Скиталец: Невидящие очи

Глава 1

Царь Меди́с был слеп. Его глаза скрывала маска из чистого золота, что составляла с короной единое целое и закрывала половину лица подобно забралу. Узнав, что на порог его дома явился Скиталец, он не стал прогонять его или даже спрашивать, зачем тот пожаловал. Вместо этого царь приказал устроить пир и пригласил его к столу, как дорого гостя. Его — изгоя, которого боялись и люди, и проклятые, — он посадил по левую руку от себя. Уже давно никто не принимал Морена с таким радушием. Глубокий старик с иссохшими трясущимися руками, тонкими и редкими белоснежно седыми кудрями, с кожей настолько сухой и дряблой, что казалось, она отвалится от него, если прикоснуться, Медис всё время улыбался и говорил по-ребячески живо и бодро, сохранив ясный ум.

— Есть ли у вас имя? — поинтересовался он. — Или друзья тоже зовут вас «Скиталец», точно собаку?

— Морен.

— Мо-рен, — протянул царь, словно пробуя его имя на вкус. — Приятно слышать, что вы не отрицаете наличие друзей. Так вы больше человек, чем проклятый?

— Каждый считает по-своему.

Длинный стол был полон гостей, но царь не посчитал нужным представить их. Морен рассудил по одеяниям, что это приближённые к короне дворяне. Они вели разговоры между собой и почти не обращали внимание на правителя, лишь иногда искоса и с любопытством поглядывали на его гостя. Два кресла по правую от Медиса руку пустовали. Слуги исправно ставили перед ними тарелки с едой и меняли их, когда приходило время, хоть никто и не притрагивался к ним. Ни гости, ни Медис не обращали на пустующие места никакого внимания. Все словно ждали кого-то, кто никак не приходил, но чьё опоздание считалось естественным порядком вещей.

Морен и за столом не снимал свою маску — та уходила под ворот рубахи и закрывала не только нижнюю часть лица, но и шею до самых ключиц. Так она сидела плотно и не задиралась во время боя. Вытянув нижний край, Морен приподнимал и удерживал её второй рукой, когда подносил ложку ко рту.

— Она вам не мешает? — спросил его вдруг Медис.

Морен поднял на царя изумлённый взгляд и ещё раз вгляделся в украшение на его лице. Из-под огибавшей переносицу маски выглядывала тонкая хлопковая лента, по-видимому, закрывавшая рану на месте глаз. Лицо Медиса было обращено к нему, но не оставалось сомнений: даже не будь царь слеп, за золотом и тканью на лице он ничего не мог видеть.

— Вы имеете в виду?.. — осторожно уточнил Морен.

— Ваша пасть. Я слышал много слухов и историй про вас. Одни говорят, будто бы вы питаетесь человечиной, чтобы на время получить силу проклятых. Другие, в частности Единая Церковь, утверждают, будто бы вас послал нам Единый бог, и вы едва ли не сын его. Но чаще всего я слышу историю, что вы и сам проклятый. Что в день Чёрного солнца ваша кровь почернела, мышцы раздулись, и вы получили силу десятерых мужчин, но поплатились за неё лицом. Зубы ваши удлинились и превратились в клыки, челюсть вы сомкнуть не смогли, и кожа на щеках разорвалась, превратив ваш рот в пасть. Её-то вы и прячете за маской.

— Да, я слышал об этом, — не стал отпираться Морен. — Ещё говорят, будто бы этой пастью я могу заглотить целиком живую кошку и не поморщиться.

Медис рассмеялся. Громко, запрокидывая голову, сотрясаясь всем телом. Многие за столом прекратили свои разговоры, чтобы обернуться и посмотреть на царя, но, когда он успокоился, они отвернулись, как ни в чём не бывало.

Медис смахнул несуществующие слёзы с щёк.

— Какую только ерунду не говорят глупые люди. Будь это так, вряд ли бы вы смогли вести со мной светскую беседу. Дайте угадаю… Вы здесь из-за слухов, которые ходят вокруг меня?

— Не стану вам лгать. — Морен не желал того совершенно искренне — этот старик удивительным образом располагал к себе. — Кое-кто из ваших приближённых считает, что вы в сговоре с проклятыми или даже один из них.

— Чушь! — Медис громко фыркнул. — Необразованные невежды! По-вашему, я похож на проклятого?

Морен посмотрел на него внимательно, пристально, точно и сам желал убедиться в своих выводах, а затем уверенно произнёс:

— Нет. Но я не получил бы деньги, не приехав к вам, чтобы убедиться лично.

— Что ж, убеждайтесь, сколько влезет. Вы мой гость. Вам хватило ума и чести прийти ко мне и сказать обо всём в лицо, в моих же интересах не мешать вам… расследовать, — Медис поморщился, вложив всё своё неприятие в это последнее слово. — Я прикажу подготовить вам комнату. Оставайтесь на три дня. Надеюсь, этого времени вам хватит?

— Более чем.

Угощение на пиру было скромным, хоть и весьма вкусным. Запечённый хлеб с мясом внутри, грибная похлёбка со сливками, лук, зажаренный в тесте, худой поросёнок с яблоками в меду. Глядя на последнего, Морен не мог избавиться от мысли, что, если такого подают к царскому столу, что же тогда достаётся простым крестьянам?

Несмотря на свою слепоту, Медис не нуждался в помощи. Он тянулся к блюдам, безошибочно выбирая нужные, ломал и накладывал себе хлеб, посыпал мясо зелёным луком, точно зная, где что стоит и лежит. Даже хлебая похлебку, он не искал ложку по столу, а уверенно брал с отведённого ей места. Впрочем, в выверенных за годы привычках Морен не нашёл ничего удивительного.

— Так вы знаете, почему именно ваши приближённые считают, что вы опасны? — спросил он Медиса между переменой блюд.

— Конечно! Я может и слепой, но не идиот. А ещё я умею слушать, когда они говорят мне, даже если не согласен с ними, — Медис склонил голову, помолчал немного и заговорил тише, точно делился тайной только для них двоих: — Мой край голодает. — Морен уловил в его голосе затаённую боль. — Людям не хватает пищи. Наши земли не плодородные, мы выращиваем скот, ловим зверей на мясо и шкуры. Но в последние года скотина дохнет, дичь уходит из лесов, а проклятых вокруг становится всё больше. Они пожирают наших овец, распугивают оленей, не дают людям жить! Откуда, по-вашему, они берутся? — вдруг переменил он тон, заговорив как прежде.

