройдя по длинному коридору к распахнутой двери, графина остановилась и жестом руки пригласила Морена войти первым.

Тот уже примерно знал, что его ждёт, и не ошибся. Роскошная кровать, украшенная тёмно-янтарным балдахином, была изломана и разорвана; один из столбцов переломился пополам, как от сильного удара. Комод накренился, потеряв переднюю ножку, а обитое кресло в углу развалилось на части. Лишь тяжелый расписной сундук устоял и остался нетронутым. Дополняли картину раскуроченное окно и истёртый, в царапинах пол. Но никакой крови, лишь лёгкий запашок вперемешку с алкоголем.

— Вы приказали убрать здесь? — спросил Морен, когда графиня решилась зайти за ним в спальню.

— Да, но только кровь — она давала запах. Это плохо?

— Терпимо. Но вместе с кровью служанки могли убрать и следы.

Ирина вздёрнула аккуратный носик и холодно произнесла:

— Если вы надеялись найти отпечатки лап или что подобное, так их не было. Будь здесь какие-либо следы, я не позволила бы убрать их.

Морен не стал спорить. Его внимание привлекло массивное зеркало на стене, как и прочие, спрятанное за плотной тканью.

— Вы завешиваете зеркала, но повесили одно из них в спальню? Да ещё и напротив спящих? – поделился он своим удивлением.

Графиня растерянно посмотрела на него.

— Отец не был суеверным, — ответила она спустя время. — Мне же спокойнее, когда они закрыты.

Морен кивнул и прошёлся по комнате. Осмотрел по очереди всю покорёженную мебель, развернул полотно балдахина, присел на корточки и вгляделся в половицы. Там, где дерево и покрывавший его воск стёрлись от времени, нашлись пятна впитавшейся крови – здесь и нигде больше. Даже засохшая, она не утратила алого оттенка. Подойдя к окну, Морен изучил остатки рамы, что отломанными краями смотрели в закатное небо, и выглянул наружу. Внизу тянулась отвесная стена, укрытая нетронутым вьюном, а прямо над ним возвышался козырёк крыши, до которого Морен спокойно дотянулся рукой. Сняв перчатку, он ощупал края, но не обнаружил никаких борозд от когтей.

Что-то здесь было не так. Вернувшись в комнату, он ещё раз окинул её взглядом и обратился к графине:

— Вы сказали мне, что проклятый пробрался в дом через окно.

— Да, верно. — На её лице читалось недоумение.

— Это не так. Рама поломана изнутри. Он мог уйти этим путём, но не проникнуть внутрь.

Графиня широко распахнула глаза, поражённая услышанным. Слов у неё так и не нашлось, и Морен продолжил:

— Кто погиб здесь?

— Мои родители. Мать — Мирина — и отец — граф Агний.

— Они ссорились перед случившимся?

Ирина изменилась в лице, и губы её побелели.

— Да, ссора была. Как вы…

— Очень похоже на борьбу людей, — Морен кивнул на изломанные остатки мебели. — От проклятых разрушений больше, ибо они сильнее. Почему вы решили, что это проклятый?

Ирина смерила его задумчивым взглядом.

— Его видели, — произнесла она по итогу. — А ещё весь дом слышал крики. Вой, от которого кровь стынет в жилах и тело перестаёт слушаться.

— Тогда, полагаю, он пробрался в комнату как-то иначе. Или, — Морен не стал юлить, — он обратился прямо здесь. Вы знаете, кто это мог быть?

Ирина молчала. Бросив взгляд на дверь спальни, она подошла и закрыла её, для надёжности ещё и повернув ключ в замке. Только когда они остались одни, ограждённые от всего остального дома, она заговорила, обнимая пальчики одной руки другой, словно пыталась согреть их.

— Вы правы. То был мой отец. Они с мамой поссорились, он обратился и напал на неё. Я не хотела говорить об этом, поэтому солгала. Поймите, если кто-то узнает…

— …это ляжет пятном позора вашу семью, — закончил за неё Морен. — Я понимаю. Потому и не стану болтать.

— Я слышала, говорить вам довольно трудно, — произнесла она.

Морен не стал разубеждать, искренне желая развеять её страхи.

— Я не словоохотлив, — заверил он. — Да и не в моих интересах рассказывать ваши тайны кому бы то ни было. Мне за это не платят. Моя работа — убивать проклятых.

Он видел такое довольно часто: один из членов семьи поддавался Проклятью, терял контроль над собой и убивал каждого, кто попадался ему на пути. Перестав быть человеком, он уже не различал, кто пред ним: любимый супруг, друг, родные дети — всё это не имело значения. Проклятый видел перед собой лишь мясо, которым можно набить брюхо или того хуже — причину своего порока. При втором раскладе встречались разные исходы, но неизменным оставалось одно: выжившие вскоре жалели, что не погибли сразу.

— Однако, чего именно вы хотите? — спросил Морен, зная, что принять решение необходимо прежде, чем он совершит непоправимое: — Родные редко просят о помощи, когда кто-то из семьи обращается в проклятого.

— И я бы не стала, — ответила Ирина. — Но его слышал весь дом. Пошли слухи, и у меня не осталось выбора.

— Так что же?

— Я хочу, — произнесла она, вздёрнув подбородок; тон её звучал властно, всё равно, что приказ: — чтобы вы вернулись в Церковь и сообщили: проклятый, напавший на графа, пойман и убит. Искать его не нужно.

Морен долго и внимательно вглядывался в лицо Ирины, пытаясь угадать её мысли. Чем вызвана «просьба», он хорошо понимал, но обежав глазами хрупкие плечи и тонкий стан, мотнул головой.

— Нет. Я не могу так поступить. Раз это ваш отец, он может вернуться и за вами.

Графиня побелела. Вид у неё был такой, словно она получила пощёчину: полный непонимания растерянный взгляд и губы, которые прошептали:

— Вы отказываете мне…

Но уже через мгновение она взяла себя в руки, прикрыла веки, глубоко вдохнула, и вернулась к надменному образу, сказав, как ни в чём не бывало:

— Я заплачу.

— Не стоит, — ответил Морен. — Пока жив, он будет убивать. Дворян ли, крестьян — не важно. Погибнут люди. Я не могу этого допустить.

— Хорошо, — бросила она с неохотой. — Что же вы намерены делать?

— Поговорю с вами и со слугами, расспрошу их. Осмотрю усадьбу и окрестности, съезжу в ближайшие поселения. Мне нужна информация, так что впредь, вы должны быть честны со мной.

Ирина колебалась, но всё-таки кивнула.

— Вы должны сообщать мне, — продолжил Морен, — обо всех происшествиях в округе. Если кто-то из крестьян придёт к вам и скажет, что лиса утащила кур, я хочу немедленно знать об этом.

— Что ещё?

— Я понимаю, вы не хотите его смерти, — начал он осторожно, — но проклятого нельзя сделать человеком.

— Вы ошибаетесь. — В её глазах отразился холод, и холод же звучал в её словах, когда она произнесла: — Это чудовище заслуживает смерти. Я буду счастлива, если вы найдёте его и приведете ко мне. Живым или мёртвым, мне уже всё равно.

— Как вам угодно, — протянул Морен неуверенно, невольно поражаясь столь резкой перемене. — Тогда расскажите, что произошло.

— Я услышала крики, — Ирина отвела взгляд. Ей хорошо удавалось скрывать эмоции, отчего казалось: рассказывает она о ком-то другом, незнакомом ей. — Сначала я не обратила внимания. Родители часто ссорились — отец любил приложиться к бутылке — и я решила, что всё, как обычно. Но в один момент крики стали… другими. Я покинула комнату и пошла к ним, тревожась о матери. Когда вошла, то увидела это чудовище в одеждах моего отца, а матушка лежала в крови у его ног. — Она замолчала. Подобрав слова, продолжила: — От ужаса я потеряла сознание. Когда очнулась, отца уже не было, а надо мной стоял Якуб и пытался привести меня в чувство.

— Якуб?

— Наш плотник. В тот час он чинил порог кладовой.

— Кто ещё, кроме вас, видел проклятого?

— Боюсь, что никто. Когда меня нашли, отца уже не было.

— Кто находился тогда в доме?

— Все, кто прислуживает в усадьбе. Я предупредила слуг, что могут возникнуть вопросы. Они всё вам расскажут.

— Хорошо. Я бы предпочёл сделать это прямо сейчас.

Ирина кивнула и закусила губу. В миг растеряв уверенность, она опустила взгляд и обняла пальчики одной руки другой.

