Сказки рацио

Расходная сказка

Старый маг Протерий сидел в своем кабинете и занимался самым необходимым делом – взвешивал на призрачных весах честность очередного ребенка. А еще храбрость, преданность, ум. Один единственный образ души, как многоцветный шар, лежал на еле видимых чашах, и дюжины коромысел, как солнечные лучи, расходилось в стороны. Душу надо было взвешивать одновременно на многих чашах, чтобы понять, какой ребенок отражается в зеркале.

Нужен он ему или нет?

Кабинет выглядел довольно захламлённым. В дальнем, темном углу, на высокой кедровой жердочке сидели голубь и ворон. Оба старые, с поблекшими перьями, они могли летать только по коридорам замка и почти все время спали.

На стене, прямо перед столом, висела большая хрустальная глыба, в которой порой отражались лица его друзей. Только сейчас там виднелась какая-то горная долина, будто с высоты птичьего полета. Еще в кабинете было много чучел, оружия, книг и выцветших свитков пергамента.

Хотя всё это выглядело до ужаса романтично, таинственно и захватывающе, опытный глаз, скажем, другого волшебника, сразу бы определил, что Протерий не купается в роскоши. Даже настоящей саламандры в камине не водилось, а только простенькая иллюзия пламени.

Это и понятно. Во всем королевстве уже много лет не пахло настоящей роскошью. Маги на скорую руку вычаровывали позолоту, забывали ремонтировать штукатурку и почти не вытирали пыль.

В Кахтии шла война.

Одна из тех странных, мало понятных войн, когда первая половина громадного королевства жутко ненавидит вторую. Гражданская война. Тяжелая и кровавая. Бесполезно говорить о её причинах. Все давно предали друг друга, забыли о чести и долге, изверились. Добро и зло перемешались в грязи на полях битв. Надо было только воевать, стараясь выжить самим и убить больше врагов.

Ковалось оружие. Тренировались солдаты. Армии шли в бой. Но ведь Кахтия - волшебное королевство. Потому вместе с конницей дрались кентавры. Птицы выпускали когти, бросаясь в лица бойцам, деревья выдирались из земли, смешивая воинские порядки. Реки поворачивали свое течение, а ветра становились ураганами.

Маги, которые много лет подглядывали за другими мирами, давно бы уже провели мобилизацию, создали бы порох, организовали бы генеральный штаб. Ради победы, что с каждым годом становилась все дальше, они бы раскопали все рудные жилы, перегородили бы плотинами все речки и вырубили леса.

Но у магии нет выходных дней, её не уговоришь исчезнуть на полчаса. В Кахтии бесполезны хитроумные механизмы, детальные планы и статистический анализ. Техника разваливалась в решающую минуту. Даже самые прочные стальные доспехи порой не могли спасти от деревянной стрелы.

Храбрость и долг. Преданность и надежда. Вера и везение. Только они решали исходы битв. Без них всё бесполезно.

Они то и нужны были Протерию, как многим волшебникам до него. Настоящие, чистые, не тронутые сомнением или образованием. Человеческие. И взять их можно в другом мире.

Когда перенос прошел первый раз – на него пришлось потратить всех огнешкурых лемуров, всю желчь нетопырей и остатки надежды. Под заклинание подогнали пророчество, принесли жертву, выстроили специальный храм. Их было пятеро, тех детей, которым надлежало принести победу. Они воплощали пять качеств, что чаще других требовались в боях. Честность. Самоотверженность. Доверие. Везение. Сочувствие.

В их руках оживали самые старые амулеты, они легко вызывали сильнейших джиннов. Повелевали стихиями. Мирили полководцев. Все вокруг боготворили детей, желали прикоснуться к ним и сердца кахтийцев наполнялись счастьем.

Армии шли за ними, веря в победу. Солдаты становились героями только от одного их присутствия. Среди своих исчезло предательство. Удача сопутствовала войскам.

И победа была близка, так близка.

Только вот ничего в итоге не получилось. Кровь и смерть. Труд и усталость. Монотонная рубка день за днем. Штурмы замков и сожжение городов. Изыскание добычи.

Первой сломалась та девочка, что несла в себе доверие. Она плакала всю ночь, дежурная смена волшебников сообразила, в чем дело, но помочь не смогла. Сердце разорвалось с первыми лучами Солнца. Потом мальчишка, который сочувствовал раненым. Он больше не мог отличать своих от чужих – и сил его не хватило на всех. Раны по армии стали заживать, как и раньше. Медленно. А сам он умер от чумы. Следующей пришла очередь девочки-везения. Её понес вороной единорог, и не помогло даже то, что он был говорящим.

Два брата-близнеца - честность и самоотверженность – держались дольше других. Волевые ребята. Они и сейчас, быть может, дерутся в рядах. Старые ветераны, все в шрамах. Они могут, подмигивая, убить человека, и почти забыли, откуда пришли. Каменный цинизм не позволят их сердцам принять ни одного заклинания.

А потом враг сам смог найти дорожку в другой мир – и его рати вернули себе все потерянное. Ведь что есть пророчество о победе? Средство для борьбы с пророчествами противника. И его могут применить обе стороны.

Протерий зябко пошевелил пальцами, призрачный шар поднялся с чаш весов и теперь как маленькая шаровая молния висел перед глазами. Только молнии не сжимаются в такт пульсу. Магу нужен был аромат, еле уловимый дух, идущий от шара, суть души.

Ведь к людям невозможен халтурный подход?

А до халтуры было рукой подать. Тогда большой совет магов решил брать количеством, чтобы в армии всегда имелись незачерствевшие людские сердца. Детей начали красть десятками. Это были самые странные дни, из всех, которые только помнил Протерий. Замок Асколон стал школой волшебства. Дети учили Слова и Знаки. Вокруг на сотни стадий все расцвело. Весна длилась полгода. Надежда, казалось, готова жить в душах до скончания веков.

И пошли вахты на фронт.

Дети возвращались не сгоревшими. Опаленными. Не циниками. Всего лишь хамами. Чуть испачкавшимися в грязи. Магам казалось, что школа станет домом пришельцев, что они полюбят её всем сердцем, и будут возвращаться туда за новыми порциями искренности. Но что-то пошло не так. Наверное, это не их война. Не получилось отгородить ветеранов от прочих, а с фронта приходило слишком много отчаяния. Школа начала гнить, как перезревший плод. Чувства умирали, магия высших порядков уходила, как вода сквозь пальцы. И тут дети решили, что сами прекрасно во всем разберутся. Маги лишние. На той стороне тоже есть люди. Можно договориться. Ведь другая школа взбунтовалась точно так же.

Они были отчаянно сильны в этом порыве. Сочетание ненависти, разочарования, обиды и капельки надежды, только настоящей, – это смертельная комбинация. Их не удержали бы все волшебники мира, все армии. Если бы дети чуть больше знали. А так на простодушного богатыря всегда найдется отравленная игла. Теперь вместо Асколона – черный кратер, до половины залитый мертвой водой. И пыльная яма на другом конце королевства.

В той битве пал брат Протерия, Ардалион. Сам он решил сделать все, чтобы люди не могли идти против жителей Кахтии.

Маг придумал дюжину стандартных легенд, которые надо рассказать новичку. О начале войны. О героях. О битвах. О любви. О смерти и воскрешении. И, конечно же, он придумал новый текст пророчества. Только там приходилось регулярно менять приметы.

Протерий сочинил предписания, как ребенка надо катать на грифоне - только четыре раза, чтобы не привык. Вставил указание, что дракон один раз должен дохнуть на чужака пламенем – когда на нем защитный амулет. Как надо учить ребенка владеть оружием, обязательно холодным. Как новичка следует кормить, одевать, восхищаться им. Каждый землянин должен чувствовать себя первым в королевстве.

Слуги, приставленные к ним,брали уроки у лучших актеров и знали, что за лишние слова поплатятся вечными муками. Да они и не могли сказать лишнего – оставляли память на входе в замок. В кристаллах.

Протерий знал, что все никогда не идет по плану, даже если ты сам его напророчил. Тайны должны окружать прибывшего – и все до одной придуманные. У него должны завестись друзья, все до одного зачарованные. Гостям надо дать почувствовать мощь колдовства, но мощь эта должна впечатлять лишь их.

И когда ребенок выучит достаточно, чтобы выйти в поле с дружиной или начать говорить Высокие Строки – он тут же должен это сделать. Пока сердце не разобралось, в чем же тут фальшь. Пусть он не выйдет из боя, пусть сгорит от мощи заклинания. Всё равно будет польза. Большая.

И вот этот мальчишка, лицо которого Протерий видит в зеркале, а отблеск души пульсирует над столом – он подходит.

В нем есть живость ума, но без глубины. Он боевит и отчаян, но не расчетлив. Романтик, он так искренне верит в свет и тьму, как могут верить лишь дети. И у него еще нет крепких корней, что привяжут к родной земле.

Теперь надо подготовиться. Негоже являться мальчишке прямо так – с хмурой, отрешенной физиономией. Да еще в этой дурацкой кабинетной мантии, латки на которой могут стать видны от слишком сильного заклинания.

Хрустальная глыба на стене стала еще одним зеркалом. Протерий менял внешность. Добрый и мудрый взгляд. Окладистая седая борода. Старые, но крепкие пальцы. Посох нужен редко, а от мантии он отказался совершенно – ему вечно хотелось сделать её маскировочных оттенков. Получалась или невидимка, или плащ-палатка. Лучше брать что-то обыкновенное для той части света. Да, чуть не забыл – легким движением он развеял призрак души.

Наконец, два последних ингредиента.

Жест доверия. Маленькая, но правдивая услуга, которую наполовину воплотившийся призрак должен оказать ребенку. Протерий хватал мальчишек и девчонок за локти, когда те неосторожно начинали переходить дорогу. Приходилось выжидать, ловить момент, но ведь он не лгал?

Имя. Оно загоралось поверх изображения в зеркале. Его нужно было запомнить, но лишь до момента смерти очередного гостя.

Пожалуй, уже можно. Протерий еще раз осмотрелся – всё ли в порядке – и встал прямо перед зеркалом. Как рыбак перед речкой. Ждать несколько часов, когда можно будет совершить легкое, почти незаметное движение, материализоваться в том мире и, улыбаясь, сказать своё первое слово.

- Осторожней.

Январь 2006

Державная сказка

В одной большой северной стране жил император. Он был мудрым, сильным, дальновидным и расчетливым.

Его любимым делом было восстановление справедливости. И дня не проходило, чтобы государь не помог обиженному крестьянину, голодному ребенку или несчастной вдове. Ночами он просиживал в своем большом гранитном кабинете, выискивая неточности в отчетах, и как находил – сурово карал мздоимцев и жадных богачей. Народ за это очень любил императора.

Но были в той стране корыстные чиновники. Они жили в императорском дворце, если с императорского стола, получали от него жалование. Они очень вежливо себя вели, а со стороны казались послушными и одинаковыми. Низко кланялись они императору – однако каждую секунду думали, где бы украсть, потому что любовь к богатству разъедала их сердца. И крали.

Император давно бы казнил их всех, но не знал он, как управлять государством в одиночку, без тех самых отчетов, что ему приходилось проверять каждую ночь. И никто в той холодной снежной стране не знал.

Сам император был одинок и несчастен. Окружали его противные ему чиновничьи лица, а девичьего хихиканья и детского смеха давно уже не разносилось по дворцу, ибо долго правил государь и был стар. Часто подступала к нему смертная тоска – темнело в его глазах, опускались руки, слабела память. И только пение соловья могло развеять её, и вселить радость в его сердце.