— Часть из них: животные и люди, обращённые в День Черного солнца. Другие — все, каждый, кто появился после — люди и звери, поддавшиеся сильным порочным чувствам. Гнев, похоть, алчность… Когда они завладевают человеком, то отравляют его, точно скверна, пробуждая Проклятье. Говорят, оно есть в каждом из нас, главное, не дать ему пробудиться.

Медис «смотрел» на него прямо, словно знал, куда смотреть.

— Хотите сказать, что убиваете людей?

— К сожалению.

— Чушь! — взмахнул он руками. — Вы не похожи на убийцу, Морен. Вот что я вам скажу: проклятые — обычные животные, звери. Да, они появились вслед за Чёрным солнцем, никто не может этого отрицать, но они всего лишь звери. Крупнее и агрессивнее прочих, согласен, но медведь тоже крупнее и злее собаки. А то, что говорите мне вы, мол, проклятым может стать любой, кто поддастся ярости или другому пороку, — всего лишь легенда, придуманная единоверцами. Придуманная, чтобы мы славили их бога и боялись. Придуманная, чтобы пробудить в нас кротость, чтобы вести нас подобно стаду овец. Ведь кто может быть покорнее, чем праведные из страха, что их покарают за гнев? А? Скажите мне!

— В ваших словах есть доля истины, и я не стану оспаривать её. — Морен и сам искренне желал, чтобы сказанное Медисом когда-нибудь стало правдой. — Но я видел, как порок и Проклятье, следующее за ним, пожирают человека. Видел, как тот теряет всё человеческое и обращается…

— В чудовище? — перебил его Медис. — Для этого его достаточно напоить.

— Вы не верите мне, — сказал Морен устало, не спрашивая — утверждая.

— Я не хочу вам верить. Удовлетворит ли вас такой ответ?

— Более чем какой-либо другой.

Их спор окончился ничем, но не оставил осадка. К столу подали сладкое — малину, политую молоком и щедро осыпанную сахаром. Поднеся ложку ко рту и учуяв запах, Медис поморщился и жестом подозвал слугу.

— Мальва не любит малину. Принеси что-нибудь другое!

Тот поклонился и покинул зал, не задавая вопросов. Спустя несколько минут у одного из пустующих мест забрали тарелку с ягодным лакомством и на его место поставили запечённые меду груши.

После пира Медис лично проводил Скитальца в отведённые ему покои, прежде чем покинул его покинул его со словами, что в старчестве полюбил ложиться как можно раньше. Морен не смел возражать — его и так почтили большим вниманием, чем он того заслуживал. Медис не был его царём, но являлся правителем пусть и малого, но всё-таки царства, и Морен ощущал себя неловко, общаясь с ним на равных.

Не прошло и получаса, как в его комнату ворвались, не посчитав нужным постучаться. Высокий, долговязый мужчина, облачённый в бардовый кафтан, — Морен уже был знаком с ним. Именно Бранимир обратился к Единой Церкви, чтобы найти его и пригласить во владения Медиса. Сейчас же, отбросив приветствия и другие прелюдия этикета, он заявил буквально с порога:

— Вы выяснили что-нибудь?

И ведь не спрашивал — требовал. Морен невольно подумал, что когда Бранимир просил его об услуге, то был куда более вежлив.

— Я только приехал. И нет, Медис не проклятый, если вы об этом.

— Уверены? Я слышал неоднократно, многие проклятые сохраняют человеческий разум.

— Да, но теряют человеческий облик. Даже если Медис — новый, неизученный вид, проклятые не могут контролировать свой порок. Разозлите его, и когда он выйдет из себя, то явит свою истинную сущность.

Бранимир издал громкий, презрительный смешок.

— На заседаниях Совета он выходит из себя по любому поводу.

— Тогда я не понимаю, чего вы хотите от меня.

— Но он не здоров! — Почти прокричал Бранимир. Лицо его побагровело, а вздёрнутые кверху усы затрепетали. — Его рассудок помутился!

— Даже если и так, к Проклятью это не имеет никакого отношения.

— Послушайте меня!

Бранимир шагнул к нему, вставая лицом к лицу. Он возвышался над Мореном почти на целую голову, хотят тот никогда не был низким, но тому хватило одного лишь холодного взгляда, чтобы дворянин взял свою ярость под контроль. Видимо Бранимир вспомнил, с кем говорит и на что способен Скиталец, ибо немедленно стушевался и повторил уже тише:

— Послушайте меня. Он заставляет своих людей охотиться на проклятых в лесах. А потом пойманную дичь подавать к столу, точно это какой-то кабан!

— Вашим охотникам хоть раз удалось поймать проклятого?

— Нет, — стушевался Бранимир. — Они даже не пытаются! Медис слеп, поэтому они приносят ему обыкновенных зверей, а кухарка подаёт их к столу. Никто в здравом уме не стал бы есть… их.

— То есть вы обманываете его? — Морен услышал главное, стараясь игнорировать то, с каким отвращением прозвучало «их» из уст дворянина.

— А что ещё нам остаётся?

— Медис сказал, что люди голодают. Насколько это правда?

— Здесь он не соврал, — с неохотой признался Бранимир. — Проклятые пугают дичь и убивают скот. Про людей я уже молчу. Сначала Медис объявил награду за их истребление, пообещал горсть золота тому, кто убьёт хоть одного. Но, как я уже говорил, охотники боятся идти на них. Люди убивали своих коров и лошадей, кто победнее — пойманных в лесу оленей, и приносили их Медису, чтобы получить награду. Однажды он приказал подать к столу один из таких трофеев, сказал, что хочет попробовать его. Кухарка не посмела ослушаться. Тогда-то всё и началось.

— Полагаю, с каждого такого зверя, вы получали монету себе в карман? Тогда выходит, вы сами повинны в своих бедах.

Бранимир побагровел пуще прежнего, а усы его задрожали. Видя его состояние, Морен поспешил сменить тему, тем более что один вопрос никак не давал ему покоя:

— Лучше расскажите мне, кто такая Мальва?

— Его дочь. Она умерла от оспы больше десяти лет назад. Медис не смог смириться с утратой и верит, что она всё ещё жива.

— И вы этому способствуете? — Морен был в ужасе и не скрывал этого. — На пиру никто и рта не открыл.