— Может быть, отужинаете со мной? — предложила она робко. — Сейчас как раз должны подавать на стол.

Морен согласился, но преследуя собственные цели — он надеялся расспросить Ирину в мирной и спокойной обстановке. Когда они уже покидали комнату, он вдруг остановился, бросил задумчивый взгляд на потёртый пол и спросил:

— Ваш отец обратился здесь?

— Да, — прозвучало уверенно. Но затем графиня призадумалась и добавила уже в растерянности: — Я… я не знаю. Я не видела самого превращения. Почему вы спрашиваете?

— Когда проклятый обращается, его тело корёжит и ломает изнутри, буквально рвёт на части. Остаётся много крови — темной крови. Здесь её нет.

Ирина содрогнулась, бледнея и отводя взгляд.

— Я не знаю, что вам сказать.

«Ну, хотя бы честно», — подумал Морен.

Когда они спустились в трапезную, большой обеденный стол уже накрыли на двух персон, хотя слуги ещё продолжали приносить блюда. Ирина махнула рукой на одно из кресел, указывая, куда следует сесть, а сама проследовала дальше и заняла место во главе стола. Гостю её надлежало расположиться напротив, и он счёл это даже удобным. Ведь так он мог следить за любой переменой эмоций на её лице.

— Вы ждали кого-то ещё или не допускали, что я откажусь? — спросил Морен, занимая отведённое ему место.

— Я надеялась, — ответила Ирина. — Простите мне сей каприз. Пару дней назад я потеряла родителей и ещё не привыкла ужинать в одиночестве.

Несмотря на горький смысл озвученных слов, держалась Ирина с хладнокровием и достоинством истинной дворянинки. Но Морен ещё помнил, какой хрупкой и испуганной она предстала наедине с ним, и теперь видел в этом спокойствие искусную маску.

— Вам, должно быть, нелегко сейчас, — проявил он сочувствие, как умел.

— Легче, чем следовало бы, но тяжелее, чем я того ожидала. Я не любила отца, однако… — Она задумалась ненадолго, прежде чем продолжить: — Страшнее всего оказалось остаться одной. Теперь я могу надеяться лишь на себя.

— Расскажите мне о своём отце.

Когда он озвучил просьбу, Ирина рвала на кусочки бедро утки, что лежало у неё на тарелке, и Морен ясно увидел, как заострились движения её рук. Взгляд её тоже изменился: пасмурно серые глаза потемнели, став похожими на грозовое небо.

— Об отце? — Переспросила она — И что же вы хотите знать о нём?

— Всё. Большинство не задумывается об этом, но за каждым проклятым стоит история. Что-то ужасное, что сделало его таким. Подавляемые эмоции, спущенный с цепи порок, боль, ненависть — причин очень много. К тому же, проклятые сохраняют в себе больше человеческого, чем принято думать. Они остаются там, где жили, часто у них проявляются те же привычки или любовь к каким-то вещам. Матери, ставшие ночницами из-за потери ребёнка, воруют чужих детей. Крестьянин, что всю жить взращивал пшеницу, поддавшись Проклятью, может стать полуденником и продолжить жить на этих полях. Мавки и русалки до конца дней мстят тем, кого считают повинными в своём горе. Дабы выследить вашего отца, я должен понимать, почему именно он стал проклятым и куда мог пойти.

— Скорее всего в местный кабак! — Ирина произнесла это громче, чем сама того хотела. Румянец тронул её щёки, она потупила взгляд и продолжила уже спокойнее: — Мой отец любил выпить, порой без меры. Даже не представляю, что ещё вам рассказать о нём.

— Может он был увлечён женщинами?

— Если это и так, мне о том ничего не известно. Голову отца занимали только две вещи: как бы выпить и где бы похвастаться своим титулом. Отец очень гордился тем, что является графом. Будто это его заслуга…

— Что вы имеете в виду? — искренне удивился Морен.

— Мой прадед был зодчим. Одним из тех, кто строил города и церкви после Сумеречных лет. За что и получил графский титул, земли и эту усадьбу. — Она окинула комнату раскрытой ладонью. — Как вы понимаете, к заслугам своего праотца мой отец не имеет никакого отношения.

— Когда я ехал сюда, то видел яблоневые сады и несколько крестьянских поселений. Всё это принадлежит вам?

— Верно.

— Богатый край и богатый подарок. Если ваш отец всё время пил, кто же тогда занимался хозяйством?

— Я, — без хвастовства ответила Ирина. — Пока дедушка пребывал в добром здравии, за крестьянами и всеми работами следил он. Будучи маленькой, я часто бегала за ним хвостиком, училась и помогала ему, чем могла. Всё, лишь бы не оставаться дома, рядом с пьяным отцом. Потом этим занялась матушка, — Ирина опустила взгляд, словно бы стыдилась своих воспоминания, и продолжила значительно тише: — Когда она… хворала после отцовских гуляний, я делала всю работу одна. Больше было некому. Вы приехали очень удачно, только что прошёл Яблочный Спас. Обязательно загляните в сады и отведайте наших яблок. Лучше их вы не найдёте во всей Радеи, не говоря уже о том, как это красиво.

— Из-за чего ваши родители могли поссориться в тот вечер? — перебил её Морен, желая направить разговор в верное русло.

— Был бы повод! — Воскликнула Ирина, не скрывая сарказма. Как только разговор заходил о графе, голос её становился звонче и холоднее, точно обнажённая сталь. — Иногда отца хватала горячка и он видел то, чего не существовало. Однажды в пьяном угаре он пришёл к матери и обвинил её в том, что она изменяла ему с его другом. Мол, он сам ему рассказал. Всё бы ничего, да только тот умер больше десятка лет назад. Я хорошо помню, как они веселились на масленичную неделю. Друг его упал с лошади и сломал себе шею.

— И ваша мать спокойно это сносила?

— А что ей оставалось? — хмыкнула Ирина. — Он был графом и владельцем богатых земель. Матушка же — дочь купца, о чём отец очень любил напоминать. Мол, он вытащил её из нищеты и грязи, позволил стать частью знатного рода. Провалился бы этот род вместе с ним.

— Она могла уйти, вернуться к своему отцу.

— К человеку, который продал её в мужья этому скоту? — Её глаза сверкнули злобой. — О-о-о, нет! Он бы никогда её не принял. Я помню, что матушка рассказывала о своём отце. Сама я его ни разу не видела, но она говаривала, что он только бранил её. Мол, если муж бьёт, значит, она неправильно ведёт себя. Непокорна, смеет перечить, плохо следит за хозяйством. Самое ужасное, что матушка соглашалась с ним, считала, что так и надо. Терпела отца… Дедушка пытался за неё заступаться. Он был единственным, кого отец слушался, и лишь при нём он хоть как-то сдерживал себя. Потом дедушки не стало, и отец пустился во все тяжкие.

— А вас отец также бил?

— Да. Бывало.

Что-то нехорошее отразилось в её глазах. Хладнокровие графини — публичная игра, Морен это прекрасно понимал. Но под её взглядом ему становилось не по себе, точно он чувствовал опасность, исходящую от этой девушки.

Тема та была чертой, за которую не следовало заходить.

— Лучше расскажите мне о себе, — попросила вдруг Ирина. — Как много историй о вас правдивы?

— Смотря какие истории вы слышали.

— Говорят, ваша кровь черна, как у нечисти. Это правда?

— К сожалению.

Морен не хотел говорить о себе. Вероятно, Ирина почувствовала это, и со свойственной дворянам деликатностью перевела тему.

Графиня приказала выделить для него одну из комнат. Морен оставил там вещи, а после ужина, как и обещал, опросил слуг. К сожалению, плотника к тому часу уже не было в усадьбе, а другие мало что могли рассказать. Они как один твердили ровно то, что изначально поведала Ирина: нечистый пробрался в дом, никто его не видел, слышали только крики и вой. Оба супруга погибли, и похоронили их сегодня днём на рассвете.

— Мать-то Иришка в склепе упокоила, — поделилась с ним, качая головой, кухарка — женщина глубоко в летах, с красными, словно обожжёнными, руками. — А вот отца на кладбище закопать приказала, прям как собаку,

— Что же, без могилы даже? — удивился Морен, но кухарка снова покачала головой.

— Да нет же! С гробом, могилой, всё как полагается. Да только на кладбище, а не в склепе! Неправильно это, граф он всё же. Как бы злым духом не пришёл.

— А гроб закрытый был?

— Закрытый, конешно! — она посмотрела на него с таким возмущением, словно он прямо при ней решил вызвать мертвеца с того света. — После твари той, там, поди, и живого места-то не осталось.