Потому в большом гранитном императорском кабинете, в спальне, во всех залах и коридорах дворца стояли клетки с соловьями, чтобы в любой момент отогнать хворь, развеселить и согреть душу.

Простые люди со всех концов страны каждый год привозили во дворец соловьев, а столичные ремесленники соперничали – кто сделает лучшую клетку. Они каждый месяц подносили императору кованые, плетеные, резные, даже дутые из стекла домики для соловьев.

А корыстные чиновники, желая императору смерти, каждый день думали, как заставить замолчать добрых птиц. Они раскармливали их лучшим зерном, чтобы те не пели. Они ставили клетки на сквозняки, чтобы соловьи болели. Они даже подмешивали им яд в воду. Но пуще того – они выпускали птиц. Ибо за что угодно мог казнить император чиновника, но за свободу для соловья еще не покарал ни одного человека.

Ему казалось, что настоящие верные птицы не предадут его и останутся рядом с ним, а если милей им лес – то нельзя держать их в неволе.

Потому часто случалось так, что во всем громадном дворце не находилось ни одной певчей птицы, и некому было своим голосом утешить императора. Он болел и смерть становилась за его левым плечом. Дворец облекался в траур, готовясь к похоронам, все чиновники посыпали себе головы пеплом, но радовались в душе.

Тогда кто-то из простых людей, из тех, кто всегда был настороже и держал дома соловья, исхитрялся пронести птицу в императорские покои. Стоило разнестись первым трелям, как радость возвращалась к императору. Щедро награждал он храбреца, но редко просил остаться в своем дворце, пусть хотя бы присматривать за птицами. Иначе жадность пленяла простого человека, становился он корыстным чиновником, и приходилось его казнить.

Так продолжалось год за годом, и вот однажды весной император почувствовал, как устал, и может так случиться, что он не доживет до прихода храбреца с певчей птицей. Созвал он и чиновников, и многих из простых людей – и объявил им, что не пожалеет пуда золота, если принесут ему соловья, который никогда не предаст и будет петь, сидя у него на руке.

Тысячи и тысячи птиц принесли во дворец. Сотни раз открывалась клетка, император протягивал руку, но соловей расправлял крылья и улетал в родные места. А те из соловьев, что были обучены сидеть на руке у незнакомого человека – разучились петь и только чирикали.

И вот из толпы птицеловов и дрессировщиков появился искусный механик, что приехал из далекой и туманной западной страны. Он показал императору невиданную диковинку - механического соловья, игрушку, которая выводила трели, будто самая настоящая живая птица. Надо было лишь завести её особым ключом. Обрадовался император и дал чужеземцу обещанную награду. Однако, чтобы не обижать любивший его народ, он купил всех оставшихся птиц и приказал расселить их по дворцу в старых клетках.

После того дня лучше прежнего стал править государь – ни одна несправедливость не укрывалась от его взора. Сильно поредели кучки чиновников во дворце, но и с государством был порядок – у радостного императора на все хватало времени. Еще больше полюбил народ своего государя, и только бдительные храбрецы иногда жалели, что не могут совершить подвиг.

Загрустили корыстные чиновники. Страшась жутких наказаний, не могли они разбить механического соловья, а корма и воды тому не было нужно. Даже настоящих, живых птиц они позабыли выпускать из клеток и целыми днями пытались писать правдивые отчеты. Только плохо у них получалось.

И вот самый старый и самый хитрых и них, который помнил еще императора-отца, придумал подкупить искусного механика, чтобы он открыл им секрет игрушки. Обрадовались прочие чиновники, сложились на взятку чужеземцу и составили коварный план, чтобы, наконец, извести государя.

Уже поздней осенью, когда дни совсем короткие, ночами тучи закрывают небо, а ветер холоден и высасывает из тела живое тепло, они поменяли в механическом соловье главную пружину.

На следующую ночь, уже под утро, когда император уснул в своем кабинете, опустив голову на бумаги, к нему пришла хворь. В сновидении черная кровь залила все полы в его дворце, а когда он захотел узнать, откуда она, то понял, что из его сердца.

В тоске проснулся император, и поскорей завел соловья, чтобы своим пением отогнал он предрассветную грусть. Поначалу слишком тихим было его пение, и изо всех сил приходилось вслушиваться государю. Но тут и пение смокло, лишь скрежет начал доноситься из клюва механизма. С каждой минутой скрежет этот был все громче и тоскливее. Томно стало императору, ослабели его руки, не мог он разбить предательскую игрушку, и смерть уже касалась своими пальцами его плеча. Завывание прорезалось в скрежете, и помутился его взор, и понял он, что уже не может различить свою подпись на бумагах. Наконец, заклекотал, механический соловей и запел страшными трелями, от которых холодеет сердце и сворачивается кровь в жилах. И почувствовал император, что умирает.

Но тут все соловьи в его большом гранитном кабинете вдруг проснулись и запели. А за ними стали петь соловьи во всем дворце. Даже самые раскормленные и ленивые подняли головы из-под крыльев, а самые голодные смогли глубже вздохнуть.

Ведь ни один настоящий певец, даже самый молчаливый, не станет терпеть, когда при нем издеваются над песней.

И смерть отдернула руку с императорского плеча. Радость осветила его душу, а силы вернулись к нему. Широко расправил он плечи и разбил клетку с механической игрушкой.

Но не стал государь сразу кричать и созывать стражу, а начал думать, как быть ему дальше. И еще до рассвета понял, что делать.

Император сурово покарал подлых чиновников и ни один заговорщик не укрылся от него. Еще он приказал во всем дворце, в каждой комнате и коридоре, ставить кадки и горшки с деревьями и кустами. Если соловьи больше всего на свете любят петь в лесу – то пусть во дворце и будет настоящий лес. Отворились все клетки и многие птицы остались в покоях императора, не захотели улетать на холод. Они поселились в дуплах и сплетениях ветвей, порхая из залы в зал, радуя сердце своими песнями.

Но в каждой клетке император повелел посадить механическую птицу. Для этого пришлось обучать в туманной стране многих столичных ремесленников, но они сумели сделать так, чтобы каждой трели живого соловья вторила механическая трель.

Ведь птица и механизм, живое и мертвое никогда не могут предать одновременно.

Декабрь 2005

Закулисная сказка

В столице было тревожно. Разъезды восставших видели в трёх днях пути к югу. Слухи оттуда доходили самые странные, и достоверно было известно только одно - Фрога, лучшая крепость государства, построенная в устье Ангонзы, уже который месяц оставалась в осаде. Болтуны шептались, что крестьянская ведьма усыновила очередного разбойника и поставила его возглавлять бунтовщиков. Проклятую старуху, конечно, уже казнили, но в который раз? Точное число могли назвать только чиновники из судебных архивов.

Впрочем, когда неделю назад восставшие перешли Унзу, стало всё равно - ведёт их подлинный ставленник ведьмы полей, или удачливый самозванец. Ведь если у волкодава крепкие зубы и подходящая стать, то абсолютно неважно, кто из соседских кобелей приходится ему отцом.

Столичный гарнизон готовился к битве, но все знали, что шансов на победу немного. Основные войска империи дрались в северных болотах и предгорьях Шаяна, и вернуться им не было никакой возможности.

Императору оставалось только муштровать ополчение, время от времени на площадях сжигать своим пламенем очередных предателей и казнокрадов. Кроме казней, его облик дракона мало на что годился, разве только на инспекцию городских укреплений – сверху было проще разглядеть недоделки.

Но все тревожные предчувствия столицы пока мало сказывались на суете портовых кварталов. Торговцы спешили добыть свои барыши и отчалить. Капитаны военных галер и ногшотов торопились подвезти подкрепления.

Громадные кабаки, которые занимали целые подвалы, и дорогие, изящные павильоны, выходившие на городской сад, и даже совсем крохотные чайные, разбросанные и там, и сям – все были забиты народом.

Седая бродячая торговка раковинами и думать не могла о павильонах. В дешевую чайную старика Дзо её пустили только после того, как она показала монету. Почти все места были заняты, и ей пришлось подсесть к пожилому, неряшливо одетому писарю, одиноко попивавшему бордовый чай на самой дальней скамье.

Казалось, они не должны даже смотреть друг на друга. Она – согнутая временем, с узловатыми пальцами и в грязной одежде, пусть и со следами прежней красоты на лице. Её удел – близкая смерть после употребления кувшина вина, купленного на последние деньги. Перепьет, оступится, поломает ногу, и будет тихо стонать в переулке, пока её не зарежут ночные грабители. Он – невзрачный, в потертом халате, с жидкой бороденкой. Его пальцы никогда не знали тяжелого труда, но вымыть их дочиста он не мог ни в каких водах – слишком уж прочно въелась тушь. И весь он был какой-то издерганный, будто всю жизнь крался на цыпочках от одного начальственного стола до другого. Такие мелкие чиновники больше всего на свете ненавидят нищету, потому что слишком близко от неё живут. Вот и он, наверняка прикупил крошечный домик на окраине, и в чайную захаживал, чтобы отдохнуть от начальственного глаза или упреков жены. Но и здесь его не оставляли заботы о собственной маленькой выгоде, о мелкой взятке. Даже его длинный нос наводил на мысли о крысиной морде.

И в то же время они были чем-то неуловимо похожи. Цепким взглядом. Собранностью Отрешенностью. Исчезни все люди вокруг, они бы так же сидели на лавке и не торопясь потягивали бы свой чай, согревая ладони. Только чтобы заметить это – надо было четверть столетия прослужить стражником у городских ворот, и научиться с одного взгляда определять, что за человек перед тобой, и сколько товара он решил тайком сбыть на столичных рынках. В чайной старика Дзо не нашлось ни одного привратного мытаря, и соседи вообще не смотрели на странную парочку.

- Как здоровье, Светлая Черепаха?

- Не хуже твоего, Засаленный Казначей.

Когда-то это беспокоило из обоих – вот помрет старый враг, который теперь уже компаньон, с кем тогда иметь дело по другую сторону схватки? Но если человек разменивает двадцать пятый десяток, сохраняя ясность мышления и твердость походки, то в глубине души он начинает верить в своё бессмертие.

Она отхлебнула из чашки.

- Какая всё-таки отвратительная в столице вода. Никак не привыкну.

- Твой новый воспитанник очень уж крут на расправу, придержи его за пятки, - чиновник делал вид, что слишком озабочен своими текущими интригами.

- Северная война? – черепаха видела его тревогу.

- Да, проклятые топи. Если там снова размножатся болгызы, мы их орды не удержим.

- Тебе просто лень переделывать всю работу. Втираться в доверие и подчинять новых людей.

- Светлая, тебе ведь тоже грустно было лишиться Хотки? Осталась всего ничего, а он так глупо поймал на переправе стрелу в горло.

Хотка, вождь повстанцев, три четверти столетия назад обступивших столицу, действительно погиб на редкость глупо, в паре шагов от престола.

- Этот осторожен… На севере всё так серьезно?

- Да. Теперь они приручили ящериц-мелли. Твари прячутся под тиной и плюются ядом.

- Не жалуйся, Засаленный, от твоих вздохов плачут только тушечницы… Значит, всё надо сделать быстро.

- Я и не собираюсь тянуть, светлая. Сдадим город в лучшем виде. Хуже будет, если твой очередной мальчик захочет всех крестьянами сделать или бессребреников на все должности расставить. Придержи…

- Злобы в крестьянах много, их так просто не удержать. Твой нынешний чего так людей мордовать принялся? И дюжины лет не прошло.

Одиннадцать лет назад войска нынешнего императора взяли столицу, и Светлая Черепаха было одной из его советниц. Как у предыдущего императора, и того, что был до него. Но она старалась не задерживаться в столице, и опеку принял чиновник.