— А что нам остаётся? — повторял, как заклинание, Бранимир. — Он ведь царь, с царём спорить бесполезно! С Медисом уж точно. Он ведь ослеп не сразу и, когда умерла Мальва, ещё видел, пускай и совсем плохо. В первые дни, когда ему только сообщили о смерти дочери, он не находил себе места от горя. Показывал то на одну, то на другую служанку и кричал: «Но Мальва вот она, она жива! Зачем вы обманываете меня?». Это было невыносимо… Всем стало легче, когда он успокоился. И никто не посмел ему возразить, когда однажды утром, спустя несколько месяцев, он вдруг приказал выделить за столом два места, которые обязаны были оставаться пустыми. Слуги пожалели его…

— И для кого же предназначено второе место?

— Для Оксаны. Его жены. Царевна умерла парой месяцев ранее. Болезнь сначала скосила её. Мальва всё рвалась то навещать, то ухаживать за ней, хотя её и отгоняли от постели матери. Печальная участь… Мальве тогда и пятнадцати не было.

Морен всё больше и больше понимал, что ему здесь не место. Трагедия этой семьи не имела ничего общего с ним и его работой, а чудовища, что жили во дворце, не имели никакого отношения к проклятым.

— Я ничем не могу вам помочь, — сказал он наконец. — С вашего позволения, я бы хотел уехать.

— Нет, — жёстко ответил Бранимир. — Я не позволяю. Царь разрешил вам пробыть здесь три дня. Вот и оставайтесь на три дня. Может быть, даже если ничего не найдёте, то хотя бы переубедите Медис в некоторых его… идеях.

— Хорошо. В конце концов, это ваши деньги.

Их разговор на том закончился, а наутро Морен сообщил царю, что не желает мешать или вызывать недовольство дворян своим присутствием. Поэтому вместо того, чтобы следовать за монархом попятам, он предпочёл бы осмотреть дворец, послушать разговоры и понаблюдать за придворными издалека. Медис одобрил его решение и предоставил самому себе, позволив ходить, где он пожелает.

Поначалу Морен не видел смысла скрываться и в открытую расхаживал по коридорам да заглядывал в наполненные голосами залы. Но завидев его, люди тут же замолкали. Прислуга убегала, потупив взгляд, а дворяне, считая себя более важными, демонстративно задирали носы и молчаливо ожидали, когда он сам прочтёт не озвученный намёк и удалится. Поняв, какое впечатление производит и какую реакцию вызывает, Морен начал прятаться от чужих глаз. Привыкнув к лесам, где любой шорох листвы может привлечь внимание хищника, он без труда ступал по коврам и каменным полам, не издавая и звука, теряясь в тени колон и гобеленов. Лишь время от времени приходилось извиняться перед служанками, что пугались до полусмерти, наткнувшись на него за очередным углом.

Но уже к полудню стало ясно, что дворянские секреты не стоят и выеденного яйца, а стражники с большей охотой обсуждают свои личные дела и планы, чем поступки царя. С каждым часом пребывание здесь казалось Морену всё более и более бессмысленным. Зато, когда он перестал обращать внимание на чужие разговоры и огляделся вокруг, стало ясно, что сам дворец может рассказать ему куда больше, чем его обитатели.

Целая его часть, состоящая из спален, залов и коридоров, никак не отапливалась, несмотря на пасмурное небо за окном. Серые каменные стены холодили не только своим цветом: они были пусты — ни людей, ни прислуги, ни света. Фрески обветшали и осыпались, ручки дверей проржавели, а ковры и гобелены впитали в себя, казалось, вековую пыль. Изящные орнаменты лепнин и расписные потолки говорили об ушедшем богатстве, но сейчас никому во дворце не было до них никакого дела. Украшения в виде картин и трофейных голов сняли, оставив голые стены и побитые статуи. Потолок окутала паутина и местами она достигала такого размера, что в неё легко мог бы завернуться ребенок. Пустующие комнаты использовали для хранения вещей, и в них неизменно стояли сырость, затхлость и удушающий запах тлеющих тканей. Но стоило пройти по открытому переходу, за которым начиналось жилое крыло, и дворец преображался. Идеальная чистота, вычищенные до яркости ковры, у каждого окна и каждой комнаты — кашпо или ваза с осенними розами. Картины и гобелены, трофеи в виде шкур и оленьих рогов, зажженные свечи и эхо оживлённых голосов — всё создавало уют и приумножало тепло, идущее от растопленных очагов.

Ступив за очередной поворот, Морен столкнулся лицом к лицу со служанкой, что меняла в кадках увядшие цветы. Завидев Скитальца, она едва не выронила кашпо из рук, а когда он помог ей, округлила глаза и спрятала под платье украшение — остроконечное золотое солнце, что висело на шнурке у неё на груди. Будто испугалась, что оно может навредить ему. За весь день то был единственный атрибут Единой веры, что повстречался Морену во дворце.

Уже к вечеру, перед самым отходом ко сну, он набрёл на библиотеку — небольшое и тёмное помещение, освещённое лишь одним очагом. И какого же было его удивление, что именно там он повстречал Медиса. Царь сидел у огня в обитом бархатом кресле, и ноги его укрывала золотая парча. Тот вёл разговор с Бранимиром и ещё одним дворянином, незнакомом Морену. Едва он переступил порог, как все трое замолчали и обернулись к нему. Повисла гнетущая тишина, пока Бранимир не вскочил на ноги и не оповестил, изображая голосом радость, на которую не было и намёка в его глазах:

— Да это же сам Скиталец! Вы решили почтить нас своим визитом?

— Морен! — Куда искреннее обрадовался Медис. — Проходите, скрасьте мой вечер приятной беседой. Мы здесь уже закончили.

— Вы уверены, ваше величество? — спросил второй мужчина, но царь махнул на него рукой.

— Час поздний и я устал. Когда будете уходить, передайте кому-нибудь из слуг, пусть принесут нам сбитень.

Дворяне, видимо по привычке, поклонились царю, не удостоив Морена даже взглядом. Когда они ушли, Медис улыбнулся и безошибочно указал рукой на пустующее кресло.

— Проходите, присаживайтесь. Расскажите, как вам мои владения?

— Я видел лишь только дворец, да леса и деревни по пути. С тракта они ничем не отличались от лесов и деревень Радеи.

— Радея огромна, а моё царство мало. Но край мы делим один — те же горы и леса.

— Вы расскажете мне о нём?

— м? — удивился Медис. — Что вы хотите узнать?

Служанка громко постучалась, прежде чем войти. Поставив кружки с пряным травяным мёдом перед царём и его гостем, она поправила парчу на коленях Медиса. Спросила, нужно ли больше света или дров для тепла. И лишь когда тот заверил её, что ни в чём не нуждается, она удалилась, низко поклонившись сначала ему, а затем и Скитальцу.

