Сказочные и Мрачные. Шторм.

Глава 1

“Спрячь нас от мрака, защити от вечной мглы и охраняй наш берег до тех пор, пока не вернется тот, кому суждено исцелить разбитое Сердце. Служить тебе буду, и сын мой и его сын, и так пока не взойдет Солнце...”

О том, что ждет королевичей, не говорят вслух. Но Шторм с ранних лет замечает, как слуги отводят глаза, когда видят старшего, Грома, которому недавно исполнилось шестнадцать, как печалится матушка, когда узнает, что скоро приведет в Подлунный мир еще одного сына, как отчаянно она просит небо заступиться за ее детей.

Но небо отвечает: я не могу помочь, твои дети принадлежат другой стихии.

Шторм знает: он, все его братья и даже отец, широкоплечий грозный капитан, перед которым расступаются волны, отдадут сердца морю, когда оно того потребует. Все они в его власти, все, кроме маленькой Грозы.

— Я спасу вас! — говорит Гроза, когда они со Штормом сидят на берегу и ждут, когда на горизонте вспыхнут желтые паруса отцовского корабля. — Я вырасту и найду способ успокоить море! — Гроза смешно морщит нос и жадно вглядывается вдаль.

Шторм не знаете еще, что она, правда, сможет. Что ради этого откажется от самого дорогого, разобьет свое сердце на тысячу осколков.

Корабль отца — “Раскат” — возвращается на две луны позже, чем должен. Все это время матушка чернее тучи, сердится больше обычного, даже велит позвать Молнию, колдунью, что живет отшельницей в лесной чаще.

— Наворожи! — кричит их мать, Хозяйка острова, крепко сжимая длинную толстую косу, в которой появились седые пряди. — Наколдуй! Спроси у ветра, что с моим мужем!

Молния щерится как дикая волчица, но не спорит. Разжигает травы, звенит серебряными колокольчиками и затягивает древнее заклинание.

Крепость молчит. Ждет, что колдунье расскажет ветер. Слуги стоят вдоль стен большого зала, будто каменные статуи, а Шторм, Гроза и младший — Дождь — притаились за тяжелым гобеленом, на котором вышит Первородный лес. Там их и находит Гром — старший брат. Он смотрит на них, как на маленьких, но потом губы Грома растягиваются в лукавой улыбке, и он забирается к ним.

Молния все поет и поет, и от ее скрипучего голоса по спине разбегаются колючие мурашки. Когда она замолкает, Шторму кажется, что время остановилось. Он видит, как побелела матушка, как она обхватила руками большой круглый живот, в котором спит еще один сын.

— Вернется твой муж. — Объявляет Молния. Все облегченно выдыхают, и время вступает в свои права. — Пока сердце его тебе принадлежит, но когда придет время — отдаст его морю.

“Отдаст сердце морю..”

Шторму кажется, это одна из старых сказок, которые теперь рассказывают все реже. Отправляясь с Громом удить рыбу, он представляет, как однажды решит плавать на одном из торговых судов, что иногда виднеются на горизонте и пытаются прорваться сквозь чудовищную бурю, охраняющую остров. Соленые брызги попадают на лицо, мерцает под водой русалочья чешуя, и Шторму кажется: он вырастет и полюбит одну из дочерей моря — с чарующим смехом и перепонками между пальцами — и отдаст сердце ей.

Молния оказывается права, и “Раскат” возвращается перед Урожайной луной. Капитан, наплевав на обычаи, не дожидается, пока команда высадится на берег — первым бежит в крепость. Он опоздал, он снова опоздал — пропустил рождение ещё одного сына.

Их двое. Лежат в плетеной колыбели и сладко спят.

— Мальчишки? — спрашивает он у жены, и когда та кивает, сердце в его груди надрывно стонет.

***

Грома находят на палубе корабля. Глаза его безумны. Он улыбается, когда косой дождь хлещет по щекам, когда ветер разрывает паруса в клочья. Матросы пытаются схватить его, но Гром бросается на них с острым кинжалом, и кричит, что должен, должен уйти в море, оно зовет его, и Шторм, которого отец велит увести в крепость, понимает, что тоже слышит тихую песнь, доносящуюся из пучины.

