Сказки потерянного города

Принята жертва

Вдыхать воздух становилось всё труднее: горячий песок забил нос, облепил опухший сухой язык, выстилался портьерами на щеках. Зубы покрылись алмазной пылью – песок облепил эмаль и застыл, словно драгоценная порода.

Эврону казалось, что он превращается в огромную живую гору, в недрах которой всё ещё клокочут горячие воды крови и трепещет жаркое сердце, но внешне уже ничто не напоминает в нём человека – плоть превратилась в один каменный монолит.

Впрочем, он никогда и не считал себя человеком. Всего лишь человеком. Он верил, что боги уготовили для него особую жизнь. Раз он один выжил из всего гнезда, раз смог добиться признания и почёта. Смог доказать, что ариды не безмозглые головорезы, а истинные воины, живущие по закону чести. Но Эврон не предполагал, что его такая многообещающая жизнь так внезапно и бесславно прервётся:

– «Сдохнуть в этой проклятой пустыне, пожалуй, худшая из кончин…» – слизывает песок с потрескавшихся губ, думал воин. Ему казалось, он пробует на зуб лёд. Сознание, отбрасываемое волнами бреда, уже погружалось в душное, чёрное небытьё, в чёрную, вязкую мглу пещеры, которой казалась собственная голова. – «Нет, пожалуй, быть зарезанным в каком-то переулке, пропахшим аммиаком и изрыгнутой пищей всё же хуже…»

Виски сдавило. Арид хотел сжать пальцы, ощутить в ладони рукоять крекодьерского клинка, но руки уже не слушались.

2

За месяц до этого воин даже не мог предположить, что окажется в бескрайней и жестокой пустыне Неми, именуемой также горячими песками или ложем отвергнутого. О ней самой у воина было достаточно скудное представление, которое он не хотел бы расширять ни дополнительными познаниями, ни собственным опытом. И того бы никогда не случилось, если бы в тот день он смог предотвратить катастрофу.

Тот день, 15 нейма, последнего месяца весны, изменил слишком многое.

А начинался он вполне обыденно, хотя и тревожно. Стук молотков: гулкий и звенящий о камень и тупой и мерный о дерево – разбудил за час до рассвета. На центральной площади, прямо перед домом Великих кволли возводили театральную сцену. Сообщалось, что известная по всем Великим озёрам труппа пребывает ныне в Крекодьер пробудит не более двух дней в городе, а так как уважаемым артистам не пристало выступать просто на мощённой площади, как это обычно делают теккеи, было приказано срочно возвести помостки.

И по масштабам сооружение было понятно, кто именно отдал этот приказ.

Об всём об этом Эврон узнал из короткой, но весьма яркой беседы с прорабом каритом, который несмотря на страх и уважение, которые питал к сиятельным господам, всё же не стеснялся в выражениях, комментируя сроки и объём работ. Общаться с быком через открытое окно и два этажа, было чересчур глупо, и арид прекратил разговор в одностороннем порядке.

– «Всё можно было обставить либо с большим умом и вкусом, либо с меньшим размахом…» – юркая мысль скользнула в голове и крылась. Эврон думал о вещах, о которых думать ему не полагалось, и знал это. Он поспешил привести себя в порядок и как можно скорее покинуть свои залы. Весь второй этаж невзрачного двухэтажного дома был в его распоряжении. И хотя дом был стар и кос, хотя на первом этаже жила некая пожилая графиня, в жилах которой имелась капелька королевской крови, и посему ей дозволялось иметь некоторые привилегии и жить в центре, Эврон всё равно считал своё положение за счастье. Никто из аридов досели не селился на главной площади.

Эврон был начальником охраны его королевского величества кволли Линдана. До столь сопровождения высокого сана его довела неукоснительное следование закону чести, который предписывал исполнять волю кволли, как свою. И слово старшего кволли имело силу большую, чем слово младшего. Так решались для Эврона многие вопросы, которые никогда не становились дилеммами. Он не подвергал сомнению приказы, он исполнял свой долг.

Даже у аридов такая самозабвенная преданность была уделом немногих, и Эврона быстро заметили при дворе, а потом и сам монарх призвал его к себе. Но самое ценное в Эвроне было то, что даже получив все милости и почести, он не прельстился ими, не размяк и продолжал делать своё дело также исправно, как и раньше. Словно единственной настоящей страстью было исполнять чужую волю.

Сам себя арид считал истинным воином – он по много часов к ряду тренировал своё тело, оттачивая мастерство, воспитывал волю и дух, и ему не было дела до того, что говорят о нём на улицах.

Но сегодня в таком шуме о вдумчивой работе речь и не шла.

Спустился по мраморной, несколько потрескавшейся, лестнице и быстро, что ненароком не столкнуться с престарелой мисс, вышел во двор. Крыльцо и ступеньки выглядели ужасно обветшалыми, иногда, когда были силы это заметить, Эврон обещал себе, что наймёт бригады и заделает эти щели, но эта мысль исчезала из головы быстро, вытесняемая другими, более важными. Всё ли сделано по приказу кволли, каковы результаты, перспективы и т.д. По карнизу вился зелёный плющ, его сочные листья грелись на солнышке, лучились здоровьем и радостью жизни.

Ночью прошёл дождь, каменная кладка, которой были вымощены все улицы и площади Крекодьера, блестела, как чёрный мрамор. Дышалось легко.

Арид прошёл небольшой двор, повернул налево и через проулок вышел на площадь, как шхуна из бухты выходит на большую воду.

Солнце выглядывало из-за треугольной крыши храма богини Тайлин, покровительнице моряков и повелительнице приливов и чистой воды, слепило глаза, уши закладывало от шума и гама, строительная пыль щекотала нос. На шею ему бросилась какая-то теккей, покружила оборот и отпустила.

Три девушки, как три грации, отбивая ритм в бубен с бубенцами и подыгрывая себе на флейте, танцевали босиком. Стройка, казалось, совсем им не мешала, они пели и кружились точно так же, как делали это каждый день. Эврону всех из них троих нравилась Литавра – жгучая шатенка, с волосами цвета красного каштана, тонким станом и высоким бюстом. В её движениях и голосе чувствовались воля к жизни и огненный темперамент, который мешал ей спокойно спать по ночам и делал её непременной участницей всех громких городских историй. И если бы не дела, он бы, возможно…

Рыжеволосая теккей сделала пируэт и мило улыбнулась ему. Одним только взглядом. Гвейтарин, самая младшая из этой троицы и, верно, слабоумная.

Эврон прошёл через всю площадь, миновал часовую башню, фонтан в виде рыбы, извергающей воду, библиотеку, дворец правосудия (пустующий уж пару сотен лет) и, наконец, оказался перед королевским особняком кволли (стоящим несколько поотдаль от основного архитектурного ансамбля, но, не уступая ему красотой изяществом и внушающими уважение габаритами).

Крекодьер был древним торговым городом с богатой историей и строгой, выдержанной архитектурой. Но дворец кволли, занимающий почти всю восточную часть Центральной площади, резко выделялся на фоне скромных построек. Он был похож на прекрасную морскую звезду, выброшенную прибоем на берег, также причудлив и ребрист. Говорят, лёгкий резной орнамент был сделан эльфами-ремесленниками, которые потом были замурованы в подвалах, чтобы никто и никогда не смог повторить нечто подобное, а также узнать о бесчисленных потайных ходах и скрытых в альковах комнатах.

Крыша устремлялась в неба пятью конусообразными синими башнями и всеми вершинами остреньких пирамидок, которые образовывали огромные окна третьего этажа. Балконы второго яруса держали на своих плечах атланты и дразнившие их кариатиды.

Первый этаж был выделен отличительным цветом коры ореха, который удачно контрастировал с лимонно-желтым солнечным оттенком самого дворца.

Хрупкий, на первый взгляд, забор из сплава звездного металла, огораживал дворец и скромную по сравнению с самих строением, лужайку перед ним.

Эврон приблизился к воротам.

Охрана, тоже ариды отсалютовала Эврону, и тот беспрепятственно прошёл внутрь, миновал дорожки, обошёл слева парадную лестницу и отворил дверь во внутренний двор. Здесь было так зелено и пахло мылом. Весёлые девицы и полноватые женщины чистили и штопали одежды, стирали и вывешивали бельё. Их гомон, перебранки, напевы и смех заглушали даже внешний шум, но при этом не вызывали раздражения.

Поднялся по лестнице из белого, с розоватыми прожилками, мрамора, оказался в зимней прачечной комнате, через неё в кладовые и на кухню, затем на второй этаж и через анфиладу комнат до кабинета господина, постучал в дверь и вошёл не дожидаясь ответа.

3

Эврон пришёл в себя мгновенно, словно сознание ещё недавно расплавленным металлом пребывающее в небытие, вдруг снова было отлито в грубую форму. Голова была тяжёлой и гудела так, что, казалось, в черепе была прореха, откуда просыпалось просо. Глаза узрели горячее синее небо, раскалённое от зноя, но теперь оно было стыдливо прикрыто колышущимся балдахином. Плотный полог украшал простой рисунок – чередование синих и лиловых полос. Эврон присмотрелся, хотя это и доставило дополнительные мучения, на синем фоне расправляли крылья хищные птицы, вышитые золотом. Лиловые линии лились свободно.

Попытался пошевелиться, но сразу же пожалел об этом. Грузное, горячее тело отозвалось расщепляющейся болью.

- «То же, наверное, чувствует дерево, погружённое в солёную воду…» - почему-то подумал арид и едва слышно простонал.

Особенно почему-то гудела левая щека, словно её огрели двулисткой.

Тяжёлая ладонь легла ему на лоб, и в следующий миг он увидел большие чёрныеминдалевидные глаза и большие полные губы на эбеновой коже.

Лицо было красивым и спокойным, а в густой ночи зрачков стояла ровная гладь безмятежной воды. Этот взгляд вытягивал боль из тела.

Женщина приподняла его голову и поднесла к его губам чашу с водой. Вода была кисловатой на вкус и тёплой, но ничего вкуснее, Эврону казалось, он не пил.

Осушив чашу жадными, коротким глотками, он снова впал в небытьё. Также внезапно, как и пришёл в себя.

Только теперь оно не было пустым и чёрным.

На смену зияющей пустоте пришли нелепые, тяжёлые образы, расстилающиеся полотном кошмара.

Его сжимали в объятьях какие-то страшные, тощие женщины с головами хищных птиц и перьями на бёдрах. Он слышал их запах, тяжёлый и кислый, ощущал жёсткую хватку их скрюченных пальцев, противное щекотание грязных перьев по оголённому животу.

Эврон метался, пытался высвободится из объятий, выползти из-под груды сальных тел, но птицо-женщины высоко и резко вскрикивали, таращили на него хищные, круглые глаза, а когда он отбивался от них, тщетно напрягая плечи, то они щипали клювами его плоть.

Пытка становилась невыносимой, он высвободил одну руку, ударил безрассудно, наотмашь, по маленькой птичьей голове. Птичий клёкот накатил волной ярости и ожесточения. Его рука была тут же поймана, плечи плотно прижаты.

Он был полностью парализован, так что и лопаткой не поведёшь. Горло сжала пятерня и в ту же секунду над ним возникла птичья голова с огромным тяжёлым клювом.