- Он оказался слишком любопытен, - казначей посмотрел в самый темный угол чайной, будто надеялся увидеть там картинки из прошлого, - И вообще, ты слишком многих перевертышей пропустила в его ближний круг. Дорпан с самого начала умел оборачиваться вепрем. Хламиз, маленький такой юркий, стал белкой-летягой, ему постоянно требовалось летать между кораблями в порту... Нынешний решил не отставать, побоялся, что останется самым слабым из своих.

- Врёшь. Он ничего не боится, - трусость в своих будущих «внуках» она различала безошибочно и никогда не терпела.

- Значит, опасается. Это подходящее слово. Сначала пошли чары на подслушивание, потом пытался читать мысли. Сросся с дворцом, побратался с духом камня и ему открылись превращения. В первый раз он стал пандой, сожрал половину цветника перед покоями младшей жены. Выглядел добродушнее некуда. Я понадеялся, что он начнет так пропадать месяцами, как Юйзух, даже заказы разослал на всяких экзотических тварей, думал населить ими охотничьи угодья. Как же, разогнался… Парень в два счета смекнул, как сохранить разум в чужой шкуре.

- И его позвала кровь, - Черепаха придумала тысячу сказок, в которых новым правителям запрещалось пить красную горячую жидкость. Только не помогали эти истории. Слишком уж хочется остаться зверем с человеческими мыслями. А просто человеком во дворце оставаться совсем уж тяжело.

- Именно. Нынешний сразу понял, что для поддержания драконьего облика нужно пить человеческую. Ты не злись на себя, Светлая, что и этот не потянул. Он так просто не сгнил. Боролся, пытался найти заменители. Оно и не могло помочь, дракон не живет без человеческих смертей. Теперь, если он вдыхает пепел казненных, это тоже сохраняет ему разум..

- Ты что мимо смотрел? Утконосов понакупил. Это называется «помощь»? – с укором спросила Черепаха, - С налогами что творится?

- Война не ждет. Нынешний всегда знает куда ударить, чтобы выиграть. Он не ошибается с назначениями военачальников. Армия его уважает. Такой император сейчас каждую секунду нужен государству, - Казначей вздохнул, - Если бы он не стал летать по деревням и жрать детей, и не поднялась бы твоя заваруха, мы бы скоро победили.

Он в досаде отставил собственный недопитый чай.

- Я сожгу дворец, - она излучала решительность и беспощадность.

- Все духи Амхорских долин, в который раз? - беззлобный сарказм в голосе никогда не изменял чиновнику.

- Всего лишь в четвертый, Казначей.

- А толку то? Не в камнях дело. Государство стоит на сердцах людей.

- И потому столичные палачи так охотно бросают их на камни мостовых?

- Им далеко до жалостливых крестьян. Я слышал, они привязывают человека над стеблем бамбука, и того медленно протыкает насквозь? – отповедь сухим и черствым голосом чиновник тоже умел давить на совесть.

- Казначей, ты всё еще хочешь видеть непроходимую провинциалку или вообще деревенщину, - она отхлебнула чаю, давая ему время сострить, только чиновник придержал язык и стал слушать дальше, - Я прекрасно знаю, что дело не в постройках, не в здешнем воздухе или воде. Даже если мы перенесем столицу в какое-нибудь село, где сейчас готовы умереть за меня, то не успеет смениться второе поколение, как там уже будет новый дворец и новые духи государственных печатей. Просто в это восстание надо сжечь резиденцию императора. Счистить лишнюю гадость.

- Если твой новый воспитанник увлечется карами стяжателей и сожжет весь город, то армию будет не удержать на севере. Воспоследует еще одна битва или тяжелая война. Да и меня не привлекает должность писца в походной канцелярии, где над головой плетеная крыша.

- Жечь здесь всё и мне не хочется.

- Хоть в чем-то договорились… Кстати, совсем превосходно будет, если твой новый хилым человеком окажется. Когда от властителей годами не отстают врачи, это сильно упрощает дело.

- Слабосильный не смог бы начать войну. Нужна решительность, отвага и красивые победы в схватках.

- Это начинает надоедать, - покачал головой чиновник.

Черепаха прекрасно знала, что Казначей осведомлен и о благородстве новичка, и о его доброте – не брала же Светлая первых попавшихся? И Казначей знал, что она знает, что ему уже всё донесли. Только никак не получалось снять маски настороженности, которые они нацепили для разговора.

Светлая на минуту провались в воспоминания. Она была дочерью и сестрой неудачливых бунтарей. Отца повесили, старшему брату отрубили пятки, и он умер через неделю от гнивших ног. Тогда она в первый раз получила прозвище Черепаха, потому что всего боялась и вжимала голову в плечи. Только её еще называли Рыжей. Землю у семьи отобрали, и на будущий год она умерла бы с голоду. С мужем и младшим братом Рыжая Черепаха ушла к разбойникам, называвшим себя бунтовщиками – на юге постоянно кипит какая-то смута.

Много лет она жила по военным лагерям в разных ущельях и лесах. Растила детей. Муж и брат погибли в стычках с регулярными войсками. Сыновья научились ездить на лошади раньше, чем ходить, а за луки им пришлось взяться раньше, чем за стило. Она стала вести учет продовольствия. Потом, когда убили Роцула, стала ведать казной. Их шайка мало отличалась от прочих. Все придумывали себе пышные имена, обкладывали данью ближние деревни. Кто-то прятал у себя совершенно законного наследника престола, кто-то якшался с честными инспекторами или сектантами. Шли года, всё больше людей за глаза называли Черепаху старухой, однако уважительно кланялись. В бесконечной игре со смертью не было видно конца. Вернее, он был ясен всем – неудачная стычка с карательными отрядами. Но люди, как могли, отодвигали похоронную церемонию.

И только когда в год крапчатого пламени наводнения смыли весь урожай, случился большой голод, и юг поднялся на дыбы - её старший внук оказался одним из предводителей восставших. Он очень удачливо воевал - крестьянское войско не знало поражений, потому как терять воинам было нечего. Уже в столице, став одним из четырех соправителей, Торхуз отослал всю семью в родные края – было слишком опасно жить во дворце. К тому времени Светлую Черепаху по-другому и не величали: за ум, проницательность и совершенно седую голову.

Когда Черепаха выезжала из ворот дворца, уверенной в себе победительницей, императрицей-матерью, как называли её льстецы, она первый раз увидела Засаленного Казначея. В тот день она не запомнила его лица. Ещё совсем молодой чиновник, в толпе других, торопился на службу в монетный двор.

Прибыв в свой прежний стан, который к тому времени стал деревней, Светлая Черепаха начала собирать новую армию. На всякий случай.

Но чего не могла представить старая женщина, так это карательной экспедиции, которую затеял внук, ставший императором. Он ведь переродился, теперь его не пугало стяжательство, не претила ему кровь невинных. Император перепахал весь юг и засеял поля крестьянскими черепами. У внука возникли большие завоевательные планы, и меньше всего ему хотелось, чтобы под ногами путались люди из прежней жизни. А еще ему требовалось послушное крестьянство, которое молча даст налоги в казну и новобранцев в армию.

Седая Черепаха пыталась «достучаться» до внука. В его свите появилось много молодых чиновников из столицы, которые ограждали императора от старых знакомых и неприятных воспоминаний детства. Множество бывших разбойников оказалось в кандалах, так и не дождавшись приёма в императорском шатре, а ещё больше – сразу после разговора с государем. Однако, поступить так же бабкой император не посмел, воспоминания своего детства невозможно было отменить росчерком кисти и завитком чёрной туши. Во время их последнего разговора, на обеденной аудиенции, он хвастался новыми когтями, рвавшими железо, рассказывал о будущих каналах и кораблях, а когда она попыталась усовестить его, сорвался на крик и бросил в лицо Черепахе обглоданный костяк фазана.

Она поняла, что новый император будет еще страшнее предыдущего. Светлая никогда не расставалась с отравленными иглами, и тут же, еще раньше чем осознала своё деяние, попыталась убить внука.

Случайный казначей, который принес уже ненужные бумаги, не растерялся, схватил первую попавшуюся подушку и успел прикрыть ею императора.

Черепаха запомнила этот миг – она с короткой трубкой в руке, удивленный Торхуз, наполовину ставший драконом, от груди которого отскакивает подушка, принявшая на себя иглы. И кланяющийся чиновник чуть в стороне.

Она еще никогда не совершала такой громадной, чудовищной глупости. Попыталась убить человека, и не смогла. Захотела предотвратить усмирение родного края, а вызвала новые казни. Наверно, тогда она от жуткого стыда обрела своё хрупкое и ненадежное бессмертие.

Спасло Светлую Черепаху только то, что внук завершил превращение и на несколько часов стал драконом - тупым и яростным. Он сжег шатер, поубивал довольного много людей, даже из собственной свиты, но бабка его смогла уйти.

Расторопный чиновник мог бы сделать большую карьеру, может быть очутиться на должности первого министра. Но оказался куда как умнее многих своих сотоварищей. И никогда не поднимался выше второго советника государственного казначея.

Светлая Черепаха, пока новый император не слишком удачно пытался завоевать ближайших соседей, занималась всего лишь двумя вещами. Она копила силы и воспитывала правнука. Справедливость должна была стать его сутью. Черепаха видел, что не только её внук, ставший императором, растоптал своё прошлое – с ним от подворий своего детства ушли тысячи и тысячи воинов. Надо было вытравить из души будущего государя жадность и падкость на лесть, тягу к развлечениям и обыкновенную лень.

Когда правнук стал настоящим воином, а Торхуз потерпел очередное поражение, она попробовала снова.

В этот раз Светлая решила, что никуда не уедет, станет оберегать Хончуза, следить за ним. Это было предусмотрительно, и даже умно, только всё равно не помогло. Мудрая Черепаха умела вести разбойничью казну и знала, как делить добычу после очередной стычки. Доходы и расходы государства оказались совсем другим делом. Налоговые недоимки стали сниться ей по ночам. Она легко могла послать человека на смерть, если помнила его в лицо и звала по имени. Государственная казна требовала убивать тысячи людей одним росчерком кисти.

Хончуз брался за дюжину дел одновременно, давал сотни поручений, и успевал проверить едва ли пару. Времени вечно не хватало. А тут еще бесконечные войны на окраинах, бунты при самых низких налогах. Черствость начала проникать в его душу. Сердечность человеческая не выдерживала в этом проклятом дворце.

Так понадобились прежние чиновники.

Светлая Черепаха начала подозревать, чем всё кончится. В её присутствии у Хончуза получалось оставаться прежним собой, но стали ей нашептывать, что пробивается в нем звериная сущность – потому как без огненного драконьего взгляда ну никак не получается видеть насквозь всех этих тихих и незаметных секретарей. Светлая решила уехать.

И на выезде из дворца её снова провожал некий скромный чиновник, имеющий отношение к государственной казне.

Она его узнала.

В бешенстве приказала возвращаться. Светлая потребовала у правнука головы этого человека. Но Хончуз отказался. Ведь нет никакой вины за лучшим инспектором тайной канцелярии, а напротив, числятся сплошные успехи. И двух месяцев не прошло, как разоблачил «казначей» множество махинаций. Вот, кстати, и он. Скромный, тихий, в поношенном халате - рукава линялые.

Светлая почувствовала, что в этом дворце захлопнулись для неё все двери. Можно только уйти отсюда.