— Ваши слуги очень любят вас, — отметил Морен.

— Слуги — возможно. А вот приближённые не очень. Считают, что я не здоров, ну да вы сами знаете, потому-то и здесь. Они думают, что я слеп, потому что не зряч, и глубоко заблуждаются. Так что вы хотели узнать?

Со сменой темы переменился и его тон — недовольное ворчание с резкими выпадами, сменилось бодростью и мальчишеским задором.

— Как по-вашему, почему у вас так много проклятых?

— м? — промычал Медис. — А как с ними обстоят дела в Радеи? Полагаю, что куда лучше, ведь у них есть вы.

— У нас проклятых истребляю не только я, но и Охотники Церкви. Почему вы не обратитесь за помощью к ним?

Медис задумался на какое-то время, а потом неожиданно спросил:

— Вы помните День Чёрного Солнца? Если хотя бы половина слухов о вас правдива, то должны помнить. Когда я слышу истории о том дне, то радуюсь, что родился гораздо-гораздо позже. Столько людей погибло… Горели города, что уж говорить о маленьких деревнях, и лишь малая часть несчастных умерла в тот день, куда больше погибло потом от нищеты и голода. Кажется, то время у вас называют «Сумеречные лета»?

— Да, верно.

— У нас о нём вообще не говорят. Стараются забыть, как о страшном сне, будто это что-то изменит. Именно в те года мелкие страны и царства стали просить помощи у тех, кто сильнее. Они готовы были на всё, чтобы выжить, и если в стародавние времена правители Радеи развязывали войны, чтобы заполучить земли и подданных, теперь последние сами бежали к ним. Мы не стали исключением. Да, Радея умирала, как и все мы, но у вашего князя было воинство, торговые связи, влияние… и бесконечные земли, которые могли прокормить ни одну страну. И он был рад принять вассальное государство, но с одним условием. Мы должны были принять его веру — веру в Единого бога.

Религия эта была нам чужда, да и дед мой не хотел давать церковникам власть, которую им даровали в Радеи и которой они так жаждали. Он отказался принять новую веру… и Церковь отвернулась от него. С тех пор мы сами по себе и справляемся своими силами.

— А что же после?

— После? — переспросил Медис. — Разве это «после» уже настало? Нас не поработили лишь потому, что владетелям и сейчас не до войны. Да, города отстроили, детей нарожали и вырастили, но былое величие уже не вернуть. Не нам, не Радеи. А Церковь — это та сила, с которой приходится считаться. Больно много власти им дали в своё время. Но знаете, что самое интересное… — Он наклонился и зашептал, улыбаясь, словно ребёнок, узнавшись какую-то тайну: — Я не запрещаю людям верить, они сами не выбирают этот путь. Три сотни лет прошло, а Единый Бог всё также чужд людям.

— Больше не веря старым богам, — продолжил Морен за ним, будучи уверенным, что верно ухватил мысль, — и не доверяя новому богу, они выбирают себе иных идолов, каждый своего.

— Именно! — воскликнул Медис, развеселившись пуще прежнего. — Но что забавно, как их не зови, суть всё время остаётся та же. А вы верите в богов, Морен?

— Нет. Когда прозванные богами мрут от твоей руки, перестаёшь верить в их силу.

Медис издал короткий, удивлённый смешок и залился безудержным смехом.

***

За три дня пребывания Морена во дворце мало что изменилось, только слуги привыкли встречать его в самых неожиданных закутках и больше не пугались. Бранимир, как и прочие дворяне, упрямо делали вид, что его не существует, а Медис до последнего оставался радушен и приветлив. И именно по этой причине в последнюю ночь Морен решил навестить его.

Охраны у комнат Медиса не было — стражники делали обход каждые полчаса небольшими группами, и Морен легко обошёл их. Убедившись, что поблизости никого нет, он постучался в покои царя, и, к его удивлению, Медис тут же откликнулся:

— Да?

— Это Морен. Я хотел поговорить с вами.

— Что ж, входите.

Как можно тише, чтобы не привлекать внимание стражников, Морен вошёл в палаты и закрыл за собой дверь. Медиса в комнате не оказалось, но из гостевого помещения вело ещё несколько приоткрытых или вовсе распахнутых дверей, и Морен услышал голос царя за одной из них:

— Дай мне минутку, дорогая. Останься здесь. Не стоит показываться ему. Вдруг он тебя увидит.

Послышались тяжёлые шаркающие шаги. Медис вышел к нему. Он уже облачился в тяжёлый расписной халат, из-под которого выглядывали полы ночной рубахи, но золотая корона и маска, скрывающая глаза, по-прежнему были на нём. Резко остановившись, он приоткрыл рот от изумления и воскликнул:

— Я не слышал скрипа двери и шагов. Думал, вы ждёте, когда я открою.

— Тогда как вы поняли? — удивился Морен.

— Запах. От вас разит кожей и металлом. Уж я-то чувствую, со своим зрением. Нюх и слух — единственное, что меня пока не подводит. Вы хотели поговорить?

— Попрощаться. Я покину вас завтра утром — здесь нет проклятых и мне здесь также нечего делать.

Медис устало склонил голову.

— Что ж, очень жаль. Вы были прекрасным собеседником. Последней крупицей разума в этом рассаднике суеверий и глупости. Приказать собрать вам снедь в дорогу?

— Не нужно. Но перед отъездом я бы хотел решить ещё один вопрос.

— Какой же?

— Вас обманывают. Вы знаете об этом? Ваши приближенные…

— Обманывают? В чём же? — перебил его Медис, поторапливая.

А Морен не знал, как и какими словами сказать ему правду.

— Ваша жена и дочь…

Морен не видел глаз Медиса, как и половины его лица, но мог поклясться, что, если бы царь был зряч, в его глазах отразилась бы печаль. Он ясно увидел, как тот постарел от его слов на несколько десятков лет, точно мрачная тень скорби вдруг легла на его лицо.

— Пройдёмте на балкон. Поговорим там, — произнёс он тихо.

Ступая ещё более тяжело, чем прежде, Медис направился обратно в комнату, из которой пришёл. Колени его дрожали, но шёл он уверенно, не держась за стены, наверняка точно зная, где расположена каждая вещь в его покоях. Морен проследовал за ним, как оказалось, в спальню. Некогда дорогая и роскошная мебель — кровать с балдахином, множество резных столиков и кресел — сейчас выглядела изношенной и старой. Фрески на стенах, изображающие цветы и птиц, как и по всему дворцу давно облупились, а шторы и гобелены поела моль. Но спальня была ярко освещена множеством люстр, в каждой из которых горело до десятка свечей. Той, с кем разговаривал Медис, нигде не было видно.