Но далеко не все в усадьбе оказались столь же словоохотливы. Многие девушки (а мужчин в услужении у Ирины практически не нашлось: лишь конюх да овчар, жившие в пристройке) прятали глаза, когда Морен заговаривал с ними, словно боялись, что он их проклянёт, если взглянуть на него. Некоторые извинялись, скупо и спешно отвечали на вопросы, а затем убегали, ссылаясь на неоконченную работу. Его сторонились, слуги не желали находиться с ним в одной комнате, но и нарушить приказ графини никто не осмелился.

Лишь один разговор показался ему примечательным. Уже перед самым отходом ко сну, он заметил молодую девушку, что готовила постель для графини. Красивая простушка с веснушчатым носом и русой косой, заплетённой в корзинку на голове. Морен не стал дожидаться Ирины и вошёл в её покои без спроса, чем изрядно напугал служанку. Обернувшись и увидев его, она вскрикнула от ужаса, хватаясь на сердце и округлый живот, который не могло скрыть уже ни одно платье.

— Простите меня, — обратился к ней Морен, миролюбиво протягивая раскрытую ладонь. — Я не хотел вас пугать.

— Вы будто кот ходите, шагов не слышно. — Девушка тяжело дышала, пытаясь успокоить громко бьющееся сердце. — Вы точно человек?

Морен оставил её вопрос без внимания.

— Я бы хотел поговорить. Вы работали в прошлую ночь?

— Да. Но нельзя мне говорить с вами, — она замотала головой и опустила взгляд. — Работать нужно. Графиня браниться будет.

— Не будет. Я скажу ей, что вы общались со мной, она дала своё позволение.

Девушка качнула головой, отказываясь. Смотрела она в пол и лишь иногда бросала на него любопытствующие взгляды, видимо ждала, когда её отпустят. Морен вздохнул и решил испытать удачу ещё раз:

— Что вы помните из той ночи, когда погиб граф?

— Ничего не помню. Работала я. Протирала серебро в столовой. Его как раз отмыли после ужина, и я полотенцем сушила. Грохот был, крики. Ирина кричала, и граф Агний кричал, графиня… Потом помню вой был. Нечеловеческий, будто… не знаю. Вы такой, наверное, слышали, а я вот впервые… Так страшно стало. Будто птица кричит, да и не птица. Якуб наверх бросился, вы лучше у него спросите.

— Вы видели, как выносили тела?

Девушка побледнела и широко распахнула глаза, уставившись на него.

— Что вы, что вы! Мне так страшно стало, я если бы и просили, не взглянула бы. Там столько крови было, ели избавились, меня то и дело тошнило.

— Вы отмывали комнату после случившегося? — удивился Морен.

Мысль о том, что убирать следы жестокой расправы заставили девушку в положении, казалась ему по-настоящему дикой.

Но та кивнула. Руки её дрожали, и это не могло скрыть даже платье, за которое она цеплялась, чтобы унять их.

— Мне идти надо, графиня браниться будет.

— Там была другая кровь? Тёмная, нечеловеческая?

— Не было ничего! — служанка вскинула на него молящий взгляд. Глаза её заблестели, она дрожала, готовая вот-вот разрыдаться. — Пожалуйста, пустите, меня графиня наругает!

Морен отошёл в сторону, и та сбежала от него со всех ног.

Следующим днём он поднялся со слугами, приступив к поискам прежде, чем разбудили Ирину. Греясь в лучах утреннего солнца, Морен облазил всю территорию и крышу усадьбы. Почти до самого полудня он рыскал руками в траве, осматривал стены дома, заглянул в каждую пристройку, включая конюшню, и даже проверил растущие во дворе деревья. Но ни одной сломанной ветки и ни одной смятой травинки найти не удалось. Никаких отпечатков лап или борозд от костей, а сухая, покрытая пылью земля говорила, что дождя не случалось уже давно. Даже ловчие псы не нашли бы за что зацепиться. Граф словно бы провалился сквозь землю.

Закончив осмотр усадьбы, Морен оседлал лошадь и направился в ближайшие поселения. Ирина объяснила ему, где искать Якуба, и первым делом он решил навестить именно его. Край, некогда принадлежавший графу Кременскому, носил название Тихомир. Бесконечно зелёные просторы, укрытые солнцем — вот каким он виделся Морену. Куда не направь взгляд, всюду покачивалась на ветру высокая трава, и будто драгоценные камни в ней, сияли луговые цветы: ромашки и шалфей, клевер и васильки, душица да кипрей. Яблоневые сады, о которых говорила Ирина, пестрели вдали красным и золотым, словно брызги краски на изумрудных листьях. Сердце замирало, стоило лишь представить, какая красота здесь царила весной.

Слух о том, что графиня пригласила Скитальца, дабы защитить людей от проклятого, разошёлся быстро, но обернулся против Морена. Когда он въехал в селение, все уже попрятались по домам. Улочки словно бы вымерли, лишь в редких дворах ещё занималось хозяйством мужичьё: кто рубил дрова, кто распутывал рыбацкие сети, а кто точил серпы и косы, чтобы убрать до весны. Никто его не гнал и не оскорблял, но провожали глазами с опаской и недоверием. Морен неспешно вёл лошадь по деревне, оглядываясь в поисках плотника, пока на глаза ему не попался старичок, мирно жующий смолу на крыльце своего дома. На пришедшего к ним чужака, он не обратил никакого внимания, чем удивил и привлёк Морена. К нему-то он и направился, останавливая кобылу прямо у калитки.

— День добрый, — поприветствовал он старичка. — Я бы хотел поговорить с вами. Вы позволите?

Тот кивнул и сощурил опухшие глаза, вглядываясь в его лицо.

— Говори, коль начал. Чё б не поговорить. А ты чего в маске-то?

Похоже, старик не узнал его, либо никогда о нём не слышал. Морен улыбнулся.

— Я ищу нечисть, проклятого. Его видели в усадьбе Кременских пару дней назад. В эти дни в деревне не случалось ничего странного? Может кто заприметил дикого зверя? Люди, животные не пропадали?

— Да нет, всё, как всегда. Лиса иногда в курятник заберётся да кур подушит, но куда ж без?

— В полях тоже спокойно?

— Ты чё, за полуденницей гоняешься? Спокойно у нас. Нечисти отродясь не было. Раз в год, может, забредёт какая тварь, да граф с ними быстро справляется, не церемонится…

— Чё ты мелешь?! — Прозвучало с порога. Морен обернулся на голос — к ним на крыльцо вышла дородная женщина в цветастом платке, из-под которого выглядывали растрёпанные тёмно-седые пряди. — Графа же нечистый убил! В дом забрался. И жену его забрал!

— Всё ты врёшь, женщина, — ощетинился старичок, демонстрируя тёмно-жёлтые зубы. — Опять мелешь, старая? Наслушаешься бабских сплетен и сама болтать начинаешь. Когда это нечисть в богатый дом забиралась? Чепуха это всё!

— Какие сплетни?! — искренне возмутилась женщина. — Ты посмотри, а! Давеча Иришка приезжала, сказала забыть, кто что в доме видел аль слышал, вот он с тех пор и твердит, как заговорённый: «Не было ничего!» — передразнила она мужской голос. — Его ж — окаянного — весь дом слышал! Медведь зимой и тот так не воет! Иришка ещё плотника позвать — гроб сколачивать — не успела, а девки у реки уже шептались, что свещенника звать надобно, иначе никто работать туда не пойдёт. А лучше О-хот-ни-ков. — Она выделила последнее слово, растянув гласные и произнеся его почти по слогам.

Старичок сплюнул под ноги, и женщина взбеленилась от гнева. С каждым словом её речь становилась всё громче и быстрее, пока слова не слились в неразборчивый шумный поток:

— А ты-то много знаешь?! Сидишь, как сыч, на своём крыльце, ни с кем не общаешься, никого не знаешь, людей не слушаешь, упрямый, старый…

— Вы знали графа? — Морен мягко перебил её. Женщина смерила его взглядом, но ответила:

— Знала, а то как же. Как хозяина и не знать-то?

— Вы можете рассказать мне о нём?

— Было бы чего. Знать мы его знали, но к нам он не заезжал. В лицо его всего пару раз видела, да и то по молодости. Раньше, бывало, напьётся да приедет в село посреди ночи девок портить. И ведь не откажешь же ему. Прошлый граф, отец его, себе такого не позволял. Вот Иришка часто заезжает, волнуется, спрашивает всего ли нам хватает.

— Иришка?