Хончуз переродился меньше, чем за семь лет после её отъезда. Задумал уничтожить свою прапрабабку, заодно с большей частью южного крестьянства. Еще никогда деревни по берегам Унзы и Ангонзы не выжигали та основательно. Светлая Черепаха пряталась, неделями не видела человеческих лиц, и ждала. Зато, когда основные силы армии ушли на север – на дорогах появилось множество нищенок-самозванок, выдававших себя за ту самую Черепаху, потому как народ стал чтить её имя.

- Светлая, Светлая… - тихо позвал её чиновник, - Не убивайся ты так по своим потомкам. Судьба каждого карает по-своему. У меня вот никогда не было семьи, ради которой можно взяться за меч.

- Ты же был женат уйму раз, даже не упомню сколько, - удивилась черепаха.

- На ком? В годы богатства у меня нет времени на семью, просто лишней минутки не находится. Да и на героя я совершенно не похож. Приходится платить красавицам. Это почти всегда кончается изменой и разводом, если только они не подпадают под государственно необходимые казни. В годы бедности кто на меня вообще посмотрит? – он поправил линялые рукава халата, - Или вдовы, которые хотят спокойно состариться, или совсем несчастные девицы. Они приносят в мою жизнь уют и удобство, но подлинной любовью там и не пахнет. В столице всегда много настоящих женщин, ради которых многие готовы поджечь море, но я никогда не буду интересен этим прекрасным созданиям.

Оба поняли, что за очередной душещипательной историей чиновник спрятал подлинную тайн своего бессмертия.

Однако же воспоминания о прежних временах ни к чему не вели, надо было заниматься завтрашним днем.

- Так что же ты хочешь сделать со столицей, Казначей?

- Город сдастся за пару недель. Ваше дело вполне привычное – убить дракона. Судя по тому, что я знаю, катапульты с каменным маслом у вас всегда наготове. Справитесь?

- Он не улетит к армии? – насторожилась черепаха.

- Нет, дворец держит нынешнего слишком сильно, - улыбнулся чиновник, - Любому императору до смерти хочется прикасаться к тем камням, восседать на троне или смотреть со стены на площадь. Этот без них жить не может.

- Хорошо. Убиваем, сжигаем дворец. Казним самых явных сволочей. Ты, кстати, не попадись под горячую руку.

Казначей оглянулся, пытаясь понять, не подслушивают ли их соседи, как будто уже сказанное ими не тянуло на отсечение головы. Но ближайшая компания грузчиков шумела слишком громко, чтобы услышать что-то крамольное в речах двух пожилых людей.

- Вам надо казнить самых больших казнокрадов и тех тысячников, которые помогали дракону в облавных охотах по деревням. И пусть тогда новичок провозглашает себя новым императором хоть на развалинах, хоть на чём. Лишь бы свою армию разделил.

- Это ещё зачем? – подозрительно уставилась Черепаха.

- Кто захочет вернуться на юг, пусть быстрей возвращаются, пока горожанами не стали. С новичком останутся несколько тысяч из самых преданных. А тех, кто повоинственней, на север отправим. Пусть из крестьянского ополчения они превратятся в солдат. Так и войскам спокойней будет, и нам. Страна отделается парой тысяч мертвецов.

- Это и всё, чего ты хочешь?

- Было бы неплохо устроить твоему воспитаннику серьезное нездоровье. Ты можешь отравить новичка? Не быстро, а так, чтобы через полгода ушел в могилу. Мне будет много легче.

- Вижу, ты остался такой же помесью змеи и скорпиона.

- Если хочешь, я помогу ядами. У меня богатая коллекция.

- Верю. Но второго такого подарка я тебе не сделаю.

- Точно?

- Ну, если ты только не согласишься стать первым министром и принять дела в свои руки.

- Нет.

- Ну вот видишь, Казначей. Ты пытаешься заставить всех вокруг платить за свою нерешительность.

- А ты, Светлая, не хочешь стать матерью народа? Забудешь прежние свои замашки, тебя перестанут называть захудалой атаманшей. Расстанешься с обликом толи ведьмы, толи вочеловеченой матери-земли, которой ставят дешевых идолов по деревням. А? Твоя слава заступницы и хранительницы будет сверкать с государственных алтарей. Обернешься императрицей, Светлая? Молчишь? Ну то-то же.

Они пытались убить друг друга – потратив на это занятие годы правления целых трёх императоров. Не помирившись до конца, ведь к подлинному миру не было никаких причин, Засаленный Казначей и Светлая Черепаха распределили обязанности. Крестьянка стала повивальной бабкой новых государей, а чиновник – их могильщиком.

Она улыбалась.

- Ты за эти годы ни разу не думал превратиться в дракона?

- Мне пришлось быть выхухолью, чтобы убежать из темницы, но с тех пор превращения меня не привлекают. Оборотень из меня сама знаешь какой выйдет.

- Не-а. Ты боишься власти. Боишься, что тебя окликают на улицах, о чём-то просят, а ты не можешь узнать человека в лицо. Потому ты вечно на третьих ролях и так редко отдаешь приказы об убийствах.

- Мимо, Светлая. Я и так почти не знаю лиц просителей в моей приемной. Хотя с убийствами у тебя явно проще. Но не настолько просто, чтобы самой стать драконихой.

- Не настолько.

- Ладно, хватит выяснять, кто из нас ближе к небу. Лучше давай решим, кого главными стяжателями посчитают.

Они начали перебирать имена, как хозяйки перебирают крупу. И действительно, эти министры и военачальники значили для них не больше, чем случайные соломинки в чашке проса. Лучше, если еда каша будет выглядеть чистой, но съесть её получиться в любом случае.

Сейчас, через год или пять лет – столица всё равно падет. Все полы во дворце делают из красного гранита, чтобы пролитая кровь не так бросалась в глаза. Дракона надо менять. Этот оказался сильным, но жестоким по мелочам.

Важнее было дать простор осуществлению долгосрочных задумок.

Чиновник не был простым проклятьем каждого нового императора, не для того сохранялся он ясность в глазах и жажду жизни в сердце. Казначей мечтал вернуть прошлую династию. Совсем молодым он застал время, когда императоры не менялись по прихоти очередных бунтовщиков, и не зависели от милости войск, постоянно пропадавших на границе с империей Тхёлко, а спокойно наследовали престол своих предков. Они умели, не зверея, править и по три десятка лет, и по четыре.

Засаленный Казначей искал не просто наследника – таких было много, ведь какой император без гарема? Он хотел найти нового властителя, который не поддастся чарам власти, а сможет править государством. Многих подходящих молодых людей он сделал секретарями, третьеразрядными писцами. Казначей надеялся вырастить первого министра, который сменит на троне очередного атамана, поверстанного в полководцы крестьянской колдуньей.

Светлая Черепаха не верила в таких людей – расчетливых и добрых одновременно. Старую династию она держала за оборотней, только превращавшихся не в драконов, а в каких-то других, тайных, тварей. Она мечтала найти человека, который сам откажется от власти, вернется на юг.

Оба собеседника, воплощения земли и города, справедливости и порядка – были готовы сделать очередной ход в своей подзатянувшейся партии.

А пока разъезды восставших всё ближе подбирались к пригородам.

Февраль 2009

Небытийная легенда

В одиннадцати долинах, что лежат меж отрогов Ятоунских гор, издавна жил народ селоров. Были селоры широки в кости и черноволосы, скорее храбры, чем умелы, многих врагов победили в бесчисленных схватках. Только не было между ними согласия, и часто воевали долины между собой.

Однажды удальцы из долины Альса, уйдя далеко на юг, разграбили большой купеческий караван. Среди тюков шёлка и кошелей с монетами нашли они и девять клеток со странными, полупрозрачными существами. Те походили на цыплят, только без перьев и глаз. Они странно кудахтали и норовили клюнуть пальцы новых хозяев. Воины решили, что это демоны и думали сжечь мерзких созданий. Но последний выживший купец из каравана, что ценил жизнь больше золота, и хотел увидеть семью сильнее, чем сохранить честь – поведал им о ценности волшебных птиц.

Маленькие фиоры, птенцы, ели всё без разбора. А взрослые фиоры с охотой пожирали не зерно или мясо, а всё неощутимое и мысленное. Если кормить птенцов рукописями, то взрослые начнут красть стихи из людских умов. Если скармливать птенцам тонкие часовые механизмы – станут они пожирать время. А если потчевать их человеческими портретами, то и людям придется несладко. Эти, в клетках, еще маленькие, и их можно обучить всему, чего пожелаешь.

Посмеялись воины над этакой сказкой, но их предводитель, Удай, промыслил выгоды от фиоров. Приказал он собрать все клетки и беречь пуще глаза. Купца же велел забрать с собой, пусть расскажет побольше.

Вскорости, как прибыли они домой и порадовали родных добычей – стал Удай всё больше времени проводить с птенцами. Поставил клетки во внутреннем дворике своего большого дома, сложенного из обтесанных камней. Под специальным навесом с ширмами, чтобы не тревожить. И каждое утро приходил, пытался приручить. А всем прочим – запретил приближаться к клеткам. Сто раз он написал на кусочках пергамента слово «трусость», и дал проглотить призрачным птицам. Тысячу раз слово «неповиновение». Они ели. Еще много чего написал Удай, и многих людей нарисовал, был у него талант к изображению человеческих лиц. И только слова «несчастье», «голод», «смерть» - не получалось склевать у этих птенцов.

И года не прошло, как стал Удай главным в долине, шайки всех местных удальцов подчинил себе, разбогател, приобрел всеобще уважение. Пусть еще маленькие, фиоры, уже могли многое. Но однажды утром клетки, в которых жили чуть подросшие птенцы, исчезли.Студенистые тушки бродили по двору, и невозможно было посадить их в новые клетки – ведь всякий, кто пытался схватить фиоров, тут же исчезал.

Не было и пленного купца, главного знатока, что долго вез волшебных птиц с юга. И хотя среди общего ужаса многим казалось, что его отправили в небытие первым – Удай понял, что тот сбежал. Иначе зачем забрал с собой подарки, которые получил от хозяев за данные советы? Потому, приказав домашним и близко не подходить ко двору, кинулся предводитель в погоню.

К вечеру Удай настиг купца – тот так и не бросил тюк с добром. Страшно избил его воин, желая услышать ответы на свои вопросы. Он их услышал. Пленный хотел отомстить. Птицы обитали в пустыне, но не потому, что любили жару, а потому что поглотили княжество, что было там раньше. Приручить их можно было, но кормить приходилось много, и ели они лишь из рук хозяина.

Ни клетками, ничем иным нельзя было удержать их. А убить можно было только одной вещью – рукожарным клинком. Надо, чтобы кузнец окунул руки в мертвую воду, тогда его коже не страшен раскаленный металл. И от начала до конца он должен выковать кинжал ладонями, пальцами и кулаками. Не трогая заготовку молотом, клещами, не кладя её на наковальню и вообще не прикасаясь к ней никаким иным металлом. Лишь тогда обретает клинок свойство рубить призрачную плоть фиоров.

Рассеченный на четыре части, умер купец в придорожной яме. А Удай бросился обратно, рассчитывая вернуться к утру.

Когда въехал он в родное селение – косились на него люди, и злоба была в их взглядах. Дом же встретил его запустением. Будто год прошел с его отъезда. Покосились двери, прохудилась крыша. Пусто было в комнатах. И жена, и оба сына, и тетка – все исчезли. Слуги тоже куда-то запропастились. По дворику ходили фиоры. Только его единственная дочь двенадцати лет, Тая, сидела рядом со студенистыми птицами, и лицо её цветом походило на придорожную пыль. Она рассказала.

