Сказки октябрьской ведьмы

Сказка первая. Новая ведьма

Ведьма поселилась в маленьком домике у самого леса, вдали от города и людской толчеи. Вокруг не было ничего, кроме серых полотнищ полей и необъятного неба, парусом натянутого от края до края.

Домик был причудливым, под стать хозяйке; резные дубовые колонны подпирали козырек над порогом, а из черепичной крыши вырастали, подобно семейству поганок, три непохожие друг на друга башенки. Выложенные из цветных стеклышек окна покрывал толстый слой пыли, но они все равно каким-то магическим образом роняли на красно-кирпичные стены радужные блики.

Старенькая ограда покосилась от времени, а еще — от обилия высушенных желтых тыкв, воткнутых там и сям на жёрдочках. Перильца парадной лесенки обильно украшали красно-малиновые листья винограда, взбирающиеся вверх по стене и золотыми кудрями свисающие с балок. Домик был оплетен виноградом, точно неосторожная бабочка паучьими сетями, и только крыша пестрела моховой шапкой — ни дать ни взять, разодетый в красную шубку ежик.

Присыпанная гравием и листьями дорожка вела в неухоженный дворик, облюбованный сорняками в человеческий рост. Здесь уже давно царствовали колючие кусты с мелкими черными ягодами да куцые тощие деревца неопределенного вида. Даже шагу некуда ступить — всюду щетинистая трава, блеклые цветы и паутина.

Поглядев на все это безобразие, ведьма только головой покачала и вздохнула:

— Ох, столько работы!

Подоткнув юбку, она закатала рукава и принялась расчищать свои заросшие владения. Домик достался ей, так сказать, по наследству — от старшей ведьмы, которая давно уже покинула здешние края и теперь вырезала снежинки для метели где-то на дальнем небе.

Так и стоял неприкаянный, одинокий ведьмин дом уже почти век, пока в нем не поселилась новая ведьма — молодая и бойкая, как сойка. Что ж, любой подарок любил свою оплату! Теперь уже в ее обязанности входило шить осенние ковры да унизывать кусты ягодами брусники, а первым делом — превратить это заброшенное место в уютное жилье.

Ведьма бодро орудовала метлой, разметая пестрый ворох листьев, и тихонько напевала себе под нос. В лесу переливчато распевались птицы, а ветерок наигрывал скрипичную мелодию в высоких кронах. Тепло последних летних деньков лисьим мехом ложилось на плечи и щекотало солнечными зайчиками в носу.

Приведя в относительный порядок дворик, ведьма наконец добралась до крыльца, но и тут ее ожидали следы явного запустения. Между фигурных балясин блестело ажурное кружево паутины.

— Ну, здравствуй, старый прядильщик! — поздоровалась ведьма, осторожно пробираясь внутрь.

Внутри домика ее тоже встретил разгром: увы, годы и мелкие духи успели навести тут свои порядки, но куда ни падал взор, все еще были заметны следы обитания старой ведьмы. У печи и под самым потолком висели пучки сушеных трав, полочки были заставлены грудой пыльных баночек с плодами и специями, а на столах по-прежнему лежали птичьи лапки и горстка чешуи морской девы. Ко всем стенам, полочкам и столикам лепились оплывшие огарки свечей.

В доме стоял тяжелый, спертый воздух, насыщенный миллионом запахов трав и масел, что некогда творили здесь магию. Теперь же от них остался лишь этот дух, и молодая ведьма, не желая разрушить обережную магию, веками охранявшую это места, не стала ничего трогать. Только вытерла пыль и... просто осталась там жить.

Но негоже было в доме поселиться, а соседей не поприветствовать! Ведьма принарядилась в свое лучшее платье — клетчатое с кружевной оборкой; надела замшевые башмачки, плетеный поясок с красными кисточками, а струящиеся русые волосы подвязала лентой, позволив им волнами стекать по плечам. В солнечном свете уходящего дня ее локоны то отливали густой медью, то проблескивали электрическим разрядом белого, то становились рыжими, как беличий мех.

Дорога была ровной и спокойной, как ленивая сонная змея. Спустившись с каменного мостика, ведьма тут же очутилась в городе, таком же небольшом и уютном, как ее новый дом. Здесь каждый был занят своим делом, и жизнь текла плавно-плавно, как воды застоявшегося ручья. По брусчатой мостовой стучали колеса повозок, а из дымоходов вился куцыми хвостами дымок. Сладко пахло свежей выпечкой и сеном.

Ведьма неспешно шла по улице, заглядывая в каждую лавку, пекарню и дом, и с широкой улыбкой здоровалась:

— Доброго дня, милые хозяева! Медового вам солнышка и звездной ночи!

Дети глазели на нее с нескрываемым любопытством, показывая пальцами и перешептываясь. Ведьма улыбнулась и им, так что на ее щеках заиграли ямочки.

— Ну-ка, ну-ка, — когда она направилась к детям, те с визгом бросились врассыпную, тогда ведьма присела на корточки и поманила малышей пальцем.

Те озорно выглядывали из-за повозки с тыквами, не решаясь выйти. Впрочем, особого страха в их глазах не читалось. Ведьма тем временем творила нечто странное: она пошевелила пальцами над ладонью, словно разбалтывая сахар в воде, и вдруг вытянула прямо из воздуха несколько засахаренных яблок на палочках!

Весело завизжав, дети окружили ведьму, протягивая ручки к сладостям — дай, дай! А та улыбалась, и в ее раскосых золотых глазах мерцало плавленное осеннее солнце.

На закате, как и положено осенней ведьме, она возвращалась через поле, залитая янтарными лучами, и волосы ее горели переливами меди и золота, а кожа казалась смуглой и красноватой. Угольная тень спешила домой вперед нее, а за спиной догорал умирающий день. Там, где она проходила, и лес, и дорога, и поле за оградой, и далекие-далекие горы полосой перекрашивались в оранжевый.

— Вот и закончилось лето, — задумчиво проговорила ведьма, поглядывая на могучие клены, звездчатые листья которых уходили в чернеющее небо и рассеивались по нему сияющими искрами.

— Вот и настала пора осенней магии, — ответил ей уханьем филина лес.

Сказка вторая. Солнце-птаха

Старая-старая сказка гласила, что заходящее солнце вспорхнуло на верхушку высокой кривой сосны, что стояла на границе темного леса, и снесло там три яичка: багряное, рыжее и золотое. Не простые были то яички: солнцем взрощенные, ночью вскормленные, и каждому значилась своя пора проклюнуться.

Люди рассказывали великое множество сказок, а сказки эти нашептывал им древний лес, и столько воды уже утекло с тех пор, что всякая сказка потеряла свою силу. Сказки леса отпугивали беспечных путников от зачарованной чащобы и подсказывали, в какую пору лучше собирать бруснику. Это был старинный и простой способ Матери-Природы общаться с людьми, передавая им свою мудрость.

Мать-природа очень любила людей. С веками истинная суть сказок поистерлась, как старый плед, но люди ощущали, что иных советов все еще следует прислушиваться. Например, никогда не уходить на болота за бродячими огоньками или всегда оставлять последний сноп хлеба ржаному волку. А был на самом деле тот волк или нет — дело второстепенное.

Но ведьма знала всю значимость этих легенд и нет-нет, да и подсказывала людям, как нужно делать. Впрочем, здешние люди издавна жили в ладу с добрыми альвами и новыми богами, и ведьма им в том помогала: то сошьет листвяной ковер, чтобы лесным зверям было мягче ходить; то нашепчет корове на ухо сладкую колыбельную, и та даст такое медвяное молоко, что и никакого каравая не нужно!

Настала пора лесу дарить людям дары, а плодам наливаться сахарным соком. Вот и работенка для осенней ведьмы! Но творить осеннюю магию — задача непростая, молодой ведьме не по силам. Совсем она ослабела, разрумянивая кислые дички!

И вспомнила вдруг ведьма сказку-легенду про солнце-птаху, что снесла три волшебных яйца на вершине кривой сосны. Разобьешь первое — и зальются пожарами деревья, погрузнеет от туч небо да разразится громом и молниями серебряная драконица, извиваясь кольцами!

Разобьешь второе — и оденутся в пышные шубы лесные звери, а на могучих соснах-великанах повиснут гроздьями шишки.

Разобьешь третье — и вспыхнут огоньками ягоды да плоды, наполнятся тягучим медом соты и заколосится буйная рожь.

И направилась ведьма в лес, к той высокой сосне, чья макушка темным шпилем виднелась над ровной грядой рыжих крон.

Были в лесу ступени, ведущие на вершину взгорья, а на взгорье том, посреди залысины, где не росла трава, стояла одинокая кривая сосна. Макушкой она упиралась в облако, точно принарядившись в белую шапку. Прожитые столетия прожгли продолговатые отметины на ее темно-красной коре, а бирюзовый лишайник рисовал на стволе чудные узоры. Массивные лапы образовывали над землей целые арки, с которых старческими прядями свисали лохмы седой паутины.

А в корнях, под тремя слоями земли, спала крепким сном до поры до времени сама Мать-Природа.

За взгорком простирался уже чужой, нехоженный темный лес; сплошь чаща и непролазные заросли, куда не проникал ни единый лучик света, из-за чего тень там казалась багряной, а листья кленов и осин — окровавленными ладонями мертвецов.

В том лесу ведьма не была хозяйкой, а создания, там обитавшие, отличались скверным нравом, поэтому она никогда туда не совалась. Там было царство темных альвов; душ путников, заблудившихся и так и не нашедших выхода; гиблые болота и бескрайние топи. Там спали мертвые боги, разбудить которых боялся любой, кто про них слышал.

«Не буди лихо, пока тихо» - говорили люди. Ой, не зря говорили!

Отложив метелку и лукошко, ведьма обратилась белкой и ловко взобралась на верхушку сосны. Глядь - на ней и впрямь ютилось гнездо из грозовых туч, с проблесками молний, а в нем покоились три волшебных яичка: одно багряное с металлической жилкой, точно подземная драконья руда; другое рыжее, как физалис по осени, а третье — золотое, словно крохотное солнышко, и от исходившего от него жара из глаз катились слезы.

Бережно подняла их ведьма, укутала в мех и стала спускаться, как вдруг неаккуратно стала лапкой на ветку, а та и подломилась, и маленькое золотое яичко выскользнуло у ведьмы-белки из рук, да исчезло внизу, в затаенном мраке темного леса!

Только и услышала ведьма, как треснула скорлупка. И тут же вздрогнул темный лес пылающим алым маревом меркнущего золота! Шелестящей волной покатилось дожделистье, припорашивая черные ветви плешивых осин желтыми кляксами, унизывая плодами деревья и кусты! В тот же миг покрылся ржавчиной пруд и налился бордовым блеском дикий виноград, а дворик у дома замело лапастыми листьями! Вьется хмель буйной лозой, гремя зелеными помпончиками, а полынь на лугу колосится седовласой волной!

Отгремел и замолк темный лес, встревожились тамошние духи, из глубоких нор повылазили темные альвы. И проснулись мертвые боги.

А ведьма отнесла оставшиеся два яичка домой и надежно схоронила у себя в саду, возле старого колодца — пока не пробил их час. А затем тревожно обернулась к родному лесу, томно украшенному кружевом красных и желтых листьев, где-то далеко за которым лежала темная чаща. И дурное предчувствие поселилось у нее в душе.

А солнце-птаха, качаясь на ветвях высокой кривой сосны, рассыпало пылающие перья по янтарному морю небосклона.

Сказка третья. Метелочка из рябины

Ведьма жила на окраине осени, в небольшом домике причудливой формы. В ее дворике сорняки росли вперемешку с дикими розами, ежевикой и рутой, а стены оплетал кудрявый виноград. От города к дому вела витиеватая красная дорожка из мелкого гравия, которую ведьма специально расчистила от травы и листьев и каждый день тщательно подметала.

Не сказать, однако, что дорога отличалась удобством или была короткой — что ж это за ведьма, коли до нее легко добраться! Чтобы попасть сюда, нужно было преодолеть крутой холм, перейти через мостик над речкой, который подпирали старые как мир тролли, а затем долго идти мимо полей, раскинувшихся пестрым, точно сшитым из разноцветных заплаток полотном.

Ее домик со всех сторон окружал лес, уже променявший свою зелень на миллион оттенков теплого янтаря. Это был древний лес, ровесник Матери-Природы, поднявшийся из колыбели задолго до появления здесь людей и этого городка, да и самой ведьмы тоже. Массивные вековечные дубы с шероховатыми стволами перемежались изящными, застывшими во всевозможных забавных позах сосенками-малютками, покрытыми изморозью березами, осинами в алых кокошниках и густыми зарослями шиповника и малины.