Несмотря на раннюю осень, двери, ведущие на каменный балкон, оказались широко распахнуты, и оттуда веяло прохладой ночи. Медис вышел из своих покоев на холодный камень, приглашая Морена за собой. Под ними простирался огромный сад, который когда-то наверняка благоухал и ослеплял великолепием красок и ароматом цветов. Но сейчас кустарники в нём засохли, выжившие деревья заросли, а трава пожелтела и увяла. Статуи, украшавшие цветочные коридоры и фонтан, осыпались и побились, а некоторые, как и каменные лавочки, поглотил дикий вьюн. В фонтане, затянутом тиной, не осталось воды и из сада веяло болотной сыростью. Морен не понимал, неужели Медис не чувствовал этот запах?

— Этот сад разбила Оксана, — заговорил тот с ним. «Взгляд» его был направлен в даль, а сухие пальцы цеплялись за перила, будто он боялся упасть. — Моя супруга. Она любила запах осенних лилий и хотела, чтобы их аромат заполнял нашу спальню.

Морен молчал. Он ждал, позволяя старику насладиться своими воспоминаниями. Какое-то время они провели в тишине, слушая шелест сухой листвы и скрип мёртвых веток на ветру, пока Медис не произнёс медленно и тихо:

— Я знаю, что они мертвы. Я помню, как их не стало. Болезнь забрала сначала Оксану, а затем и Мальву — они были так привязаны друг к другу… Мои приближенные и слуги не обманывают меня, они подыгрывают мне. Мирятся с ложью, что я сам для себя придумал. Это моё желание, чтобы во дворце всё оставалось так, как прежде, так, как было при их жизни. Чтобы на ужин всё также подавали груши, а в саду цвели лилии и розы, которые Оксана так любила. Простите старику предсмертный каприз. Скоро я всё равно присоединюсь к ним.

Морен не знал, что сказать, да и стоило ли? Он чувствовал себя лишним, невольным свидетелем чужого горя. В этом дворце никто не нуждался в его помощи. И слуги, и дворяне, и сам царь уже давно приспособились, и каждый жил так, как умел. Здесь ему было не место.

— Простите меня, — сказал он наконец. — Я не хотел бередить ваши раны.

Медис не выглядел злым, лишь усталым. Он глубоко вдохнул полной грудью и вдруг улыбнулся.

— Вы лишь хотели помочь, и я ценю это. Мне будет горестно прощаться с вами, но я не стану держать вас. Напоследок насладитесь этим запахом, Морен. Лилии особенно сладки в этом году.

***

Морен уже попросил слуг подготовить лошадь, и как раз собирал немногочисленные пожитки, когда Бранимир влетел в его покои. Дверь ударилась о стену, поднимая в воздух клубы пыли — в свете солнечных лучей, она так и бросались в глаза, ведь сегодняшнее утро выдалось по-летнему тёплым.

— Погодите! — воскликнул дворянин, сгибаясь пополам и хватаясь за бок. Лицо его было бледным, и он никак не мог отдышаться, явно преодолев пролёты лестниц бегом. — Вы должны помочь мне! — Он поднял на Морена умоляющий взгляд. — Царь требует вас, немедленно.

— Что произошло?

— Я не смогу рассказать всё, да на это и нет времени. Берите меч и идите за мной. Прошу вас!

«Всё это не к добру», — то и дело мысленно повторял Морена, следуя за Бранимиром. Тот привёл его в тронный зал, где у ступеней, ведущих к постаменту с троном собралось около десятка мужчин. Богатая одежда выдавала в них знать, и не требовалось быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться — Медис собрал всех своих приближенных. Сам он восседал на каменном престоле, и корона привычно скрывала его глаза. По правую руку монарха стоял ещё один трон — железный, малый и изящный, предназначенный царице, —который сейчас пустовал. Когда Бранимир вошёл со своим спутником, все собравшиеся обернулись к ним и Медис возликовал:

— Морен! Как хорошо, что мы успели застать вас. Вы-то и решите наш спор. Привести зверя!

— Я рассчитываю на вас, — шепнул Бранимир ему на ухо, прежде чем присоединиться к остальным советникам.

По приказу царя массивные двери зала распахнулись. Ни на что не похожий рёв дикой твари, словно десятки голосов слились в один, разрывающий барабанные перепонки, эхом отразился от стен. Стоявшая по периметру стража стиснула оружие крепче, а лица дворян побелели, утратив привычную им надменность. Морен понял всё прежде, чем увидел — кто-то из охотников таки поймал проклятого.

Его ввели в зал сразу трое крепких мужчин: самый смелый из них тянул за собой цепь, обмотанную вокруг шеи зверя, а двое других шли позади и с боков, удерживая его рогатинами. Воткнутые до мяса остроконечные палки, впивались глубже, причиняя боль, при любом неосторожном движении проклятого, и тот тут же усмирял свой нрав. Похоже, что так его вели от самого поселения, ведь чёрная кровь уже запеклась на шкуре, но зверь и не думал прекращать попытки вырваться.

Морен невольно подумал, что будь проклятый крупнее или разумней, они не смогли бы его даже поймать, не то, что удержать. Но этот оказался размером не больше дикого волка. Тощий, точно гончий кобель, — его кожа прилегала к костям так плотно, что можно было разглядеть, как смещаются хрящи в лапах, когда он переставлял их. Проклятый стоял на четвереньках, и передние его конечности сравнялись по длине с задними, но каждая завершалась длинными тонкими пальцами, и если бы не тёмно-коричневая шкура, их легко было принять за человеческие руки. Удлинённая морда заканчивалась собачьей пастью, и с острых клыков обильно капала слюна, но как бы не был он похож на зверя, стан его остался человеческим.

Подданные Медиса поймали волколака — проклятого, что возжелал силы и получил её вместе с животным обликом. Осмотрев зал и собравшихся людей кроваво-красным взглядом, тот рванул в цепях, желая добраться хоть до кого-нибудь, но охотник вонзил рогатину ему под рёбра, и зверь тут же присмирел.

Хоть проклятого и удержали, мир в глазах Морена преобразился. Цвета потеряли свою яркость; предметы, стены зала, люди — всё словно расплылось, потеряв очертания, но стоило кому-то пошевелиться: поднять руку, сделать шаг или дёрнуть головой — и он тут же обретал чёткость и детальность. То, что не имело жизни, терялось в сером мареве, но любое движение — будь то даже дыхание — немедленно привлекало взгляд. Мир словно бы замедлился.