Напрягся, попытался вскочить, укрыться, увернуться, интуитивно понимая, что произойдёт… Но не мог шелохнуться. В хищных птичьих глазах сверкнул злой блеск, шея выгнулась, и острый тяжёлый клюв ударил прямо в левый глаз.

Эврон проснулся на вдохе. Открыл глаза и с трудом дотянулся правой рукой до лица. Пальцы почти потеряли чувствительность, но всё же помогли убедиться в том, в чём так желал арид. Сон. Кошмар.

Нащупал влажную тряпку на лбу, сорвал с остервенением. Но рука тут же упала вдоль тела.

Голова по-прежнему гудела, веки налились металлом, но воин отчаянно боролся со сном, не желая оказаться в душной зловонной яме. Напряг торс, попытался сесть.

- Ай лю салан, - пропел бархатный, глубокий женский голос. – Си би ду.

Он села рядом с ним. Взгляд притянула обнажённая грудь, словно вырезанная мастером из чёрного дерева, прикрытая лишь волнами бус из слоновой кости, кусочков дерева и стеклянного бисера. Женщина была плотного, крепкого, надёжного сложения, словно нарочно созданная для физического труда и женского плодородия.

Вытянутая голова, которая казалась ещё более овальной из-за высокой чалмы, переходила в длинную изящную шею. Покатые плечи вытекали в руки с большими кистями. Торс плавно переходил в широкие бёдра.

Да, создав её такой, боги предопределили её судьбу: она должна рано выйти замуж, иметь большой дом и целый выводок ребятишек. А муж? Её муж…

Сквозь горячие волны бреда Эврона впервые посетила мысль, взволновавшая и без того горячий мозг. Где он?..

Чёрные, миндалевидные глаза наполнились дёгтем скорби, словно в ответ.

4

Каждое утро Эврон являлся перед ясными очами Его королевского величества монарха Линдана, каждое утро получал поручение на день и отчитывался о проделанной работе. В хорошие дни Эврон не мог догадаться, какое задание даст ему господин. Во все остальные ему приходилось выполнять одно и то же распоряжение – следить за безопасностью сиятельной госпожи Бьюорин.

Тот день был из разряда «остальные».

– Насколько мне известно, – говорил высокородной кволии, стоя за письменным столом спиной к собеседнику. Кошачьи уши были напряжены, а рысий хвост мерно покачивался.

Как только Эврон вошёл в дверь, секретарь Уюр из рода пийли, дятлов, стоящий у стола и быстро фиксировавший распоряжения, вышел, а Линдан, стоящий в полоборота и вовсе отвернулся к стене. Арид знал, что означает этот жест – высочайшую степень доверия, которая могла сравниться только с таким же глубоким презрением.

– Насколько мне известно, моя дочь планирует сегодня выход в город, к кварталам рыбарей, – Линдан обладал довольно мягким, ровным голосом, свойственным его породе, статной, в меру развитой, фигурой и королевскими кисточками на вытянутых, кошачьих ушах. Все дамы без исключения находили его весьма обаятельным и, без сомнения, привлекательным. У Эврона было своё мнение, которым он ни с кем не спешил делиться. За пушистой шёрсткой кошка всегда прячет острые когти. – Квартал рыбарей для высокорождённой! Как порочит себя, как бесчестит меня… Но она – кволли, твоя госпожа, моя дочь и будущая правительница. Ей хочется лично выбрать какие-то мази и крема. Утоли её голод по всяким этим штучкам и сопроводи обратно.

Эврон поклонился, хотя, понимал, господин этого не увидит и не оценит.

– Как прикажешь повелитель, – голос арида показался ему самому противным карканьем по сравнению с речью владыки.

– Это всё.

Эврон распрямился и направился к двери.

– Только ещё одно, – вдруг, чуть повысив голос, сказал Линдан. – Я слышал, в порту участились похищения наших людей…

– «…Конечно, слышал, об этом уже который год говорит, кручинясь, весь Крекодьер. Только вот меры по поимке гадов и предотвращению новых ситуаций предприняты так и не были…» – мысль проскочила так быстро в голове, что арид не успел поймать за хвост эту змею и открутить ей головы, прежде, чем она завершилась логической развязкой.

Скулы воина побледнели от бессильной ярости и досады на себя. Тем временем кволли продолжал.

– Я так понимаю, такому ариду, как ты не надо втолковывать, сколь опасными могут непредусмотрительность и невнимательность? Будь добр, помни о своём святом долге.

Эврон резко развернулся, застыл и преклонил колено.

– Да, господин.

– Иди. Она ждёт.

Вопреки представления своего отца, её высочество не была готова к приёму кого бы то ни было. Она всё ещё была занята утренним туалетом, интимные моменты которого не должны быть открыты для всеобщего обозрения. Однако миледи появление Эврона совсем не смутило.

– Входи, – приказал мяукающий, мягкий голос.

Арид подчинился и остановился на пороге. Госпожа закончила своё утреннее омовение изволила встать из чугунной ванны, ни мало не стесняясь своей наготы.

Воин опустил мгновенно глаза. Однако острый взгляд помимо его воли зафиксировал все изгибы кошачьей фигуры, все соблазнительные выпуклости и контуру с такой точностью, что миледи стояла теперь во всей красе перед его внутренним взором, и избавиться от мучительного и сладостного образа не было сил.

– Хм, – потянула девушка, укутываясь в льняную простынь. – Почётная добродетельность.

Она бросила это с презрением и прошла к ванному столику.

Ей уже минуло двадцать вёсен, то есть она уже достигла того возраста, когда её мать уже нянчила на руках маленькую госпожу. Но в отличие от своей матери, которая по достижении дочерью десятилетнего возраста, получила, наконец, развод, и хорошие отступные, Бьюорин была рождена с воистину королевским нравом. И, несмотря на немалую привлекательность, не пользовалась успехом среди противоположного пола. По закону Крекодьера обязана исполняться воля старшего по рангу кволли, и, возможно, поэтому никому из гордых кошек не хотелось связываться со своенравной и строптивой хозяйкой.

Она опустилась на стул в полоборота к столику, закинула ногу на ногу и широким мягким жестом отбросила назад мокрые, длинные волосы. Тут же две теккеи подлетели к ней быстрыми и лёгкими походками. Одна принялась напевая умасливать и расчёсывать шикарные волосы миледи, другая упала на колени и, вторя пением своей подруге, занялась ступнёй повелительницы.

Теккеи знали своё дело – их пение не входило в резонанс с отдалённым шумом стройки, а лишь дополняло и обрамляло его, делая своим другом, союзником.

Эврон так и стоял в дверях со склонённой головой.

– Мы отправимся сегодня к пристани и пробудим там столько, сколько потребуется. Может быть, там не будет слышен этот жуткий треск? Да, я приказала возвести подмостки, но кто знал, что постройка создаст столько шума?..

– «Бесспорно, никак догадаться…» – но на этот раз Эврон успел схватить змею и оторвать ей голову.

– Как думаешь, сколько человек брать из свиты?

– Мы пойдём вдвоём. Это пожелание вашего родителя.

Она нахмурила лоб и сдвинула брови.

– Мой многоуважаемый отец так и сказал?

– Нет, миледи, но он велел обеспечить вашу безопасность. Поэтому мы оденемся, как рыбари. Вы облачитесь в плотный, грязный плащ с капюшоном, и ни при каких обстоятельствах не раскроете себя.

– Да как ты смеешь?..

– Я арид и выполняю волю старшего кволли. Если желаете покинуть особняк сегодня, в день перед намеченными торжествами, извольте следовать гласу рассудка.

Она блеснула глазами и хищно ухмыльнулась.

5

– Прелестная женщина, правда? – высокий, хорошо сложенный мужчина откинул полог палатки и вошёл внутрь. Волна жара ворвалась вместе с ним, но тут же растворилась в ясной прохладе навеса.

Мужчина был одет в светлые, цвета мелкого песка, одежды, носил громоздкую чалму на голове. Он открыл лицо, укрытое платком, и Эврон увидел его лицо.

Вошедший был загорел и небрит. Тёмная щетина покрыла его острые властные скулы и слегка выдающийся подбородок, но, в отличие от бороды, давала разглядеть черты лица. Незнакомец имел привычку напрягать губы, замолкая, и сжимать зубы, словно стискивая в них откушенное мясо. При этом глаза его, близко посаженные карие дупла, глядящие из-под тяжёлых бровей, не выпускали из виду жертву. У него был высокий лоб и прямой нос, что ещё больше удлиняло его и без того овальное лицо.

Даже, если бы доминиканская сталь, заключённая в дорогие с краплением рубинов ножны, не блестела бы на его поясе, арид бы понял, кто перед ним.

Хозяин.

Знахарка с эбеновой кожей быстро вскочила, отпрянула в угол, опустила голову и плечи, приветствую господина. Она даже оставила на постели рядом с Эвроном полную чашу с каким-то отваром, немало, видимо, не беспокоясь, что неосторожное движение больного может её перевернуть.

– Я ждал, когда ты будешь в достаточно ясном сознании, чтобы мы смогли поговорить. Я Арат иб Рэд. Более известный в этих землях как Рэд. Но более важно, что я тот, кто подобрал тебя в песках и вернул к жизни. У меня есть некоторые мысли относительно тебя и твоего дальнейшего будущего, но только от тебя зависит, каким оно будет. Жагна подтвердит, я ценю свои слова больше, чем песок под ногами, и никогда не просыпаю их даром.

Он быстро взглянул на ту, что стояла, словно вырезанная из дерева фигура. Глаза арида поймали инстинктивное движение рудной клетки – от испуга, как у чуткой газели перед рывком прародительницы кволли. Но женщина с миндалевидными глазами совладала с собой, медленно подняла голову, с почтением ответила на взор господина и снова опустила голову. В её чёрных очах была покорность серны и густая, непроницаемая душная ночь.

– Прежде, чем ты вымолвишь хоть слово, – продолжал гостеприимный хозяин, снова обращаясь к Эврону. – Я расскажу тебе, как Жагна попала ко мне.

Мы стояли у берегов Оломпаса, это с западной стороны этих земель, там, где заканчиваются пески, и начинается зелёная саванна, в одной прибрежной деревушке. В отличие от многих других поселений, это не вело братоубийственных войн и не проводило кровавых ритуалов. Во всяком случае, аборигены вели себя с нами крайне дружелюбно. Дали вдоволь еды и пресной воды, угостили местным пивом, сладковатым и пряным на вкус, даже предложили своих женщин, чтобы скрасить наше пребывание в их краях.

Главой племени был молодой, крепкий юноша с чёрной, как морская бездна, кожей, белоснежными ровными зубами, и такими же белками глаз. Он излучал силу и здоровье, а также обладал добрым и открытым нравом, часто и широко улыбался, так, что его зубы казались нитями жемчуга, блестящими на тёмной атласной ткани. Его звали Мульдип, кажется, и он говорил на купеческом диалекте, что существенно облегчило наше взаимопонимание.

Мульдип объяснил, что отплывать сейчас небезопасно, так как к берегу подошло холодное океанское течение, и есть большая вероятность налететь на рифы, и предложил погостить в его деревне несколько дней.

Я с радостью принял его предложение. Тем более, что такого приёма нам нигде не оказывали. Мы остались.