С раннего утра ведьма вливалась в золотые будни осени, и не было у нее ни единой свободной минутки! Первым делом она расчищала дворик и отворяла калитку, а сама тем временем шла кипятить котелок. Не успевала она заварить душистые травы для чая, как с улицы уже доносилось:

— Ванделина! Ванделина!

В калитку с робким озорством заглядывали курносые мордашки детворы. Выйдя на крыльцо, ведьма улыбалась, и буйные русые пряди падали бронзовыми кольцами ей на плечи, а в карих глазах теплился горячий шоколад.

— Какие пухленькие ребятишки пожаловали, - звенел ее голос россыпью медяков, - как раз к завтраку!

И щурила глаза, стававшие вмиг золотыми, точно у лисы, а дети смеялись и с восторгом прятались за ограду.

— Куда все подевались? — недоумевала ведьма, с веселым удивлением поглядывая по сторонам. — Вот жаль-то, не успела никого поймать.

Тут уж и чай клокотал в котелке, и ведьма торопливо заходила в дом, но дверь всегда оставляла открытой, и спустя пару минут по дощатому полу уже стучали босые ноги. Дом наполнялся звоном посуды и дурманящим ароматом утреннего чая: смеси чабреца, мяты и ромашки. Ох, что за дивные были часы! Ее маленькие гости увлеченно грызли пряники и макали пальцы в варенье, и их ничуть не пугали ни высушенные жабьи лапки у печи, ни вороний череп на подоконнике.

— Расскажи сказку, Ванделина!

— Расскажи, расскажи!

— Что ж, расскажу... — таинственным шепотом начинала ведьма, и дети тут же замолкали.

Сказка лилась за сказкой, и ни один альв не взялся бы сказать, сколько в тех историях было правды, а сколько вымысла. Страшные сказки, добрые сказки... сказки про лес и про духов, его населявших; про жутких колдуний, что похищали детей, да про морских лошадок, что уволакивали на дно, а еще — про уродливую болотную ведьму, в глаза которой нельзя было смотреть...

Рассказывала и для пущего эффекта заставляла тени танцевать, двигая перед свечкой бумажными фигурками. Тени ведьм, страшных лесных чудовищ и волшебных существ огромными призраками скользили по стенами, заставляя детишек визжать от восторга и сжимать друг друга за руки.

Но один раз не досмотрела молодая ведьма, забыла погасить свечку, и тени чудищ да троллей сбежали из ее дома и рассеялись по спящему городу, заползая в сны взрослых и детей, кусая беззащитные души и заполняя нутро холодным мраком.

Поздно спохватилась ведьма, погасила свечку, но теней уже не было в доме! Взяв метелочку из рябины, ведьма отправилась в город, и колкие звезды подмигивали ей с надменного неба, а листья хрустели под каблуками, наполняя лес особенной мелодией.

— Куда ты так поздно направилась? — удивился каменный тролль, живший под мостом.

— Уборкой заниматься! — пояснила ведьма, взмахивая метелкой.

— Вот чудная, — пожал плечами тролль, так что с мостика посыпались песок и кирпичная крошка.

Но ведьма прекрасно знала, что коли мусор развел — сам и убрать изволь. Этому ее в первую очередь научила старая наставница. А еще — что за все поступки нужно нести ответственность, нравится это тебе или нет.

От дома к дому ходила ведьма, останавливаясь у каждой двери, и прислушивалась. Затем, покрутив замок, тихонько входила внутрь, поднималась на второй этаж, где спали хозяева, и по очереди подходила к каждой постели. Хорошая у нее была метелочка, из бойкой рябины! И давай метелкой выметать тени из закоулков сна! Шурх-шурх, ни одна не удрала от цепкой метелочки!

Рано утром, как и обычно, в калитку забарабанили маленькие кулачки, и в солнечной осенней тишине зазвенели детские голоса:

— Ванделина! Ванделина!

Но ведьма их не слышала. Она спала глубоким, усталым сном, и таким же глубоким сном спали тени из ее историй.

Сказка четвертая. Ведьмин кот

Был у ведьмы кот. Вернее, ведьма сама еще не знала, что у нее был кот, а вот кот уже это знал. Коты ведь намного умнее людей.

Однажды студеным октябрьским утром, когда колосья в поле блестели сединой, а в воздухе звенела морозная лютня, в дверь домика кто-то тихонько поскребся. Сперва ведьма решила, что это домовые скребутся за печкой, а возможно, в ней взыграло нежелание открывать глаза и прогонять липучий сон, поэтому она продолжила нежиться под одеялом.

Но стук повторился — уже более настойчиво, и ведьма окончательно проснулась. Ох, как же ей не хотелось вылезать из-под теплого одеяла, да в остывшее нутро комнаты! Печь еще спала, тая в себе остатки вчерашнего огня, а рыжевласый лес только начинал отряхивать с растопыренных листьев ночную изморозь. На мутных стеклах тлело восходящее солнце.

— Ну, кого там принесло?.. — ведьма крайне неохотно села на кровати и потянулась, разгоняя по жилам живительное тепло.

В такую рань ей было не до вежливости. Ведьма любила сочные красочные осенние деньки, наполненные одновременно и августовской духотой, и мятной свежестью, но прохладные туманные утренники были не для нее.

Прежде чем отворить дверь, ведьма натянула длинные шерстяные чулки и накинула на плечи вересковую шаль. В ее русых прядях еще вились искорки тающего сна. Половицы скрипели под ногами, наполняя сонный дом жизнью. Изо рта вырывался пар.

И все же, в душе ведьмы зарождалось нетерпение: кто же, кто ждал ее снаружи? Случайный путник или горожанин? А может, забредший на огонек бродячий дух? Или лихой ветер, соскучившийся по жарким объятиям?

— Добро пожаловать... — начала она, отворяя дверь, и пораженно замолчала, глядя вниз.

На пороге сидел кот — рыжий, полосатый и толстый, с трогательными белыми носочками на лапках. В его глазах догорала лучина отраженной зари.

— И тебе не хворать, — ответил кот и бесцеремонно вошел в дом, при этом важно подняв хвост трубой.

— Заходи, — запоздало произнесла ему вслед ведьма, припоминая хорошие манеры, — я всегда рада гостям.

— А я и не гость! — возразил кот почти обиженно, смерив ведьму высокомерным взглядом. — Я жить тут буду.

Ведьма была настолько поражена этим простым фактом, что не нашлась, что ответить. Она молча наблюдала, как кот по-хозяйски осматривает кухню, поводя розовым носиком в воздухе. Поморщился, встопорщив усы — в доме витало слишком много резких запахов. Затем целенаправленно засеменил к печке, покачивая толстым задом, и ведьма вынуждена была пойти следом.

Почерневшие бревнышки давно изжили свое, а уж тепла они и подавно не давали. Покрутившись около поленницы, кот тяжко сел и так укоризненно, по-человечески вздохнул, что ведьма невольно устыдилась.

— Я... только встала, — извиняющимся тоном пробормотала она, поспешно бросая в печь березовые веточки и заставляя их вспыхнуть. Кухня тут же наполнилась блаженным теплом, и кот смилостивился. Огонь заливал его невесомой золотой мантией, отчего шерстка словно топорщилась язычками пламени.

— Можешь сесть. Хотя, налей-ка нам сперва по чашечке медового молока, — велел кот, и ведьма послушно налила обоим полные миски молока, и только потом, все еще недоумевая, забралась с ногами в кресло.

Теперь ей действительно было очень хорошо — тепло что внутри, что снаружи. В печи потрескивали бревнышки, испуская завитки расслабляющего дыма. В доме просыпалась древняя магия.

— Итак, — задумчиво проговорил кот, облизывая усы, на которых повисли жемчужные капельки, — как ты уже поняла, я — твой ведьмин кот. Вот так-то.

— Но... почему? — ведьма никак не могла навести порядок в собственных мыслях.

— Что значит «почему»? — передразнил ее кот. — Любой ведьме нужен кот!

— Да, но... черный кот! — наконец нашлась она. — Ты же не черный!

— Да неужели? — осведомился тот с издевкой, вылизывая лапку в белом носочке. — А у тебя нет бородавок на носу. Значит, ты не ведьма.

— И то правда, — ведьма поразилась этой простейшей кошачьей мудрости.

— Раз уж тебе нужен именно черный кот, можешь так меня и звать, — любезно предложил кот, — и тогда все будет правильно.

Перестав вылизываться, кот запрыгнул к ведьме на колени и свернулся компактным комочком, таким невероятно теплым и мягким, что и никакого пледа не нужно! В самой глубине его души рождалась вибрирующая колыбельная, и дом стал заполняться невидимыми глазу защитными чарами.

Ведьма робко положила ладонь коту на спину и ощутила, как под плюшевой шубкой перекатывается нечто горячее и необузданное, словно живое пламя. Разнежившись, кот приоткрыл один глаз и покосился на ведьму. Его кошачье вибрато сочетало в себе грозный рокот грозы и ласковые материнские заговоры:

— Знаешь, ведьме нельзя без своего кота. А коту — без своей ведьмы.

Сказка пятая. Ржаной волк

Когда пришла пора сбора урожая, а колоски в поле стали надутыми и лоснящимися, как шафрановые бусины, горожане поминали хлебного волка. Легенда о нем уходила корнями в такую вековую глубь, что мало кто из ныне живущих помнил имя этого божества, но бояться все еще боялись и выказывали дань своего уважения традиционными откупами.

Люди считали, что именно в последнем снопе хлеба прячется волчье божество, а потому никогда тот сноп не убирали. Поле становилось голым, как выбритая макушка, а сноп так и стоял до самых первых заморозков, а затем и всю зиму, пока снег и голодные духи не оставляли от него ни колоска.

Ведьма тоже почитала людские традиции, но более того не желала ссориться с местными богами, пускай даже мертвыми. В день, когда жнецы связывали в пуки последние ржаные перья, ведьма надела простую льняную рубаху да подпоясалась вышитым кушаком, и пошла поприветствовать ржаного волка.

Как из упругих колосков рождается сладкий сон, сплетаясь в тугую пшеничную косу заката, так раненое небо ложилось заревом на высеребренное поле, и где-то там, у горизонта, уже стекала разводами дымчатая тьма. Ведьма шла по обнаженной земле и кожей ощущала ласкающие прикосновения невидимых колосьев, срезанных серпом. Стерня скрипела под босыми ногами и порой весьма болезненно впивалась в стопу, но ведьма этого даже не замечала.

Она отдавала дань Матери-Природе, дань лету и осени, дань всем ушедшим и всем существующим богам. Ее кровь была кровью реки, а плоть — плотью благодатной почвы. Плывущая над землей дымка казалась жжено-розовой, как свежий каравай, только вынутый из печи.

Вдруг краем глаза ведьма заметила какое-то движение, но повернувшись, увидела лишь голое поле да зубья стерни. И тут снова, в этот раз с другой стороны — что-то промелькнуло, только васильки качнулись.

Ведьма ускорила шаг, вот она уже бежала, и спелые колосья в ее бесконечных волосах разлетались горчичной мантией, а вокруг все мелькали, мелькали круглые глаза-васильки и слышался то ли тихий смех, то ли шуршание стеблей. Природа утратила свою целостность, обрушившись на голову калейдоскопом сиренево-охристых пятен; дыхание в груди спирало...

И то тут, то там из-за мелкой стерни выглядывала острая коричневая морда.

Посреди сизого с багрянцем полотна замаячил нахохленный потемневший сноп, и ничего кроме него больше не существовало в целом мире. Ведьма ясно видела, как ржаной волк юркнул между стебельков пшеницы, только листья закачались.

Она уже не успевала остановиться, пшеничные волны сами несли ее вперед, словом, ведьма и сама толком не поняла, как заскочила следом за волком в сноп и вдруг очутилась уже посреди гнетущего серого ничего. Ночь здесь царила или пасмурный день — она не взялась бы судить, но ведьма ощутила холодок, карабкающийся крысиными лапками ей под рубаху.

Если бы не волк, продолжавший мчаться далеко впереди, она бы так и осталась стоять на месте, и это бы ее погубило. Подвязав густые волосы колоском, ведьма снова бросилась в погоню, и мир вокруг нее стал постепенно приобретать отдаленно знакомые очертания. Голое серое поле, голое холодное небо и безлесый темный кряж — без луны и звезд глазам было трудно приспособиться. Наверное, это и к лучшему, поскольку те сучья, о которые она спотыкалась, были человеческими костями, растущими из сухой потресканной земли, а капли, ударявшиеся ей в лицо, были горькими и черными.

Ржаной волк, тем временем, и думать забыл про молодую ведьму. Остановившись на границе поля и скал, он опустил на землю букетик из колосков, и те в тот же миг проросли до самого неба неприступной стеной хлеба. И захочешь пробраться — только руки и ноги зря исколешь.