— Эти господа уверяют, — повысив голос, чтобы каждый в зале услышал его, заговорил Медис, — что привели ко мне проклятого. Но как по мне, это просто бродячая шавка, которую они пытаются выдать за него.

Охотники во все глаза уставились на царя. Тот, что держал цепь — грузный мужчина с сединой на висках, выступил вперёд, чтобы дать ответ:

— Какой в этом смысл?! Я потерял человека, пытаясь изловить эту тварь, а вы говорите мне, что я лжец?!

— Не вы первый, кто готов променять чужую жизнь на мешок золота.

— К бесу золото! — Охотник сплюнул себе под ноги. — Он напал на мой дом, на моих дочерей! Три месяца эта тварь воровала овец и маленьких детей, мы просили помощи, а нас посылали в зад! Ваши солдаты трусы! Пришлось ставить капканы и ловить его самому.

— Ваше величество, — один из дворян робко вмешался в спор. — Возможно, произошла ошибка. Дети уходили играть в лес и терялись там, либо же становились добычей волков. Вот вам и привели волка, а поскольку он крупнее прочих…

— Что ты мелешь?! — Охотник только сильней разъярился и до бела сжал цепь в руках. — Это не волк, это проклятый сукин сын! Ты что, слепой?! Он месяцами терроризировал края, а вы ничего не делали!

— Хватит! — Медис словом и жестом прервал обоих и обернулся к Морену. — Твоё слово. Кто из этих людей лжёт мне?

Морен встретился глазами с Бранимиром. Тот умолял его, беззвучно шевеля губами. Легко было догадаться, что если он выдаст их, то останется без обещанной награды. Путь до Радеи был не близкий, да и Церковь могла отказать ему в оплате на этот раз. Но перспектива голодать несколько дней или недель, пугала не так сильно, как кровь людей, что могла оказаться на его руках.

— Охотники вам не лгут, — дал он свой ответ. — Это действительно проклятый. Вы ни с чем не спутаете их рёв — ни одно животное не может издавать такие звуки.

В зале повисла тишина — лишь волколак издавал хриплое, утробное рычание, капая слюной на каменный пол. Люди боялись шелохнуться, не то что подать голос, пока Медис не поднял руку, отдавая приказ:

— Скормить их! Скормить лжецов!

Началась суматоха. Точно почувствовав, что именно приказал Медис, проклятый ощетинил пасть, издавая гортанный рёв. Охотники переглянулись, один даже опустил руки, но никто не решался исполнить приказ царя. Стражники окружили придворных, а те кричали, причитали и умоляли в нестройном хоре голосов:

— Вы не можете так поступить!

— Это же бесчеловечно!

— Вы обезумели!

— Это какая-то ошибка…

— Отпустите меня, я никогда не лгал вам!

— Я сказал — скормить их! — прокричал Медис, перекрикивая шум и гвалт.

Стража сомкнула круг, не давая дворянам бежать и подталкивая их вперёд, к зверю, остриями оружий.

— Проклятого не трогать, пока он не закончит начатое, — скомандовал Медис. — Согнать всех лжецов к нему, и не дайте никому покинуть зал!

Морен выступил вперёд, вставая между людьми и проклятым. Сражаться он не собирался, но один его вид заставил стражу замешкаться и замереть в растерянности.

— В чём дело?! — Раздался вопль Медиса.

— Я не позволю вам, - ответил Морен. — Нельзя убивать людей вот так.

Волколак зарычал и прыгнул, обнажив клыки. Но целью его стал не стоявший к нему спиной Скиталец, а охотник, державший цепь. Пытаясь удержать проклятого, двое других вогнали рогатины до самого древка, но от резкого рывка те переломились. Поднялся крик. Волколак повалил охотника на спину, и тот голыми руками пытался удержать пасть и клыки, что рвались добраться до его глотки. Желая спасти товарища, второй ударил рогатиной по хребту проклятого, но дерево треснуло надвое, не причинив вреда. Морен стоял слишком далеко. Опасаясь, что не успеет сократить расстояние, он вытащил меч и ударил им по каменному полу. Скрежет металла резанул слух до боли.

Проклятый поморщился и прижал к голове острые уши. Морен повторил удар, заставив его сжаться и задрожать всем телом. Дернув головой, волколак отпустил охотника и в прыжке развернулся к раздражающему шуму.

Получив его внимание, Морен закрутил меч в руке, рассекая воздух. Он знал, что привлекает проклятых: резкие запахи, звуки и движения. Хочешь ты того или нет, но чем резче и быстрее что-то движется, тем сильнее оно привлекает взгляд — он смотрел на мир теми же глазами, и знал их слабые и сильные места. Охотники бросились к лежащему на полу товарищу, но Морен, заметив их, крикнул:

— Не бегите! Лучше не двигайтесь вовсе!

Он ударил мечом ещё раз, заставив проклятого пригнуться и вздыбить холку, ещё сильнее оскалив пасть. Его тонкие пальцы сжимались в нетерпении, царапая когтями пол. Охотник, что привёл его во дворец, неспешно потянулся к концу цепи, так и не поднявшись на ноги. Руки его были искусаны в кровь и дрожали, но он всё равно желал помочь и вернуть контроль над упущенным зверем. Морен отвлёкся на это движение и пропустил момент, когда волколак атаковал.

Защищаясь, Скиталец вскинул руку, и клыки проклятого вонзились в предплечье. Раздался треск дерева, и Морен с досадой понял, что перепутал руки — в спешке он подставил правую, в которой держал меч. На ней не было защитных пластин, зато под рукавом плаща скрывался ручной арбалет, который теперь рассыпался в щепки под мощными челюстями. Тварь вгрызалась всё сильнее, стремясь добраться до кости. Свободной рукой Морен забрался в поясную сумку, достал оттуда бутылёк и разбил его о глаза проклятого.

Тот успел зажмуриться и осколки не поранили его, но едкая настойка полыни всё равно попала в глаза. Волколак заскулил и разомкнул пасть, отступив.

Остатки разломанного арбалета упали на пол. Пострадавшая рука неприятно ныла, но Морен не чувствовал запаха крови, значит, прокусить кожу и дерево у проклятого не вышло. Отпрыгнув подальше, зверь скалился, пытаясь открыть слезящиеся, полуслепые глаза. Морен ещё раз ударил мечом в пол, и проклятый, ощетинив клыки, бросился на него.