По ночам мы слышали, как гигантские волны с рёвов обрушивались на острые скалы. Снова и снова терзали гряду и выли от бессилия. Ветер доносил муки и боль клокочущего море и резкими, холодными порывами старался погасить горячее пламя. Но огни горели всю ночь, и небольшой бухточке, которая защищала деревню, даже гладь моря была спокойной.

Вечерами на больших кострах, которые жгли прямо на берегу, на мягком золотом песке, женщины готовили рыбу. Мужчины били в барабаны и что-то напевали, играли дети. Горячий, ароматный запах рыбы, приправленной пряными листьями и зрелыми бананами, заполнял сам воздух, сливался с музыкой, становился осязаемым. Я нигде не ощущал такого чувства. Не просто восторга, безмятежности и покоя, а глубокого удовлетворения от прожитых мгновений.

И после того, как кончали с ужином, и обязательная жертва в виде самых сладких кусочков, которые возвращали обратно лагуне на корящем плоту, могущественному рыбному богу принесена, наступало время песен женщин.

Сначала в густой неге ночи рождался глубокий почти монотонный гул, такой же мерный, как движение волн, протяжный и волшебный. В нём были и надежда, и ожидание, и глубокое смирение, и скорбь. К нему аккуратно присоединялись ещё и ещё голоса, пока весь поток женских слёз не превращался в песню-молитву.

Она покачивалась на воде вместе с догорающим плотом, дрожала в племени костров, шуршала мягким песком и устремлялась в небесную высь.

О чём несся этот плач, мы так и не узнали, но сила его была такова, что он касался самого сердца и нежно сжимал его.

А потом огни догорали, жители расходились по своим хижинам, и деревню охватывал глубокий, здоровый сон.

Позже я узнал, что обладательница пленительного голоса Жагне – законная супруга Мульдипа. Она, разумеется, была на особом положении и не входила в число женщин, которые были представлены мне и моей команде. Однако я хотел взглянуть, так ли хороша та, чей голос баюкает море, и попросил вождя нас познакомить.

Тот лишь раскрыл свою жемчужную улыбку и повёл меня в свой дом.

О, да, я увидел её там и был ни крупицы песка не разочарован. Жагне плела из высохшей травы очередной плот для приношения морю. Уже закончила работу и зачем-то украшала воздушную, но прочную корзинку цветами и травами. Заплетала стебельки в косы, прикрепляла к ним ракушки, камушки. На донышке в самом центре сверкала маленькая, аккуратная жемчужинка, которая даже на любом прибрежном рынке стоит немало, а уж в Краале…

Но с жемчужинкой могла сравниться только ненавязчивая красота молодой женщины с нежной, горячей, тёмной кожей. Её черты лица привели меня в изумление. Посмотри на неё. Она и сейчас пленит своим первозданным смирением. А тогда… Она была моложе, не знала запретов и оков, не ведала лишений. Муж холил её и лелеял – это было видно сразу. Уж слишком бархатной была её кожа, слишком спокойным, почти по-детски прозрачным, был её взгляд, слишком умиротворённым лицо. А когда они посмотрели друг на друга, в их глазах заиграли блики улыбок, хотя внешне они сохраняли учтивость, необходимую для царствующей четы.

Возжелал ли я её в ту же самую минуту, в один чих Золара, как говорят в Краале? Разумеется. И я так же знал, что должен добиться своего, если хочу спокойно спать по ночам всю оставшуюся жизнь.

Тогда я и понял, что должен сделать.

В тот же вечер я приказал матросам доставить с корабля на берег моего летающего гонца и несколько мешков с бурым песком. Затем они рассыпали песок по пляжу и притоптали ногами, чтобы он не рассеялся, а уж когда загорелись костры, и плот с пряной рыбой и драгоценностью отплыл от берега, я показал всю силу краальской алхимии.

Под бой барабанов я сел на летающего гонца, здесь в Краале так называют ковры, способные летать, и воспарил над песком. Гонцы летают только над бурыми песками, поэтому высоко над пляжем подняться не получилось, но и тот эффект, который произвела моя левитация, был вполне достаточным.

Страх мгновенно сменился восторгом, и всё племя во главе с вождём забило в ладоши. Я напустил на себя важный вид, сделал несколько кругов и вновь опустился на берег.

Радости туземцев предела не было, и я видел, как блестят глаза вождя.

Я встал с ковра и приказал матросам отнести его в мои покои. Вечер продолжился, но взгляд Мульдипа так и не перестал мерцать в темноте.

Мы отплывали на следующее утро. И вся деревня с цветами и песнями вышла провожать нас.

Вождь в царственных одеждах вместе с супругой тоже вышел к нам. Он сердечно пожал мне руку и открыто улыбнулся. Я ответил на рукопожатие. Мульдип поинтересовался, всё ли устроило нас, довольны ли мы пребыванием в его деревне. Я поблагодарил. Мы замолчали. Я всё ждал, когда же его сиятельство спросит про ковёр, но тот молчал, смотрел в глаза и улыбался.

Пора было проститься. И тогда я взял инициативу в свои руки и предложил подарить летающего гонца в знак благодарности за столь тёплый приём.

Мульдип просиял, как дитя при виде сахарного леденца. Он переглянулся с женой, та ответила такой же беспечной, блистательной улыбкой. Я больше никогда не видел, чтобы Жагне так улыбалась. Она кивнула. А вождь посмотрел на меня и поклонился.

Я сказал, что ковёр, к сожалению, уже успели погрузить на корабль, не желает ли царская чета в сопровождении приближённых нанести мне ответный визит? Я сказал, что у меня несколько образцов волшебных ковров, и они смогут выбрать любой.

И что ты думаешь? Они отправились со мной, на мой корабль! Всё время, что мы плыли на лодке, Мульдип говорил о том, какой я замечательный и щедрый человек, как повезло им встретить такого вежливого и почтительного капитана, что будет всегда радвидеть меня в своей деревне. «Наша рыба твоя…» – кажется, сказал он, когда мы все поднялись на борт.

Мои матросы знали, что делать. Немедленно подняли паруса и взяли курс.

Тем временем я забавлял «гостей» выбором ковров.

Когда Мульдип понял, что происходит, мы уже покинули бухту и были в открытом море. Никогда не забуду его взгляда. Из него словно одним глотком выпили жизнь, он помрачнел, посмотрел исподлобья. Кажется, спросил: «Почему?» – и больше не сказал ни слова. Только быстро, словно мысль, взглянул на Жагне…

Взгляд-прости, взгляд-помни, взгляд-прощай. Я усмехнулся. Чувствовал себя победителем и упивался собой. Схватил за руку Жагне и вытолкнул её за дверь.

В тот же час она стала моей.

Мульдип и его соратники были проданы в порту Эми за очень приличную сумму вместе с их жемчугом, который они вплели в букеты, которые дарили нам на прощания. А Жагне пока со мной. Её я планирую продать на ближайших торгах в Краале. Женщина должна периодически менять хозяина. Да и мне она, признаюсь, уже надоела.

А теперь скажи мне, арид, знаешь ли ты, зачем я рассказал тебе эту историю?

– Думаю, да, – Эврон ответил тем же властным взглядом, какой был устремлён на него.

– Так ответь, – сказал Рэд, приближаясь.

– От моей реакции зависит останусь ли я рабом или буду свободным. Такой же ребёнок, как твой Мульдип или что надо у меня покрепче будет. Так слушай. Я благодарен тебе за спасение, но будь я на месте этого вождя, я голыми руками вырвал бы твоё сердце и сожрал бы его прежде, чем оно остыло.

– Браво! Даже я не сказал бы лучше. И чего же я зная, что ты гордый арид, не оставил тебя в пустыне?

– Тебе скучно. И ты действительно хочешь знать, чтобы я сделал, окажись в твоей ситуации. Только на твоём месте.

Эврон оценивающе оглядел темнокожую королевну и вернул взгляд на лицо Рэда.

– Она хороша, правда. Я бы присвоил её себе, если пришлось бы, отправил к праотцам её мужа и всю деревню, но, да, сентиментальничать бы не стал. Потому что только сильные в этом мире выживают. И чем раньше осознаешь свою силу, тем шансов больше.

Эврон говорил то, что его собеседник хотел услышать. Он умел распознавать намерения противника и использовать силу того против него же.

Не отводил глаз. Как и Рэд.

– Отлично! – собеседник, наконец, всплеснул руками. – Ты крепок. И, в сущности такой же, как и я. Хищник. И знаешь, почему я это сразу распознал? Арид? В пустыне. Да, ты понял, в Крекодьере тебе не место, ты упрешься головой в своды, так как рамки долженствования и чести слишком узкие и низкие. Особенно, когда служишь глупым и тщеславным кошкам. Ты сбежал, отбился от каравана, остался один в пустыне на верную смерть. Но небо тебе послало ещё один шанс жить так, как ты сказал. Свободным. На сегодня разговор окончен. Ты ещё слаб. Отдохни.

Он повернулся через плечо, вполоборота остановил взгляд на Жагне.

– Я знаю, как исцеляет красота женщины. Жагне, сегодня же ночью омой своё тело благовониями и натри пряными маслами и явись к ариду. Видишь, друг, я даже имени твоего не знаю, а отдаю тебе одну из лучших женщин.

Рэд не дожидался ответа. Развернулся и вышел.

6

В тот несносный день все боги тёмных глубин ополчились на Эврона. Сиятельная госпожа изволила внять гласу рассудка и облачиться в простые одежды, накинуть на плечи тяжёлый плащ, а на голову – капюшон. Даже хвост удалось аккуратно спрятать несмотря на злостное шипение и непритязательную брань.

Но на этом весь запас терпения Бьюорин был исчерпан, и она снова стала собой: своенравной, жестокосердной, горделивой и, признаться, откровенно недалёкой кволли. Эврон прекрасно знал, что отец пророчит ей стать повелительницей Крекодьера, и одна только мысль, что госпожа станет старшей кволли, приводила арида в яростное смятение. Мысли, как клубок змей, теснились в голове, и он не успевал откусить голову всем и каждой. Какая-нибудь всё же успевала показать хвост – стать осмысленным, ясным суждением. И это удручало ещё больше.

Они как можно быстрее прошли городские кварталы, где Бьюорин вела себя вызывающе, зачем-то задевала прохожих, проговаривала себе под нос ругательства, вскидывала юбки женщинам, пинала бочки с дождевой водой, так что та искрящимся потоком выплёскивалась на брусчатку, и срывала наземь сохнущую одежду. Если бы не внушительная мужская фигура, её сопровождавшая, разоблачение было бы скорым и постыдным. Эврон понимал, что госпожа пребывает, по всей видимости, в неясном сознании, замутнённым либо каким-то заморскими смесями и дурманами, либо горячительным. На счастья прекрасной кволли, горожане предпочитали игнорировать столь странное поведение.

А потом они вышли за пределы форта, Крекодьер, само собой разумеется был городом-крепостью, и оказались у причалов. Прибрежная территория была достаточно широкой, чтобы прямо здесь, под городскими стенами, ютились палатке рыбарей со всегда свежей, пахнущей океаном, рыбой, удивительными раковинами и нехитрыми подделками – амулетами от акул и штормов. Рыбари изготавливали согласно своим древним, непонятным остальным жителям Крекодьра, традициям.

На свернутых канатах и набитых чем-то мешках валялись матросы, попивая из бутылей крепкий нектар, шумели корабельные снасти, звенели, побрякивая о корпус, цепи якорей, и под шум волн и крики чаек, грузно покачивались небольшие шхуны.