Страшно стало ведьме. Нутром она чуяла, что не ко времени ей здесь находиться, а как выбраться обратно — не знала. Не было больше снопа, не было дороги — лишь мертвое поле, усеянное костьми, и хлебная стена. Обессиленная, ведьма села исступленно на колени и сжала обереги на шее, словно отгоняя беззвучными молитвами подступающий тлен.

— Что ж ты за ведьма такая непутевая! — раздался в сумраке вибрирующий голос. — Сидишь тут, нюни распустила. Погибель свою ждешь?

— Ох, — только и выдохнула ведьма, пораженно глядя на кота, — как ты меня нашел, Господин Черный Кот?

— Я же кот, — недовольно пробурчал тот, протягивая ей сорванный колосок, — вот, держи и смотри не потеряй! Как будто у меня больше забот нет, кроме как тебя из-под земли выводить!

Ведьма трепетно прижала к груди колосок и поднялась на утомленные ноги. Она только заметила, как сильно окоченела, а ее волосы и ресницы украсились морозной сединой. В серости мертвого мира кот казался таким огненно-рыжим, что ведьма чуть не расплакалась от переполнившего ее тепла.

— Идем уже, ведьма, — насмешливо произнес кот и засеменил с крайне уверенным видом куда-то в хмарь, — эх, и зачем ты только полезла, куда не просят? Вот что бы ты делала, не будь у тебя меня?!

— Наверное, вечно блуждала бы здесь в поисках ржаного волка, — вздохнула ведьма.

Сухая почва под ее стопами незаметно сменилась бодряще покалывающей стерней, а серое небо над головой почернело и раскрошилось ломаными звездами. И вот вокруг нее снова дышал терпкой осенью лес, а добрые альвы нашептывали колыбельную закатным кобылам. Глубоко вдохнув родимые запахи, ведьма с благодарностью поглядела на своего кота. Тот семенил все с той же уверенной походкой, воздев колоском огнистый хвост.

— Спасибо, — искренне прошептала ведьма.

— Да не за что, — кот фыркнул и уже строго добавил, — не стоит тебе попадаться на уловки старых богов. Они видят мир совсем иначе — еще молодым, таким, каким он был много циклов назад. Ведьмам не дано этого понять.

— А котам?

Господин Черный Кот загадочно усмехнулся. Остановившись, он вполоборота посмотрел на ведьму, и в темноте его раскосые глаза казались двумя полумесяцами, а шкура - черной, как свернувшаяся кровь.

— А ты действительно хочешь это знать? — спросил он тихо-тихо.

— Научи меня, пожалуйста, — также шепотом попросила ведьма.

— Так и быть, научу, — он немного помолчал и добавил едва слышно, одним лишь дыханием, — раз уж ты сама их разбудила, сама будешь за это отвечать, маленькая ведьма.

Сказка шестая. Дары осени

Что-то не заладилось у мельника этой осенью с помолом: то колесо клинило, точно его удерживали под водой руки болотных дев, то свежее зерно вдруг покрывалось гнилью, а то и вовсе из смолотой муки хлеб не поднимался.

Мельник чего только не делал, уж и за голову хватался, а ничего не помогало. Он трудился на мельнице пятый десяток лет, а доселе этим занимался его отец, а еще прежде — дед. Уже и сыновья, будущие мельники, возмужали и помогали работать. А зерно ни в какую не мололось!

Стояли знойные осенние деньки, когда листва была того же цвета, что и солнце, а солнце горело, как огонь в печи. Раскаленное золото стекало по ивовым ветвям на траву и струйками вливалось в речушку, прозрачную, как березовый сок по весне. На водной ряби резвились солнечные перышки; река брала свое начало в глубинах леса и, тихо журча, устремлялась далеко за город, за поля и за горизонт.

Старая была мельница, но работу свою знала, и каждый день исправно крутилось колесо, зачерпывая ледяную воду, да крутились жернова, перемалывая зерно. А тут стала — и хоть ты тресни! А коли мельница стоит — не будет и хлеба. Ведь все в мире было издревле связано: пахарь собирал пшеницу, мельник ее молол, а пекарь — пек хлеб, которым кормились все трое. И стало быть, ключевым звеном в этой цепочке был именно мельник!

Да и хлеб — яство непростое, ничем другим его не заменишь. Можно испечь хоть сто пирогов, но все равно сердцу не найдется ничего вкуснее и роднее мякушки свежевыпеченной паляницы. Разламываешь хрустящую корочку, вдыхаешь аромат земли и травы — и на душе становится так тепло! Хлеб был рожден самой Матерью-Природой, воплощая в себе единство четырех великих стихий: земли, что породила зерно, воды и воздуха, что смололи его в муку, и огня, на котором он превратился в хлеб.

Не рождается хлеб — значит, разорвана связь с Матушкой-Природой, не в ладу живут люди с землей! Горе большое, похуже мора!

Маялся мельник, за голову хватался, а в итоге все равно вынужден был позвать ведьму. Та выслушала все и кивнула. Только велела горожанам собрать к вечеру корзину со своими лучшими плодами и угощеньями.

Как стало небо заливаться жженой умброй, а по степям поползли серебряные сумерки, ведьма отправилась к мельнице, что стояла на окраине города. Горожане не поскупились на дары — принесли и маленькие полосатые тыковки, рыжие как солнце; и кислую сочную клюкву в горчичном меду; и лесные орехи; и даже крынку парного молока, прикрытую вместо платочка колосками.

Взяла ведьма корзину и пошла внутрь, а на самом порожке обернулась и строго предупредила, чтобы никто сюда не заглядывал до самого утра, ибо будет сегодня твориться великое таинство магии.

Внутри ведьма разложила дары прямо посреди пола и стала ждать. Как только в квадратное окошко под крышей заглянула луна и поползла лазурным квадратом по присыпанному соломой полу, мельницу заполонили шорохи. Из-за мешков, из темных углов, из щелей в досках высовывались острые мышиные носики и блестели бусинки-глазки. Осторожно, по-одному создания выползали из мрака, не решаясь подойти поближе.

— Ведьма, это ведьма! — шушукались тени.

— Не серчайте, добрые водяные, — поприветствовала их ведьма, низко кланяясь, — вот вам дары от чистого сердца.

Альвы зашептались, и вот в лунный квадрат робко прокрался самый смелый из них — был он размером с крысу, весь покрытый чешуей и шерстью, с нависшим, аки мешочек, носом. Покосившись на ведьму хитрым глазом, он зачерпнул лапкой молоко, слизнул и довольно заурчал.

— Славное молоко! Ведьма делать хорошо!

— Хорошо, хорошо! — хором поддакнули тени.

— Ведьма зачем приходить? — спросил альв, усаживаясь на крутобокую тыковку. — Ведьма нас не обижать.

— А кто же обижает?

Дух оглянулся на своих товарищей и нахмурился.

— Мышь заела водяных! — протянул он обиженно-писклявым тоном. — Уж пора муку молоть, а даров не принести! Водяных не уважить! Плохо мельник! Нет уважения — колесо не работать! Мы же как жить: в миру с мельник, всегда! И с его отец, и с его дед в миру! Дед и отец дары приносить, водяных уважать, а сын — нет!

— Полно вам дуться! — миролюбиво сказала ведьма. — Не держите на мельника зла. Уже не те сейчас люди, что раньше; забывают они традиции, забывают почтить своих соседей. Вот вам дары — не стреножьте колесо, пускай водица звонко течет, а мука мягко мелется!

— Хороший ты, ведьма, договориться с тобой, — нехотя признал водяной, — только без нас зерно всяко не смолотится!

Чтобы обещание обрело силу, его нужно скрепить. Осмелевшие альвы выползали из мрака и пробовали дары, горькие орешки да спелые ягоды. Рассевшись на мешках и балках, они болтали с ведьмой и любовались луной-ноготком в прорехе крыши.

Когда утром ведьма вышла наружу, ее уже ждали люди. У всех на лицах читалось волнение, но сильнее всех нервничал сам мельник — он стоял чуть впереди, утирая пот со лба.

— Ну что, расколдовано? — сглотнув, спросил он с тревогой.

— Расколдовано, — солнечно улыбнулась ведьма.

Она подошла ближе к мельнику, прижимая к груди край шерстяной мантии.

— Будет зерно молоться, только впредь не забывайте делиться им с теми, кто вам помогает, — наказала она строго.

Потупился мельник виновато — неловко ему было признавать, что сам стал причиной поломки. Его отец и дед всегда делились зерном с населяющими мельницу духами, но так в прежние времена и мир покоился на спине чудо-рыбины! Тогда все в духов верили. А сейчас... Стало быть, верь или не верь, а священного договора это не отменяло.

— А за ваши дары — вот вам дар ответный, — ведьма приподняла край мантии, и мельник увидел крохотный осенний комочек с острыми коготками, — будет приносить тепло вашему дому и защитит зерно от мышей.

Котенок сонно щурил желтые глазенки и дергал ушами, прислушиваясь к разговору. Словно не веря своему великому счастью, мельник принял у ведьмы из рук малыша и прижал к себе. Котенок был теплым и мягким, а его сердечко билось быстро, как барабанчик.

Сам того не замечая, мельник расплывался в улыбке.

Осенью принято дарить и принимать дары.

Сказка седьмая. Огоньки в лесу

В ночь, когда зажигают огни, а по траве стелется мышиная поземка, люди не покидали своих домов. Издревле такие ночи считались опасными, но только не для ведьмы. Уж ей ли бояться бродячих духов, пускай и чужих, с которыми она общалась также легко, как с ветром или с соснами?

Осень — она ведь тоже бывает разной. Бывает мягкой, стелющей под ноги пестрые ковры, теплой и уютной, как свернувшийся на коленях кот; с горячим шоколадом в кружке, имбирным печеньем и медом. А бывает и иной: промозглой, колючей и сопливой, с затянутыми мглой днями и холодными ночами, когда звезды покалывают острыми лучами кожу, а на хвое звенит иней.

Такую осень ведьма не любила, и поэтому в городе и округе всегда медвяно светило солнце, играя ярким многограньем красок, а пряный аромат сухих листьев, смешиваясь с запахом специй, неизменно щекотал в носу.

Однако с тех пор, как ведьма ненароком разбила яичко солнца-птахи и рассеяла его осколки в темному лесу, многое шло не так, как заведено. И не всегда солнце плескалось в тягучих водах черного пруда, разрумянивая осанистые ракиты; все чаще наставали дождливые деньки, когда люди не выказывали носа наружу, а домашние духи забивались в углы за печью, и только глубокой ночью можно было услышать робкий топоток крохотных лапок.

В печи трещал и плевался огонь, но теплее от этого не становилось. Нутро дома утопало во мраке, и только здесь, около печи, танцевало оранжевое марево, отчего вся ведьмина утварь — все развешанные пучки трав, баночки, горшочки и амулеты — все казалось приглушенно-красным, точно застывшим в янтаре.

Ведьма поставила коту миску густых сливок и, накинув на плечи шерстяной плащ с капюшоном, направилась к двери.

— Куда в такую стылость? — недовольно поинтересовался Господин Черный Кот.

— Сегодня день разбитой луны. Нужно набрать клюквы для целебного настоя, — пояснила та.

— И несет же тебя... — кот покосился на рябую пелену капель на стекле и сморщил нос, — мокро.

Ведьма пожала плечами и выплыла в стылый сумрачный день. Все выглядело сырым и серым, выцветшим; погасла даже огненная полоса леса, будто небесная ведьма накинула на нее свинцовую шаль. Срывалась мелкая кусачая морось. Под сапожками змейками вился туман. Листья, превратившиеся в коричневую кашицу, лежали в лужах, точно под плотным стеклом. В размытой дали неистово рдело небо, уходя ввысь и постепенно белея, и где-то на самой верхней точке на нем хлобучилась шапка черных туч.

Ведьма звонко шлепала по лужам, покачивая зонтиком. Вот и знакомый пригорок закончился, и со всех сторон ее обступил молчаливый, непривычно притихший и скорбный лес. Нет, это был не тот обжигающе-рыжий лес, к которому она привыкла, но заблудиться ведьма не боялась — даже окутанный кручиной, лес все еще оставался ее домом. Поэтому она без опаски шла незнакомыми тропками, наверняка зная, куда выведут ее деревья.

И она ничуть не удивилась, когда поникшие ольхи расступились, точно живые, и ее взору предстало болотце, простирающееся далеко в туман. Если продолжить идти прямо, по кочкам, можно было забрести в совсем гиблое место, где обитала болотная ведьма, а под трясиной караулили кровожадные водные лошадки, но здесь, на подступах к лесу, росло море кислой сочной клюквы, из которой местные девушки пекли чудные пироги.