Грома запирают. Матушка снова зовет Молнию, и та прогоняет слуг и велит принести шалфей и ромашку, крапиву и полынь. Она что-то шепчет, помешивая кипящий в очаге отвар. Запах трав пробирается под кожу, веки тяжелеют, и Шторм, который толпится за дверью вместе с любопытными слугами, пытается не уснуть. Песня моря, которая его взбудоражила, становится тише, и когда она, наконец, затихает, Шторм чувствует пустоту в сердце, и ему кажется: он готов отдать что угодно, лишь бы вновь услышать ее, волнующую и вечную.

На следующее утро в крепости стоит непривычная тишина: ночь выдалась тяжелой. Матушка не отходит от близнецов — Ливня и Града, — которые мирно спят в колыбели и еще не знают о проклятье, которое нависло над ними. Молния осталась с Грозой, которой с недавних пор мерещится всякое. А капитан — с Громом.

Пробираясь в обеденный зал, в котором царит беспорядок, Шторм садится во главе большого дубового стола, и когда перед ним ставят тарелку дымящейся похлебки, делает вид, что не слышит, как слуги говорят, что капитан велел связать обезумевшего Грома.

Никто так и не узнает, как Грому удастся сбежать. Долгие луны капитан будет винить себя: не доглядел.

— Твоей вины нет. — скажет ему жена. — Ты пытался его остановить. Знаю. Слышала, как вы боролись.

А он сорвет с лица окровавленную повязку и, закрыв лицо ладонями, тихо заплачет.

— Не ходи туда! — говорит Шторм, застав Грозу перед высокими деревянными дверьми, за которыми лежит холодное тело их старшего брата.

Гроза изменилась за последние дни: щеки ввалились, глаза сияют, как после лихорадки, и Шторм готов Луной поклясться, что видит в них отражение звезд. Поговаривают, у нее проснулся дар. Она видит то, что другим неведомо, и все чаще звучит в стенах крепости слово, которое больше нельзя произносить вслух. Колдунья.

— Он приходил ко мне. — говорит Гроза, сминая бархатную ткань платья. С растрёпанными волосами, босая, она чуть меньше похожа на себя прежнюю. — Я уже всё видела. — снова говорит Гроза и открывает дверь, а Шторм не может понять, почему увиденное её не пугает.

Гром улыбается. Лицо его восковое и безмятежное. Руки лежат вдоль тела, и Шторм замечает под ногтями брата багровые борозды. Грома уже омыли и нарядили перед погребением, прочитали над телом молитвы, и как только Солнце утонет в море и проснется Луна, на берегу разожгут костер. Шторм не может не думать, что под белоснежной рубашкой Грома — сшитая плоть. Хоть слуги и говорили очень тихо, он знает — брат вспорол себе грудь, вырвал сердце и отдал его морю. Глаза начинает щипать, в горле стоит ком. Гроза разговаривает с кем-то, кого Шторм не может видеть, и когда сестра улыбается, волосы на затылке встают дыбом. Хочется убежать, но он не может оставить ее одну с мертвецом. Он еще не знает, что они ходят за ней следом.

На какую-то долю секунды Шторм думает, что одна жизнь — не такая уж большая цена за судьбы тех, кто живет на острове. Все они будут в безопасности, их будет охранять море, получившее свою плату. Оно не пропустит чужаков, не позволит тем, в чьи сердца забралась тьма, причинить вред их дому, — и как бы мрачные ни пытались добраться до берега, у них нет ни единого шанса.

И когда он снова слышит тихий, едва различимый напев, осознает, что теперь он — старший. И значит, это всего лишь вопрос времени, когда его самого понесут на погребальный костер.

***

— Уверен? Назад дороги не будет. — говорит девушка, которую он искал последние несколько лун.

Ночь темная и холодная, и плащ Шторма вымок до нитки, и он старается не думать о том, что на острове, который он покинул, матушка не может найти себе места и умоляет лесную ведьму наворожить, чтобы узнать, жив ли ее старший сын.

Кроме Шторма и девушки в доме никого. Да и можно ли эту лачугу назвать домом?

В небе вспыхивает молния, и, переступив порог, он падает перед девушкой на колени и умоляет забрать его сердце. Песнь моря не смолкает, скажет он, глядя на ее силуэт, освещенным пламенем очага, мне осталось немного, я стану следующим.

— Почему ты думаешь, что я в силах помочь? — спросит девушка, взяв его лицо в свои ладони.

Руки ее холодные, но Шторм прильнет колючей щекой к ее нежной коже и соврет, глядя девушке в глаза:

— Мне подсказали звезды.

И, поднявшись на ноги, притянет ее к себе.