— Ирина, дочка его. Теперь уж она графиня, а? — Её губы растянулись в полной довольствия улыбке, словно ей самой предложили перенять титул. — Раз в месяц всегда приезжает, спрашивает, как мы тут, со старостой общается. Если что нужно — лошадей, плугов иль тележку новую, сразу всё достаёт.

Морен внимательно оглядел деревню вокруг. Сбор пшеницы уже миновал, но в каждом дворе покоились заготовленные на зиму стога сена. Чем обусловлена такая забота о крестьянах, не сложно понять — взамен они работали на хозяев имения в усадьбе, садах и полях, отдавая большую часть урожая. Морен и раньше бывал во владениях дворян, но этот край выглядел на порядок лучше, чем все остальные. Каждый дом ухожен, крепок и цел — ни одной покосившейся, пустой или подгнивающей хаты. В полях паслись откормленные коровы, во дворах бегали куры и горделивые гуси, вокруг каждой грядки — ровный забор, и почти у каждого порога высокие мальвы всевозможных цветов. О людях в Тихомире заботились, и это сразу бросалось в глаза.

— Ваш муж сказал, — вернулся к разговору Морен, — что граф защищал имение от проклятых. Это правда?

Старик махнул рукой, отвечая сам:

— Да было б от кого защищать! Тихо у нас, мирно. Всю жизнь я здесь живу, и хоть бы один зверь забрёл к нам. Волков и тех нет, а ты говоришь проклятый!

— Так это не врут, получается? — шёпотом, точно боялась накликать беду, обратилась к Морену женщина. — Графа правда проклятый твой убил? Окаянный?

— Да. И я как раз ищу его. Не подскажете, где мне найти Якуба? Он работает плотником в усадьбе.

— И не только в усадьбе. Он и в деревнях чинит, коли мужик, как мой, непутёвый и сам починить не может. Он сейчас у Пруськи — ей свиньи забор разворотили, вот он его и чинит. А сама Пруська в садах, как и все наши девки. Сбор урожая нынче, не до болтовни им.

Морен поблагодарил их и направился к указанному дому. Ещё издали он заметил человека, которого и описывала ему Ирина. Крупный, широкоплечий мужчина с кустистой бородой и большими ручищами. Он вбивал колья будущего забора в землю и то и дело утирал со лба градом льющийся пот. Когда Морен спустился с лошади перед ним, он бросил на него быстрый взгляд и тут же побелел, как полотно.

— Якуб? Могу я поговорить с вами?

— Вы Скиталец, да? — спросил он заплетающимся языком. — Иришка говорила, что в Церковь обратится, но мы Охотников ждали. Вы на Охотника не похожи, на него похожи…

— Я и не Охотник, вы правы. Но Церковь направила меня, — терпеливо ответил Морен, хотя у него самого сводило скулы — он не любил говорить, что работает на Церковь, хотя именно за это Церковь ему и платила. Да и люди охотнее ему верили и меньше боялись, когда слышали, что он пришёл по воле Единого бога, а не по обещанию звонкой монеты.

Якуб утёр лоб фартуком, сложил в его карманы инструменты и вытер грязные от земли руки о собственные штаны.

— Вы пришли про окаянного спрашивать, да?

— Да. Вы его видели?

— Не видел я его. Когда в спальню вошёл, не было уже там никого. Окно разворочено, да Иришка без сознания лежит. И Мирина, мать её, на полу умирала. Лицо когтями разодрано. Крови столько было…

Он то и дело отводил взгляд, не смотрел на Морена прямо и запинался, не закончив мысль. Плотник был выше него почти на голову и вдвое крупнее в плечах, отчего смотрелся его страх весьма комично.

— А до того, как вы вошли туда? Слуги в доме говорят, что слышали крики.

— Дык были крики. Я в тот вечер пришёл порог чинить. Днём работы много было, пришлось вечером прийти — граф за такое не бранился. Хозяева ругались, крику на весь дом. Ну дык, они часто ругались. Граф выпить любил, а как напьётся, Мирину поколачивал… — Якуб потупил взгляд, запоздало сообразив, что, возможно, не стоило говорить этого. — Мы привыкли, дык и не лезли. Да и как можно графу перечить? Ещё прикажет высечь… Значит, кричали они. А потом крики другие стали. Словно бы птица, но куда громче и противно так. — Он поморщился. — У меня тогда аж уши заболели, настолько это громко было. Я никогда таких криков не слышал. Ну и… потом графиня кричала. Я уж не знаю кто: Мирина иль Иришка, не разобрать было, но видать, страшно ей стало. Здесь-то я и кинулся выручать. Других-то мужиков в тот час в доме не было, а бабы побоялись. А что дальше, я говорил уже. Одна Иришка живая осталась да кровь кругом.

— Мне сказали, что захоронили два гроба.

Якуб уверенно кивнул.

— Ну дык, два.

— И никто не заметил, что второй гроб слишком лёгкий?

Взгляд плотника стал пустым, потерянным. Глаза словно бы заволокла прозрачная дымка, ничто не отражалась в них. Когда он пришёл в себя, то удивлённо спросил:

— А с чего им быть лёгкими? Я ж гробы делал.

Морен опешил. Тут-то до него и дошло. Ирина рассказала Церкви, что погибших было двое, и только, когда он вывел её на чистую воду, призналась, что лишь один. Разве не первой версии следовало придерживаться Якубу?

— Когда вы разговаривали с графиней в последний раз? — спросил его Морен.

— Сегодня. Она в сады направлялась, вот к нам и заглянула.

— Она отдавала вам какие-либо приказы?

— Сказала рассказать вам всё.

Однако, Морен больше не питал доверия к его словам. Он задал ему ещё несколько вопросов, уже касательно графа: каким тот был человеком, что любил и чем жил, попросил описать его характер и привычки. Но Якуб поведал ему ровно то же, что и Ирина.

— А как насчёт графини?

— Мирина-то? Дык она тихая была. Прям мышка. Что есть она, что нет. Порой в комнату зайдёт, а ты и не заметишь, пока не заговорит. Иришка в отца пошла — это у неё от него, как у волчонка нрав.

Большего Морен от него не добился. Попрощавшись с Якубом, он обошёл ещё несколько домов, ища тех, кто согласится перемолвиться с ним хотя бы словом, но везде слышал одно и то же: нечисти здесь нет и отродясь не было. Край, которого не коснулось Проклятье Чёрного Солнца, уже сам по себе казался удивительным, но куда больше Морена беспокоило то, что первый появившийся за много лет проклятый немедленно провалился сквозь землю.

Ирину он нашёл в яблоневом саду. Собрав волосы в тугой пучок и закатав рукава простого траурно-чёрного платья, она собирала яблоки вместе с крестьянками: срывала их с ветки и бросала в плетёную корзину у своих ног. Когда Морен подъехал к ней, его рыжая кобыла зафыркала, дёргая головой, и ему пришлось спрыгнуть на землю, чтобы унять её. Ирина смотрела на неё с опаской и недоумением.

— Я ему не нравлюсь?

— Скорее, ей не нравятся пчёлы, что летают в вашем саду.

— Так это девочка. Как её зовут?

— Никак. Я зову её свистом.

Морен подвёл кобылу к одной из яблонь и повязал поводья вокруг тонкого ствола. Та, немедленно забыв о страхах, потянулась мордой к наливным плодам, и Морен легонько хлопнул её по загривку, отругав, что нельзя брать чужое. Но Ирина сама достала яблоко из корзинки и протянула его на раскрытой ладони. Лошадь отступила, с нервным фырканьем ударила копытом, но принюхавшись, успокоилась и приняла угощение. Ирина лучезарно улыбнулась и осторожно погладила её шею.

— Странное решение, — произнесла она, продолжая их разговор.

— Мои лошади умирают чаще, чем мне бы того хотелось. Так я не привязываюсь к ним.

Ирина явно не знала, что на это ответить, и потому сменила тему:

— Вы что-нибудь нашли?

— Нет, и это меня беспокоит. Никто за пределами усадьбы, не видел и не слышал его.

— И куда же он, по-вашему, мог деться?

— Могу лишь предположить, что он отрастил крылья.

Морен не лукавил, хоть и слабо в это верил. Наделённые способностью летать проклятые считались редкостью, но отнюдь не диковинкой. А вот Ирина оказалась поражена до глубины души.

— Такое возможно? — спросила она с удивлением.

Морен бегло глянул на девушек, что стоя на приставленных к деревьям лесенках, прятались в тени ветвей и время от времени перешёптывались, наблюдая за ними.

— Давайте прогуляемся, — предложил Морен.