Туман лежал на топях клочьями непроглядной ваты, и все вокруг казалось сизо-зеленым и нечетким. Проваливаясь по щиколотку в болотную жижу, ведьма осторожно бродила от кочки к кочке, выглядывая в моховой пряже алые огоньки ягодок. В напряженной тишине тонули все звуки — не услышишь ни хруст веточки, ни шорох листьев; только приглушенное кап-кап одиноко звенело в лесу. Да мерцали в далекой туманной дали болотные огоньки.

Ведьма уже полное лукошко клюквы набрала и собиралась идти обратно, как вдруг услышала тихий плач. Показалось? Чу, болото дурило голову, а болотные духи любили подшучивать над путниками! Но все же замерла ведьма, прислушалась: туман молчал, срывались с веток капли, а вдали совершенно точно кто-то тихонько плакал.

И ведьма поступила так, как в подобной ситуации поступила бы любая ведьма: отправилась на звук. Она быстро перепрыгивала с кочки на кочку, и с каждым мгновением ее сердце билось все быстрее. Туман неохотно расступался, точно распахивая белый зев, и в стылом нутре его все четче вырисовывалось темное пятно. Дух?.. Да нет же... человек!

Запыхавшаяся ведьма остановилась у кочки, прижимая к груди лукошко. А с кочки на нее дикими заплаканными глазами смотрела девчушка лет шести, в перепачканном ситцевом платьице и с забавной рыжей косицей.

— Заблудилась, пташенька? — ведьма осторожно присела на корточки напротив девочки. — Как забрела-то сюда?

Но малышка лишь супила губы и сербала носом, утирая с щек слезы. Она была такой маленькой, что уместилась бы в ведьмином лукошке! Ее плечики дрожали, а лицо было красным и мокрым. Ведьма сжала ее ладошку в своей и поразилась, какой ледяной была кожа девочки — поди, сидит тут с самого рассвета!

— Ну-ну, полно сырость разводить — и без того мокро... — поглаживая маленькие ручки, приговаривала ведьма. — Все уже хорошо, никто тебя не тронет. Ну, пойдем домой?

Девочка молчала, но плакать перестала и не стала возражать, когда ведьма повела ее за руку из леса. Вернее, как из леса? Не похоже было, что лес желал их выпускать. Сколько бы они не брели буреломами и рощами, деревья все также нависали над ними рыжекудрыми великанами, а под ногами хлюпала мазкая почва. Чтобы малышка не боялась, ведьма без умолку болтала, а сама соколиным взором высматривала тропу, уже начиная волноваться.

— Зачем же ты пошла в лес в такую хмурую пору? — сокрушалась ведьма. — Это ведь так опасно!

Словно отвечая ей, в кронах тоскливо загудел ветер, сбивая на землю влажные размякшие листья. Сюда, вниз, ветер не доставал, но от его звериного воя становилось не по себе.

— Вы ведь осенняя ведьма, верно? — вдруг тихо спросила девчушка, подняв на ведьму огромные тусклые глаза.

— Верно, — слегка удивленно кивнула та, — но тебе не стоит меня бояться. Не все ведьмы плохие.

— Я знаю, — как-то по-взрослому ответила малышка, — я и не боюсь. А когда мы уже придем?

— Скоро, — попыталась убедить ее ведьма, хотя и сама уже не ощущала особой уверенности.

— Мы что, заблудились?

— Нет, конечно, — с горячностью возразила ведьма.

У нее не было ни малейшего повода сомневаться в лесе — в ее родном лесе, которому она доверяла, как себе самой. Лес ни за что бы ее не подвел. Поэтому ведьма запихнула поглубже свои потаенные тревоги и с новым приливом бодрости повела девочку сквозь заросли.

Они петляли по лесу так долго, что ноги у ведьмы отваливались, а подол юбки весь изгваздался. Лицо было мокрым и липким от противных, срывающихся капель. Ведьма готова была застонать и сдерживалась лишь потому, что видела, как стойко себя ведет девочка. И в тот самый момент, когда сил у нее почти уже не осталось, из-за налитых туч вдруг выпорхнуло солнышко, и капли на хвое заиграли радугой тысяч хрустальных ожерелий, а листья под ногами в ту же секунду превратились в янтарную слюду миллиона оттенков.

А в следующее мгновение взъерошенные сосны расступились, выпуская парочку, точно из мрачного кокона, в озаренный закатным светом мир полей и дорог.

Ведьма мысленно поблагодарила лес и повела девочку вдоль поля. Мокрая трава ласкалась к ногам, растрепанные дикие колоски шаловливо брызгались прохладными каплями. Вдалеке, за покрытыми зеленоватыми проплешинами горами, уже марило, рассыпая огненные перья, разрумянившееся солнце.

На холме, откуда до городских ворот было пару минут ходу, девочка потянула ведьму за руку и остановилась. В багряных лучах ее глаза словно бы тоже горели алым.

— Дальше я сама! — сказала она серьезно и повторила для пущей убедительности. — Сама!

— Что ж, ладно, — согласилась ведьма — она слишком устала, чтобы спорить, — будь осторожнее.

— Угу, — малышка махнула на прощанье рукой, — спасибо, ведьма.

Небо догорало. Потемневший лес, отмытый и какой-то несчастный, играл особенно насыщенными осенними красками. Все притихло, отдыхая после продолжительной грозы, только высоко в облаках одиноко вскрикнула сорока, точно расколов тишину надвое.

«Какая необычная девочка, — думала ведьма, шагая к дому, — нужно будет обязательно испечь для нее печенье.».

— Вот же глупая ведьма! — фыркнула малышка, провожая взглядом исчезающую за полями крохотную фигурку ведьмы. — Девчонка!

Рассмеялась, скинула человеческий морок и упорхнула бродячим огоньком в лес.

Сказка восьмая. Запах корицы и гвоздики

Ведьма почувствовала их присутствие еще задолго до того, как сестры переступили порог ее дома. Их магия переливалась в разнеженном воздухе, заставляя его звенеть хрупким морозом. Лес смолк в напряженной тревоге, и только нервно раскричались черные с проседью вороны. Небо расплывалось над деревьями потоками грязной воды, в которой прополоскали кисточку, но грозой пока не пахло.

Ведьма вышла им навстречу с букетом из кленовых листьев, омелы и трепетной аронии. От волнения кровь бурлила, как жгучее солнечное вино. Боялась ли она этой встречи? Нет, не совсем, ведь они были ее сестрами, такими же осенними ведьмами, как и она сама. Однако их приход всегда предвещал миру встряску, а значит, и ей тоже.

Сестры явились из-за темного леса, в тот томный час дня, когда солнечный свет лениво, точно патока, перетекал по дощатому полу; улицы были залиты мандариново-рыжим сиропом, и каждым овладевала сонная ленность: будь то кот, человек или альв. Дневная работа близилась к завершению, а до вечера оставалось еще несколько часов. Минуты тянулись неохотно, словно застывающая смола.

Сестры вышли из леса в сопровождении целой свиты лесных созданий — неясытей, куниц и барсуков, и в грациозном безмолвии спустились по склону. Листья шуршали под их замшевыми сапожками, точно свежевыпавший снег. Подолы их мантий, отороченных мехом, волочились следом, прорастая коричневой травой и физалисом, а солнечные ленты вплетались в их роскошные длинные локоны цвета соболиной шкуры.

Их головы украшали пышные венцы из бронзовых листьев, спелых венчиков рябины, поздних лютиков и голубых еловых веточек, платья же были простыми и безыскусными, лоснящеся-белыми, с золотым отливом, единственным украшением которых служили ягодные бусы. Но невзирая на это, они выглядели чарующе-прекрасно, как последние дни осени.

— Вот мы и встретились, Ванделина, — прозвенел тонкий голос Циннамон.

— Столь неожиданно-ранний приход... — вздрогнула ведьма.

— Это верно, — согласилась Миртл и сощурила темные глаза — то ли красные, уходящие в гранатовый, то ли цвета беззвездной северной ночи.

У сестры же ее глаза были раскосыми, птичьими, точно обведенными веером рыжих ресниц, и желтыми, как две луны. В остальном же старшие сестры были похожи, как отражения.

— Чем вызван ваш визит? — Ванделина, на правах младшей, старалась во всем показать свое гостеприимство: она провела гостей на кухню, усадила за стол и принялась наливать в черешневые чаши густой медовый отвар с душицей, мелиссой и ромашкой, сдобренный щепоткой ночного пения соловья и тремя каплями лунного света — это было особенное зелье, приготовленное специально для сестер.

Затем она поставила перед ними свежевыпеченный пирог с черникой и корицей, от которого исходил умопомрачительный аромат специй и сдобы. Даже Господин Черный Кот соизволил проснуться и теперь сидел, умываясь, на порожке кухни, одним глазом поглядывая на гостей.

Циннамон обхватила чашу длинными пальцами и пригубила настой, опустив пушистые ресницы на щеки. На какое-то время в доме воцарилась тишина, лишь поскрипывали в углах любопытные альвы. Ведьма ожидала с нарастающей тревогой. За окном клубились грозовые тучи, сдерживаясь из последних сил, чтобы не рухнуть на костер леса стеной холодной воды.

— Дорогая наша сестра, — наконец произнесла Циннамон, ставя чашу и испуская долгий беззвучный выдох, — благодарим тебя за гостеприимство.

— Дорогие сестры, я рада вас привечать, но... не слишком ли рано вы прибыли? — взволнованно спросила ведьма.

— Не переживай, мы не задержимся надолго, — ответила Миртл, широко распахивая бездонные глаза; ее голос был слегка шипящим, как у старой змеи, — мы знаем, что не должны были еще приходить. Дорогая наша Ванделина... ведаешь ли ты, зачем мы пожаловали столь скоро?

Кот фыркнул, а ведьме стало не по себе. Сестры вызывали у нее одновременно и дрожь, и восхищение. Две высокие дамы сидели за столом с совершенно прямыми спинами, похожие на грациозных ланей; Циннамон продолжала спокойно пригубливать осенний настой, а вот Миртл не прикоснулась ни к чаше, ни к пирогу. Она молчала, переплетя острые пальцы, прикосновение которых несло холод, голод и стылый тлен.

— Не пугай ее, Миртл, — мелодично пропела Циннамон, выуживая из пирога раздавленную ягодку ежевики и кладя ее на язык, — мы ведь пришли не наказывать, а предупредить.

Ведьма еле сдержала вздох облегчения.

— А я и не пугаю, — пораженно возразила Миртл, — однако наша сестра натворила дел. Мертвые боги очнулись от вековечного сна, и с этим мы, осенние ведьмы, ничего не можем поделать. Даже мы.

Она намеренно выделила тоном последнее слово, но Ванделина и без напоминания знала, на что способны старшие ведьмы. Однако в данный момент она всего более боялась не потревоженных древних богов, а тех невзгод, что могли принести с собой ее сестры. Боялась, что листья иссохнут и превратятся в скелеты, а трава осеребрится инеем... и смолкнет лес, помрачнеет и станет таким же мертвым, как и тот, за болотом и кривой сосной, что так похож на склеп...

— Мы здесь, дабы помочь, — добавила Циннамон.

— Я осознаю, что совершила ошибку, — виновато произнесла ведьма, — и стараюсь ее исправить.

Лишь бы только сестры не решили исправить все сами, своими силами и возможностями! Лишь бы они ушли...

— Не исправишь, — вздохнула Миртл, — ты и понятия не имеешь, кто такие мертвые боги. Они заснули еще задолго до твоего появления на свет. Да в те времена и света-то еще не было. Они так же стары, как мир. Что бы ты не предпринимала, в последнюю ночь месяца они явятся за своей жатвой.

Вот тут уж ведьма покрылась ледяным потом до кончиков волос! Одно упоминание мертвых богов теперь вызывало у нее панический ужас. Куда ей, простой осенней ведьме, тягаться с богами! Ее-то и ржаной волк провел за считанные минуты, и только благодаря своему коту она осталась тогда жива...

К слову, Господин Черный Кот был спокоен, как старый дуб. Он перестал вылизывать белую лапку и стрельнул взглядом в сторону сестер. При этом выражение его мордочки было самым что ни на есть по-человечески надменным.

— Она знает, что нужно делать, — опередив свою хозяйку, ответил кот; он ловко запрыгнул на стол и уселся точно между гостями, — к тому же, вы забываете, что у нее есть я!

— Вот уж точно, тебя мы в расчет не брали, — то ли с иронией, то ли на самом деле уважительно согласилась Миртл.

— Я бы хотела услышать, что думает сама Ванделина, — строго покачала длинным пальцем, похожим на веточку, Циннамон, — что ты собираешься делать, дорогая сестра?