Они не будут говорить о том, что ее время на исходе, что в Королевстве уже знают, что она — колдунья, — ее выдал кто-то из своих, надеясь, что это спасет его жизнь, что скоро за ней явится стража и вспыхнет Праведный костер на городской площади.

— Раздевайся. — Велит девушка и ухмыльнется.

В полумраке глаза ее покажутся Шторму чернее ночи. Девушка высокая, стройная, а пальцы ее ловкие, и когда девушка берет в руки иглу, он не может уследить за ее движениями. Она шьет на его коже и поет древнее заклинание, рисует узоры, и после проводит по ним пальцами. Шторм теперь принадлежит ей, она его заговорила, пришила к себе, и когда она угаснет, он будет тосковать по девушке, чужой и незнакомой, сильнее, чем по морю, которое его зовет. Когда море попросит отдать ему сердце, Шторм сможет сопротивляться, потому что его сердце связано договором с другим.

Сердце бьется быстрее, и когда девушка, чье имя он никогда не узнает, убирает иглу, он снова притягивает ее к себе. В небе полыхают молнии, гремит гром, и капли дождя ударяются о черепицу на крыше. А он снова и снова касается губами ее губ, отточенными движениями развязывает корсет ее платья и совсем не обращает внимания на боль во всем теле. Теперь он ее, и в ее последнюю ночь в Подлунном мире будет с ней.

А потом просыпается солнце.

Шторм возвращается на корабль, и когда команда с любопытством и страхом будет разглядывать узор на его коже, он выставит подбородок вперед и положит широкую ладонь на рукоять кинжала, висящего на поясе.

— Домой. — Скажет он одному из матросов. — Пора возвращаться на остров.

Море гневается и свирепствует. Вздымаются до небес черные волны, с треском обрушиваются на палубу, и Шторму кажется, никто из них не доберется до берега. Глупая затея, думает он, пытаясь спасти корабль от очередного удара, но губы ещё помнят ее поцелуи, ее шелковые волосы и стоны, раздающиеся в темноте. Он старается не думать, что сейчас она, должно быть, кричит, привязанная к полыхающему столбу, а толпа свирепствует: колдунья, колдунья! — потому что их научили ненавидеть тех, кто на них не похож.

Он просил ее уехать с ним, обещал, что спрячет ее на острове, но она только улыбнулась.

— Это всё колдовство. Приворот. Это, — Она коснулась узора на его груди, — сработает, только если меня не будет рядом. Это мой дар тебе, единственное хорошее, что я сделала в этой жизни.

Он с первой секунды знал, что буря не пустит ее на остров.

Нет, думает Шторм, сражаясь со стихией: море ревнует и злится, значит, получилось обмануть судьбу.

Корабль чудом добирается до берега, и он впервые за долгие луны видит поседевшую мать, Грозу, в которой все больше неукротимой силы, младших братьев — Дождя, Ливня и Града. В крепости не смолкает смех и гомон, звучат веселые песни и полыхают на берегу жаркие костры.

А потом возвращается отец, седой и уставший, с каким-то безумным взглядом, и Шторм не узнает в этом старике бесстрашного капитана. Отец беспокойно оборачивается, глядя на берег, почти не слушает, что говорят за обеденным столом, и той же ночью навсегда уходит в море.

И когда следующей луной за ним следует Дождь, которому и шестнадцати еще не исполнилось, Шторм понимает, что море так просто не сдастся: оно требует плату, требует, чтобы они сдержали слово, иначе оно перестанет защищать остров, и тогда те, в чьих сердцах живёт тьма, доберутся до берега, убьют каждого, кто на них не похож, сожгут эту землю дотла.

И Шторм стоит на коленях перед колдуньей, в глазах которой отражаются звезды. Ее длинные волосы почти касаются земли, босые ноги в грязи, бархатная ткань платья покрыта колючим репейником.

Она протягивает ему белый бутон — цветок жизни.

— Мой подарок для будущего Короля. — говорит колдунья, сестра Шторма. — Море отступит, если наш остров вернется домой, вновь станет частью земли, которой когда-то принадлежал. Если во время обряда Родственных душ наследный принц выберет цветок жизни, я стану его невестой. После свадьбы наши земли объединятся, и морю не нужно будет нас защищать.

Стоит Шторму взглянуть в глаза сестры, он понимает: она что-то задумала, она чего-то не договаривает.

Гроза храбрится, пытается казаться спокойной, но на самом деле она уже знает: будущий король выберет цветок.

И это страшит ее сильнее, чем мертвые, притаившиеся за спиной.