Они прошлись под сенью сада, уходя подальше от любопытных глаз. Ирина ступала рядом с ним тихая и задумчивая. Солнце играло на наливных боках красных, зелёных и медовых плодов, и аромат спелых яблок щекотал нос, даже сквозь маску на лице Морена. Лето уже клонилось к завершению, но воздух не спешил становиться прохладнее, и меж золотящихся к осени деревьев ещё летали бабочки и шмели. А впереди, за границей сада, открывался зелёный простор полей. Здесь властвовал ещё цветущий фиолетовый кипрей, и стрекот кузнечиков почти заглушал разговоры птиц. Когда они остановились, Морен первым начал разговор:

— Признаться, я начинаю думать, что проклятого никогда и не было.

Ирина округлила глаза.

— Зачем же мне тогда звать вас?

— Вы мне скажите.

Она хмыкнула.

— Куда проще было бы солгать, что в нашу усадьбу пробрался вор и убил родителей. Но крови было слишком много, и тела… — Ирина не закончила, прикрыла глаза и мотнула головой, прогоняя наваждение воспоминаний. — Человек на такое не способен.

— Полагаю, тут вы правы. Но местные говорят, у вас не часто бывают проклятые.

— Они не солгали, но это не моя заслуга. Дед ещё при жизни заключил договор с местной епархией. Мы поставляем им часть урожая, а взамен они раз в сезон отравляют к нам Охотников. Те прочищают лес, поля и деревни, убивают не только нечисть, но и диких зверей, если считают, что те могут навредить людям. Ну, а заодно бандитов и разбойников.

— Почему же вы не обратились к ним, когда всё случилось?

— Почему же, я обратилась. В Церковь. Я не вдавалась в подробности, лишь попросила прислать кого-нибудь, кто сумеет сберечь тайны моей семьи и не продаст их за звонкую монету. Я не просила о вас. Признаться, я была уверена, что истории о Скитальце лишь выдумка. Страшные сказки, которыми пугают детей перед сном.

— Отчасти это действительно так.

— Тогда как же вы оказались здесь?

— Я проезжал мимо. Меня попросили об услуге.

Немного помолчали. Морену хотелось спросить ещё об очень многом, но он не спешил, не желая давить и надеясь получить ответы более мягким способом. А ещё он чувствовал, что Ирине необходима поддержка. Потерять родных и остаться одной во главе столь большого края просто не могло быть легко. Когда с её лица спадала маска гордости, она казалась Морену очень и очень хрупкой.

— Вы правда думаете, что Проклятье могло дать ему крылья? — Спросила она вдруг, преодолевая робость.

Морен кивнул.

— Да, такое случается. Многие, кто слышал вой проклятого в ту ночь, говорят, он был похож на крик птицы. Полагаю, ваш отец стал сирином.

— Кем?

— Это такой вид проклятых. Я мало что о них знаю, так как встречаются они крайне редко. Правда, прежде считалось, что ими становятся лишь девушки.

— Девушки? — удивилась Ирина. — Но мы говорим о моём отце…

Морен не дал ей закончить:

— Я не знаю наверняка, что пробуждает в сиринах Проклятье. Поэтому не могу утверждать, что для мужчины стать одним из них невозможно. Скажу лишь, что я таких не встречал.

Ирина молчала. Морен же наблюдал за ней, ожидая, на какие мысли наведут её его слова. Но закончив размышлять, она невесело усмехнулась и произнесла с горечью:

— Как иронично. Знаете, я всю жизнь ощущала себя птицей в клетке. Мечтала вырваться из этого плена, улететь прочь отсюда. А теперь вы говорите… — Она не закончила мысль и отвернулась. Взгляд её был направлен в даль, туда, где высокая трава, казалось, соприкасается с небом. — Неправильно так говорить, но с его смертью я ощутила свободу.

Морен сразу же понял, о ком речь.

— Странно, что отец не выдал вас замуж.

— О-о-о, поверьте, он пытался. — Её голос стал грубее. — И неоднократно. Но я умело отваживала от себя женихов. Я всегда хотела большего, чем уготованная мне участь рабыни при тиране отце, а затем и муже. Наверное, это большее я и получила в лице обязательств перед моими людьми и землями.

— У вас прекрасные сады. И весь Тихомир просто чудесен.

Она тепло улыбнулась ему.

— Спасибо. Ваши слова много значат для меня.

Но затем она отвела взгляд и лицо её вновь застыло надменной маской.

— Найдите убийцу моей матери, — произнесла она холодным, будто бы чужим голосом: — Я не за разговоры вам плачу.

Отдав приказ, графиня ушла прочь, оставив его одного на краю сада. Не озвученный вопрос, с которым Морен и приехал к ней, так и остался висеть в воздухе. Из травы, привлекая его внимание, вспорхнул рябой воробей. Заливаясь звонким чириканьем, он полетел над полем, и на его зов откликались и поднимались собратья. Вместе они унеслись куда-то вдаль шумной разнопёрой стаей.

До ночи Морен осматривал местность, объехав все поселения Тихомира, и даже наведался в парочку корчем, не особо рассчитывая на успех. Расспрашивал много, хоть и немногие соглашались разговаривать с ним, но всё, что удалось собрать по крохам, так это лишь слухи да пьяные байками. Кто-то утверждал, что слышал нечистого по ночам, но задолго до случившейся трагедии, кто-то умолял его посмотреть проеденного лишаем пса, будучи уверенным, что это и есть Проклятье, а кто-то клялся, что молодая соседка по ночам превращается в упырицу и пьёт молоко у коров. Несколько мужиков уверяли его, что видели окаянного своими глазами, но пока один описывал его как быка с рогами и хвостом, второй клялся, что верхняя часть тела у того человеческая, а нижняя, как у барана. Морен слушал, вежливо кивал, благодарил и удалялся, но всё равно остался врагом в глазах местных пьянчуг, потому что отказался платить за их выпивку в счёт полученных сведений.

В усадьбу он вернулся уже на закате. Ирина, как и накануне, пригласила его отужинать. Когда он вошёл в трапезную, она мерила шагами комнату, так и не притронувшись к тарелкам.

— Вы боитесь оставаться одна? — прямо спросил Морен, оглядывая накрытый стол и уже подостывшую еду.

— Нет, что вы, совсем нет. — Она натянуто улыбнулась. — Просто хочу послушать, что вам удалось узнать.

Морен смерил её взглядом.

— Никто из живущих поблизости не видел проклятого. Ни вашего отца, ни любого другого. Следов тоже нет. Я осмотрел землю вокруг дома, крышу, поля, окраины лесов, деревни. Ничего нет.

— Но я слышала, как девушки в садах судачили, будто бы видели его. — Ирина произнесла это на одном дыхании, слово цеплялась за спасительную нить.

— Да, мужичьё в корчмах говорит о том же, но каждый описывает его по-своему. Они не могут сойтись даже в том, были у него рога или нет, не говоря уже о чём-то большем. Это лишь байки, хвастовство.

Ирина опустила голову и зашагала по комнате. Взгляд её задумчиво блуждал по мебели и стенам. Морен не мешал ей, но она и не подумала забывать о нём, и, не поднимая глаз, махнула рукой на стол.

— Садитесь. Отужинайте со мной.

— Я не голоден.

— Прошу.

Морен уступил, Ирина тоже заняла своё место, но к еде не притронулась. Поразмыслив ещё немного, она крикнула слугу и попросила принести им горячего мёду. Ненадолго, но они остались одни, и Ирина обратилась к Морену:

— Так… что вы думаете? То был обычный зверь? Но как же погром, звуки?

— Нет, я верю, что проклятый был, — ответил Морен. Он смотрел на графиню пристально, не сводя глаз, следя за её реакцией на свои слова. — Я не верю, что он всё ещё жив.

— Что вы хотите этим сказать?

— С вашего позволения… Я бы хотел раскопать могилу вашей матери.

Повисла тишина. Ирина смотрела на него, как на чужого, ворвавшегося к ней в дом: со страхом и неверием в происходящее. Затем в глазах её вспыхнуло возмущение, перерастающее в гнев, пришедшие вместе с осознанием, о чём именно он попросил.

— Это какой-то абсурд, — воскликнула она. — Невозможно!

— Вы сказали, что потеряли сознание, когда увидели чудовище. И хоть, по вашим словам, Мирина тогда ещё была жива, в страхе вы могли что-нибудь напутать. Воспоминания могли перемешаться.

— К чему вы клоните? — Щеки её багровели с каждым его словом.

— К тому, что кто-то убил проклятого после того, как вам стало дурно. Если трансформация ещё не была завершена…

— Причём тут моя мать?!