Ведьма долго молчала, набираясь решимости. Паника отступала. Как бы сильно она не страшилась богов, ее стремления были куда важнее. В конце концов, она была осенней ведьмой и имела свои обязанности перед людьми.

А за ошибки нужно расплачиваться самому. И в нужный час.

— Пускай боги приходят в последний день месяца, — тихо сказала она, подняв решительный взгляд на сестер, — я не позволю им навредить ни единой живой душе, это я вам обещаю, обещаю этим небом и этим лесом!

— Вот как... — задумчиво проговорила Циннамон.

Она поставила чашечку на стол. Молодая ведьма напряженно ожидала вердикта. Наконец, сестры встали из-за стола — высокие и статные, пряча руки в широкие рукава платьев. Темно-красные и золотые глаза хищно сверкали.

— Сестра, — тишина задребезжала их синхронными голосами, а затем речь взяла Циннамон, — что же... оберегай это место. Здешние люди под твоей защитой. Мы поверим твоему слову... и в случае чего придем сюда, чтобы самим во всем разобраться.

— Вот спасибо, обойдемся, — по обыкновению высокомерно буркнул Господин Черный Кот, но ведьма перебила его, прижимая ладони к груди:

— Я не дам их в обиду, дорогие сестры. Ваша пора еще настанет, а до тех пор... прошу, не приходите сюда.

Сестры покинули ведьмин дом, и вскоре лес сомкнулся за их спинами. Они возвращались в свои родные края, что лежали за темным лесом.

Ведьма села у окна и вздохнула. Осенние ведьмы были столь же прекрасны, сколь и пугающи — такова была главная особенность осени, ее жало и ее любовь. Когда-нибудь сестры обязательно вернутся, а до тех пор...

...до тех пор она никому не даст в обиду свою золотую осень.

Сказка девятая. Закатная кобыла

Однажды ведьме захотелось поймать кобылу с золотой гривой и звездами в бездонных глазах; кобылу, что выходила из закатной неги и паслась на бескрайних лугах между днем и ночью, позволяя гладить себя только заре рассветной.

Поговаривали, что если расчесать лучистую гриву кобылы и сплести из ее прядей косицу; оплести этой косицей венок да повесить над кроватью, украсив перьями черной курицы, бусинами из шиповника и лисьими зубами, то сон будет сладким, медовым, а всяческим кошмарам не будет ходу в дом. Ведь как известно, греза и кошмар — две стороны одного сна. Вот и возжелала ведьма смастерить такой амулет — чтобы сон был спокойным, чтобы не мучили кошмары и чтобы не беспокоили ночами темные кобылки.

Колокольчики звенят, баюкая в люльке трав вечернюю прохладу, морось студит босые ноги, а гудящие комары и мошки врезаются в русые пряди, напевая мелодию поля.

Ведьма плыла по луговине, зачерпывая пальцами мреющее небо, рассыпанное мерцающими каплями на кипрее и полыни. На самой границе степи и неба разрезанный блин пылающего солнца поджигал день, и все вокруг горело, источая сладкие ароматы. Перья ковыля будто таяли, объятые ореолом небесного свечения.

А в последних лучах заката резвились кобылки, зыбкие и прыткие, сотканные из рдяного зарева и зорь. Их грива стелились тлеющими облаками по небу, а копытца отбивали земную дробь. Но короток был час их трепетной красоты — стоило только солнышку сесть, как окрашивались их каурые бока гнедыми разводами, а на лбу вспыхивали белые звезды. Становились кобылки черными, становились из закатных — кошмарами ночными.

Не только время играло против ведьмы — поймать кобылок было ой как непросто: нужно было успеть стреножить их лентами из усиков колосьев и накинуть на морду уздечку из рассветной росы; лишь это могло успокоить кобылку и заставить ее остановиться.

Ведьма притаилась в высоких полевых колосьях, стала закатной тенью, вот уж и сама влилась в дивный лошадиный танец и, улучив момент, когда рядом с ней гарцевала изящная кобылка, стремительно накинула той на морду узду.

Взвились на дыбы, вспорхнули перепуганной стаей кобылки в закат; опустело густогривое поле, и только одна кобылка осталась стоять стреноженная, низко склонив голову, и в ее штормящей гриве мерцали ранние звезды, а золотые копытца отбивали дробь. Что то была за славная кобылка! Не чесанные локоны хвоста волнами струились по земле, переплетаясь с вольными травами, розовым клевером и мелкими ромашками. А по лоснящимся бокам, усеянным желтыми яблоками, сновали мошки да искорки угасающего дня.

Заходящее солнце стекало по ведьминым локонам и лошадиной гриве коралловыми потоками, и все вокруг казалось нежно-красным, невесомым, точно стоит прикоснуться — и растает дымкой. Мурлыча песенку, ведьма расчесывала лучащуюся гриву, словно перебирала пальцами шелковые нити лучей, и вьющиеся локоны сами сплетались в тугие косы. Неспешно, аккуратно, дабы не спугнуть закатные чары.

Только срезала ведьма косицу, а тут уж и закат домлел, и на поле тяжелым полотном опустилась звездная ночь. Вздрогнула ведьма, ощутив под пальцами липкую паутину лунного сияния, чудом отскочить успела — взвилась черная кобылка, скинула резким движением уздечку, заржала грозовым раскатом и рванула в дремное небо, где звезды ложились искрами по крупу, а из глаз вырывалось огненное марево.

Только косица в руках у ведьмы и осталась. Волшебная косица закатной кобылки.

Сказка десятая. Незваные

Поезд ворвался в осень, как врывается в заросший рыжей ряской пруд утлая лодчонка, взрезая носом кашицу из тины и оставляя за собой клин сверкающей черной воды. Он несся стрелой вороненой стали, пара и горячего лязга между разнеженными солнечными лесами, разодетыми в желто-красные шали, и деревья расступались, напуганные его мощью.

Паровоз, железный титан, лишенный биения жизни, хмуро таранил осеннюю заводь; черный, громоздкий, с тупым бульдожьим носом и желтыми глазами-фонарями. Гладкие слепые вагончики едва за ним поспевали. Через каждые несколько минут поезд оглашал тихое перешептывание леса грозным ревом, выпуская пышный хвост серого дыма, и птицы в ужасе бросались врассыпную, отшатывались протянутые к дороге веточки и с поджарых осин дождем сыпались листья.

Брюхо паровоза было до отказа забито людьми, уткнувшимися в газеты или занятыми беседой, и те немногие, кто все-таки выглядывал в окошко, вряд ли сумели бы заметить в стремительно проносящейся полосе леса ведьму. Та только головой покачала — что за шумное и бестолковое изобретение! Все, что оно делало — это нарушало блаженный покой осени и разбивало привычный ход вещей.

Ведьма задумчиво посмотрела на рельсы, блестящими червями прорезающие лес и уползающие в сторону города. Там, в городке, едва ли догадывались, что рядом с ними змеится железная дорога и прямо сейчас к ним с фырчанием несется поезд. И не узнают никогда — такова была работа ведьмы: сохранять покой этого уединенного места. Охранять людей, духов и богов.

Ведьма прижала ладонь к нагретому стволу клена и прикрыла глаза, растворяясь в солнечных лучах, прорастая вместе с травой и папоротником. В своих жилах она ощущала токи крови, соединяющие между собой каждое дерево в лесу — кровеносную систему этого мира, проходящую и через нее, ведьму, тоже.

— Повернется вспять дурная дорога, станет лес стеной высокой и долгой, — пропела она шепотом, — кто чужой, кто свой — знает лес живой.

Трепетали красно-желтые шали деревьев, заливались влюбленными трелями птицы, а рычащий черный демон, клубясь дымом, рассекал осень, и осень смыкалась за ним следом, стирая из памяти уродливые шрамы железной дороги. Поезд мчался вперед, проскочив и не приметив маленький городок, притаившийся среди шатров леса — так, словно его там и не было; а за ним расстилалось только море леса, качающее пестрыми волнами, и где-то там — место, где время словно остановилось, а осень была еще такой живой и богатой...

Сказка одиннадцатая. Серебряная пряжа

Однажды на город наползли туманы, и ведьма ощутила, как истончилась невидимая грань между мирами, а в воздухе зазвенели морозные песни снежинок.

Люди зябко кутались в куртки, и все им мерещилось, что по улицам рядом с ними ходят странные существа, которых не могло быть в природе: и не звери, и не люди, и не духи; а в воздухе то и дело мерцали стрекозиные крылышки фей. Реальность стала зыбкой, неопределенной: вроде бы видишь все четко и ясно, а потрешь глаза — как все исчезает, оставляя тебя терзаться сомнениями. Привиделось или нет? Да и чему вообще можно верить в тумане?..

Ведьмин домик плавал в белом молоке; стоило ступить два шага с порога, как все вокруг растворялось. Ничего не различишь! Клубящуюся во дворе вату вспарывали черные взъерошенные липы. Развешанные на заборчике тыквы туман превращал в отрезанные головы, устрашающе глядящие в пустоту слепыми глазницами, а виноград стекал по стенам потоками крови.

В том дивном тумане мерещились людям голоса и смех; слух ласкала таинственная тихая музыка неведомых инструментов, а то вдруг по дорожке важно шествовала наряженная пара, у которых из-под искрящихся мантий выглядывали узорчатые крылья...

Когда векторы миров так плотно переплетались, а все пути связывались в узел перекрестка, ведьмина магия давала сбой. Наводить чары становилось сложно — силы и течения спутывались в клубок, и ведьма все время вытаскивала не те нити.

— Не к добру этот туман, — сказал Господин Черный Кот, — что-то расшалились пряхи-сильваны. Сходила бы ты к ним, побеседовала, а то неровен час улицы наполнятся троллями, а небо поменяется местами с землей!

Тут уж кот был прав, с какой стороны ни посмотри. Ведьма вышла на улицу и словно тут же ослепла. Идти было тяжело, направление она выбирала по памяти, а под сапожками чавкала жидкая грязь. Ведьма шла, придерживаясь рукой деревянного очерета, опоясывающего поле, и ощущала себя гусеницей, прогрызающей путь сквозь мякоть гриба.

Там, где в ограде обнаружилась прореха, ведьма ступила во влажную бежевую муть полей. Подошв коснулась мягкая скользкая трава, а дикие колоски защекотали усиками щиколотки. Разнеженное поле — бескрайнее, сливающееся с линией неба одеяло, сшитое из зелено-желтых лоскутьев — сейчас скрывалось под войлочной накидкой тумана.

У самой границы поля и неба ведьма увидела прях-сильван, волшебных паучих, будто сотканных из пепельной дымки дев, на белесых нитях-волосах которых дрожали ожерелья росы. Их кожа была точно потертое серебро, а руки — длинные, худые: двумя они держали пряжу тумана, двумя вычесывали из нее колтуны, а еще двумя скатывали крученую мохнатую нить тумана. Одна дева пряла, другая же подхватывала полученную пряжу и распушивала ее клочьями ваты вокруг города.

Подошла к ним ведьма и спросила:

— Зачем вы прядете туманы, пряхи? Зачем кутаете город и лес в раннюю шубу?

Одна из дев, не прекращая работы, посмотрела на ведьму перламутрово-белыми глазами. Чтобы смотреть ей прямо в лицо, ведьме приходилось становиться на цыпочки и высоко задирать голову.

— Это не просто шуба, чтобы согреть в стужу, — прошелестел голос пряхи, — мы плетем кольчугу, что скроет и защитит это место от того, что приближается с севера. Не тебе ли знать об этом, ведьма?

Ведьму задели эти слова, и она смущенно возразила:

— В этом нет никакой нужды, пряха! Я и сама смогу защитить это место.

— Разве ты этого не чувствуешь? — по голосу паучихи невозможно было прочитать эмоции. — Тонкий аромат гнили, что уже распространился в дыхании Матери-Природы? Ее брат, муж и отец — бог с той стороны. И он далеко не единственный, кто сюда направляется.

— С недавнего времени в полотне между мирами образовалось много дыр, — подключилась к разговору вторая пряха, — из темного леса проникают сюда их терновые крючья, раня нежную осень. Мы знаем свою работу. Мы ставим заплатки.

— Закрывая прорехи, опоясывая это место покрывалом, вы закрываете путь с одной стороны, но тем самым открываете с другой, — горячо заметила ведьма, — ваше пряжево опасно! Не все духи, что проникают на эту сторону, несут людям добро.

— А заслужили ли люди добро? — вопросила тогда сильвана.

Ведьма долго молчала, поджав губы, о чем-то глубоко задумавшись. Затем подняла пылающий янтарем взгляд на волшебных паучих.