Океанские фрегаты стояли на якоре в бухте, гордо держа свои мачты и собранными парусами.

Пахло морем, маслом, корабельным воском и рыбой. Эти запахи забивали все остальные.

Эврон с надеждой и тревогой смотрел на мачты. «Поскорей бы это закончилось,» – подумал арид и сдержал вдох. Эта прогулка его утомила. Но тут случилось то, что должно было.

Кошка пошла погулять не за каким-то заморскими штучками, она искала жертву. Не в прямом, конечно смысле – кволли была сыта. Нет, ей нужно было видеть публичное унижение какого-нибудь безропотного существа. Измываться над своими слугами ей несколько надоело, и Бьюорин решила внести в свою диету.

Но Эврон понял это слишком поздно. До острого кошачьего слуха донеслись бархатные нотки и непристойные куплетики про принцессу-кволли.

Бьюорин замерла на месте, арид физически ощущал даже на должном расстоянии, как напрягся её позвоночник, как выгнулась спина, вжалась шея в плечи. Она была готова для броска, и воин понял, что хозяйка не успокоится, пока не сдерёт с кого-нибудь кожу. «Будем надеяться, в переносном смысле» – успел подумать арид, и даже не попытался схватить мысль за хвост. Назревали куда более острые, как когти кошки, проблемы.

В тот день, 15 нейма, на площади возводили эти треклятые подмостки, и шум перебивал пения городских теккей. Тогда они вышли за стены Крекодьера, и уж здесь, полагая, что гончие кволли точно не пожалуют в грязный порт, немного дали себе волю.

По правде сказать, ничего особо оскорбительного в куплетах не было, а имя прекрасной кволли не упоминалось. А слова были так заплетены, что сразу и не догадаться, о чём поётся, но все-то понимали смысл. Но поршивее всего было то, что в песенке была правда, не преувеличенная, не искажённая, открытая и от того ещё более повергающая в ярость высокородную кошку. А страшнее всего было то, что пела Литавра.

В полнолуние, сестрицы,

Та, что краше, до зарницы

Всё гоняет петухов,

И напрасно на засов,

Заперты-то все дверицы,

Наша дикая тигрица

Не страшася грозных слов,

Ублажает петухов.

Про Бьюорин по городу ходили понятные слухи. Она особенно не скрывала некоторые шалости, на которые толкал её темперамент и своеволие. Отец, пожалуй, знал, что у дочери есть несколько фаворитов, но предпочитал держать глаза плотно закрытыми.

А вот Крекодьер на это глаза не закрывал. Напротив.

Толпа гоготала, монеты звонким дождём падали к ногам теккей. Литавре с несколько отрешённым видом аккомпанировала Гвейтарин. К босым ногам падали мелкие монеты – в основном оловянные гроши, но зато публика встречала птах с восторгом.

Эврон сообразил, что стоит забыть о некотором приличии, взгромоздить госпожу на плечо и делать ноги, но было поздно.

Бьюорин пробилась через толпу, сорвала с пояса позвякивающий мешочек и бросила его под ноги теккеям.

Золото разбрызгалось блестящей лавой по грязным деревянным настилам.

Литавра обомлела. Голос мгновенно пропал, глаза округлились. Гвейтарин перестала стучать в бубен, серебристые бубенчики затихли. Как и гул толпы.

Никогда ранее Эврону не казались крики чаек и шум прибоя такими тревожными звуками, притягивающими беду. Его судьба, он ощутил это остро в тот момент, уже была написана богами, и ему, как зрителю, теперь предстояло только смотреть за круговоротом событий.

– Прекрасная песенка! – прошипела кволли, и толпа стала пятиться от неё. Теккеи побелели и застыли. – Я полагаю, я сполна расплатилась с вами за удовольствие её слушать. Теперь заплатите Вы мне.

И она скинула капюшон.

7

Жагне явилась на закате. Она резко распахнула складки полога, и тут же запахнула их за собой, как задёрнула занавес. В свете горящего масла и огнив, она, натёртая золотой позолотой, сверкала, как статуя. Представала, как богиня.

В её мягком и глубоком взгляде, как в аромате благовоний – лёгкий оттенок сандалового дерева, различались триумфальные нотки. Из-под опущенных ресниц и дерзко вскинутого подбородка она смотрела на него, омытого и лежащего на свежезастеленном, гордо и величавого, словно и впрямь была царицей. Скулы были напряжены, а большие, жаркие губы, безмолвны.

Всё ее тёмное, едва прикрытое на бёдрах, тело излучало здоровье, молодость и первозданную силу, которую хотелось покорить, приручить, подмять под себя.

Эврон же приказал ей подойти и не стал противиться желанию.

Уже позже, когда он лежал с закрытыми глазами, притворяясь, что спит, он говорил себе: «Она всего лишь рабыня. Не дурна, но только «всего лишь»…» Сознание погружалось в дрёму, губы слипались, а пресыщенное страстью, потяжелевшее, тело полностью расслаблялось, когда до слуха донёсся голос.

Тихий, глубокий звук, похожий на стон, вырывался из чье-то груди и заполнял собой всю пустыню. Он был беспрерывен, тяжёл и мягок, убаюкивал, словно песня матери, заставлял скорбеть, словно плач вдовы. Ему открывались неведомые просторы, перед ним разверзался горизонт.

Жагне пела вдохновенно, отдавая всю себя песне, словно стремясь полностью, без остатка раствориться в ней, слиться с чёрным ночным небом, засверкать звёздами, и расплескаться волнениями ветра.

Не открывая глаз, Эврон увидел её всю. Обнажённая, она сидит у входа в палатку и прикрывается откинутым пологом, смотрит в тёмное, бархатное небо, омывается белёсым светом луны. Она морщинит лоб, прижимает кисти к груди, и даже не вытирает набежавшие слёзы.

О чём она поёт? Снова ли воздаёт хвали богу, который так далеко одаривает жителей её деревни? Или клянёт его за несчастную судьбу? А может, она просто… прощается?

И, засыпая, Эврон увидел тихую гавань. Волны льнут на берег, как ласковая кошка. На пляже горят костры, а на горизонте затухает пламя, жертва всесильному водяному принята. Пахнет бананами и жареной рыбой, поют женщины. И так мирно на душе, что хочется зажмурить глаза и распушиться, как одуванчик.

На следующий день Жагне не вернулась. Как потом узнал арид, Рэд приказал выпороть её (чтобы не попортить кожу, били по пяткам) за то, что подвергла всех опасности в пустыне. Несколько странно, что про опасность: колдуниц, чернотюльпанных дев, песчаных горгулий и свободных джинов – вспомнили только утром. Верно, ночью все чутко внимали завораживающему пению. И Рэд – в первую очередь.

А потом он увидел её в золотых кандалах. Так хозяин выводил своих девок на продажу.

– Я хочу взять за неё 200 золотом, – не без гордости сказал купец.

– Нет, – твёрдо ответил Эврон.

Жагне подняла глаза. Столько неизмеримой печали и робкой надежды было в этом взгляде, что казалось, в её глазах колышется чёрное море.

– Нет, 200 это мало. Она у тебя и травница. 250.

Рэд причмокнул и похлопал приятеля по плечу.

А рабыня опустила глаза и только прошептала: «Си би ду».

Когда её продали, Эврон поинтересовался, что же значат эти слова. И Рэд перевёл:

«Я с тобой».

8

Когда он наносил первый удар, Эврон ещё не знал, что собирались последние звенья роковой цепи событий. Литавра вскрикнула, но даже не посмела заслониться рукой. Нагайка, подарок самого кволли, весть от степных народов, рассекла предплечье и шею.

Рука дрогнула, но лишь на мгновенье.

В голове пронеслись и растворились в тумане, как утренний экипаж, мысли о возможном свидании. Аромат горячего красного вина с корицей обжёг нос. Перед глазами сверкнула блестящая обольстительная улыбка в отблесках ночных огней.

И всё исчезло.

Только снова чайки, вонь порта и бедные, красные от накативших слёз глаза.

Литавра стояла на коленях, прижимая руки к груди, подбородок дрожал.

– Как тебе моя расплата? – спросила Бььорин, скаля зубы и тут же, не смотря на арида, добавила. – Покажи-ка, арид, как карается дерзость…

Эврон без промедления занёс нагайку и ударил снова – резко и хлёстко, без ненависти и сожалений. Он бил по руке, но железный наконечник всё равно извернулся в воздухе и рассёк подбородок. Кожа разошлась, посочилась кровь.

Едва слышно цыкнул сквозь зубы. Придётся зашивать. Останется шрам. На этом красивом лице. Жаль.

Он взглянул на вторую, Гвейтарин. Та стояла недвижима, бледная, словно призрак, и сжимала бубен оцепеневшими пальцами. Она была неинтересна Бьюорин.

– «Но что же ты не кинешься в ноги! Не станешь молить за подругу? Я же изуродую её у тебя на глазах!» – Эврон медленно подтянул острый язык нагайки и замер, ожидая приказа, он знал, тот последует.

В тот момент, он, конечно, понимал, что стоит напомнить госпоже о необходимости запахнуться в плащ и скрыться. Все его инстинкты требовали сделать именно этого. Но арид понимал, что разозлённая кволли тогда точно отыграется на Литавре. И Эврон молчал.

– Это тебе по душе? – не унималась Бьюорин. – Думаю, пора переходить к более динамичным танцам…

– Госпожа!

Третья теккей пробилась сквозь толпу и упала в ноги кволли.

– Красота твоя дала нам всем троим прозреть! Мы были несведущи о том благолепии, которое ты собой являешь, прекрасная дева-королевна. Дай нам тщедушным прославить имя твоё и влить каждому в уши сладкий мёд твоей прелести. Позволь нам петь и плясать в честь тебя, достославная, подобная предкам своим, игривым, изящным и сильным. Да смутится твой взор негодованием, да осветит улыбка уста твои красные. Владычица крекодберская, не сули нам беды и невзгоды гневом своим праведным, но награди повелением своим радовать подданных твоих песнями дивными о тебе, сиятельная!

Кволли жестом остановила арида, чья рука уже поднималась на замах.

В её глазах блестела жажда гораздо более сильная, чем тяга к мести, которой она уже насытилась. Жажда власти. Её слуха коснулись дорогие слова «владычица крекодьерская», и сердце стало пушистым.

– Так тому и быть! – возгласила она. – Я Бьюорин, единственная наследница Крекодьера, милую вас. Воспевайте меня, как свою счастливую звезду. А ты, арид, – вдруг понизила она голос и заговорила горячо. – Будешь подле меня денно и нощно, когда я взойду на престол. Мне нравится твоя преданность. И ты. Сегодня же ночью желаю тебя видеть в своих покоях…

Это были роковые слова. Страсть и тщеславие оглушили и ослепили арида. Он понимал, что выше той должности, которая у него есть, он не вскарабкается, что это его потолок. И никогда он не мог дерзнуть и подумать о чём-то ином. Но если кволли снизойдёт до арида, то она уравняет их статус. И он, Эврон, возможно будет свободен от своей судьбы…

Потом он думал, что все последующие события были наказанием за греховные мысли.