— При всём уважении, — Морен говорил мягко, не повышая голос, в противовес графине. — У вашей матери куда больше причин, чтобы стать проклятой, чем было у вашего отца. Знаете, почему в Тихомире настолько спокойно? Потому что Проклятье не трогает тех, кто доволен тем, что имеет. Его пробуждают сильные чувства и желания, бесконтрольные пороки и эмоции. Похоть и алчность, горе и гнев, страх, но чаще — ненависть. Можно прожить жизнь мерзавцем, но так и не переступить черту, или годами терпеть из праведности и однажды сломаться.

— Тогда как вы объясните отсутствие тела?

— Она могла пожрать его. Или разорвать так…

— Довольно! Замолчите!

Ирина вскочила с места — ножки её стула проскрежетали по дереву, будто ставя точку в разговоре. Она тяжело дышала, прожигая его глазами, а Морен отвечал ей терпеливым спокойствием. Но, несмотря на внешнее хладнокровие, сердце его билось в груди, как во время боя.

— Я приказываю вам, — произнесла графиня, чеканя каждое слово, — забыть об этом разговоре и об этой идеи.

— Вы не можете мне приказывать.

Ирина отпрянула, точно получила пощёчину. Неужели прежде ни один мужчина не отказывал ей? Глядя на её красоту, Морен отчасти понимал их. Графиня прикрыла глаза, сделала несколько глубоких вдохов и окончательно взяла себя в руки.

— Что вы хотите увидеть, раскопав могилу? — спросила она сдержанно.

— Следы трансформации. И по возможности, я бы хотел вскрыть её тело, чтобы найти остатки вашего отца.

— Это уже слишком, — произнесла Ирина дрожащим голосом. — Я вам не позволю!

— Поймите и вы меня. Следов проклятого нет. Либо он мёртв, и вы похоронили его, либо его никогда и не было.

Глаза Ирины широко распахнулись. Руки её дрожали от гнева, как и голос, когда она произнесла:

— В чём вы обвиняете меня?!

— Я не обвиняю…

Что-то тяжёлое с грохотом и треском ломающего дерева рухнуло в коридоре. Ирина скривила аккуратный носик и кинулась на шум, то ли позабыв про Морена, то ли воспользовавшись шансом прекратить их спор. Морен поспешил за ней.

Та самая служанка, что носила в себе ребёнка, сидела на коленях наверху лестницы, а перед ней лежал портрет, наполовину укрытый чёрной тканью. От падения искусная резная рама развалилась, и девушка тщетно пыталась соединить разошедшиеся углы. Руки её дрожали, как и тонкие плечи, а стоило ей увидеть Ирину, как по её щекам немедленно побежали слёзы.

— Пожалуйста, простите меня!

— Что здесь происходит?! — жёстким тоном прервала Ирина её мольбы, приблизившись к картине.

— Я лишь хотела протереть пыль.

Ирина схватилась за полотно и дёрнула его на себя так резко, что случайно ударила служанку по щеке. Та всхлипнула, прикрывая ладонями краснеющую кожу, пока графиня кричала на неё:

— Я приказала его занавесить! Никто не просил тебя к нему лезть!

Морен же не мог отвезти глаз от портрета. На нём был изображён мужчина, которого он никогда не видел при жизни, но в котором, даже в мельчайших деталях, угадывалось феноменальное сходство с дочерью. Тот же серо-голубой оттенок радужки, те же высокие скулы, те же родинки на щеке и белоснежная кожа, оттеняемая пепельно-тёмными волосами. У него они также вились, и аккуратная чёлка падала на большие, как и у Ирины, глаза, обрамлённые пушистыми ресницами. Граф был очень красив, но его красоту портил надменный взгляд и приподнятый в презрении уголок губ. Художник отобразил их столь искусно, что впору было поверить, что это зеркало и отражение живого человека в нём.

— Найди кого-нибудь из мужчин и уберите его с глаз долой! Его и все остальные! — Ирина продолжала кричать, размахивая полотном перед лицом служанки.

— Но ваша мать… — пролепетала та, но немедленно умолкла, стоило графине замахнуться вновь.

— Не смей даже заикаться о ней!

— Ирина.

Морен лишь позвал её по имени тем же мягким и спокойным тоном, каким всегда обращался к ней, но это подействовало. Графиня замерла, грудь её тяжело вздымалась, но краска ярости медленно отливала от лица, возвращая ему прежнюю белизну.

Взмахнув рукой, она одним движением накрыла лежащий на полу портрет тканью и быстро зашагала прочь, дальше по коридору. Морен помог подняться служанке — та продолжала держаться за щёку, даже когда он потянул её за локоть, но уже не всхлипывала.

— С-спасибо, — произнесла она, запинаясь, и опустила взгляд в пол.

— Как часто графиня поднимает на вас руку?

— Раньше — никогда. Но после смерти отца она только и делает, что кричит на меня.

Морен решил, что дал Ирине достаточно времени, и поспешил за ней. К своему удивлению, он нашёл её в покоях родителей. Она расхаживала из угла в угол, и каблучки её громко стучали по дереву, а пальчики рук обнимали друг друга.

Едва Морен вошёл в комнату, она вскинула на него глаза и тут же стыдливо отвела их, тихо обратившись к нему:

— Пожалуйста, простите меня за эту сцену. Вы не должны были увидеть её. Я не знаю, что на меня нашло.

— Всё в порядке. Я понимаю, вам нелегко пришлось.

— Нет, не понимаете! — Повысила она голос. Но тут же замялась, испугавшись собственного гнева, и плечи её опустились.

Морен не в первый раз замечал эту перемену. Когда кто-то упоминал графа Агния, Ирина точно преображалась. Вся присущая ей мягкость исчезала, движения становились резче, а нежность голоса сменялась ледяной сталью. Ирина пыталась казаться гордой, надменной и непоколебимой, но то и дело из-за маски проступала нежная и хрупкая девушка, едва они оставались одни. И лишь при упоминании графа эта маска становилась её истинным ликом. Сколь же, наверняка, горько ей было осознавать, что именно в моменты ярости она проходила на отца как никогда сильно.

— Откуда вам знать, — заговорила она едва слышно, — какого это — жить в постоянном страхе? Вздрагивать от шагов в коридоре, скрипа дверей, цепенеть при звуках его голоса? Бояться собственного имени, произнесённого им? Бояться и надеяться, что сегодня он пойдёт к матери, а не ко мне.

Морен не считал нужным переубеждать её.

— Вы скрываете за полотнами не зеркала, верно?

— И их тоже.

Ирина вновь заходила по комнате, уже куда медленнее, явно успокаиваясь. Взгляд её блуждал, она смотрела куда угодно, но только не на Морена.

— Ваша мать, — начал он осторожно, — могла поддаться Проклятью, желая защитить вас.

— Нет, — отрезала Ирина, не дослушав. Но затем взгляд её стал мягче, как и голос, когда она произнесла почти что шёпотом: — Я не хочу осквернять её могилу.

— Но наверняка хотите сохранить о ней добрую память. Позвольте убедиться, — Морен настаивал, но делал это так мягко, как умел, — в первую очередь себе, а не мне, что Проклятье не коснулось её.

— А если следов трансформации нет?

— Тогда, я осмотрю повреждения тела, чтобы лучше понять, что её убило.

— Хорошо, я поняла вас, — ответила она покорно. Закусив губу, поразмыслила немного, и добавила: — Если я откажусь, вы уедете?

— Да. Если следов проклятого нет, то и мне здесь нечего делать. Разве не этого вы хотели?

— Хотела… — протянула она неуверенно. — А если её убил проклятый?

— Тогда я останусь здесь до тех пор, пока он не проявит себя. Всегда есть шанс, что я ошибаюсь, я не могу так рисковать.

Морену показалось, что в глазах Ирины отразился страх. Но уже через мгновение она отвернулась от него, продолжив вышагивать по комнате.

— Хорошо. Но у меня будет условие, — произнесла она тоном, не терпящим возражений. — Я хочу присутствовать, так что вам придётся всё делать вечером, ближе к закату. Днём я буду занята. Вам придётся дождаться меня.

Морену ничего не оставалось, кроме как согласиться.

Следующим утром он вновь осмотрел спальню погибших. Разломанную оконную рану, чтобы спасти от холода близлежащие комнаты, занавесили одеялом, но в остальном в ней не изменилось ничего, кроме осевшей пыли. Морен надеялся найти хоть что-нибудь, что мог пропустить в прошлый раз, но тщетно. Точно так же он перепроверил крышу, землю под окнами, территорию усадьбы и все комнаты. Последние он осмотрел уже в поисках тёмной крови, чтобы удостовериться, что проклятый действительно обратился в доме, но и здесь остался ни с чем.