— Заслужили али нет — не нам решать, — произнесла она тихо, но решительно, — да, люди бывают жестоки и глупы, но они все еще чтут древние обеты и живут в ладу с нами. А что будет, если они про нас забудут? Про богов и своих соседей? Нет, я считаю, люди не заслужили такой участи — веки вечные блуждать по перекресткам между мирами!

— Мы также, как и ты, желаем им только добра, — спустя томительную минуту молчания последовал ответ пряхи, — ты должна определиться, ведьма, с какой стороны большее зло. И с чем тебе следует сражаться.

— Я не хочу ни с кем сражаться! Я хочу жить в ладу со всем, что меня окружает — и с Матерью-Природой, и с мертвыми богами.

Сильваны молча перебирали нить тумана, бесчисленными ловкими пальцами сплетая петли и узоры над полями. Серебро лилось, опутывая щетинник, душицу и колокольчики, вплетая их в свой орнамент. И было в этой тишине, наполненной только цимбальным стуком капель, нечто многословное, говорящее больше любых слов, словно сама Мать-Природа мурлыкала ласковую мелодию.

В поле перешептывался ветер, ведьма шла в высоких травах, а на ее плечах меховой мантией лежал туман.

Глядя ей вслед, предрекли сильваны:

— Пробудила ты, ведьма, то, что не следовало...

Сказка двенадцатая. Предрассветный пес

Повадился как-то посещать благодатные земли осеннего края дурной призрак. Не был он ни альвом, ни добрым духом, потому как приносил с собою зимний мор и ночные кошмары. Люди сетовали, что видели его не раз перед самым рассветом, в тот дивный и страшный час суток, когда уже не темно, но еще и не светло; все кажется призрачным и нечетким, словно смотришь через мутное стеклышко, и уж всяко ничему нельзя верить.

Издали призрак этот походил на огромного лохматого волкодава, но чем ближе он подбирался, тем очевиднее становилось, что нет в нем ничего от живой собаки: в его алых глазах тлели угли подземного мира; крепким, в палец толщиной клыкам мог позавидовать вепрь, а длинные тряпичные уши волочились по земле. Это было чудовище, сотканное из беззвездной черной ночи и жалящей золы.

Стоило кому лишь мельком его увидеть, как коленки подгибались даже у самого стойкого мужика, и возвращался он полностью седым и разбитым.

Это было чуждое и непонятное ведьме создание. Она привыкла к самым разным духам — мирным и не очень, к бродячим и даже заблудшим душам, что не могли покинуть бренный мир и пугали смертных; однако этот был совершенно иным. Он был словно не в себе, и нападал скорее потому, что не понимал, кто он и где находится. А даже если не нападал, от него исходила ядовитая тьма, от которой все вокруг гнило, вяло и покрывалось тленом.

Когда людям стало совсем уж невмоготу, а ночью никто и носу из дома не выказывал, горожане стали просить ведьму о помощи — скорее изгнать злого духа! Пока он бродил только полями да кружил около ворот, но того и гляди, заскочит в город!

— Со всякими духами я дело имела, — задумчиво пробормотала ведьма, заплетая ремешок из крапивы, — но вот заблудших еще не ловила. И уж куда его надобно теперь отправлять — и понятия не имею!

— Это тебе не просто бродячая душа! — Господин Черный Кот сердито стукнул хвостом по столешнице; его глаза сверкали двумя лунными златами. — Где ты такую душу-то видела? Души, хоть и попугать любители, а людям вреда не несут. Нет, не призрак это никакой! Это опасное создание явилось из темного леса.

У каждого леса имелся свой особый бог — царь, которого избрали таковым люди еще на заре времен. Некогда в этих краях тоже имелся свой бог, носивший обличье черного волка, а потому волки считались неприкосновенными животными.

Но вот прошли века, и все в мире перевернулось с ног на голову — нынче правили новые боги, а старые пришли в немилость, и бог-волк вместе с ними; он был позабыт и если и вспоминался, то только шепотом. В новые времена священным зверем считался пес, главный противник волка, олицетворявший добро и охранявший городской покой. Чтобы пес да начал нападать на людей — это было что-то неслыханное!

— Как проснулись мертвые боги, так их ядовитые семена рассеялись по всему миру, поползли корнями-жилами, отравляя все кругом, — пояснил кот, который знал обо всем на свете, — и пробудили кости, что покоились в болоте, веками охраняя его покой. Вот и стали те кости черным псом, что бродит перед рассветом, а как солнце встанет, так и прячется в тени. Солнца он боится, потому и не дано ему присоединиться к благим духам. Так и суждено ему блуждать в потемках до скончания времен. Теперь это верная гончая мертвых богов, что приносит им добычу на охоте. Поди, заплутал в нашем лесу и сюда выбрел — не способный ни вернуться, ни выполнить свой наказ.

— Что за ужасная судьба! — ведьму словно по живому резануло — свежи еще были воспоминания, как она сама также блуждала по мертвому миру, пытаясь найти выход. Не помог бы ей кот — того и гляди, сама бы превратилась в бродячего злого духа.

— Судьба — не река, чье русло нельзя изменить, — заметил Господин Черный Кот, таинственно щуря глаза, — предупреждаю сразу: это опасный противник, ему неведома пощада, так что будь осторожна — в этот раз я не смогу прийти тебе на помощь, но совет дам. Дай ему отпить осенней крови, а сама тем временем разыщи его кости и выжги из них заразу.

На том и порешили. Той же ночью ведьма подоила звездных козочек, что паслись на безбрежных, осененных теменью полях, и смешала их молоко с вином из дикого винограда, что обвивал ее дом. Перед самым рассветом, когда небо томно забрезжило розовым кружевом над миром, а над иной его частью все еще висел непроглядно-бархатный полог, и само время, казалось, замерло, намерзло корочкой льда на колосьях, ведьма вышла на окраину поля. В этот час все добрые духи спали, и не было слышно в тиши ни вскрика птицы, ни писка мыши. Даже звезды, тающие в бледнеющем небе, перестали петь.

Ведьма шла вдоль ограды, за которой серебряной оторочкой на черном одеяле полей лежал туман, и крепко прижимала к груди горшочек с вином. Она внимательно всматривалась в ночь и вслушивалась в рассвет, но межвременье таило тишь и неподвижность.

Ведьма успела дойти почти до самого спуска к городу, где с ворот гирляндами свисал плющ, и скользнула взглядом по притихшему лесу.

И остолбенела.

Сразу за заброшенным колодцем, где дорога раздваивалась змеиным языком, под седыми кистями молодой елочки стоял огромный черный пес. Нет, он был не просто огромным, а такого размера, каким никогда не мог вырасти даже волкодав. Кудлатая, слипшаяся колтунами шерсть елозила по грязи; лапами он едва не наступал на ленточные уши, а в красных глазах полыхало пламя подземной кузни. Из пасти вырывались клубы дыма.

Ведьма потеряла самообладание всего на пару секунд, но это промедление оказалось губительным: не будь она ведьмой, остались бы от нее кусочки да ошметки. Не подвела ее магия, что текла по венам — потянула за щиколотки травушка, и ведьма отлетела, упала спиной на моховую перину, чудом не пролив ни капли зелья!

Пес приземлился на то самое место, где она прежде стояла, и не успел его хвост опуститься в траву, как призрак развернулся на мощных лапах и, скалясь и роняя клочья пены, вновь могучим прыжком рванул на ведьму. Рассвет растекался по его смоляной шкуре бледно-розовыми всполохами, точно шерсть и впрямь горела. Зелье блеснуло россыпью звезд, разбившись о квадратную морду, а пес все летел на ведьму, растопырив лапы, и глаза его пылали дьявольским огнем...

Ведьма зажмурилась. Ее лицо окатило серным запахом и жаром, а ног коснулось что-то мягкое и увесистое. Прождав немного, ведьма осторожно приоткрыла один глаз, а затем и второй, пораженно взирая на распростертое подле нее тело.

Пес крепко спал, опьяненный осенней кровью. Его бока мерно вздымались, а из груди при каждом вдохе вырывался приглушенный рык.

Рассвет все еще теплился, не спеша расползаться над лесом обманчивым утром. Заря медлила начинать новый день, ожидая, пока ведьма не закончит свою работу. Невзирая на это, Ванделина понимала, что времени у нее в обрез.

Она позвала, пробудила ночных созданий — сов, куниц и лисиц, духов и альвов — и послала их к самой границе темного леса, где плевались гнилью болотные топи, чтобы отыскали они безымянные кости.

Не прошло и часа, хотя ведьме показалось, что пролетела целая вечность, как стали сбегаться из леса ночные создания, и каждый тащил в пасти или когтях по белой косточке. Последнем прилетел ушастый филин и водрузил на горстку костей покатый череп.

Тогда развела ведьма в чистом поле костер — из терновых веточек, рябины да трута — и положила в него кости. Взвился дым курчавым хвостом, завыли твари лесные и запела надрывно ведьма, прощаясь с бренной плотью, лишенный поминовения.

Заворчал черный пес, приподнимая лобастую голову. Увидев ведьму, он приподнялся и, шатаясь, побрел к ней, все еще скаля клыки, как вдруг услышал мелодичный зов и заметил костер, в котором чернели, превращаясь в угли, кости. Алое пламя плясало в его алых, точно стеклянных глазах, плясало по темной шкуре, окрашивая ее сперва в бордовую рыжевизну, затем в песочную желтизну, а после и вовсе в режущую взор белизну — такую чистую, какой бывает лишь впервые выпавший снег на груди Матери-Природы.

Костер догорал. Кости давно уж превратились в золу, и поднявшийся ветерок разгонял пепел седыми мотыльками над полем. Заря рассветная развешивала жемчуга на травах, прихорашивая дорогу солнцу-птахе.

Лохматый белый пес с печальными красными глазами стоял подле кострища, словно пытаясь впитать в себя последние тающие крохи былой жизни. Тяжко вздохнув, он опустил голову и повернулся к ведьме.

— Спасибо тебе, ведьма, — проговорил он тихо, — и прощай.

— Прощай, — также тихо ответила та.

Каждому в жизни — и после нее — нужен проводник, который поможет выбраться, когда ты заблудился, но только не всегда существует то место, куда ты можешь вернуться. Порою, став бесплотным духом, ты больше не сможешь принять человечью личину.

Тогда для тебя открываются новые дороги, и указать на них — тоже важная задача проводника.

Ведьма сидела у ограды, прижав к груди коленки и кутаясь в плащ. Утренняя сырость пощипывала тело. Мир оживал, и ведьма слушала, как поле и лес наполняются щебетом и писком, как полощется влажными волнами трава. Она смотрела в небо, на котором вместе с рассветной зарей плел розовое кружево белый пес.

Сказка тринадцатая. Когда стужно, когда вьюжно...

Когда стужно, стужно, стужно,

Ведьма месяц-дольку вскружит;

Льются зори, льются чары

В чашу дня осенним чаем.

Расчесали воду вилы —

Печь зарницей растопила,

Нарядилась в зимню пряжу;

Темный лес крылами машет,

Вороновий хриплый голос

Пригибает к пашне колос.

Серп рогатый вспорет тучи,

Застегнет костра обручье

И покатится ненастьем,

Звезд труху просыпав наземь.

Треснет небо снежной коркой,

Но открыты настежь створки

И дымок хвостом собачьим

Из трубы бродягам машет.

Будет стужно, будет вьюжно,

Наготу не скрыть опушке.

Черный домик, черный лес

И рогов воловьих блеск,

В желтых окнах пряный свет;

Ведьма пляшет, ведьма кружит,

Вяжет кружево из стужи,

Ведьмой дух земной разбужен,

Осень пляшет... на костре.

Сказка четырнадцатая. Звездная низочка

Дерево стояло на окраине леса, почти у самого спуска к полю — одинокий чахлый клен, который обминула стороной художница-осень, лишив егопраздничного наряда, коим щедро одаривала прочие деревья. С приходом октября взамен зеленым листьям его усеяли лишь бурые скорченные мумии, рассыпающиеся от малейшего прикосновения, отчего земля вокруг была густо присыпана их прахом, а кора потрескалась и шелушилась, точно старческая кожа.

Это молодое дерево выглядело дряхлым стариком, растопырившим черные узловатые ветки, усеянные иглами и язвами.

Был когда-то гордый, могучий клен. А враз превратился в призрака, живого мертвеца.

Трава подле него не росла вплоть до самого леса, отчего клен стоял точно посреди круга темной сухой земли, и сколько бы не поливали эти края дожди, а солнце не плакало жарким медом, дерево оставалось все таким же мрачным и сгорбленным, и вдобавок, совершенно нагим.