А тогда…

Он услышал шорох за спиной, отвёл глаза от кволли, взглянул на Гвейтарин. В её прозрачных сине-серых глазах сверкнул ужас. Эврон так и не смог понять, как самая глупая из всех известных ему женщин, смогла безошибочно определить масштабы катастрофы и выразить всё в одном взгляде, полном отчаянья и почему-то надежды…

В следующий миг он ощутил тяжёлый удар по затылку, в глаза ударила чёрно-красная пена, ноги подкосились.

И прежде, чем он потерял сознание, уши пробили истошные крики теккей и угрожающий рык кволли.

9

Их тела колыхались, как огненные волны. Глаза блестели холодным огнём, губы звали, сердца оставались скупы и немы. Макейры краальских тхевален были простой, но невероятно сладкой добычей.

После многих изнуряющих дней пути по пустыни, после странного диалога с самим собой, после тяжёлого восстановления от теплового удара, наступила пора насыщения и услады. Караван пришёл в Крааль.

Эврон до последнего не верил, что город существует. Даже тогда, когда они нырнули в ущелье, и жар пустыни отступил. Последние пару дней пути, он следовал верхом, по правую руку от Рэда, и считал это естественным положением вещей.

А потом, за очередным поворотом, перед глазами выросла стена – огромные ворота, которые стали медленно отворятся при приближении каравана. Ворота были из странного металла, похожего на тёмное, не блестящее золото. Зато изумруды, вплетённые в украшающий их узор, горели странным завораживающим блеском.

Арид крепче сжал в руках поводья, глядел оценивающе, из-под бровей. Чутьё подсказывало, что лучше ему держаться от этого города подальше. Но ворота, как и механизм его судьбы уже были приведены в движение.

– Не смотри ты так враждебно, – не поворачивая головы, усмехнулся хозяин. Лицо его было закрыто платком, но по интонации арид понял, что ныне владетель пребывает в хорошем расположении духа. – Управимся с делами, и выпьем хорошенько.

Летающие ковры рассекали небо, в воздухе стояли душный запах благовоний, пряностей и нестерпимая вонь. Лошадь наступила в лужу, и Эврон с трудом удержался, чтобы не протереть глаза. Здесь, в пустыне, вода была прямо под ногами. И он понял, почему так возносят Крааль. Ничего богаче этого города, не могло существовать.

С делами было покончено лишь к вечеру. За девок хорошо дали на площади. Жаль, Халу на сей раз не спустился с облаков за новой красавицей. Главный визирь гарема, конечно, бы оценил бы Жагне и нескольких других рабынь по достоинству. Но выгода оказалась всё равно весомой, а если учесть, сколько дали за сурьму, то день можно было считать удачным.

Успехи решено было отменить в лучшей тхевальни «чаши». Хотя хватило бы средств и подняться на летающих коврах на ближайшие облака и отведать лучшего дурмана и самых отменных макейр, но Рэд считал, что истинный дух Крааля бытует только здесь, в низине, и высоко не поднимается – слишком тяжёл от жажды наживы и сладострастия.

Эврон не возражал. Его голова впервые за долгое время была пуста. Все волнения покинули его грудь.

Они почти не разговаривали, сидели рядом, на мягких, потрепанных пуфах и курили кальян, передавая друг другу трубку. Макейры чаши тоже были ничего, как говори Рэд, здесь им не приходилось прикрываться ложной стыдливостью или наоборот – показной развратностью, чтобы выгоднее себя продать. Они танцевали не за кусок хлеба, а за собственную жизнь. И цеплялись за такую вескую мотивацию мёртвой хваткой.

Красавицы выкладывались полностью, и их сменяли другие рабыни. И у всех глаза бесстыже горели.

И тут среди женщин арид увидел её. Литавру. Она была бы самой красивой из всех… Стройная фигура, узкая талия, в меру округлые бёдра, игривые ножки, приоткрытая грудь. Была бы. Если бы не шрамы на плече и на подбородке.

К счастью, нагайка не задела щёки и глаза – Литавра всё ещё была физически привлекательной, а её навыки пения и танца сразу выделяли её из многих.

Она приблизилась, и Эврон заметил чёрные тени под её глазами и едва заметные синяки на рёбрах. Били через подушку, чтобы не оставлять следов.

И арид, уже несколько привыкнув к мировоззрению хозяина, понял, каждый день теккеи был кошмаром. Ей приходилось выживать.

И вдруг Литавра его заметила. Подалась назад, как увидела призрак и вздрогнула всем телом. Эврон вспомнил, она именно так отреагировала на Бьюорин в тот день…

Он отвёл глаза, и неожиданно спросил у Рэда:

– Ты не знаешь, где бы в этой дыре найти кволли?

– Кволли? – Рэд засмеялся, поперхнулся дымом, поморщился. – Да ты, друг никак обкурился этой дряни! А у тебя, в твоём игрушечном Крекодьере, было много возможностей пойти на свидание с царственной кошкой?

Эврон усмехнулся, безразлично повёл бровями, но сам еле сдерживал клокочущую ярость. Он не мог осознать её причин, был бессилен перед ней.

Взгляд арида не тратил проницательности даже под влиянием дурмана. И воин видел, как изменилось острое, сухое лицо его приятеля. Черты его проступили ярче.

– То был Крекодьер, здесь – Крааль, – Эврон даже не смотрел на него, только горел бессильной злостью.

Рэд вытянул губы трубочкой, причмокнул и жестом подозвал Литавру к ним.

– Может быть, друг мой, тебе улыбнётся теккея? Она хороша, не так, как были две другие. И, конечно, как могла бы быть из-за этих шрамов…

Эврон смотрел прямо, лицо его не выразило никакого волнения и беспокойства. Литавра смотрела перед собой, улыбалась безжизненной улыбкой, готовая к новым приказам.

– Пошла вон, – внятно, без злости, но строго, произнёс Эврон.

Он сам слышал свой голос и удивлялся интонации. Он говорил почти так же, как и Рэд. И мыслил, как караванщик. Той Литавры, о которой он мимолётно мечтал, не существовало. И она для него умерла не тогда, когда взвилась нагайка, а когда он проснулся в шатре рядом с Жагне. Весь мир, старый и одноликий, исчез.

Но кое-что из него ещё не догорело.

– Эй, да что с тобой? Ну, не знаю, ты же тоже из породы пернатых, прости, конечно. Но льётся по её позвоночнику прелестная лента лёгкого оперенья…

– Я ничего не имею против теккей. Но мне нужна кволли.

– Откуда такая страсть?

– Послушай, – вдруг резко оборвал Эврон. – Ты можешь мне помочь или нет? Это личное, понимаешь?

Рэд выпустил дым изо рта. От Эврона не укрылось то, что его рука легла на рукоять кинжала.

– Нет, не могу, – ответил Рэд. – Та, о ком ты спрашиваешь, уже мертва.

Эврон медленно повернул голову и посмотрел в чёрные глаза. И понял, что именно такой взгляд встретил обманутого вождя, когда тот, обо всём догадавшись, обратил свой взор на благородного гостя.

И события сами выстроились в ряд, как макейры у тхевальни.

Эврон не видел лица того, кто ударил его по затылку в тот злополучный день. Зато нападавшему вполне хватило времени разглядеть его. Был ли это Рэд, или кто-то из его людей – значения не имело. Это он привёл сюда Бьюорин и… Что с ней стало? Исход ясен. Это за ним Эврон отправился на край света. И, если бы на караван, с которым следовал арид, не напали чернотюльпанные девы, встретились бы «друзья» при других обстоятельствах.

Но всё случилось, как случилось.

– Ты же знал, кто я, почему не оставил меня в пустыне? Ты же знаешь, что теперь мне придётся тебя убить.

– А ты попытайся…

Арид усмехнулся. Он знал, что быстрее. Предплечье само двинулось…

– Не здесь, – спокойно проговорил Рэд. – Давай, выйдем.

Они покинули тхевальню, как старые приятели. Охране был дан сигнал не следовать за ними, и оба беспрепятственно обогнули местное увеселительное заведение и оказались в пустом, узком, пахнущем аммиаком, переулке.

Эврон напал сразу, почти со спины, зная, что Рэд отразит такой простой удар кинжалом. Но чего он никак не мог ожидать, что караванщик будет столь хорош, что тут же нанесёт ответный…

Арид увернулся, и правая рука, быстрее взмаха ресниц, выхватила второй кинжал, левая пошла на опережение удара противника, но… Рэд был лёгок и скор, схватил в захват атакующую руку, потянул на себя, почти ломая ариду кисть, заставляя выбросить клинок, а потом пинком в плечо потянул сухожилии. Эврон поймал импульс удара, попытался схватить ногу. Но Рэд тут же нанёс с разворота второй удар и откинул соперника.

Эврон мгновенно охладел. Рука предательски гудела. Он понял, что перед ним не новичок, не рыбарь, и не матрос. Техника была ариду не известна, и он понял, что капитан-караванщик представляет собой гораздо более загадочную фигуру, чем полагалось на первый взгляд.

Перевернул в ладони оставшийся кинжал и напал пикирующей атакой. Рэд умело ушёл от разящего удара. Эврон напал снова – на сей раз быстрой серией полосных атак. В какой-то момент лезвие даже касалось плоти соперника, но лишь едва задевало её. Рэд был невозмутим и только методично отступал, словно подманивал.

Эврон преследовал, хотя и чуял подвох. И вот до слуха донеслось шипение…

Рэд подвёл соперника прямо к корзинам со змеями и ударом опрокинул шипящую урну. Змеи взмыли в воздух и тяжёлым дождём обрушились на арида. Эврон не потерял самообладания, ловко стряхнул упавших на него и снова напал, лишь краем глаза замечая, как поскользили прочь смертоносные, расходясь непонятным узором. Эврон успел подумать, что в своей голове он передушил не меньше гадов. Он вспомнил, как постоянно контролировал себя, чтобы не подумать лишнего о сиятельных. И вдруг стал сам себе противен.

Кволли. Сколько заносчивости и глупости. Ничем не оправданного зазнайства! Если бы у этих жалких потомков кошек осталась хоть толика здравого смысла, ничего бы этого не случилось. Бьюорин была бы жива и здорова и нежилась бы в своём дворце, отец бы её был бы так же горд собой, Литавра и теккеи распевали бы свои песенки в Крекодьере, а он, Эврон, бы не пытался убить человека, который открыл ему глаза на его жизнь.

И, кстати, чего же он с такими-то умениями до сих пор его не прикончил…

Эврон остановился. И опустил руку с кинжалом. Рэд сделала то же.

Только теперь арид понял, что его друг стоял во весь рост, с распростёртыми руками, словно ждал его. И понял, что происходит.

– Нет, ты так со мной не поступишь, – наконец сказал Рэд.

Арид молчал.

– Ты же такой же, как и я, разве нет. В нас нет и не может быть жалости – только стремление к цели. Разве тебя не муштровали каждый день твоей жизни, что ты должен служить и защищать кволли. Разве ты незнаешь, что единственный способ тебе умереть спокойно – это смыть свой позор кровью мерзавца, который посмел посягнуть на сиятельную. Давай! Давай же!

Тот не шевелился.

– Если ты не можешь себя простить за то, что сделал с Жагне и её мужем, не ищи чужую шею, чтобы перевесить ярмо.

– Будь ты проклят, арид! – Рэд выругался и сел на вонючий песок.

– Я говорил про тебя тоже самое, когда очнулся там, в Крекодьере. Но знаешь… Мир не так однозначен. Бьюорин правда мертва?