— Что-то не так, — снова и снова бормотал он себе под нос, наблюдая издали за работой прислуги. Но дом графа продолжил жить своей жизнью после «кончины» хозяина, как ни в чём не бывало.

Так Морен убивал время до вечера. Он хотел ещё раз поговорить со служанкой Ирины, но ни разу не поймал её: едва завидев его издали, девушка убегала, точно боялась, что графиня заругает её за общение с ним. Ирина же покинула усадьбу ранним утром и вернулась только под вечер, сразу же постучавшись в комнату Морена.

— Я освободилась, — сообщила она, не переступая порога выделенной ему спальни. — Можем идти.

Со смерти графа и его супруги ещё не прошло три дня — срок этот истекал после полуночи, ближе к рассвету — но пока они спускались по лестнице, Морен наблюдал, как служанки убирают с картин и зеркал чёрные полотна, приводя комнаты в порядок. Когда же под стянутой тканью обнаруживался портрет, его снимали со стены и уносили куда-то.

— Я приказала навести порядок в спальне моих родителей, — обратилась к нему Ирина, заметив, куда именно направлен его взгляд. — Мне доложили, что сегодня вы вновь осматривали её, и я решила, что больше нет смысла хранить следы былого.

— Вы правы.

— Всю мебель оттуда выкинут, окно заменят уже завтра. Не хочу, чтобы что-либо в доме напоминало о произошедшем. Я хотела, чтобы картины сняли ещё вчера, но потом поняла, что погорячилась… и дала слугам возможность отложить до сего часа. Всё же мне бы не хотелось, чтобы они по ошибке сняли ткань и с зеркал.

— Разве выжидать принято не три дня?

— Верно. Но я не хочу ждать так долго.

Морен промолчал. Казалось, случившаяся накануне сцена сильно повлияла на Ирину и теперь она пыталась очиститься. Даже её платье больше не было траурным: вновь чёрное, но украшенное золотыми и красными нитями да рубиновыми бусинами в вышивке. Они красиво сверкали в лучах исчезающего солнца, которое беспрепятственно пробивалось в дом, освещая его оранжевым и алым. Когда со стен сняли чёрные ткани, комнаты словно наполнились воздухом и светом, а с ними и жизнью. Даже Морен ощущал, сколь легче ему дышится.

Они только и успели, что спустятся, когда на порог усадьбы ворвался запыхавшийся Якуб.

— Графиня! Нечистый! — Прокричал он, цепляясь за дверь руками и пытаясь отдышаться. — В амбаре! Я прям из села, мужик туда прибежал, говорит, еле ноги унёс.

— Что же вы стоите? — Ирина вскинула осуждающий взгляд на Морена. — Вы обещали мне поймать его! Так делайте свою работу.

— Да, разумеется.

Морену не нравилось происходящее. Якуб не выглядел напуганным, когда говорил о проклятом, а глаза его были пусты, словно поддернутые дымкой. Но он кивнул ему, выражая готовность ехать немедленно, и Якуб кинулся во двор, не оборачиваясь. Морен же оглянулся на графиню, но не успел встретиться с ней глазами — Ирина уже направилась вглубь дома, по своим делам.

К тому моменту, когда они добрались до зерновых амбаров, солнце скрылось уже окончательно и миром завладевали сгущающиеся сумерки. Якуб остановил свою пегую лошадь, когда они ещё даже близко не подошли, и указал рукой на закрытые двери амбара.

— Тама тварь. Внутри она. Я ближе не подойду.

Взгляд его всё ещё оставался пустым. Запах спиртного Морен не ощущал, но и делать какие-то выводы не спешил — не так хорошо он знал этого человека, чтобы судить его или оценивать. Вполне могло статься, что он просто-напросто плохо видел. Спустившись с лошади, Морен отдал Якубу поводья и вытянул из ножен короткий меч.

— Не пускайте никого внутрь, пока я не выйду, — предупредил он плотника.

Пока они были в пути, Якуб рассказал ему: мужики, возвращавшиеся мимо амбаров в село, услышали шум. Заглянули внутрь, увидели его, да и бросились наутек сломя голову. Но притом двери амбара не остались распахнуты настежь — убегая, кто-то прикрыл их и лишь засов опускать не стал. Вряд ли перепуганное мужичьё озаботилось бы тем, чтобы проклятый не сбежал, пока Якуб или кто другой из деревни, не приведёт подмогу. Происходящее нравилось Морену всё меньше и меньше.

Закрома встретили его тишиной и теменью — даже голуби, обычно выбирающие хранилища зерна своим уютным домом, не вспорхнули к потолку при его появлении. Вероятно, их, как и людей, распугал тот, кто должен был ждать его внутри. Морен ступал тихо, мягко, не создавая шорохов, пристально вглядываясь в окружающую его серость. В сумерках всегда видно хуже, чем в самой непроглядной тьме, но ещё было слишком рано, чтобы заходящее солнце сгустило краски до черноты. Глаза не хотели привыкать к меняющемуся освещению, да и его собственное Проклятье никак не пробуждалось. Потому что Морен не боялся темноты, а больше здесь бояться было нечего.

Он вслушивался, всматривался, ждал… Но ничего не происходило.

«Неужели ушёл?» — Стоило подумать об этом, и один из мешков зерна рухнул наземь, просыпая своё содержимое. Морен живо обернулся на звук — всего в пяти шагах от него, мешок не мог упасть сам, значит, проклятый подобрался очень близко. Почему же он до сих пор не чувствовал страха, почему до сих пор не чувствовал его?

С другой стороны зашуршало, привлекая внимание, но когда Морен перевёл взгляд, то увидел лишь хвост, скрывшийся в тени ларей. Тварь кружила вокруг него, не решаясь напасть, выжидая. Морен поднял ногу и пнул туго набитый мешок. Ему не хватило сил, чтобы опрокинуть его и стоявшие за ним, но он поднял шум, вспугнувший зверя. Тот выпрыгнул из своего укрытия, стремглав перебравшись в другое. Морен и разглядеть его толком не успел, лишь отметил, что проклятый не крупнее здоровой собаки.

«С таким проблем не возникнет».

Он свистнул, привлекая внимание твари, и громко обратился к ней, осторожно ступая ближе:

— Выходите! Если вы разумны, мы можем поговорить.

Ответа не последовало. Но когда Морен подошёл достаточно близко и до мешков, за которыми затаился проклятый, осталось лишь несколько шагов, раздалось рычание. Зверь предупреждал, что к нему подходить не стоит. Ещё шаг, и он выпрыгнул из своего убежища прямо на Морена.

Белёсые клыки распахнутой пасти целились точно в лицо. Морен ударил мечом — острое лезвие, наточенное так, чтобы рубить кости, полоснуло проклятого по верхней челюсти. Тварь пронзительно взвизгнула и завалилась на бок, перекувыркнулась и поднялась на лапы. Верхняя челюсть осталась лежать на земле, а проклятый поднял на Морена обрубок своей морды, скуля и задыхаясь от боли.

У Морена же перехватило дыхание. Перед ним был не проклятый, а обыкновенный пёс. Глаза его не горели в темноте, а сердце рядом с ним не билось в неистовстве. Разве что у Морена оно колотилось в ужасе от осознания произошедшего. Прикрыв на миг глаза, он замахнулся мечом, вкладывая в рубящий удар всё своё бессилие. Милосерднее было добить пса, и именно это он и сделал. Меч отсёк собачью голову, и скулёж наконец-то затих.

Амбар погрузился в тишину. Солнце к этому часу окончательно скрылось, утянув за горизонт последние лучи, и глаза Морена медленно привыкали к темноте. Проведя ладонью по лицу, пытаясь привести себя в чувство, он взглянул на убитое им животное и обомлел. Пса словно бы обмакнули во что-то вязкое — чёрная смоляная дрянь, под которой и шерсти-то не видно — а сверху осыпали вороньими и куриными перьями. На передние когти нацепили железное крючья, что значительно удлинило их, но вряд ли самому псу было удобно с ними. Всё это походило на какой-то подлог, и Морен прекрасно знал, кто его устроил.

К горлу подкатил гнев. Выругавшись, он швырнул меч на землю, бросив в сердцах:

— Она издевается!

Это не могло быть простым совпадением. Неужели его принимали за ребёнка, которого можно обмануть трюкачеством с монеткой?! Даже если и так, он сам в этом виноват, потому что поддакивал, делая вид, что верит каждому слову графини. Но, как бы то ни было, сейчас он по-настоящему разозлился.