Днем, когда он уехал, никто не смог удержать прожорливости фиоров. Хозяевами были птицы в доме, и вещь за вещью исчезала вокруг. Слуги убежали в страхе. Братья попытались убить птиц. Но ни сталь, ни огонь, ни большой камень не смогли взять их – как вода сквозь песок, стали просачиваться они сквозь все преграды, а лезвий и пламени просто не замечали. Братья ушли в небытие. Мать заплакала и прокляла птиц, но те бросились к ней со всех сторон – они еще никогда не клевали слез. И её тоже не стало. А тётя Долха просто умерла, сердце не выдержало. Тело вытащили двоюродные братья – сейчас они у себя, совет держат.

Что же Тая? Её не тронули. Она ведь тоже привязалась к ним. Когда все ложились спать, она пробиралась к клеткам и кормила птенцов всякой всячиной, ей нравились синие искры, что иногда проскакивали в их полупрозрачных телах.

Страшно закричал Удай и стал кулаками бить землю, однако вскорости затих. Воин лежал почти без памяти, и казалось ему, что корни растут из его тела, и никогда не сможет он встать. А по весне даст он побеги и прорастет среди двора ореховое дерево. Но не сошел Удай с ума, здоровая натура победила безумие. Пошевелился он, сел рядом с дочерью, а спустя короткое время сказал ей принести воды, если в доме осталась еще хоть одна чашка. Надо было жить дальше, думать, что делать. Разбираться с той бедой, что принес он в родные края.

Воин опасался, что соседи подожгут их дом, однако в сердцах их стало слишком много повиновения.

Следующим утром, он собрал большой сход в селении. Сказал он людям, что есть у них теперь чудесное оружие. И не остановит их никакой враг, и не одолеет никакая напасть, и не сокрушит никакая сила. А чтоб стали сами они много сильнее, и новое могущество принесло им богатство – надо чтобы весь народ селоров встал под одну руку. Под его.

Так он думал выиграть время, дать пищу волшебным птицам, и заодно исполнить свои давние замыслы, не зря же пропала почти вся его семья. А когда сход решил начать войну, и по обычаю выбрали командиров и гонцы пошли в разные концы долины поднимать людей, Удай специально отрядил экспедицию за мертвой водой. На восток, за море Борецов, где есть её редкие источники. Он послал туда своего самого верного подручного, Симая, дал ему половину денег, что оставались в доме после вчерашнего, и приказал не возвращаться без нужной жидкости. Еще Удай записал рецепты борьбы с фиорами на семи пергаментах, и раздал запечатанные свитки ближайшим друзьям и родственникам.

В первом же сражении птицы уничтожили разум командиров долины Ойса. И выкрали меч из руки главного ойского богатыря. Их дружина сдалась после получасового боя. Фиоры прошли по полю, уже оставленному войсками, отправляя в небытие все незнакомые им вещи. Удай назначил управителя, оставил при нем дочь с двумя птицами и сотней верных. Потом присоединил побежденных бойцов к своим, и двинулся дальше.

Уже три месяца в Сае, столице только основанного Ятоунского княжества, его короновали. Это был рассвет. Дымы не угасших ещё пожаров делали всходящее Солнце красным, и первый снег этого года, хрустевший под ногами и во многих местах залитый кровью, казался предвестьем грядущих сражений. Правильные ряды конницы и пехоты стояли по краям большой площади. И все жители Сая, что сгрудились в середине - были покорны Удаю. А кто не хотел добровольно изъявлять покорность, те просто желали быть, существовать. Короны по такому случаю не успели изготовить. Обошлись без венца - ему постригли голову в кружок и дали золотой меч из храма Ёкая, легендарного отца всех селоров. Тая стояла за правым плечом князя.

Можно было передохнуть.

Удай отрядил за мёртвой водой еще несколько экспедиций, неизменно держа всё в глубоком секрете. Он хотел получить нужную субстанцию с запасом. Но даже самой первой надо было ждать. Князь думал организовать большой поход, в котором птицы смогут наедаться до отвала, однако и боялся этого похода – ведь придется поссориться сразу со всеми соседями и потом бороться не на жизнь, а насмерть. Прочие страны захотят отыскать фиоров, приспособить их к своим нуждам. И что тогда случиться? Очередная пустыня? Но и без похода никак было невозможно, ведь новая большая единая армия жаждала добычи, славы.

Часто спускался князь в подвал, с крепкими дверьми и крестовыми, нависавшими над головой потолками, где жили теперь птицы. Смотрел на них, думал.

Тут выяснилось, что его дочь поладила с фиорами много лучше, чем он сам. Она еще при жизни родных дала им клички, различала по только ей заметным приметам, могла погладить и при том не рискуя исчезнуть. Даже воплощенное небытиё нуждалось в ласке. Тая сама поняла, что фиорам нужны не груды тел, но то самое неощутимое, без чего невозможна сама жизнь. Тогда они, уже выросшие до размера индюка, будут сыты и спокойны.

Удай смог лишь заставить птиц сводить с ума вражеских командиров, а Тая научилась приказывать фиорам красть что угодно. Обрадовался князь такому искусству собственной дочери, стал использовать в делах государства. Приговоренные к смерти стали обычной пищей студенистых мутноватых созданий, вместо книг и картин. Но теперь тела преступников не обращались в пустоту, и даже жизнь не всегда покидала казнимых. Умения совершать кражи, держать в руках меч, сидеть на лошади – они вдруг исчезали из их голов. Человек непонимающими глазами смотрел на переливающегося искрами фиора и уходил на чуть дрожащих ногах.

Ворам приходилось учиться ремеслу по второму разу – и чаще их забивали до смерти лавочники, прежде чем они понимали, с какой нежностью надо срезать кошельки. Бунтовщики становились как дети и радостно слушали объяснения, отчего это они прежде восставали против князя. Разные строптивые умники – хоть и мало их было в Ятоунском княжестве - забывали буквы и тупо разглядывали страницы книг.

Думал Удай, что в будущей войне можно не так явно выводить фиоров на поля битв, не превращать сражения в открытые поединки людей и нечисти. Стал дальше ждать мертвую воду, считая дни, и прикидывая, где сейчас самый первый караван. Приходилось устраивать армию такой, какой он видел её в империи Анор. Находить командиров потолковей, ковать оружие, учить воинов соседних долин не презирать друг друга. Надо было просто ждать весны, потому как зимой невозможно было собрать всё войско в кулак. В свободное время - как мало теперь его сталось - начали посещать Удая мысли, что и после похода не следует изничтожать всех птиц, а лучше оставить одну, двух. На всякий случай, и чтоб недовольные боялись. Но пока, еще до похода, извести лишних.

Новые командиры наперебой старались показать князю своих дочерей, а возникшие как из-под земли советники, начинали заводить беседы о необходимости оставить наследника, прежде чем идти в бой. Но гнал он их, не мог забыть жену и сыновей, не убирал из памяти прежнего своего счастья. И он дождался мертвой воды.

Когда, наконец, клинки были выкованы в подвалах княжеского дворца, – этих клинков было только шесть. Осторожный ныне Удай отрядил сделать дело людей, у которых были свои счеты к птицам. Троих фиоров князь решил оставить.

На закате в подвал, где теперь жили фиоры, из потайных дверей бросились добровольные палачи. И только успели пятеро из них вонзить клинки, как оставшиеся фиоры превратили людей в пустоту. А потом, расправив крылья они прошли прямо сквозь камень и нашли кузнецу, и её сделали прахом. Погиб и Симай, тот самый подручный, возглавлявший караван. Богато награжденный Удаем, в ту секунду мирно спал у себя дома, но просто исчез. Пустой халат остался на тахте. Той ночью ни один человек в Сае не мог быть спокойным за свою жизнь, и порой самому князю чудилось, как из стен выходят фиоры, и бесполезно искать укрытие от их не прозревших глаз. Но те, видно не разобрались до конца, не поняли, чей был приказ.

А наутро пришлось Удаю принимать парад, демонстрировать воинам четырех оставшихся птиц и объявлять войну. Народ подчинился князю – смесь алчности и страха хорошо укрепляет власть.

Пора было брать добычу.

Многое можно сказать о той войне, но сотни песен были сочинены воинами Удая и тысячи листов пергамента много позже историки превратили в книги – лишнее сказать проще, чем главное.

Князь поступил мудро, не уничтожив до конца ни одну из соседних держав, иначе бы селоры переселились в другие столицы и расточились среди многих племен. Ни разу не стал военным лагерем в городах, но лишь разрешал грабить их. Удай изрядно расширил свои владения, получив громадную дань и множество рабов. Война шла пять лет. Начиная от парада ужаса и заканчивая другим парадом, когда на новых границах установился мир, были подписаны договора, а разбогатевшие воины вернулись в свои новые дома.

Тае пришлось быть среди солдат, потому как фиоры стали слушаться лишь её. Перед ней разбегались армии, ей сдавались города, а полководцы первыми уходили из жизни, не дожидаясь, пока она вытащит из их голов сокровенное на всякой войне знание. Обычным воинам приходилось добивать уцелевших врагов и давить все те проявления недовольства,что вспыхивали там, где не было видно фиоров. Вылазки и мелкие восстания не утихали, и хоть поначалу многие ворчали на Удая, что не берет он главной добычи, не разоряет города до последней монеты, уже через три года все воины поняли его мудрость.

Черноволосая и зеленоглазая, с двумя косами до пояса, стройная, очень похорошевшая, Тая была полной хозяйкой лагеря. Ведь кто мог стать у неё на пути, постоянно окруженной четверкой фиоров? Кто мог что утаить от неё, мгновенно забывая причины молчать? И всё-то она увидала, и всего попробовала. Но злобности, жадности или подлости – в сердце не поселилось. Сражения и казни стали для неё работой, необходимостью. От подобных обязанностей жутко устают, и даже угодливые поклоны окружающих не в силах сделать интересной работу палача. Однако, понимая, что от судьбы никуда не деться, Тая начала прилежно вникать в дела воинского совета, внимательно слушать отца и пытаться разобраться в той мерзкой, но увлекательной субстанции, что зовется политикой.

Удай прикидывал, как лучше выдать эдакую доченьку замуж. Имелось несколько подходящих кандидатов – из старой родовой знати или из новой, что выдвинулась в непрерывных боях. Еще не поседевшие вдовцы, что могли переломить мозолистыми руками шею коню и не боялись ходить в атаку на фаланги врагов. Или их сыновья, пусть и менее искушенные в интригах, зато наделенные красотой и здоровьем молодости. При самом первом осторожном разговоре Тая обидно рассмеялась в лицо и отцу, и будущим женихам. От её полупрезрительных насмешек и чуть окаменевших губ те передумали свататься, а Удай лишь развел руками. Многие знали причину её отказа.

Молодой воин, Юсуй, из нищего и малопочтенного рода, в чей шатер она бегала чаще других. Не был он особенно силен или красив, ни даже военной удачей более других похвастаться не мог. Наверное, Юсуй умел не бояться воплощенной пустоты, что бегала вокруг Таи, или не презирать её за союз с силами тьмы. Мог говорить правду в лицо и видеть в Тае не только дочь правителя. Кое-кто, из наиболее бесхребетных льстецов, уже раздумывал, как принимать в первую семью княжества наименее заслуживающего почтения воина. Но Юсуй погиб в очередной мелкой стычке. Наконечник стрелы, засевшей в его спине, был отравлен.

Тая плакала на его могиле, полупрозрачные птицы, грузно переваливаясь на своих трехпалых лапах, заглядывали её в лицо и ничего не понимали. Она умудрилась отдать такой приказ фиорам, что каждый, идущий мимо надгробья, и не снимающий шапки – лишался волос. Авсякий, кто пытался эту могилу осквернить – головы. Надо сказать, что это был единственный случай, когда ей удалось перевести свойства птиц на самый обычный предмет – надгробную плиту.