Поразила тот клен неведомая хворь, что истекала подземными путями из самого темного леса. Текли жилами земли черная гниль, тлен да зимняя стужа, все больше отравляя изможденное дерево. Словно в надежде спастись, вырывались из почвы крючьями корни, но и по ним ползла пожирающая все на своем пути корка инея.

Клен умирал, но все никак не мог умереть.

Увидела это ведьма и стало ей жаль несчастное дерево, проклятое мертвыми богами. В час полуночный отправилась она с лукошком в чисто поле, где на серебряное полотно степных трав проливалась черная смола небес. Поставила найденную в сарае лесенку и полезла на небо. Луна светила так ярко, что невозможно было оступиться, а ночная глубь была безгранична и состояла из отрезков атласа от синего до глубинно-черного, по которым Отец-Небо рассыпал сахарную крошку.

Принялась ведьма собирать с неба звезды — самые лучистые, самые яркие — и складывать в лукошко, пока не набралось их с горкой, и несколько звездочек, скатившись, унеслись брызжущими кометами к земле. Звезд на небе было так много, что вряд ли бы кто-то заметил пропажу, и ночь все также перемигивалось голубыми и желтыми огоньками.

Вернувшись к клену, ведьма развесила звезды по его голым ломаным веткам, связывая каждую тоненькой серебряной ниточкой с небом, пока все дерево не засверкало листьями-звездами так, что ветви стали клониться к земле.

А с рассветом, когда заспанное румяное солнце разогнало ночную гарь, по тем ниточкам с неба в звездные ожерелья заструились капли света, и листья вспыхивали горчичным золотом и медью, пылая, точно карнавальные фонарики.

Лес горел красным и желтым, но пуще всех горел клен, ранее снедаемый хворью. Каждый листик-звезда, точно лоскуток солнца, связывались вместе в ажурное, сияющее кружево.

И даже ночами, когда по земле гулял мрак, клен лил свой костряный свет до самого темного леса, резонируя со звездами на небе, и освещал тени развешанной гирляндой звездчатых листьев.

Сказка пятнадцатая. Ковры

О чем поет вереск, ласкаемый ветром? Травяное море перекатывается в молочной дымке сиреневыми волнами. Стоит затаенная тишь, в которой слышна лишь тихая песня, похожая на мелодичный шепот — то поет скованная утренним инеем трава и крохотные альвы, что в ней живут. Дикие травы поют о вечерней заре, что польет их земляничною кровью, и об утренней заре, которая припорошит поле голубым жемчугом; поют о не угасающем пламени осени, выжигающем все на своем пути, которое их не коснется.

Осенние костры, которые ведьма разжигала в лесу и городе, обходили поля стороной, и те до последнего, до самого прихода зимы сохраняли свои холодные оттенки, верно оберегая сны тех, кто спал глубоко-глубоко в чреве Матери-Земли.

Ведьма вязала узорчатые ковры из сиреневого вереска и седых колосков, из голубой травы и пушистого ковыля; стебелек за стебельком, цветок за цветком, петелька за петелькой, и накрывала ими каждый клочок поля. Вязала теплые, благоуханные одеяла, такие прочные, что им были не страшны ни ливень, ни снег; вязала нежную и мягкую, как первый поцелуй, надежную броню.

Ведьма укрывала землю коврами, чтобы не замерзли косточки мертвых и спали спокойно в своих земляных ложах, чтобы не беспокоили людей и не накликали на них беду в последний день луны. Воин и купец, млад и стар, дева и муж — всем сладко спалось под вересковой арабеской.

Ведьма вязала ковры из красных и желтых листьев и укрывала ими улицы и дороги, чтобы было мягко ступать и людям, и альвам. Все живые любили ее листвяные ковры, но вересковые — были особенными, хотя за их уютное тепло ведьму некому было поблагодарить.

И она денно и нощно вязала ковры, вплетая в вязь лунный перламутр и искрящие шелка солнца. Вязала и напевала травам колыбельную.

Спите спокойно, дикие травы; спите спокойно, белые кости. Спи спокойно, Мать-Природа.

Сказка шестнадцатая. Танец ведьмы

Этим утром лес необычайно разволновался. Что-то потревожило его сонную негу. Встрепенулись высокие кедры, рассыпав вокруг ржаво-рыжие дюны хвои. В орешнике с трепещущим шорохом слетали листья и мотыльками рассаживались по траве и нагим веткам терновника, а облаченные в белые сарафаны березы покачивали монетчатыми кронами, отчего весь лес словно дрожал и казался неустанно волнующимся маково-желтым океаном.

Духи тоже проявляли беспокойство — они копошились в своих норах, и в палых листьях то и дело мелькали мохнатые хвосты и ежиные колючие спинки. Одуряюще громок, вразнобой пели птицы, не понимая, что же потревожило их сон; их голоса, скрежет стволов, шорох и треск — все сливалось в органичную мелодию леса.

Ведьма проснулась от того же странного предчувствия и села на кровати, сонно прислушиваясь к галдежу. Господин Черный Кот, ворчливо потянувшись, перекатился на другой бок и растянулся прямо поперек ее ног:

— Вот же расшумелась, мелочь лесная! Эко им не спится!

Но теперь уже не спалось и самой ведьме — поди, заснешь тут под такой гвалт! Аккуратно сдвинув кота, она прошлепала босиком к окошку и, распахнув створки, выглянула наружу. И тут же поморщилась от пробравшейся под сорочку осенней свежести. Снаружи стояло безмятежное октябрьское утро, прелестное и умиротворенное, как маленькая златокудрая девочка: поверх неухоженных зарослей садика виднелась макушка леса всех оттенков пламени, а небо над ней было свежее и ласково-голубое, такое глубокое, какое бывает лишь осенью. Под самым куполом мирозданья, похожие на пенку от парного молока, паслись облачные овечки.

Ведьма вышла во дворик и первым делом направилась поприветствовать добрых альвов, что жили в саду. Отодвинув свободной рукой винно-красные листья винограда, она поставила им на порожек молоко с хлебом, а сама вышла за ограду, на рыжеющую лужайку, по которой текла с холма красным гравием тропка.

Навстречу ей со стороны леса двигался незнакомец — с виду самый обычный человек, разве что одет был по-заморски: в старую, видавшую виды льняную рубаху, полосатые красные штаны да совсем без обуви. Его морковные кудри волнами вились по плечам, похожие на налитые солнцем виноградные лозья.

Заметив ведьму, человек направился к ней, широко улыбаясь, и до чего же теплой и притягательной была его улыбка! От нее под короткими усами рождались крохотные ямочки, а в зеленых, почти кошачьих глазах вспыхивали искры.

— Славна будь! — поздоровался он лихо, при этом дивно кланяясь. — Знать, в добрые места я забрел, коли меня привечает такая милая девица!

— И тебе хорошего дня, — отозвалась ведьма, кивая и краснея, — кто же ты будешь, добрый путник? Куда путь держишь?

— Буду я бардом, странствующим музыкантом, — молодой мужчина снял с плеча небольшую лиру и погладил ее, аки любу девушку, — иду, куда глаза глядят. А сейчас они обратили взор именно сюда!

— Что же, тогда я вдвойне рада тебя встречать! — восхищенно воскликнула ведьма. — Согласишься ли ты стать гостем моего дома? Я — осенняя ведьма, Ванделина, и я буду рада тебя приютить.

— Прекрасная ведьма! — бард едва коснулся струн, и те отозвались сладостным вибрато. — Благодарен я буду! Ах, но я простой бедный путник, и мне нечем тебе отплатить!

— Что ты, для меня будет честью тебя приютить, — возразила ведьма, — осень гостеприимна к любому путнику — будь то человек или нет.

Она взяла путника за руку и провела в свой дом, наполненный чарами и орнаментом травяных ароматов, где накормила его теплым медом и осенней горечью, обогрела и приласкала. Ведьма хорошо знала, кого угощать каким чаем, и настояла для барда смесь из шиповника, можжевельника и липы, трелей иволги и звона ветра в колокольчиках.

Мужчина пил чай и чувствовал, как по его жилам, точно по струнам, растекается неудержимая мелодия, от которой сердце заходится скачем, а пальцы так и тянутся к лире.

Во рту еще хранилось сладкое, долго гаснущее послевкусие, когда бард привстал из-за стола и раскланялся молодой ведьме:

— Госпожа-хозяюшка, вот уж правда, что ты лучшая проводница между миром людей и Матушкой-Природой! Моя душа поет, а тело горит от творческой муки! Скажи, моя госпожа, чем я все-таки могу тебя одарить в благодарность?

— Твои теплые слова — для меня лучший из даров, — скромно улыбнулась ведьма, опуская взор, — а более ничего от тебя просить не смею. Осень любит гостей и привечает всех с любовью.

— Что ж, тогда прими от меня не только слова, но и песню для твоей осени, — в порыве искренних чувств воскликнул мужчина, — это будет тебе моя благодарность на прощание.

Тут уж ведьма не возражала и лишь еще больше зарделась. Бард нахваливал златы косы ее берез, текучий багрянец винограда и прогоревшую черноту пруда, и ведьме казалось, что хвалят именно ее. Своими речами и тенором путник умело затрагивал самые потаенные струны души, наигрывая на них ту мелодию, которая заставляла трепетать сердце и музыканта, и слушателя.

Они вышла на шелковый луг около убранных полей, за которым гребенчатой грядой начинался лес. Бард присел на поваленную серебряную осину, из гладкого ствола которой робко проглядывали зеленые, так и не озолотившиеся листочки, и положил на колени рогатую лиру. Несколько минут они провели в тишине; мужчина просто держал в объятиях лиру — нежно и в то же время с невыразимой страстью — и чего-то ждал, не открывая глаз.

А затем легким мановением коснулся струн, и в воздухе разлилась мелодия бродячего ветра, звонкой сорочьей песни и плеска налитых колосьев. Пальцы скользили по струнам, заставляя лиру творить настоящее волшебство, создавая нечто нематериальное, невидимое, но будоражащее и душу, и лес.

Лоскутья неба и листья кружились разводами яркой акварели, порхали, меняясь местами, и вот уже вскоре мир, разбитый вдребезги, танцевал витражными осколками; пустились в дикий пляс буйные травы и летучие пушинки одуванчика. Сам лес плясал, и ведьма с ним вместе; порхали листья и крохотные альвы, лепестки пламени и бубенцы рябины — все слилось в страстной пляске осени. Это был танец красок, танец последнего тепла и дикой природы. Танец самой жизни.

Сказка семнадцатая. Болотная ведьма

Жила на болоте ведьма — дряхлая, страшная как упырь и такая нелюдимая, что никто не знал ее имени, так и называли все — болотной ведьмой.

Болота растянулись оградительным поясом вокруг темного леса и служили своего рода пограничной зоной, с одной стороны заслоняя город от опасных созданий, а с другой — не позволяя светлой и темной магии смешиваться. Чему уж тут удивляться, что за болотами закрепилась дурная слава: здесь издревле сосуществовали осенние чары и черная хворь, жизнь и смерть. Обитавшим тут существам не было места больше нигде во всем мире — они были иными, чуждыми что в темных землях, что в светлых.

Непролазные и опасные топи тянулись так далеко, что даже болотная ведьма не знала предела своих владений; вместо прочной земли здесь всюду была густая жижа, пожиравшая любого, кто в нее угодил. Ибо не было у болота ни дна, ни конца — ходили слухи, что камешек, брошенный в топи, спустя какое-то время оказывался прямиком в подземном мире.

Здесь стояла влажная духота, воздух был перенасыщен запахами растений и сырости, а в вечных зеленоватых туманах, что денно и нощно лежали на бородавчатой вязкой воде, прятались жуткие твари, поджидавшие зазевавшегося путника.

Потому и не жил никто на болотах, кроме, разве что, самой ведьмы — да и та в полном одиночестве. Ее древний домишко, кособокий и перекошенный, будто сбитый из прокопченных вековых досок, стоял на крохотном и, пожалуй, единственном островке прочной суши, который окружали версты мутной воды, затянутой в кольчугу ряски и тины. Через всю территорию болот от березовой рощи к домику вел дощатый шаткий мосток, и хотя был он прямым, ни единому человеку еще не удалось дойти до ведьмы и не сгинуть.

Потому что комары являлись не единственными кровососущими тварями, что там обитали, а туман — не единственным занавесом, что преграждал путь.

Что поражало больше всего, так это то, что на болота не проникало ни единого лучика солнца, хотя его окружал рыжий и веснушчатый лес, в котором заливисто пели птицы, поскрипывали вековечные сосны и пульсировала по жилам корней сама жизнь.