Его терпению пришёл конец. Больше он не собирался терять время, отплясывая под чужую дудку.

***

Морен вернулся усадьбу только когда минуло глубоко за полночь. Перемазанный в земле, оставляя за собой грязные следы и комья грязи, он направился прямиком в покои Ирины. Ему было наплевать, что в такой час, она скорее всего глубоко спит. Но когда он поднялся по лестнице, то услышал разговор или, точнее, женский голос, который звенел от гнева. В одной из комнат что-то разбилось, и Морен поспешил на звук.

Со стен уже сняли большинство картин, и остались лишь те, на которых был изображён незнакомый Морену темноволосый мужчина да маленькая девочка в пышных платьях. Ни одной картины, ни одного портрета графа Агния или его супруги так и не попались ему на глаза. Только маленькая Иришка да её дедушка, на некоторых картинах сжимающий плечо своей некогда живой супруги, улыбались ему с портретов.

Дверь в покои Ирины была приоткрыта. Оттуда лился слабый свет и раздавались голоса, что и привлекли Морена. Решительно толкнув дверь, он ворвался в комнату, сжимая рукоять меча, пока ещё таящегося в ножнах.

Ирина стояла у постели в своём чёрном платье, не успев даже причёску распустить ко сну, и истошно кричала на служанку. Всю ту же, чьё имя Морен так и не узнал, но которую невозможно было спутать с другими из-за округлого живота. Та сидела на полу у ног графини и, пытаясь закрыться ладонями, стенала:

— Прошу вас… Ваш отец…

— Держал тебя только потому, что ты раздвигала пред ним ноги!

Ирина замахнулась. Морен поймал её руку и сжал, отводя назад. Вот только ему едва удавалось сдерживать её: в этой хрупкой девушке проснулась невиданная сила, и она крепла, чем сильнее он сжимал её кисть.

— Что вы делаете? — спокойно спросил её Морен, заглядывая в глаза.

Сердце его неистово билось, точно он только что вступил в бой.

— Она отказалась набрать мне ванну! Сказала, что не хочет таскать воду, потому что носит в себе выродка!

— Я всего лишь попросила вас! — служанка зачем-то подала голос, срываясь на истеричный крик.

Морен опустил на неё взгляд. Глаза девушки раскраснелись и опухли от слёз, но он обратил внимание ни на размазанную по лицу влагу, а на длинные порезы от когтей на её правой щеке. Тонкие, но слишком глубокие, чтобы их нанесла уличная кошка. Но самое главное, они не были свежие и уже покрылись кровавой корочкой.

— Да как ты смеешь… — Ирина задыхалась от гнева.

Морен крепче сжал её запястье, надеясь привести в чувства, и кивнув на дверь, обратился к служанке:

— Уходите отсюда.

Девушка поднялась на ноги и убежала прочь. Ирина окинула его с ног до головы и глаза её округлились.

— Где вы были? Почему так долго и почему вы в таком виде?!

— Убив подделку, что вы мне подсунули, больше я не мог верить вам на слово, Ирина. — Морен пристально всматривался в её лицо, следя за реакцией на свои слова. — Я не мог попасть в склеп к вашей матери, поэтому раскопал могилу вашего отца. И вы знаете, что я там нашёл — его тело. Истерзанное, но всё же тело. Вы обманули меня.

Её глаза распахнулись сильнее, а зрачки расширились. Губы задрожали, а лицо прямо на его глазах побагровело.

— Да как вы… — Гнев перехватил ей дыхание, и ей так и не удалось подобрать слов.

Морен перевёл взгляд на её руку, что всё ещё крепко держал у своего лица, но не успел разглядеть что-либо — Ирина вырвала её и отскочила от него на пару шагов.

— Как вы посмели? — Она повысила голос. — Почему никто не доложил мне?!

— Уже глубокая ночь. А я не идиот, как вы думаете, и не стал бы копаться на кладбище, не дождавшись, когда все уснут.

— Вы осквернили могилу!

— Вы водили меня за нос. — Он сделал шаг ей навстречу. — Ваш отец умер в ту же ночь, что и ваша мать.

— Вы ничего не знаете, вас там не было!

— Так расскажите мне! Скажите мне правду, и я смогу помочь вам! — Морен не заметил, как и сам повысил голос. Возможно, это и стало ошибкой, последней каплей, переполнившей чашу Ирины.

— Вы мне не поможете, никто не поможет!

Её трясло. Слёзы бежали по её щекам, она крепко сжимала свои ладони вместе, стискивая пальцы до бела, но не это заставило Морена замереть в оцепенении. Её глаза медленно наливались алым, и радужка меняла свой цвет.

— Это я убила его. Убила его и маму, — молвила она жалобно. Ирина смотрела на него с мольбой, пока пальцы её удлинялись, заостряясь в когтях. — Он бил её, избивал, унижал! Бил и её, и меня. Изменял ей со служанками, а её держал в четырёх стенах, твердя, что она больна, что она дурная. Но это не так!

— Ирина, вы должны успокоиться. — Морен протянул к ней руку, но она резко взмахнула своей, отгоняя его.

— Я не хочу успокаиваться. Я не хочу, не хочу жить с этим…

— Ирина!

— Услышьте меня!

На несколько секунд Морен перестал различать её очертания: его кровь, реагируя на угрозу, пробудила Проклятье, и мир расплылся перед глазами, теряя свои краски.

— Он хотел покалечить её! — Ирина продолжила свою исповедь. — Он снова решил, что она изменяет ему. Схватил молоток, пытался раздробить ей ноги! Я заступилась. Сказала, чтобы он разбил себе голову. И он это сделал! — Она засмеялась. В глазах её всё ещё стояли слёзы, но безумная улыбка больше не сходила с губ. — Всё, что я говорю, всё, что я приказываю, мужчины исполняют тотчас. Все, но только не ты! Якуб, крестьяне, отец! Он разбил себе голову молотком, потому что я приказала ему.

Она превращалась у него на глазах. Её тело менялось, конечности становились длиннее и тоньше, точно мышцы усыхали на вытягивающихся костях. Но Ирина не замечала ничего. Её голос дрожал от рыданий, по стремительно темнеющей коже бежали слёзы, но она продолжала говорить, выплёскивая из себя боль каждым словом.

— Я ненавидела его. И ненавидела себя за эту ненависть, за нелюбовь к родному отцу. Тогда я лишь хотела защитить маму. Думаете, когда его не стало, она отблагодарила меня? Как бы не так! — Лицо её вновь исказилось от гнева. — Она начала проклинать меня! Назвала чудовищем! Кричала, что так нельзя, что он мой отец, а я убила его.

Я лишь хотела успокоить её, ударить по щекам, но эти когти… — Она протянула к нему руки — потемневшие, покрытые мурашками, с чёрными птичьими когтями вместо ногтей. — Она умерла у меня на руках… Я знаю, что со мной происходит, знаю, что со мной станет. И знаю, что вы не сможете мне помочь, никто не сможет!

— Ирина, пожалуйста, успокойтесь!

Морен пытался докричаться до неё, но было слишком поздно. Вскрикнув то ли от внутренней, то ли от физической боли, она прижала ладони к груди и согнулась пополам. Проклятье уже добралась до её спины и теперь ломало позвоночник, меняя его, как и всё остальное тело.

— Убейте меня, — умоляла она. — С этим нельзя жить, я не хочу с этим жить. Не после того, что я сделала!

Морен замер в оцепенении. Он как никто другой знал, что от Проклятья не существует лекарства. Всех проклятых ждал лишь один финал, он не единожды видел его, но сейчас… Сейчас, он наблюдал за трансформацией, и руки его дрожали от беспомощности. А через мгновение у него перехватило дыхание.

Кожа на спине Ирины разрывалась вместе с платьем, опадая лоскутами. Сквозь неё пробивались кожистые крылья, что стремительно росли на глазах: тонкие, облепленные кровью косточки обрастали кожей. Не в силах устоять на ногах, Ирина упала на колени, прижимая к груди разорванное платье.

— Убейте меня! — Её крик всё меньше походил на речь. Это был истошный вопль зверя, которым она и становилась.

Морен точно очнулся и сжал рукоять меча.

— Убейте меня!

Окрепшие крылья расправились, взмахом поднимая в воздух пыль и брызги тёмной крови, но там, где должны были быть перепонки, их покрывали коричневые и чёрные перья. Сталь с тихим шелестом покинула ножны. Один удар, и рыдания Ирины умолкли навсегда.