Отец успел перехватить дочь, когда та после похорон слепо шла по лагерю, и горе еще не дало ей вздохнуть полной грудью. Вышел длинный разговор. В его шатре. Она кричала и обещала, что найдет виноватого, отыщет хоть за небом, и тот много раз будет жалеть, что не умер первым. Однако Удай, грустно смотря на фиоров, отсоветовал ей искать главного злодея. Удивилась Тая и прямо спросила, не он ли приказал смазать стрелу ядом. Миг этот стоил князю седых волос больше, чем самая жаркая схватка. Он честно сказал, что нет. Даже не знает, кто придумал этот заговор. Но если Тая отыщет виноватого и вот так, публично, расправится с ним – она пойдет против всего войска. Каждому из воинов хочется славы, богатства, власти. И всякий, кто застит Солнце другим, прыгая выше своей головы, её же и лишится. Лишь десять родов из всего народа селоров могут выставить претендента на её руку и сердце. Прочим лучше молчать.

Вспомнила Тая те интриги и заговоры, что уже наблюдала в отцовом шатре. А тут, как вовремя, к шатру притащили труп плешивого Хо, мелкого труса, известного своим воровством. С поклоном сказали Тае, что это убийца, что нашли у него яд, такой же. Пожадничал мерзавец, и не захотел выбрасывать редкую отраву. Печально улыбнулась Тая и с миром отпустила добровольных сыщиков.

Окрестные державы попытались сами добыть фиоров. Нелегким оказалось это дело. Купцу, с которого все началось, сказочно повезло напороться на осиротевший выводок. А чаще, чем в четверть столетия фиоры не неслись, и птенцов своих защищали очень упорно. Единственного добытого империей Анор птенца – приручить не получилось, не нашлось там второй Таи или просто птенец попался больной. Правда, врагам Ятоунского княжества удалось раздобыть рецепты борьбы с мутноватыми студенистыми птицами. Они выковали дюжину рукожарных кинжалов и наконечников для стрел. Только мало проку было от чудесного оружия: воины защищали фиоров яростней, чем собственных детей, да и сами птицы не давали себя в обиду. Второй рецепт, без которого не смогли бы выжить люди в поселениях вокруг той самой южной пустыни – требовал бросать в птицу горсть сушеного тысячелистника. Неведомо почему, боялись птицы этого порошка, убегали. Однако, это средство тоже не помогло. Толченая трава действовала лишь на диких фиоров.

Между державами установилось новое равновесие.

Так начался золотой век Ятоунского княжества. Дивно украсилась столица. Воздвиглись в Сае новые дворцы с ажурной каменной резьбой, расцвели сады, где круглый год на траву сыпались благоухающие лепестки, зажурчали фонтаны, что по праздникам исторгали вино. Щедрым человеком был Удай, и все его подданные могли полной чашей черпать из княжеской казны, рассчитывая на его милость. Каждое селение могло теперь похвалиться мостовыми. Многие ремесла первый раз завелись в долинах. Пришли на поселение чеканщики-ювелиры, стеклодувы, мастера булатных клинков. Появились местные шелковые ткани, а шерстяные и льняные – теперь не обходились без узоров. Умения духа тоже не обошли Сай стороной. Прибыли и художники, и поэты, и завелись среди селоров собственные хронисты.

Князь радовался, смотря на государство, и казалось ему, что искупает он грехи перед умершей семьей, что все счастливые дети своими улыбками оправдают князя на суде предков. Удай внял настойчивым советам своих мудрецов, женился, и ныне были у него новые сыновья, и новые дочери. Ни на миг не забывал он про них, старался, чтобы даже призрак фиоров не явился поблизости и старался научить всему, что знал сам.

Но все в княжестве понимали, что наследницей будет Тая.

Ей нравились и шелка, и украшения, и танцы – только власть привлекала не меньше. Она не забыла собственного бессилия перед лицом воинов, когда в одиночестве каждый богатырь был готов поклониться ей, но вместе они делали, что хотели. Решила Тая, что подобного не повторится никогда. Вернулась из похода она уже беременной, но ни одна живая душа не могла ответить, кто отец. Даже он сам. Тая теперь быстро и легко крала память людей, и сказать, где она была и что делала – не мог ни один соглядатай. Сына назвали Золкаем, в честь прадеда. По этому поводу ходило присловье, что внуку Удая княжество будет подчиняться охотно, ведь каждый воин разглядит в нём своего родственника. Еще судачили, будто отцом ребенка стал подземный дух Ярпенг, но много меньше охочих было повторять эту небылицу.

А когда прошло несколько лет, и Удай начал стареть, отдавая дочери все больше места на троне, возникла еще причина ни на миг не оставлять государство без присмотра. Их было даже две, ибо настоящее благополучие всегда могут выдержать одну напасть.

Ифилиты и ацары.

Удай так и не дознался у купца, кому тот вез птенцов, и хоть много разных ответов получил, ни один из них не был правдой. Ифилиты были сектантами из мелких, враждующих между собой королевств, раскиданных вокруг моря Борецов. Долго они мечтали заполучить фиоров, желая с их помощью возвеличиться, сплотить вокруг себя страны и народы. Но судьба решила иначе.

И вот стали они селиться в княжестве. Тихо и осмотрительно вели они себя, не уставали прославлять величие князя и красоту его дочери. Однако, неизменно добавляли, что маловато княжество, много большего следует добиваться. Прирученное небытие даст обильные земли и тучные стада. Были у них книги, с большим количеством пророчеств, каждое из которых обещало славу и богатство властителю фиоров. Учили они не бояться пустоты, ибо плоть слаба, грешна, только удовольствие может дать она, а вот пустота дает покой избранным. Много находилось людей, что поддерживали их и принимали обряд священия мертвой водой. Кому хочется работать, если добро легко отобрать у соседа?

Ацары были люди совсем иной закваски. Их сочинила Анорская империя, ибо еще десять лет назад в Ятоунских долинах слыхом о них не слыхивали. Проклинали они небытие, грозили вечными муками за единую денежку, полученную от нечистого разбоя. Демонами почитали фиоров. Кляли гордыню князя и не уставали напоминать страшную судьбу его близких. И у них имелись фолианты с пророчествами. Приходилось им говорить в полголоса и таиться по подвалам, ибо любой воин готов был убить их за поношение княжеского имени. Однако же, у них тоже находились приверженцы – как трусы, боящиеся фиоров, так и умники, что видели, в какую бездну может свалиться княжество.

Родовые жрецы селоров мало что могли сказать в ответ. В песнях и преданиях ничего не говорилось о полупрозрачных, мутноватых птицах, которые могут повергать в прах царства. Потому меньше становилось верных, приходили в запустение храмы и зарастали травой самые старые капища. И ничем тут не мог помочь бесценный дар птиц – ведь нельзя же выкрасть из человеческих голов жажду наживы, так чтобы люди оставались людьми? Или целиком убить желание богатства, славы, завоеваний? Не подданные тогда будут, а чурбаки. Лишая человека трусости, нельзя выкрасть весь страх из людских голов, ибо не проживут долго люди. Можно, правда, красть память о пророчествах новых сектантов. Но что делать, если человек, всё забыв, открывая старую книгу, искренне примет её в своем сердце. И во второй раз. И в третий.

А многие ворчали, что слишком усердно потчевал Удай маленьких фиоров обрывками священных текстов, ушла из народа вера и не вернуть её никогда.

Была весна, и цвела акация, и был первый удачный заговор против князя.

В тот день Тая танцевала на большом майском балу Теплых ночей. Очередной кавалер пытался привлечь её внимание, они кружились среди других пар. Благовония, мерцающие блики светильников, мелодии свирелей. А Удай, не любивший новомодных увеселений, выслушивал прошения в задних комнатах дворца. Это была одна из тех многочисленных обязанностей, которые князь сам на себя возложил, и которые неукоснительно соблюдал. И от очередного просителя, небогатого многодетного ткача, он получил нож в печень.

Когда утихла первая суета, и связанный убийца лежал перед умирающим князем, Тая стояла тут же и ничем не могла помочь отцу. Лекари прикладывали к ране целебные травы и пытались плотнее наложить повязку, но простым глазом было видно, что они уже не надеются на счастливый исход. Пошевелился убийца, разлепил разбитые губы и сказал княгине, что ждут её великие дела, и он всего лишь освободил ей дорогу. Ни тогда, ни позже не удалось разузнать – ифилит он или ацар, тот сам уже этого не понимал. Однако Тая, в миг, когда умер отец, во исполнение дочернего долга, страшной тенью прошлась и по тем, и по другим.

В ту ночь лишились многие ифилиты кожи. И лишились многие ацары костей. А каждый пришлый проповедник забыл, как говорить. И как дышать.

На всякий случай.

Утром она стала полноправной княгиней.

Казалось, что всё вернулось на круги своя, как в лучшие годы. Приходила дань от соседних государств, строились дома, плодился скот. Но исчез покой.

Все знали теперь, что лишь на биении одного сердца держится непобедимость княжеских войск, и сердце это принадлежит женщине, пусть она и убила людей больше, чем величайшие герои прошлого. И никуда не делись ифилиты, провозгласившие эру предсумеречного покоя. Множились ацары, называвшие княгиню ведьмой. Надо было что-то делать.

А Тая не делала ничего.

Нет, власть она держала крепко. По-прежнему помнила всех сотников княжества, знала в лицо всех чиновников и лично проверяла казну. Когда же соседи пощупали границы княжества мелкими набегами – их войска понесли тяжкие потери, и много осталось идиотов после явления фиоров на поле боя. Под корень извела Тая даже разбой: пришлось ворам и ночным труподелам выходить драться из своих ухоронок и биваков, защищать свое самое дорогое. Ведь зачем искать налетчиков по урочищам и лесам, когда можно красть души у их семей?

Но она не понимала, как жить дальше. Ифилиты были ей противны, потому как слишком любила она жизнь, и та смерть, что уже много лет не отходила от неё дальше пяти шагов, вовсе не казалась ей священной. Ацары были её врагами. Их она убивала при первой возможности, однако не удавалось ей вывести всех.

Потому решила Тая – пусть идут года, пусть рождаются дети, пусть мужают юноши и хорошеют девушки. И все привыкнут к такому порядку вещей. Перестанут его оспаривать. Княжество устоится в новых границах. Надо лишь перетерпеть, переждать.

И она стала ждать. Заодно развлекаться.

Храм в память отца. Летний праздник по случаю конца траура, на котором она танцевала в бордовом платье цвета крови поверженных врагов. Очередной фаворит, Ёрук. Правда, оказался болтуном. Новый мраморный дворец. Осенний карнавал, и златотканое платье, цвета падающих листьев. Свежий партнер, который ничего не спросит у старого, потому как старый забыл. Фонтаны на площадях Сая, что заработают в следующем году. Каштаны в новых садах, что распустятся по весне. Дальняя крепость, на холмах Урдег, что закроет путь грабителям и не даст уводить скот. Первый виноград на горных плантациях. Праздник начала зимы. И, разумеется, превосходное платье и очередной кавалер, ему под стать.

Год за годом, год за годом. Разве только родился второй сын, тоже от забывчивого отца.

Только надо казнить ровно столько людей, сколько необходимо. Красть из умов неповиновение. Воровать бунтарство. Тонко, элегантно. Становиться матерью народа.

Все новые ходы выискивала Тая в воровстве. Могла похитить любовь, могла – вдохновение. Умела выкрасть случайный порыв души, вспышку ярости. Почти научилась воровать ифилитскую ересь, только люди часто оставались безъязыкими скотами после её опытов.