Тянувшаяся за ним цепь натянулась. Волколак выгнулся прямо в прыжке, встав на задние лапы, и Морен подставил остриё клинка, вогнав его глубоко в шею, позволив проклятому закончить начатое собственным весом. Зверь обмяк прямо в его руках. Когда глаза его застыли, Морен опустил руку, и проклятый упал к его ногам бездушной тушей, соскользнув с меча.

В зале стояла гнетущая тишина. Морен поднял голову и встретился глазами сначала с охотником, что держал в израненных руках цепь, а затем с бледным, словно полотно, Бранимиром. Все присутствующие застыли в ужасе, а Морен пытался понять, почему так сильно́ ощущение нарастающей тревоги. Будто бы самое страшное ждало его впереди.

Волколак был мертва, но мир перед глазами отчего-то не становился прежним.

— Как ты посмел… — ледяной, несущий угрозу голос Медиса дрожал от гнева. — Ослушаться… моего приказа? Скиталец, ты поплатишься за это!

Морен поднял взгляд на царя. Что-то здесь было не так, — Медис не мог так легко, по одним лишь звукам битвы, догадаться, что именно произошло. Морен и прежде ощущал подвох, но лишь теперь догадался, в чём могла быть истинная причина.

— Я не мог позволить вам убивать людей! — Прокричал он, но лишь затем, чтобы слова его услышал каждый в этом зале.

— Они лжецы!

— Как и вы, Медис. Снимите корону. Или я сам сниму её.

По толпе людей, до сих пор притихшей и дрожащей от страха, прошёл взволнованный ропот. Морен не мог слышать всех речей, но до него долетали обрывки фраз:

— Что он себе позволяет?

— Это же измена!

— Возмутительно…

Медис же молчал, и Морен решил пояснить всё сам:

— Мне не нужна ваша корона. Я лишь хочу увидеть, что под ней.

Медис по-прежнему не отвечал, но лицо его было обращено к нему. Взмахнув рукой, он отдал приказ:

— Всём покинуть зал. Все вон!

— Но ваше величество…

— Я сказал: всем вон!

Стражник вздрогнул от его крика, замирая.

— Лжецов в темницу, пока я не решу, как с ними быть. — Отдав приказ, Медис понизил голос и продолжил угрожающе тихо: — Если он хочет увидеть уродство, что осталось от моих глаз, что ж… он его увидит.

Стража начала выводить людей. Излишне медлительных подгоняли тычки в спину и вид обнажённой стали. Охотников выпроводили через главные двери, после чего те закрылись за спиной Скитальца. Всё это время Медис «смотрел» только на него. Морену казалось, он чувствует на себе его взгляд.

Когда зал опустел, и они остались одни, царь уверенно поднялся с трона.

— Я не хотел этого, Скиталец. Каждому, кто требовал от меня подобное раньше, я отвечал, что корону он снимет с меня только вместе с головой. Обычно этого хватало, чтобы наглец и храбрец передумал. Но я знаю, что ты не такой и что ты не отступишься.

Медис стиснул корону в сухих пальцах, снял её вместе с маской и бросил на пол, как ненужную игрушку. Золото закатилось за трон, а на глазах Медиса остался лишь лоскут хлопковой ткани. Что-то шевельнулось под ним — Морен ясно увидел, как волнами взбугрилась ткань, будто что-то под ней рвалось наружу, и мурашки побежали по его телу. Когда Медис стянул повязку с лица, он крепче сжал меч в руках.

У царя не было глаз. На их месте сидело существо, которое Морен и проклятым бы назвать не сумел. Маленькие, чёрные, блестящие глазки были посажены на длинные щупальца, будто зрительные органы улитки. Они двигались — каждый сам по себе — и их мясистое тельце утопало в глазных впадинах Медиса, из которых выглядывало и множество щупалец поменьше. Одни из них извивались, другие уходили под кожу царя и бугрились, словно вены.

Морен поднял меч. Медис рассмеялся и выпрямился во весь рост. Когда он перестал горбится и втягивать голову в плечи, оказалось, что он значительно выше Морена — теперь он возвышался над ним почти на две головы. Медис сжимал и разжимал пальцы, разминал широкие плечи, и от его немощности не осталось и следа.

— Ты же понимаешь, что теперь будет, парень? — спросил Медис и улыбка исказила его лицо. — Ты не глуп и должен понимать. Живым ты отсюда не выйдешь.

— Я не хочу драться с вами, Медис.

— У тебя нет выбора.

Он схватил руками свой трон и без усилий поднял его над головой. Морен отступил на инстинктах, прежде чем царский символ власти бросили в его сторону. Он увернулся, и тяжёлое кресло, состоящее из камня, металла и золота развалилось от удара об пол, украсив последний трещинами. Морен стоял в том же месте всего мгновение назад, и теперь не осталось сомнений.

— Вы всё видите, — уверенно произнёс он. Ступая осторожно, словно зверь на охоте, он отступал влево, стараясь обойти Медиса. Но тот следил за ним, поворачивая голову, а глаза проклятого извивались, подобно угрям.

— Верно. Я вижу, где ты, вижу, во что ты одет и даже вижу, как горят алым твои глаза, Скиталец.

— Тогда почему вы не смогли отличить от проклятых оленей и лошадей, что подавали к вашему столу? Поверили, что вам привели волка, слыша, как ревёт волколак, что некогда был человеком? Стоит ли настолько доверять этим глазам?

— Это уже не твоё дело, Скиталец.

Медис сбежал по ступенькам так быстро, что Морен даже не успел уследить. Царь вдруг оказался перед ним и ударил наотмашь в грудь. Дыхание перехватило, от боли и выступивших слёз Морен на время перестал видеть. Он знал, оставаться на месте нельзя, и откатился в сторону, лишь бы не попасть под удар. Раздался звон разбиваемой плитки. Когда Морен открыл глаза, то увидел перед собой Медиса: его кулаки были прижаты к полу и от них по камню разбегались трещины.

Морен оставался достаточно близко, и потому ударил ногой, целясь точно в проклятого, но Медис поймал его за голень. Его пальцы сжались, и Морен ясно услышал, как заскрежетал металл, вшитый в сапоги — Медис смял его, точно лист бумаги. Царь мог запросто переломать или оторвать ему ногу, но вместо этого отшвырнул его в сторону.

Морен отбил себе нижнюю часть спины при падении, но остался цел. Когда он вскочил на ноги, одна из них отозвалась болью, и Морен пообещал себе, что больше не повторит такой ошибки. Медис не хотел его убивать — теперь это стало ясно, — но лучше было узнать об этом более безопасным способом. Ведь проклятый, заменивший ему глаза, мог быть иного мнения.