– Да, – тяжело выдохнул пират. – Я продал её Халу, в надежде, что она станет царицей Крааля. Никто и пальцем к ней не прикоснулся весь путь. А она… Я не знаю, что там у них с сулларином произошло, но он приказал сбросить её с башни вниз. Она забрала с собой двоих зазевавшихся охранников. Это всё, что мне известно. Мне было жаль, но я ничего не мог изменить…

– Но сейчас можешь, – спокойно ответил арид, уходя из проулка. И не поворачиваясь, добавил. – Верни её, брат. Верни на её землю.

***

Эврон покинул город на рассвете с караваном. До этого он вернулся в тхевальню, подозвал жестом владельца, положил мешочек с золотом и сказал: «Она пойдёт со мной». И Литавра отправилась в путь вместе с ним. Куда они намеревались следовать, они никому не сказали.

А Рэд в ту же ночь отыскал и, хотя ему пришлось отдать три цены, выкупил обратно Жагне. А всего через полгода над гладью моря в спокойной бухте снова разнёсся глубокий бархатистый голос, благодаривший владыку моря за принятую им жертву.

Задача алхимена

Резную веранду окружали чары айора, поэтому здесь было светло, сухо и прохладно. Дышалось легко. Там, за алхимическим заслоном от зноя плавился воздух, и песок нагревался до блеска, но здесь горевало в заточении раннее утро.

Двое талабринов уважительного для мужей возраста наслаждались заслуженным покоем, кальяном, чаем и общением друг с другом.

Разговор шёл о деле.

- Да, юнцы сейчас уже совсем не те… - дым вместе со словами срывался с губ и растушёвывался в голубоватом, прозрачном полумраке. – Никого почтения к старости. В моей юности было так: как скажет отец, так и будет. Как ты говоришь, честнейший Галибай, он настаивает?

- Настаивает, - изображая некоторую долю смущения на сморщенном лице и чуть причмокивая, отвечал собеседник. Острые чёрные глаза впились, не отпускали, не давали ни на чих Золара отвлечься от основной темы беседы. – Упрям, какиспуганный верблюд, ни фиником, ни плетью не сдвинешь. Упёрся: хочу быть алхименом, - и всё. Помоги, любезный Алимет, окажи милость.

- Да чем, дорогой Галибай! Разве я сулларин или вельможа? Я всего лишь скромный купец, коротающий отведённое Золаром время в непрестанных трудах и чаяниях. Чем я могу?..

- Замолви словечко перед Джу-таем, известно мне, что знакомство с ним имеешь короткое. И будем считать, что мы с тобой в расчёте за тот торг.

- За какой? – развернул корпус, брови взлетели вверх, лицо вытянулось. Но морщинки у глаз не дёрнулись. Удивление было, конечно, показным.

- Что вспоминать, дорогой друг, тот случай?.. - глаза сузились и блеснули. Улыбка расплылась по лицу. – Когда я позволил погонщикам зарезать мою рабыню, чтобы твои девки разошлись втридорога. Вид крови так темнит кровь…

- Ах этот… - глаза блаженно закатились, кисть описала пируэт в воздухе и легла на лоб. -Да, она ведь была дурнущкой…

- Сегодня.

Глаза-иголки. Страшные глаза.

-Будь, по-твоему, премудрый Галибай, - сдался собеседник. – Но только для тебя, во имя нашей дружбы. Пусть твой Дияз ныне же вечером со всем уважением прибудет в дом Джу-тае, где останется до конца обучения. Пусть Золар простирает над тобой свои ладони!

Галибай встал с топчана. Сложил руки на груди и, не отрывая глаз от друга, поклонился в знак признательности.

В тот же вечер Дияз, переминаясь с ноги на ногу от нетерпения, был у дверей лавки Джу-тая.

Выдохнул. Помотал головой, довольно крякнул и постучал.

Тишина.

Постучал сильнее.

За дверью ни шороха.

Заглянул в окна, выложенные орнаментом толстого мутного стекла, прошёлся из стороны в сторону, в голос несколько раз позвал хозяина. Снова подошёл к входной двери, поднял кулак, но тут заскрипели засовы, а потом и петли.

Седой, высохший старик стоял на пороге и недовольно жевал губы.

- Шумный. Нетерпеливый. – Помедлил, оглядывая юного талабрина с головы до ног. И послал же Золар испытание! Да, коли не Алимет, мать его – шакал, взял бы он, уважаемый Джу, отброса чаши в свой дом? Что поделать? – Входи.

Дияз подпрыгнул от радости на месте и зашёл в дом.

Лавка Джу-тая располагалась у самой площади Великого Мукха, то есть между нищей «чашей», бедным районом, и облаками, где всё утопало в роскоши и свободной, без ощущения заточения, прохладе. Разумеется, Джу считался едва ли не лучшим алхименов нищего города и по слухам даже значился в негласных списках облачных господ.

Для сына купца средней руки было великим счастьем стать учеником такого прославленного вершителя сущего. И Дияз не скрывал своей радости, нисколько не расстраивась из-за холодного приёма.

Старик Джу указал провёл ученика в дальнюю, маленькую, как чулан, комнатку, указал на кровать и оставил одного. Диаз догадался, что ожидать вечернего приёма пищи не стоит. Но, может, это и верно. Разум алхимена должен быть чист и свободен для работы и умственных трудов. А когда творить? Ночью! Надо привыкать к режиму.

Завалися на кровать, уложил руки под голову и закрыл глаза.

Мысли теснились во лбу, метались, как псы, встречая хозяина. Сколько возможностей теперь открывается! Сколько путей! Он научится делать амулеты, готовить зелья и эликсиры, снадобья, пройдёт курс чародейства. И тогда…

Мечты уводили в сон, и Дияз не стал им противиться.

На следующий день талабрин проснулся рано, полным сил. Он одним движением вскочил с пыльного покрывала и выбежал из своей кельи, которая даже сейчас, при первых лучах солнца, в час дыхания, казалась маленькой и душной.

Ученик полагал, что учитель уже давно на ногах и занят тяжким трудом, что…

Но дом спал. Густым мирным сном. Джу-тай раскинулся на большой, уложенной подушками кровати, и даже во сне недовольно пожёвывал губы.

Дияз опустил плечи и поник. Как же так? Он всегда считал, что алхимен не знает покоя днём, не спит ночью. А получается…

Эх, пустая голова!

Он хлопнул себя по лбу. Как же он сразу не догадался. Он-то, недостойный сын Галибая преспокойно спал ночью, а старик, конечно, только-только сомкнул глаза… Надо поглядеть, над чем тот работал.

Алхимические лаборатории располагались обычно на чердаках или в подвалах. Считалось, что макейры и ворожеи обычно прячутся по подвалам, а честные алхимены… Конечно, это всё просто нелепости, но любопытно, где же тайная тайных у Джу?..

Талабрин оглядел дом, зашёл на грязную кухню, в заваленные всякой фантастической рухлядью и просто старьём комнаты и тесные коридоры. Наконец, увидел лестницу. Она вела наверх. Разумеется! Он даже не сомневался!

Поднялся.

Лаборатория, в самом деле, находилась на мансарде, но судя по всему, её давно не посещали.

В центре стоял стол, неубранный, заляпанный. Элементы в колбах выцвели, загустели, высохли. Пыль и песок покрыли его прозрачной кисею. Дияз рукавом стряхнул пыль с близ стоящего стула, присел. По стенам от пола до потолка возвышались стеллажи с книгами и текстами. У окон стояли шкафчики с ингредиентами.

Чего горевать?

Бери да читай!

Начинай да делай!

…Взял том о свойствах шкурах песчаных змей, сразу нашёл текст о первоначальных сочетания и основах. Вернулся на место, отодвинул колбы и открыл сразу обе книги. Параллели, словно лучи, проявились сразу же. Пришлось читать обе одновременно и совсем забыть себя.

Очнулся!

- Мальчишка! Как ты смеешь! Вон! – пришлось вскочить. Видимо, не слишком дорогие сердцу, но тяжёлые, предметы уже летели в него. Приходилось уворачиваться, пригибаться, и бормоча извинения пробираться к выходу. - Ты никогда больше не войдёшь сюда! Никогда! Слышишь!

Заспанный мудрец был чёрен от гнева, талабринские змеи-вены взбухли на лице, кожа посерела. Он был неприятен и жуток. Даже страшен. Диязу было стыдно и неловко, но сила знаний и любопытство подсказывали, что нарушать запрет он будет снова и снова…

***

- Ох, и недалёкий сын у тебя оказался! – Акимет недовольно покачивал головой и медленно подносил к губам пиалу с чаем. – Дорогой Галибай, ты бы с ним повидался да поговорил. Может, младость его и толкнула на путь алхимический, так что теперь руки себе выкручивать? Себе и другим, - ещё глоток. Молчание. - Как ругается на него старик… Нелегко, возраст не тот… То прикрикнуть приходится, то одёрнуть.

- Свет очей моих Акимет! Друг родной! – хитрый прищур прячет взгляд, как мешковина иголки. – Ты же знаешь моего парня, если зубы стиснул, из пасти не вырвешь. Путь алхимена выбрал, так иди отговори. Да, и что ты переживаешь? Разве он не освоил зельеваренье? Перемыл у Джу все колбы, пробирки, мензурки. Пересыпал каждую баночку, просеял, просушил, чтобы в мази да снадобья пыль с песком не попадали. Разве не разобрался с амулетами? Научился выплавлять, подбирать нужный состав металлом, температуру, насыщать ядро смеси, делать правильный ореол? Для отлива, между прочим, пришлось замазать щели в печи и сделать новый тигель. Да и что говорить, Акимет, дела у старика сейчас идут неплохо…

- Не слушаешь меня, Галибай, а я тебе говорю, пусть твой парень оставит это, между нами говоря, макейрское ремесло и займётся делом. Торговлей. Тут и ты, и я ему так плечи подставим, что до самых облаков дойдёт…

- Он решил, Акимет, - грустно, чуть более искренне, чем обычно, сказал талабрин. – Так тому и быть. Слово мужчины – закон.

Галибай заметил верно, дела у Джу-тая с появлением юного, непослушного ученика, в самом деле, шли куда лучше. Но именного этого и опасался Акимет. Джу-тая в очень узких кругах неплохо знали.

Чем более очевидными становились способности ученика, чем более раскрывался его талант, тем сильнее точила зависть и кусала гордыня сердце старика. А так как дезары он любил всё же меньше, чем славу, то не мог оставить мрачные мысли.

Но как?

Будь эта песчинка в глазу отпрыском купца меньшей руки, то, конечно, плохое здоровье, неудачный эксперимент или даже несчастный случай, могли бы сократить его дни под простёртыми руками Золара. Но за него просил сам Акимет, а это налагало определённую ответственность…

Настроение старика становилось мрачнее с каждым днём, в то время, как его заработок увеличивался, дела приводились в порядок, мера хаоса в доме уменьшалась, а слух о молодом ученике расходился по всей чаше.

И вот однажды решение его проблемы само постучалось в его дом.

- О, мудрый Джу-тае, не откажи в милости!