Но вот стала она отдавать птицам новый приказ. Впервые случилось это в садах, в пору сбора урожая. Тая с ближней свитой, устроила маленький праздник. И, заодно, по церемонии, клялась не истреблять плодов земли. Все заметили яблоко, спелое, красно-золотое, что сорвалось с гнущейся ветки, и готово было стукнуть княгиню по макушке. Тая с фиорами на миг исчезла. Испуганный вздох, и вот она снова среди людей, а яблоко валяется у неё под ногами. Удивленно посмотрела Тая на краснобокое яблоко, на приближенных, и рассмеялась, хлопая в ладоши. Княгиня уходила в небытие. Но не совсем. Она крала время бытия у самой себя.

Не сразу сообразили подданные княгини, что из этого последует.

Скучно ведь жить, пусть и самой деятельной правительнице. От карнавала до карнавала, от праздника до праздника. Даже власть скучна – ведь между отдачей приказа и его исполнением всегда проходит вечность. И мелочи, они так утомляют. Надо ведь красиво повелевать, подписывать исторические документы, закладывать новые здания. Но к чему рутина каждодневного труда, вся эта изнанка управления государством? Помощники справятся и без неё, ведь их всегда можно проверить. Пусть же будет у неё сгущенное существование, как если бы весь год состоял только из праздников.

Тая начала жить пунктиром. Она крала у судьбы вначале часы, потом и дни. Глотала серые дождливые осенние вечера, разменивала лишние ночи. Исчезала посреди бала – и появлялась за сутки до следующего. Надо ведь отоспаться перед праздником? Стала заниматься делами лишь дважды в неделю. Пришлось заводить специального человека, что дежурил в тронном зале и каждые полчаса переписывал сводку важнейших событий и скандальных происшествий. Ведь никто не знал, когда пожелает возникнуть княгиня, а всё срочное и необходимое – надо было рассказать ей за пару минут.

А потом Тая сообразила, что не стареет на украденные дни. Верней, убедилась в этом, потому как и раньше знала, что уходит она туда, где нет времени. Какая женщина может устоять против такого соблазна? Тем более, когда первые морщинки уверенно собираются под глазами и по утрам хочется разбить злое зеркало.

Княгиня стала меньше обременять подданных своим присутствием. Ежедневной рутиной начал управлять государственный совет. Правда, не смогла она украсть идею воровства из голов его членов, так, чтобы те еще могли работать. Но решила, что не объест княжество сотня советников.

Многие селоры, из тех, что оставили военное ремесло и взялись за торговлю, решили, что жить стало еще лучше. Не множатся расходы на княжеский двор. Нет страха косо посмотреть на княгиню, с пьяных глаз сказать чего лишнего. Ведь так возросло мастерство княгини, что фиоры преступников даже не лишают умения дышать, а так, просто всех подельников забыть заставляют. Спокойствие совсем рядом, стоит протянуть руку.

Ифилиты между тем множились, искушая храбрецов славой. Мелкие стычки на границах не утихали окончательно. Карательные экспедиции наведывались в столицы соседних государств, иногда Тае приходилось сопровождать их, но со всё меньшей охотой делала она это.

Рос её первенец. Превратился в стройного как мать и сильного как дед, черноволосого, юношу. Умные глаза, быстрые движения, тонкие пальцы. Его учили скорее расчетам, чем фехтованию, скорее танцам, чем верховой езде. Двор пытался сделать из него обыкновенного монарха, как в сопредельных странах. Мать он видел редко.

Отвыкли подданные лицезреть свою княгиню, пусть и висели её портреты в каждом богатом доме.

Была осень, и шли дожди, и вырос новый заговор. Почти мятеж.

На балу, среди горящих свечей, вальсов и сотен отражений в зеркалах, вперед вышел её сын. А с ним полсотни довереннейших её советников. Они с поклонами заявили ей, величественной, сверкающей диадемой, кольцами и ожерельями - что необходима война. Настойчиво доказывали необходимость большого похода, что возродит старые традиции. Битвы принесут больше славы, богатства, земель. Хватит развлекаться и накапливать могущество.

Спешно ушли из роскошной залы все посторонние, и осталась Тая лицом к лицу с сыном и его приверженцами.

Долго смотрела она на Золкая, и поняла, что этот юноша семнадцати лет не лжет. Он вправду желает войны. И наверняка будет воевать. Для верной, легкой победы ему необходимы фиоры. Пусть мать научит его отдавать приказы этим птицам, а сама спокойно подсчитывает добычу. Жажда славы стала сердцевиной его существа, самой сутью, и нельзя её вырвать.

И советники, что толпятся за ним, желают государству добра. Расширения границ, увеличения казны. Ещё больше уважения в глазах соседних стран.

Но видела она, что превратят они земли в пустыни. Слишком пахнет от них ленью и ифилитской ересью. И уж совсем невозможно научить Золкая управлять взрослыми фиорами.

Отстраненным голосом спросила она, есть у сына дети? Услужливый голос из задних рядов заметил, что одна из фрейлин уже беременна от него.

Кивнула Тая – и украла полсотни лет жизни Золкая. Не времени мира, что переваливается вокруг тысячью красок, но времени тела. Поседели его волосы, согнулась спина, скрючились пальцы. Юноша обернулся стариком.

Ужаснулись заговорщики, ибо если так она обошлась с сыном, то что для княгини их жизни? Хотели броситься на неё всем скопом и у многих обнаружились рукожарные клинки. Другие попытались бежать или молить о пощаде. Начался грандиозный кавардак, когда все пытались убежать в разные стороны, но мешали друг дургу. Лишь двоим не было дела до криков. Золкаю, который плакал, глядя на свои пальцы, и ей, мерцающей по залу, как солнечный зайчик.

Половина людей, забыла кто они и откуда. Ифилиты, или те, кого она сочла таковыми, по старой привычке остались без кожи. Сыну Тая приказала уходить в скит. Молиться. Чем выше в горы, тем лучше.

Полгода Тая держалась вполне пристойно. Забросила праздники, забыла о танцах. Собрала новый государственный совет. Прошлась по границам. Повывела казнокрадов. Дождалась рождение внука. Взялась за учебу младшего сына, Дзатая, и добилась, чтобы он перестал вздрагивать, когда она заходила в его покои. Перетряхнула военные дела и проследила за устройством арсеналов.

Нашла деньги на мощение дорог через перевалы. Заложила цепочки караван-сараев вдоль новых торговых путей. Устроила каменные сторожевые башни по границам. Сады у каждого постоялого двора. Наконец, чтобы понять, насколько умножились поданные – Тая затеяла перепись населения.

Многое она успела сделать. Но иногда, замирала подолгу и думала, можно ли было повернуть дело иначе, не превращать сына в старика. И после того, как родился внук, снова начала по десять раз на дню смотреться в зеркало. Взялась за румяна и белила. Зашептались по углам портные и ювелиры. Очередной кавалер смог гордо вышагивать рядом с ней на балу.

И пошло воровство времени. Скучный день. Дождливая неделя. Стылый месяц.

Только в этот раз Тая пропалывала двор, как селянин пропалывает поле. Ни один советник не мог спокойно лечь спать – в полночь могла она явиться к нему и заставить забыть все причины молчать. Каждая из нянечек внука и все наставники младшего сына знали о бренности бытия, представляли, по какому тонкому льду ходят. В таких условиях плести заговоры – себе дороже.

Еще несколько лет намотались на бесконечную катушку с нитью времени.

Было лето, и пыль заслоняла солнце, и сложился третий заговор.

Ей никто не грозил. Ни на чем не настаивал. Просто в пустой комнате ждал её советник отца. Уже совсем седой, с лицом похожим на плесневелую курагу. Перед ним, на маленьком кедровом столе, лежали четыре кожаных футляра. Тая очень хорошо помнила эти футляры, потому как через несколько дней после гибели семьи ей самой приходилось заливать их сургучом. Там хранились предписания по борьбе с фиорами. На столе не было ни крошки сургуча. И футляры были пусты. Надо было поговорить.

Старик-советник закашлялся, и спросил у княгини, многих ли она казнила за последний месяц своей жизни. И у многих ли отняла память.

Тая удивилась такому вопросу, и заметила, что все они были виновны.

Не отрицал этого собеседник. Лишь заметил, что виновных становится всё больше. Он – последний, кто начинал историю, кто грабил тот самый караван с фиорами-птенцами. И никогда ему не признать воплощением тьмы девчонку, что на его глазах выпрашивала у отца игрушки. Вот остальные могут это сделать.

Намекнула Тая, чтобы старик выражался явственнее.

Тот ответил. Многие хотели бы убить её и управлять фиорами. Многие – убить фиоров, а она пусть доживает. Но убивать надо вместе, иначе ждут княжество великие бедствия. Об этом догадываются все умные люди. Однако, если убить всех пятерых, тоже не будет ничего хорошего. Тяжелая война с соседями, они ведь хотят рассчитаться за прошлые унижения. Равно невозможно оставить всех в живых. Продолжатся казни. Правда, в том, что многие уже не могут упираться в этот тупик. У людей сил нет. Найдется отчаянный ацар или просто сумасшедший. Или заговор удастся. Скорее всего, будут убивать фиоров, все бояться оставить их без хозяйки. А ежели будет она быстрей и решительней всех покусителей, то селоров не станет. Народ обернется стадом, трусливым и покорным. Надо решаться, девочка.

Села Тая напротив старика, с натугой вспомнила его имя – Кмаргай – и спросила, есть ли у него способы помочь беде.

Вздохнул Кмаргай и продолжил. Если желает Тая править – надо делать это каждый день. А если желает веселиться – пора отдавать власть. Выбор за ней.

Уж не ему ли, не шайке казнокрадов править страной? Или подыскал он более достойного кандидата на трон?

Зачем вообще отдавать корону, рассуждал старик. Тая пусть остается княгиней. В целом свете нет человека, кто мог бы так общаться с фиорами. Да второго такого сердца, что может понять воплощенную пустоту, не будет еще сотню лет. И как объяснить народу нового владыку? И как предотвратить дружный поход соседей? Пусть будут править советники.

Так ловко повернул Кмаргай разговор, что вскорости решали они только одну задачу – кто и как будет назначать советников.

Старый воин Удая с княгиней целый день обсуждали мелочи. Слуги вносили пергаменты, еду, ставили канделябры, а разговор всё шёл и шёл.

С тех пор Тая стала появляться только на шести больших годовых праздниках, блистая новыми украшениями и платьями неземной красоты. А в Ятоунском княжестве завелось народовластие, потому как всем миром люди избирали советников.

Ныне идут редкие сражения на границах, мелкие уточнения рубежей и размера дани. Ифилизм стал общей верой, только люди особенно не усердствуют в исполнении его заветов. Все помнят об ацарах.

Но когда-нибудь Тая поймет, что красота её ушла окончательно. Что кавалеры – хотят денег и только их. Что она теперь одинокая старуха и нет для неё настоящей любви, потому как сын, внук, сводные братья и сестры лишь по праздникам вспоминают её лицо. Обрыднет ей веселая жизнь. И воля станет крепче страстей, и величие засияет ярче покоя. И мощь государства останется единственной опорой души.

Что будет тогда со вселенной?

Июнь 2006

Пределы благословления

В княжестве Ё начинался семнадцатый год правления.

Крестьяне и чиновники единодушно ждали распри в борьбе за трон умирающего князя, и надеялись, что хотя бы война богов, что бушевала в небесах Ойкумены с лета, обойдёт их княжество стороной.

Морозы, которые волнами накатывали на деревни, так что в одной люди замерзали насмерть, а в другой лишь изморозь на пашню ложилась. Грозы, с молниями, в щепки разбивавшими храмы уездных покровителей. Самые преданные воины, ударявшиеся в амок посреди государственных церемоний, чтобы истребить княжеское семейство...