Воспользовавшись краткой заминкой, он судорожно пытался придумать, как ему быть. Всё, что могло помочь, осталось в комнате, в походных сумках, ведь он не готовился к тому, что придётся сражаться с проклятым, тем более с разумным проклятым. Арбалет был безнадёжно сломан, свежую настойку он уже израсходовал, а при себе у него только меч, да охотничий нож за поясом. Если призадуматься, не так уж и мало. Куда большей помехой являлось другое:

— Я не хочу вас убивать, — повторил он Медису.

Царь схватил цепь, что всё ещё тянулась за телом волколака, и, подтянув того к себе, оборвал звенья.

— Это твоя беда, парень.

Он ударил железом, словно плетью, целясь в ноги Морена. Тот увернулся, но через мгновение пришлось отпрыгнуть снова, потому что Медис едва не попал ему по лицу. Когда царь замахнулся снова, Морен ушёл, одновременно атакуя. Проскользнув под рукой, он ударил его по ногам, полоснув сухожилия.

Медис закричал от боли, и колени его подкосились. Морен замахнулся в развороте, надеясь ударить со спины, но Медис оказался быстрее. Поймав лезвие голой рукой, он крепко сжал его ладонью, и алая кровь потекла по долу клинка. Морен распахнул глаза и попытался вырвать оружие, но не прилагал для этого и половину силы. Он боялся отрубить царю руку, а ещё необходимо было показать, что он куда слабее, чем есть на самом деле.

— Глупая попытка, — произнёс Медис и рванул меч на себя.

Морен разжал пальцы, позволяя это сделать. Царь отшвырнул клинок в сторону, и здоровой рукой схватил Морена за горло. Легко, точно соломенную куклу, он оторвал его от земли и пальцы его сжались, не давая дышать. Морен не сопротивлялся, только схватился за державшую его руку, словно это могло помочь. Сделав несколько жадных глотков воздуха и выждав немного, он закатил глаза, будто терял сознание. Его правая рука безвольно повисла вдоль тела, левой же он всё ещё цеплялся за Медиса, царапая его. Стоило расслабиться, и хватка чужих пальцев ослабла, дышать стало легче. В один миг «придя в себя», Морен выхватил из-за пояса нож и полоснул Медиса, целясь в тельце проклятого. Чёрная кровь брызнула из раны, орошая их лица, и царь истошно завопил от боли.

Он разжал руки и Морен рухнул на пол, к его ногам. Когда он поднялся, Медис всё ещё кричал и хватался за глаза, пытаясь удержать, вернуть проклятого на место. Но тот всё равно упал в его раскрытые ладони безвольным тельцем, истекая чёрной кровью. Щупальца, что прежде уходили под кожу Медиса, были окрашены алым, и алая же кровь стекала по щекам царя, точно слёзы. Морен поднялся на ноги, а упавший на колени Медис стенал в голос, баюкая проклятого на своих руках, словно младенца.

— Нет-нет-нет! Что ты сделал с ним?!

Голос Медиса дрожал, как от рыданий. Морен вгляделся в проклятого — тот всё ещё слабо шевелился и будто бы дышал. Пусть очень и очень слабо, но жизнь слабым огоньком ещё пульсировала в нем.

— Я его только ранил. Дайте мне убить его, пока он…

— Нет! — Медис прижал проклятого к груди, защищая, и тело его сотрясалось от беззвучных слёз. — Нет, не позволю! Прошу, оставь нас. Он — всё, что у меня есть, всё, что у меня осталось.

Морен не верил своим глазам. Не верил тому, что слышал.

— Это паразит. Он питается вами. — Его собственный голос звучал, как чужой.

— Пусть так, мне всё равно! Он позволил мне снова видеть! Видеть жену и дочь. Слышать их, ощущать, как я прикасаюсь к ним. Он никому не причинил вреда. Умоляю, оставь нас! Дай мне дожить свои дни в покое…

Морен чувствовал, как дрожат его собственные руки. Мир в его глазах никак не хотел меняться, Проклятый по-прежнему был жив, цеплялся за жизнь и ещё мог выжить. Он должен был убить его — в этом заключался его долг и его работа. Он истреблял проклятых, и этот не должен был стать исключением.

Но он сжал нож крепче и убрал его в ножны. Без слов, стараясь не вслушиваться в рыдания Медиса, обошёл его и подобрал меч. Не глядя на царя, он покинул тронный зал, изо всех сил надеясь, что поступает правильно.

***

К огромному удивлению Морена, Бранимир решил попрощаться с ним. Он как раз выводил свою рыжую кобылу из конюшни, когда дворянин окликнул его со ступеней дворца. Но Морен всё равно запрыгнул в седло, не желая терять времени и дожидаясь мужчину верхом.

— Я рад, что застал вас, — обратился к нему Бранимир, отводя взгляд и часто дёргая усами, словно бы нервничал. — Хотел поблагодарить. Не знаю, что вы сказали царю, но он приказал отпустить нас. Всех нас.

Морен поднял взгляд на каменные стены дворца, в глубине души надеясь увидеть на одном из балконов или открытых пролётов сгорбленную фигуру Медиса. Но если тот и наблюдал за его отъездом, то пожелал остаться в тени, за стенами своей крепости.

— Надеюсь, вы усвоите урок, — бросил Морен, ни на что особо не надеясь.

Бранимир поморщился, точно ему сунули под нос неспелую смородину.

— Прошу, не надо читать мне морали. Вы - чудовище, и не вам говорить о праведности. Я мог бы обвинить вас в том, что это вы повинны в обвинениях, что нам выдвинули. Но так как вы же и помогли их снять…

Он достал из-за пояса мешочек и встряхнул его, пробуждая звон монет. Улыбнувшись, дворянин бросил «плату» в одну из седельных сумок Морена, даже не спрашивая его.

— Здесь половина от того, на что мы договаривались. Всё же условия сделки вы выполнили: провели здесь три дня, пообщались с царём, вразумили его и даже проклятого убили. А я привык, что честно следую сделкам, которые заключаю.

— Надеюсь, что впредь и ваши сделки будут более честными. — Морен ещё раз вгляделся в холодные стены дворца, перевёл взгляд на сухие деревья, что, тонули корнями в опавшей листве, и задумчиво произнёс: — И надеюсь, мой визит хоть что-то здесь изменит.

— Изменит? О чём вы? — искренне удивился Бранимир. — Зачем нам это? Всё вернулось на круги своя. И, признаться, я только рад этому.