Вошедший был Рий Лук, доверенное лицо Аджуни, одного из самых влиятельных талабринов чаши, главы торговцев розовой пылью. Заискивающий тон Рия, уважительно согнутая спина, слащавое выражение уже немолодого утомлённого чернотой страстей лица, могли создать неверное представление об этом муже. Он производил впечатление нерешительного, вялого талабрина, способного лишь на невнятное бормотание и положительно не предрасположенного к конкретным действиям. Но Джу-тай знал, Рий может кланяться и унижаться, а через чих Золара всадить кинжал в спину отвернувшегося собеседника.

- Дорогой Рий Лук, приход поверенного Анжуни равен входу самого Золара в мой дом! – алхимен широким жестом предложил гостю опуститься на топчан. Тот вежливо принял приглашение. Джу подал знак ученику нести чай и кальян. Да быстро. Дияз, стоящий в дверях гостевой залы, повиновался с неохотой. – Чем могу помочь?

- Дело такое, - морщины на его лице зашевелились, заскользили. – Деликатное и… связанное с мистикой.

Принесли чай, кальян.

Молчание.

Дияз вышел.

- Неслыханная оказия приключилась в серале сиятельного господина Анжуни, - он возвёл руки к небу, медленно опустил, упёр в колени, понизил голос и перешёл на шепот. Взгляд остановился на глазах Джу-тая. – Девушки исчезают.

Холодок осел в горле алхимена. Ему показалось, что Рий Лук предполагает, будто он причастен к…

- Конечно, для такого прославленного чародея не составит труда разобраться, в чём дело, - снова в лживой улыбке ожили морщины.

Джу-тай был достаточно опытен в таких делах, чтобы услышать в словах поверенного то, о чём тот молчал, и представит картину полностью. Скорее всего, Джу-тай был не первым, к кому обратился властитель розовой пыли. Вероятнее всего, сначала подкупами и подарками задействовали городскую стражу. Если это были бы обычные беглянки, глупейшие из всех женщин, то их, конечно бы давно сыскали и вернули бы хозяину. Тот открутил бы их пустые головы-венчики и – конец истории. Но стража никого не нашла. Тогда Анжуни обратился к какому-нибудь алхимену облаков. Возможно, тот догадался в чём дело, но по каким-то причинам не стал доводить задачу до решения.

И вот теперь крайне раздосадованный он послал Рия Лука к Джу-таю уже загодя предполагая, что тот не справится. И тогда можно будет хотя бы дать волю чёрным змеям на лице – стереть бедного старца в порошок.

Отказать?

Нельзя.

Но можно правильно и очень выгодно для себя согласиться.

- Любезный Рий Лук, ты правильно обратился ко мне, потому, как я вижу, это задача для алхимена, - сложил руки на груди, поклонился. – Годы, как ты понимаешь, и недуги сделали меня затворником в моём собственном доме, и как не скорбно мне признавать, я не смогу лично отвечать за её решение. Но великий огненный Золар послал мне ученика, и на его плечи я возложу эту задачу.

Рий Лук не отрывал взгляда. Разумеется, он разглядел за вежливыми речами и учтивыми поклонами отказ, который огорчит хозяина. Но если преподнести участие юнца, который за короткий срок уже успел возвысить о себе славу почти до облаков, как достижение… К тому же, на что этот шарлатан и бездельник Джу сгодиться, разве что розовую пыль сортировать? Да и то, рассыплет или превысит норму. Стоит рискнуть. Однако и соглашаться на сделку надо с выигрышем для себя.

- Ай-ай, дорогой Джу-тай, нехорошо подводить старых и влиятельных друзей…

- Многомудрый Рий, дай мальчишке шанс. Выдержит – достойный будет звания алхимена. Я вручу ему сразу же грамоту на свободную практику. Нет – так и спрос с него по всей строгости.

- Хм, - потянулся за пиалой. Глоток чая. Вкус великолепен. Сбалансирован, крепок, мягок. Пожалуй, лучший чай, что Рий пил в доме Джу. Парень, может, и в самом деле, хорош. – Шанс для юноши, окончательное испытание в знак завершения его ученичества – это правильно. Думаю, это предложение заинтересует моего господина. Но, - он не спеша встал с топчана. – Ты сейчас же выпишешь на него грамоту и отпустишь со мной.

Так Дияз навсегда покинул дом Джу-тая. Он был достаточно сообразительным, чтобы быть поблизости и уловить краем уха суть беседы старика Джу и незнакомца. А также понять, насколько его нерадивый учитель боится своего гостя и этого задания.

Но у его спутника на поясе покачивалась грамота на свободную практику, и Дияз собирался её получить.

В доме Анжуни юношу встретили насторожено. Даже после того, как Рий Лук имел довольно долгий разговор с хозяином, отношение к юному алхимену мало изменилось.

- Ты хоть понимаешь, кто я и зачем ты здесь? – пробасил пузатый талабрин, свысока глядя на юношу. Его широкие ноздри раздувались. Дышал он тяжело. – Я не потерплю провала. Так что имей ввиду…

- Ты тоже, господин, не забывай, что алхимены берут плату за свою работу. И высокая степень риска должна оплачиваться соответственно.

- Рий, ты кого ко мне привёл? У этого парня нрав, как валун. Надеюсь, и работает он так же хорошо, как и отвечает.

- Это достаточно просто проверить, повелитель, - льстиво, с поклоном отвечал Рий.

- Окажи ему помощь во всём, Лук, и решите, наконец, это бабское дело.

- Я должен осмотреть сераль, - твёрдо сказал Дияз.

Анжуни сверкнул глазами, поднял тяжёлую грудь, растопырил ноздри, но всё же кивнул.

Позволить пройти мужчине в чужой сераль равнозначно одолжить ему своё исподнее белье. Но ситуация требовала непростых решений.

От Рия Лука Дияз узнал, что исчезло уже пятеро наложниц. Они были разного возраста, куплены с разницей в года, имели разную силу привлекательности. Разумеется, всех рабынь распросили о каждой из пропавших. Они не приходились друг другу ни подругами, ни ярыми соперницами, не вели недостойных речей, ничему особенно не радовались, не горевали без внимания господина. Только вот и свыкнуться с долей никак не хотели. Проявлялось, впрочем, это только в песнях на непонятном языке, в чудных бормотаниях, в отказе заниматься ворожбой и гаданиями.

Всех их привезли из разных мест. Первой исчезла самая привлекательная с точки зрения возлагаемых на неё надежд. Харутинья. Рослая сильная женщина, с крепкими ногами и широкой тазовой костью. Её поймали там, где заканчиваются пески, и появляется грунт. Там, где возвышаются деревья и воды, свежей и чистой. Столько, сколько захочется. Все полагали, что именно она будет вынашивать наследника Анжуни. И вот глубокой ночью, между часами бдения и ворожбы, она просто растворилась.

Рий Лук предположил, что во всём виноват хранитель девиц, который перепродал хороший товар. После нескольких часов допроса тот сознался. Но, признаться, с ним поспешили расправиться.

Несколькими ночами позже с Днэй, грубой и угловатой служанкой, которая даже не была наложницей, сучилось то же, что и с Харутиньей. Усилили охрану, обратились к городской страже. Та облазила все притоны, заглянула в каждую щель. Девушек не было. А потом исчезла третья. Любван. Уже стареющая и, видимо, лишённая возможности иметь детей. Резкая и насмешливая. Поговаривали, она сошла с ума. Слишком часто разговаривала сама с собой.

И не успел гнев господина проявиться черными тенями на лице, как в одну ночь пропали ещё две. Ритр и Свак – обе из рода рыб, некрасивые, но молодые и недавно обретённые рабыни.

- Я должен увидеть всех девушек и, скорее всего, лично переговорить с ними, - сказал твёрдо, даже не поворачивая головы.

- Достойный ученик алхимена! – слащавый голос Рия обволакивал, словно слизь. – Мне кажется, что ты не вполне понимаешь, какую меру ответственности кладёшь на свои плечи…

- Господин Рий, - чуть резче, чем следовало, произнёс Дияз. – Мне кажется, что в тот самый момент, когда мастер Джу поручил мне это задание, вся мера уже легла на меня. Она не становится больше. И я делаю всё, чтобы разрешить поставленную задачу.

- Как скажите, молодой алхимен, как скажите…

Они подошли к высоким резным дверям, закрываемые на тяжёлые засовы и охраняемые грозными талабринами при полном вооружении.

- Полагаю, это единственный вход и выход? – Дияз знал ответ на свой вопрос.

Рий кивнул и подал знак охране.

Врата открылись.

Диязу открылся бело-зелёный мир, озарённый энергией айора, чтобы не утомлять невольниц жарой, насыщенный цветами, оглушённый весёлым птичьим гомоном. Едва он ступил за порог, как взгляд поймал группу полуобнажённых невольниц, сверкающих непривычной глазу талабрина белизной тела. Юноша знал, что за его реакцией пристально наблюдает Рий и что тени страсти на лице могут стать приговором. Но цвет его кожи оставался ровным, а чёрные змеи даже не таились за ушами. Его сердце было спокойно.

- Сколько здесь невольниц?

- Около пятидесяти.

- Соберите их всех у входа. И быстро.

Юноше предстоял непростой день. У него было достаточно времени, чтобы определить последовательность своих действий. Сначала он было решил действовать аккуратно, незаметно. Но сразу отмёл эту мысль, как не состоятельную. Чужой мужчина в серале не может даже на чих Золар остаться незамеченным. И, если у беглянок (а скорее всего, это всё же беглянки, а не похищенные) есть сообщницы, то у них будет время обвести талабрина вокруг пальца.Все должны быть на виду.

Затем надо проверить все помещения золотой клетки, осмотреть каждый камушек на дне фонтана.

И, если до этого дойдёт, переговорить с каждой рабыней.

Надо было отдать должное Рию, первый этап был выполнен буквально по хлопку. Девушки были собраны и поимённо пересчитаны. Среди них почти не было дурнушек. Все молоды и очаровательны. В глазах – страх мыши и недоверие.

Нет, это точно не кража и не выбор мужчины. По словам Рия, исчезли не самые лучшие, если не брать в расчёт первую. Следовательно, выбрались из гарема беглянки самостоятельно. Через единственную закрытую дверь это сделать не так-то просто. И единственное, что могло им помочь – ворожба.

Но как в серале могли появиться знания, как его покинуть?

Дияз и Рий Лук дошли до залы с большим фонтаном. Эта была единственная комната, в которой были окна, и одна из последних в серале.

Рий уже с трудом сдерживал тени страстей за ушами. Он предвкушал вид страданий парня, когда тот признает свою беспомощность. Отчаяние будет заползать в его души медленно, дребезжа хвостом. Будет заставлять каждый волосок на его теле трепыхаться. А потом быстрым, едва уловимым движением, рванётся и ужалит мыслью, что его дни сочтены…

Но Дияз, к досаде Рия, был спокоен и сосредоточен.

Заметил что-то на полу у одной из стен. Присел.

Знак. Над кольцом треугольник.

- Я всегда думал, что для ворожбы, как и для алхимии, отводится определённое место.

- Так и есть, - несколько растерялся Рий. Подошёл ближе. Всего лишь знак! – Но макейрская отметина разве может что-то…

- Многоуважаемый Рий, - резковато оборвал Дияз .- Известно ли тебе, что знак обязательно чертят перед началом любой алхименской работы. И этот здесь неспроста. Надо проверить окна.

- Окна? Да, они высоко! К тому же представить, что в них может пролезть женщина… Бёдра застрянут.