Многие уже и не знали кому молиться.

Потому как было у владетельного князя шестеро сыновей, и два старших близнеца не могли поделить власть, а он слишком верил, что их клятвы сохранят силу после его смерти.

Командир столичного гарнизона – не толстый и ленивый побочный сын князя, а Минж, настоящий, уже водивший войска в бой военачальник – понял, что пришло его время.

Но знал он, что для прямого мятежа просто не хватит сил. Да, многие пойдут за ним, в память о былых подвигах, но Небесный старец, покровитель княжеского рода, не даст удачи. Найдется предатель. Подвернётся нога в миг решающей схватки. Просто будет немного яда чашке чая… Ещё он знал – как очень немногие – что правитель надеялся вовсе не на клятвы сыновей, но на то, что Небесный старец убьет одного из близнецов в миг смерти родителя.

Потому ночью вошел в храм своей небесной покровительницы, богини любви и мудрости Колвы. Некогда ему было молитвами вызывать её. Не рискнул он убивать какую-то из жриц –это верное средство призвать божество, только небожители после такого или сразу карают хулителя или мстят изощренно, с подлостью, насылая тяжелые болезни. Потому просто сжег перед алтарём свитки из храма бога воинской доблести Халира, который ограбил еще до заката.

Богиня пришла – юная, худенькая крестьянка в сером плаще. Такие чаще всего молились ей…

- Когда творят подобное богохульство, обычно мечтают убежать подальше, со всей своей семьей. Но нет у тебя семьи, - этой крестьянке недоставало скромности, она смотрела прямо в глаза.

- Я хочу стать новым князем.

- Воздвигнешь мне храм? – она улыбнулась, - Многие обещали такое….

- И они проигрывали войну. Я воздвигну храм и тебе, и Халиру. Той дюжине, которую ты выберешь…

- Дальновидный воин, - богиня подошла чуть ближе, – ты решил взять в союзники некоторых из небесных господ, прочие храмы разорить, а после обнести княжество стеной? И всё тут останется неизменным?

Аромат сирени и яблок. В ней непостижимо весна и осень, и казалось, что если выкинуть из головы все лишние мысли, то непременной поймешь, как именно.

Минж сжал кулаки.

- Нет, Колва. Я завоюю Ойкумену – для тебя, и для той дюжины богов, что ты назовёшь сегодня.

- Хватит ли у тебя сил, воин?

- О силах я просил бы других богов. Мне нужна толика удачи, без которой не бывает никакой любви. Чуточку предчувствия. Умная мысль перед боем. И, самое главное – я хочу тебя в жены.

- Это говорит мне военачальник – каких сотни? – она засмеялась.

- Твой храм в княжестве Оу - сожгли. Просто повысили налоги, твои жрицы не заплатили, а помощи не дождались. Столица княжества У в синем огне. У-чен решил приносить жертвы богу огня, но бог потерял меру, князь теперь не может остановиться, пока не сожжет всех своих подданых. В княжестве Ий ручьи повернули вспять – потому что бог реки поссорился с богом притоков. Наводнения уже погубили урожай. Я люблю Ойкумену – и я хочу любить небо. Нельзя победить лишь внизу, забыв про горний мир. И вам не будет мира, пока у людей распря.

Появился в руках у Колвы веер, взмахнула она им – и вот уже двенадцать призрачных силуэтов стояли вокруг молодого героя.

Как мысль быстры боги…

- Отчего ты не пошел к Небесному старцу, воин? – казалось, что эти слова произносит вся дюжина.

- Князь надеется, что Старец нарушит свою клятву не поднимать руку ни на его род, убьет одного из близнецов. Но в дни небесной войны тот побоится умалить честность своего слова. И скажет о том близнецам. Если будет честный поединок, то они убьют друг друга, и войны не избежать, а если начнутся интриги – не избежать тем более.

И была клятва – дюжина обещала молодому военачальнику, что не обделит его удачей, силой и умом, пока тот устанавливает справедливость-Хо, дает людям достаток-Ке, пока храбр в бою точно Халир, весел будто хмельной Зо…

Военачальник поклялся собрать земли Ойкумены под свою руку и никакими другими именами, кроме дюжины, не называть людские добродетели.

Никогда.

Потом одиннадцать богов исчезли.

Минж посмотрел на Колву, и понял, что платье на ней с каждой секундой становится прозрачнее, а улыбается она точно как соседская девчушка пять лет назад.

В храмах богини любви все алтари устланы белой овечьей кошмой…

На утренней аудиенции, делая больному князю обычный доклад, Минж выхватил меч, и единым движением снес головы обоим претендентам. Несколько солдат из городского гарнизона помешали охране расправиться с покусителем, а тут представился и сам князь. Через большие дворцовые ворота уже ехали всадники в тяжелых доспехах, и многие поняли, что правящий род княжества Ё лишился благоволения небес.

Минж не стал истреблять всех родичей покойного правителя, а взял в наложницы его старшую дочь – показав себя человеком благородным.

Но столичные храмы Небесного старца сгорели в тот же день, равно как молельни и кумирни, купели и ступы, изваяния и алтари всех ложных божеств.

Так началась его большая война.

Ни сам Минж, ни один из его советников, не думали, что она продлиться так долго.

Что придется по клочку завоевывать земли, утверждая на них единые меры и начертания иегроглифов, что дважды сгорит флот на Красной реке, что придется четыре года осаждать столицу княжества Яу, а внутри городских стен, под защитой бога времени, пройдет лишь месяц.

Но каждую весну князь приходил в храм богини Колвы – и кроме любви, она дарила ему молодость. Он же неизменно прославлял дюжину истинных богов, сурово карая за почитание любого другого образа.

Его жены рожали ему сыновей и дочерей – было кому принять власть. Мудрецы в дворцовых библиотеках поведали все сказания Ойкумены – и Минж представлял, что ждет его на небесах, хотя и не мог сказать наверняка. Легенды всегда в чем-то, да расходились.

Наконец, удалось покорить остров в рассветном океане – бог ветра, тамошний покровитель, мог разметать любой флот, но бессилен он оказался против челнов, притопленных всего на пять локтей ниже уреза воды. Бог здоровья Хаё дозволил бойцам снова и снова дышать спертым воздухом, сколько бы не налегали они на вёсла…

Той весной владыка Ойкумены Минж объявил большой праздник, причину которого, к удивлению подданых, до поры оставил в секрете.

Он помиловал многих из преступников – даже умышлявших на него лично – но не против дюжины. Раздал вдовам и сиротам пятую часть малой государственной казны, с непременным условием усердных молитв. Подарил многие земли из своих личных имений обедневшим крестьянам, лишь бы каждый из них воздвиг маленький домашний алтарь.

Пригласил на пир всех сколько-нибудь знатных и прославенных людей Ойкумены, отчего население столицы утроилось.

А в ночь перед началом праздника – отправился в храм Колвы.

Осторожно ступал он по мозаике и говорил приглушенно.

- Пора.

- Чего же ты хочешь, владыка? – спросила его дюжина призраков.

- Настоящей свадьбы Земли и Неба.

- Разве я не твоя жена? - улыбнулась Колва, - Клянусь, все эти годы я была верна тебе, ни один другой мужчина не коснулся меня.

- Настоящая свадьба, это обряды, о которых объявлено хотя бы за день, и все видят новую семью, - улыбнулся в ответ Минж.

- Ты хочешь стать одним из нас, - бог мудрости поставил новую завитушку на черепаховом панцире.

- Да.

- Тут и возникает главная сложность, - вздохнула Колва.

- Думаете, я захочу стать главным? – богам всегда надо говорить правду. Она лучше любого крика.

- Захочешь, но сложность не в том.

Теперь Минж не понимал.

- Все те годы, что ты воевал, любимый, все военные кампании, что планировал, ты не думал, что исполняешь волю неба. Мы все оказались лишними в твоих замыслах. И наша дюжина просто убирала силы враждебных покровителей.

- Я никогда не… - но она коснулась пальцами губ владыки Ойкумены, и тот понял, что надо помолчать. Сирень и яблоки всё еще кружили ему голову.

- Когда-то я была дочерью пастуха, из варваров. Меня взял в жены бог хмельной страсти, имя которого сейчас уже почти позабыли. Но то, что мне начали молиться люди, муж мой, не отменило моих собственных молитв, вот ни на столечко…

- Стать небесными жителями могут лишь те существа, что верят в еще одно небо, над первым. В то, что высшая воля тоже облечена в свой ум, в свою форму. А ты веришь только в людей и голые законы... Каждого из нас когда-то сделал богом другой небожитель – и продолжайся на небесах война, ты бы с кем-то договорился. Но вот мы все, кто остался из богов, говорим – в горние врата тебе не войти. И управы твои храмами не станут.

Сжал владыка кулаки, и ощутил, как воля его, так привыкшая к победам, сейчас толкнёт его вперед, в битву, потому как не посмеют они убить…

Но тут ближайшая колонна в храме стала зеркальной – отразила владыку и дюжину призраков. И понял Минж, что седеет с каждой секундой, пусть и не до конца. Чуть усохла его фигура, чуть согнулась спина. Всякий мог бы узнать Минжа, но понял бы, что тот постарел.

- Муж мой, много лет я обманывала тебя, да и всех прочих, - Колва провела пальцами по его седеющим волосам.

- Не считай нас коварными скупцами, владыка… - богиня семейного очага, Гайра, улыбнулась ему, - Скажи ты в первую ночь, что хочешь помощи лишь восьми богов, мы бы отказали тебе. Нас не может быть меньше дюжины, да и то недолго. Иначе мы утрачиваем свободу и не можем улыбаться смертным. А ты, Минж, рано или поздно, станешь Единым. В тебе не останется ничего живого и подвижного, и небеса забронзовеют…

И такую легенду тоже слышал владыка, хоть и не считал её правдивой.

- Праздник будет по случаю свадьбы твоей дочери, она выходит за бога достатка Ке, и станет тринадцатой, - хором произнесли призраки.

Шагнул вперед Ке, предстал во плоти, и наполнил храм золотым сиянием своего халата.

- Войны земли и неба не будет, любимый, - Колва отступила от него, и понял Минж, что не выйдет поссорить богов между собой, или торговаться с ними, или угрожать им чем-то серьезным. Его трудами у них есть всё, чего только можно пожелать. А благодарить он будут так, как сами пожелают.

- Ты не сможешь объявить войну всем нам, - дюжина сказала, как один. Или, быть может, это просто звучало эхо его мыслей.

- Правда ваша, небожители, - грустно засмеялся владыка, - Пусть так и будет. Пусть… эта свадьба принесет достаток на три поколения.

За столько лет войны он научился проигрывать.

Вышел он из храма, и дюжина сопровождала его.

Была свадьба, когда бог Ке и его первая наложница танцевали на глади дворцового пруда, а по всей столице совершались невиданные чудеса.

Люди решили, что владыка поступил мудро, не раскрывая заранее суть праздника, а еще он любит подданых, потому что обменял свою молодость на благополучие Ойкумены… Правда, придворные быстро заметили, что он больше не чует никаких запахов.

Много лет еще правил Минж, и ко дню его смерти было уже две полных дюжины небожителей.

Сменялись династии, случались новые небесные войны, начинались новые эпохи. Уже никто из обычных людей не может вспомнить имени дочери Минжа, которая в день свадьбы почитала себя счастливейшей из смертных. Да и полную дюжину тех лет не назовёт.

Но все в Ойкумене помнят имя человека, что собрал её под своей рукой.

Потому как, даже если не получится стать единственным, иногда можно быть Первым.

2019