Дияз смотрел в упор.

Да, признаться, Рию будет жаль, когда этот юноша так бесславно…

- И ты, дорогой Рий, - опять без доли уважения. – Должен осмотреть его вместе со мной.

Принесли лестницы. Лук злился и досадовал на необходимость скрипеть коленями и подниматься наверх. Он хотел сначала послать слугу по второй лестнице, но предположил, что в этом случае вероятность обмана или подлога будет слишком велика. Кто знает, на что способны эти молодые алхимены? Нет, надо всё делать только самому. И хотя всё за зря, и юнца ждёт неминуемый провал, надо выполнять приказ Анжуни…

Он полез по второй лестнице, вслед за молодым алхименом, и какого было его удивление, когда в отвесном углублении окна он увидел глубокие царапины.

Алхимен чему-то улыбался.

- Видишь, Рий, я был прав. И должен признать, ситуация в общих чертах мне ясна. Теперь самое время переговорить с девицами.

Дияз быстро спустился по лестнице, оставив без внимания то, что та же работа от Рия требовало гораздо большей концентрации и усилий, прошёл через весь сераль к теснящимся, словно изюм в пиале, девицам. Когда Рий Лук, стараясь унять отдышку, подоспел, юноша уже достаточно долго держал паузу, пытая прелестниц беспричинным страхом и ожиданием. Алхимен держался статно и строго. Обвёл рабынь властным взглядом и заговорил.

- Кто из вас слышал песни и речи исчезнувших девушек?

Молчание, нервное переминание, спрятанные глаза.

- У меня нет времени на ваше волнение и смущение. Вам, я уверен, ничего не угрожает, поэтому говорите смело. Ответы на мои вопросы помогут быстрее разрешить ситуацию и отвести от вас подозрение. Не ответите мне, будете отвечать Рию Луку. Каждая. Решайте.

- Я, - решилась одна. – Я и Марки.

- Я тоже…

- И я!

Ожили. Хорошо.

- Дайте угадаю. Речи и песни девушек были одинаковы. На непонятном языке. И никого не смутило то, что невольницы родом из разных мест лепечут одно и тоже, - он перевёл тяжелый взгляд на Лука. – Преступная рассеянность. – Он снова обратился к девушкам. - По вашим глазам вижу, что ни одна из вас не разобрала смысла слов. И это хорошо, - он в упор подошёл к Рию. – Мы закончили здесь.

Они вышли из гарема. Двери закрылись.

- Оставшиеся девы исчезать не будут. Однако за вновь прибывших не ручаюсь. Я готов объяснить господину Анжуни, что именно произошло.

Рий Лук был в замешательстве. Сложно представить себе реакцию господина, когда молодой талабрин объявит ему, что решил загадку, с которой не могли справить двое опытных алхименов… Как бы ему, Рию, не перепало «милости».

Анжуни в самом деле не ждал юношу так скоро. Был удивлён и раздражён. Господин как раз рассчитывал насладиться яствами и щербетом, когда юноша довольно бесцеремонно вошёл в дверь. Бледный Рий Лук поспевал за ним.

- Я разгадал твою загадку, милостивый властитель. Готов ли ты меня выслушать?

- Что ж, изволь, - ноздри вздулись, губы поднялись к носу, что говорило о высокой степени раздражения. Положил сладкий шар из перетёртых с сахаром орехов обратно на блюдо. Даже не повернул лицо.

- Причиной исчезновения твоих наложниц являются колдуницы.

Сказал просто и ясно без перехода на таинственный шепот, без красивых выражений и взывания к милости Золара. Просто и дерзко. Уверенно и без самодовольства.

- Вот как? – господин покрутил сладкий шарик большим и указательным пальцами, ещё больше раздражаясь. – Значит, в место того, чтобы искать причину пропажи моего имущества, ты открыл свои ученические записи и ткнул в первую же. И ещё посмел заявиться ко мне!

Он замолчал, то ли ожидая виноватого бормотания, то ли думая, какой каре подвергнуть юношу. Тот молчал и оставался презрительно сосредоточен.

- Двое! Двое алхименов облаков пробыли у меня месяц и ровным счётом ничего!.. – вспыхнул торговец мечтами, орал и чернел. Змеи страстей поползли набухающими венами по лицу. – А ты!..

Он захлебнулся словами, вздулся, поджал губы, поднял грудь.

- Может быть, им просто нравилось, как твой повар готовит щербет?..

Непроницаемая уверенность.

Анжуни сдулся. В упор посмотрел н алхимена, покачал головой и вдруг рассмеялся.

- Рий, ты это слышал? А ты, алхимен, не робок… Твои основания?

- Колдуницы имеют способность вводить в состояние транса или даже гипноза своими пениями. Сложно сказать, почему они пришли именно к твоему дому, господин. Думаю, их приманила сладость розовой пыли, которой здесь пропитаны даже стены. Но пыль им нравится гораздо меньше свежего мяса. Убивают колдуницы исключительно в логове, куда заманивают свою жертву. Вот они и начали обольщать. Наиболее восприимчивыми к «дивному» пению оказались новые рабыни. Они даже стали копировать песни и речитативы, обрекая себя на муки. А колдуницы осмелели и нашли способ, как проникнуть в сераль. Эти песчаные твари тонки и гибки пролезть в окно – не составило им труда. А дальше – гипноз, и ваша стража сама открывает засовы. Я увидел макейрский знак под окном. Полагаю, кто-то из твоих рабынь видел, как нечто мягко сползало по стене к одурманенной несчастной. Поинтересуйся, повелитель. Только… ненавязчиво. А то не скажут.

Молчание. Ноздри сложились, губы разбухли в довольной улыбке.

- Говоришь ты складно, но хотелось бы чего-то более существенного.

- Твоё желание – закон, властитель, - ох, мальчишка, опять без тени уважения. – Но я хотел бы внести ясность. Ловить колдуницу не стоит. Это опасно. Можно убить. Для этого нужны воины, хорошо подготовленные. К тому же логово отыскать непросто. Песчаные смертоносицы оставляют следы на буром песке, которые можно обнаружить с помощью порошка из чешуи застригорны. Он дорог.

- Это всё? Действуй! Принеси мне доказательства своих слов и голову колдуницы. Я уж заставлю этих старых умников поцеловать её…

- Не всё. Я рассчитываю на хорошую оплату своих услуг.

Анжуни ещё более удовлетворённо улыбнулся и кивнул.

***

Искать следы колдуниц в пустыне почти также непросто, как пытаться извлечь из сотканного ковра нить, не разорвав её.

Щедрость Анжуни позволяла распылять порошок в достаточном количестве, следы проступали отлично. Только вот не только колдуниц, а всех существ. Живость песка путала тропы, изменяла путь и готова была завести в никуда.

Но Дияз предполагал, куда идти и держался курса, скорее по чутью, нежели по следу. Впрочем, порошок он распылял исправно. Ни у кого в его группе не должно было зародиться и зерна сомнения в действиях алхимена.

Они шли под палящим солнцем, без щита айора, так как на него потребовалось слишком много сил, изнывали от жары и тревоги.

- Как долго ещё, господин алхимен? – слащавый голос Рия не давал забыть, что опасность есть не только внешняя.

- Скоро.

- А я думаю… - потянул слова. Мысль облекалась в формы и звуки. Но…

- Сюда! – крик стражника, шедшего немного справа.

Поспешили.

На песке лежало высохшее, рассыпающееся тело женщины из рода рыб.

- Свак, - вынужден был произнести Рий.

Теперь он посмотрел на Дияза совсем другим взглядом.

- Нам нужно продолжать путь, - строго произнёс Дияз, не одной чертой, ни одним жестом не выказывая радость от осознания своей правоты.

Его от грамоты на свободную практику отделяли несколько часов, и он намерен был сократить время мучительно ожидания.

Юноша знал, что логово колдуницы делают себе обычно в расщелинах скал. Следовательно, вполне логично искать в небольшой гряде, возвышающейся чуть восточнее от них.

Измученные и утомлённые они, наконец, достигли её и сели на отдых. Диязу пришлось уступить здравому смыслу и создать, наконец, простейший туманный айор, где могли бы перевести дух путники.

Сам же он решил пройтись, найти вход в щель. Порошок на камнях был бесполезен, поэтому рассчитывать приходилось только на себя.

Все предположения Дияза приводили его к мысли, что вход в пещеру должен быть достаточно широк, чтобы туда могла пройти взрослая женщина. Колдуницы не станут убивать вне своего убежища. Гряда была небольшой, старой, стирающейся и возвращающейся к пескам.

Он излазил её всю, пока стража и Рий наслаждались прохладой и чаем, но ничего конкретного не нашёл. Имели, конечно, пустоты… но они были слишком малы, чтобы…

Уф, сел на камень, вытер пот рукавом. Опустил голову на руки. Солнце жгло особенно утомительно, особенно испытывающе. Приближался час уныния. Ещё три градуса по небосклону и надо возвращаться назад.

Допустим, его не убьют за проваленное задание. Нет, сделают иначе. Поднимут насмех, будут принижать. И… заставят работать задаром на Анжуни. Рий, старый коршун, конечно, догадается, какую выгоду может принести такой карманный алхимен. Это будет конец всем мечтам!

Голова тяжелела, хотелось спать. Нестерпимо.

И вот тогда, когда мысли уже сливались в одно марево, возникло это острое отрезвляющее чувство. Что на тебя кто-то смотрит.

Очнулся! Быстро повернул голову и увидел жёлтые, бешенные глаза в каменной прорези.

Не раздумывая, одним движением. Порошок на ладони и – хлопок по ушах. Чудовищно неприятно, но защитит от пения.

Раздался писк обнаруженный мыши. Глаза пропали.

- Ко мне! – не в силах сдержать волнения, прокричал Дияз.

Вот оно, вот оно логово! Но узковато… Ничего.

Стража и Рий явились тот час. Алхимен взглядом показал на щель и резко кивнул. Острые сабли кромсали послушную породу. Та осыпалась.

Из щели доносились крики, перекличка, пение. Они были неопасны. Порошок делал своё дело.

Наконец, проход был достаточным. Стража стала спускаться. Дияз шёл последним, посмотрел под ноги. Над кольцом треугольник.

Здесь?..

…Через чих Золара всё было кончено. Трое колдуниц в замкнутом пространстве, лишённые своего основного оружия были не очень трудной целью. В логове нашли тряпки исчезнувших рабынь.

Стража ликовала и вдыхала розовую пыль. Все знали, хозяин будет весьма доволен.

- Мои поздравления, юный алхимен, ты поразил нас всех, - серьёзно, без лукавства сказал Рий. – Мои поздравления…

Дияз кивнул резковато, без уважения и устремил взгляд в пустоту, погружаясь в свои рассуждения, которыми он ни с кем не собирался делиться.

Убежище колдуниц было чисто, без следов зверства, без останков. Обычно смертоносицы пожирают пищу сырой, объедки гниют.

Останки рабынь в пещере не были найдены. Как впрочем, и нигде поблизости.

Поразило: в логове – следы кострища, ни смрада, ни хаоса.

Это были непростые колдуницы. Приручённые.

Только кем и зачем?

А ответ на этот вопрос он теперь сможет искать самостоятельно. Ведь у него теперь есть право на свободную практику. И это будет настоящей задачей алхимена.