Как бы там ни было, лес жил своей жизнью, темный лес — своей, а болота — по своим правилам, и не было повода у болотной ведьмы чему-либо кручиниться. В туманистые пасмурные дни, когда лес застилал грибной дождь, она пряла рассветный морок, а ясными предгрозовыми вечерами учила петь лягушек. В ее камышовых загонах паслись соловые лошадки, что любили заманивать беспечных путников в воду, а над грузными шапками борщевиков ночами собирались болотные огоньки, превращающие топи в темный, серо-зеленый океан, мерцающий яркими звездами.

Ее многочисленные дочери часто принимали обличья ящериц и ужей и жили на два мира сразу: днем в мире земном, на поверхности, а ночами — в мире подземном, сокрытом под стеклянной крышей вод. И горе тому, кто посмел бы их обидеть.

А еще поговаривали, что старая ведьма умела обращаться прекрасной юной девой и купалась обнаженной в застоялых густых водах; тина лежала вязаной шалью на ее покатых плечах и спине, а в длинных красноватых волосах мерцали жемчужинами капли.

Стоило мужчине лишь встретиться с ней взглядами, как он тут же терял рассудок и на веки вечные тонул в ее карих, истекающих сосновой смолой глазах.

Вот какой была болотная ведьма. Невзирая на дурную славу, люди все же посещали болота, в особенности это касалось молодых девушек, охотниц за клюквой — ягода там росла ядреная, такая, что каждый пищал от восторга и щурился, роняя слезу. А иные молодцы, решив побахвалиться своей храбростью, ходили в топи на спор.

Смешно сказать: века пролетели, а и нынешние парни были не прочь проверить, насколько правдивы побаечки про ведьму. В магию они не верили, духов не боялись, а испытать свой мужеской дух считали делом чести.

Нашелся как-то такой смельчак. Отмахнувшись от уговоров близких, наплевав на предостережения ведьмы, он оставил свой велосипед в березовой роще и ступил на шаткий мосток.

Вокруг топи да топи... туманы мохнатые лежат, огоньки мигают. Мосток тянулся змеиной спиной далеко-далеко в серое марево, пока не сужался до крохотной точки. Вода здесь была и не вода вовсе: ее вязаными складками покрывали зеленая тина, похожая на слежавшуюся мокрую шерсть болотной крысы, красные нити-корни водяных лилий и, местами, точно грязная пена, островки ненадежной почвы.

Парень был хоть куда — статный, красивый и не дурак; так о нем рассказывали. Во всем был хорош! И невеста у него была красавица писаная, а мать содержала шляпное ателье, в котором Ванделина любила покупать остроконечные колпаки.

Неудивительно, что после того, как все узнали, на что он решился, город заполнился слухами. И до сих пор эта история будоражила умы людей, хоть и прошло уже почти полвека.

Уж каким образом юноша добрался до дома болотной ведьмы — никому не ведомо; не иначе, как помощниками ему стали талант и хитрый ум. Но так уж сложилось, что преодолел он все опасности пути по шатким мосткам, и ни единая болотная тварь его не тронула. А может, всколыхнул он сердце болотной ведьмы своей красотой, вот и наложила она на храбреца защитные чары.

Встретила болотная ведьма юношу, как добрая хозяйка, обратившись юной девой, чья кожа отливала зеленоватым серебром, а волосы рдели, точно густые водоросли. Как уж тут было не воспылать нашему герою к чаровнице страстью? Позабыл он совсем про осторожность. Сел к ведьме за стол, отведал рыбной икры да пирогов с голубикой и лег с ней спать.

А поутру, пока юноша крепко и сладко спал, одурманенный болотной водицей, коварная ведьма бросила его в котелок и сварила, а косточки превратила в уродливую жабу. С тех пор и выводит он свои трели холодными безлунными ночами, а мать и невеста слушают их и заливаются горькими слезами...

Так рассказывают люди. А вот вам и другая история, которую могут поведать березки, окружающие болото, да лесные птицы, пролетающие над лесом.

Как встретила болотная ведьма красавца-путника, тут же покорил он ее сердце — своими карими очами, широкими плечами и завитым усом. И так говорил он сладко, так складно, что заслушалась ведьма, как босоногая девчонка. Ей и самой было в радость принять гостем живого человека — уже давно ее собеседниками были одни только жабы и водяные девы.

Накормила ведьма юношу рыбной икрой да пирогами с голубикой и спать уложила. А на утро проснулась — не было в доме ни сладкоголосого красавца, ни ее чар да зелий! Ох, как она разгневалась; волосы взвились ужами, а в глазах засверкали молнии! Собрала она всех своих дочерей, всех жаб да чудовищ болотных, покликала с неба бурю и послала вслед негодяю.

Куда ему было бежать от ненасытной обиженной бури?.. Нагнала она его уже в самой березовой роще, налетела воющим ветром, так что закачались тонкие березки в белых сарафанах, посыпались монетки-листики на траву. И обрушились вся ярость и боль обманутой ведьмы на голову обманщика.

С тех пор и стал красавец-герой квакучей, уродливой и бородавчатой жабой — такой мерзкой и огромной, что даже водяные девы боялись брать ее в руки. Ведьма же забрала себе ту жабу и ласково прошептала:

— Какой же ты у меня красивый... какая у тебя прелестная липкая кожа... я буду любить тебя до скончания веков.

Вот и заливается басистым кваканьем на болотах безобразная толстая жаба, призывая дождь, а болотная ведьма в те дни купается в ледяной, черной с прозеленью воде, распуская по тине льняные косы.

Сказка восемнадцатая. Сладости и пряности

Любая ведьма, конечно же, знает, что ничто так не услаждает душу, как свежевыпеченный хлеб, и ничто так не бодрит стылым осенним утром, как чашечка обжигающего пряного чая.

Ведьма с раннего утра хозяйничала на кухне, не покладая рук — раскатала тесто, замешала густой джем из щепотки сахара и брусники, еще пахнущей лесом и морозом. Затем приправила пирог горсткой лунного света, медом заката и капелькой молока полуночной коровы.

Завернув тесто улиткой, ведьма присыпала его сверху корицей и маковыми зернышками, промазала бока кислым соком морошки и земляники и поставила в печь — золотиться и румяниться, точно солнышко. По кухне стали расползаться такие дурманящие ароматы, что аж слюнки потекли и духи повылазили из углов, заглядывая в печь. Господин Черный Кот уже умостился на подушечке, которую ведьма специально положила на стульчик у стола, и всячески не показывал, что тоже ждет.

— И в честь чего такие приготовления? — ворчливо поинтересовался он.

— В честь хорошего дня! — радостно отозвалась ведьма. — Разве может быть плохим день, который начинается с выпечки и ароматного чая?

А тут и детишки прибежали, потеснили кота за столом — кухонька у ведьмы небольшая, всего два стульчика и лавка, но в тесноте, да не в обиде — главное, чтобы было тепло и телу, и душе. Сидят, ножками в воздухе болтают, смеются — знают, что ведьма готовит им что-то необычное.

Минуты текли томительно, как предрассветный час, и вот наконец ведьма подошла к печи и вынула оттуда пирог, и кухня тут же заполнилась умопомрачительным ароматом. Это был особый пирог — пирог, чтобы согреть в промозглый день и разнежить душу. Каждому ведьма дала по кусочку, даже коту, а сама села и принялась разливать чай из глиняного чайничка. Заклубился в кухне пар и стало совсем уж жарко.

В каждой чашке, в прозрачном золотом омуте плавали травинки. На зубах хрустело печенье в виде звездочек и листиков, зверушек и тыковок, присыпанное сахарной пудрой. Было сладко и немножко пряно от имбиря, корицы и гвоздики.

Все только охали, ахали да громко чавкали. Вот пришел черед отведать и теплого пирога — ох, что за чудным был тот пирог! Сладкий джем из лесных ягод стекал по подбородкам, брусника лопалась на зубах, тая кисловатым соком, а орешки и семечки придавали вкусу терпкость. Корочка у пирога была тонкой и хрустящей, а мякушка — нежная, как перина, так и таяла во рту!

Но стоило только запить пирог чаем, как внутри словно просыпалась какая-то совершенно невообразимая осенняя магия. Кровь вскипала, глаза наливались золотом, а в ушах раздавалось птичье разноголосье.

— Не хочу чаю! — прогудела самая маленькая девочка, голову которой украшала копна овечьих рыжих кудряшек. — Хочу какао! С молоком!

— Дали — пей! — старший брат дал ей легонький подзатыльник, и малышка, насупившись, уткнулась носом в чашку. Маленькая еще, ничего не понимала. Да и ребята постарше пока еще тоже не все понимали, но знали — ведьма никогда не ошибается в выборе угощений.

Чай был насыщенно красным и прозрачным, как рубин; в нем танцевали мелкие листочки и сушеные ягоды. Крепкий, терпкий и в то же время — нежный, ласковый и слегка кисловатый, со вкусом осени... глотнул — и будто очутился вдруг посреди бескрайнего моря степей; в мире, где нет ни городов, ни людей... И солнце топчется кошачьими лапками по лицу, со стрекотом прыгают на одежду кузнечики, а запахи цветов и трав кружат голову.

У осени был просто непередаваемый вкус.

— Задача ведьмы — помогать всем жить в мире и гармонии: людям, животным, духам и природе, — сказала ведьма, улыбаясь с лисьим прищуром, — почему чай? Потому что только в чае заключена осенняя магия. Чай согревает и соединяет человеческие души с Матерью-Природой. Это единение происходит через травы, через огонь, через ключевую воду и солнечный свет. Чувствуете его: вкус осени?

В чашке плавало пойманное солнце и дробилось ускользающими кольцами. В чашке плавала осень.

Сказка девятнадцатая. Шептуница

Нашептывал лес поутру медвяные сказки спящим, и были эти последние часы сна самыми глубокими и самыми сладкими. В эти мгновения мир наполнялся тишиной, серебряной и густой, и каждая вещь обретала свой голос. Стоило прислушаться, и можно было различить скрип старых половиц, вспоминающих свою бытность могучими дубами, и шуршание паутины, которую плел паук, похожее на перекатывание песчинок в часах.

За окном в стылом, разнаряженном жемчугами рассвете звенели травы и вздыхал лес, а кружево зари растекалось розовым маслом по небу. Это были часы, чтобы слушать. И люди слушали, погруженные в омуты сновидений.

Но никто — ни рассветная заря, ни ночные альвы, ни ведьма или ее кот, также спящие в своих теплых постелях — никто не услышал вкравшийся в общую канву иной шепот: чужой, такой тихий и вкрадчивый, что ему удалось незаметно влиться в человеческие сны.

Этот шепот не был ни сладким, ни теплым, как материнское дыхание; не был он и мрачным, подобно сучьям засохшего дерева в чащобе. Наверное, поэтому все так и случилось, и некого было в том винить.

Только поутру не все люди проснулись бодрыми в своих постелях. Несколько горожан так и не открыли глаз, а еще несколько — открыли, но в глазах тех плескалась серая хмарь и взгляд был пустым, будто глядел человек в самую суть мира, недоступную прочим. И сколько ни звали тех людей родные, сколько ни трясли и не отпаивали зельями, — все было бесполезно. Эти глядящие в пустоту люди так и не очнулись.

Страх поселился в цветущем, радостном городе. Высосанные ночными кошмарами, как плоды, из которых выдавили весь сок, люди ходили по улицам с бескровными лицами, а работа у них валилась из рук. Не звенели в тот день колокольчики на дверях пекарен и не грохотали по брусчатке колеса велосипедов. Было странно и дико видеть опустошенный и вжавший голову в плечи город, обрамленный все также неистово пылающими лесами.

Ведьма не понимала, что происходит. С ней такое было впервые, и даже лес не мог подсказать, где искать источник хвори. Не помогал и кот, у которого прежде всегда находились ответы на все вопросы. Единственное, что оба знали без каких-либо подсказок — дело тут в магии, пробравшейся сюда со стороны темного леса.

Когда на следующий день слегло еще несколько человек, ведьма совсем уж схватилась за голову. Число захворавших росло с бешеной скоростью: вместо трех заболевших стало десять, вместо двух не проснувшихся — пять... отчаяние и страх поселились в городе, никто не раскрывал ставен, а многие лавки и кафе были закрыты. Родители не пускали детей в школу. А еще — из города загадочным образом исчезла вся живность: куда-то запропастились и собаки, и кошки, и даже голуби. Тишь, запустение, беда гуляли улицами, заглядывая в окна.

Ведьма металась по городу от дома к дому, поила заболевших травами и лунным светом, наносили на двери чары и развешивала защитные обереги, но в глубине души знала, что ничего из этого не поможет, и уже следующим утром появятся новые уснувшие, чьи души затерялись на просторах нижнего мира.

Будь это дух или живое создание из плоти и крови, ведьма сумела бы справиться, но сейчас она даже не знала, с чем имеет дело. Домой она пришла поздней ночью вся измученная, с погасшими волосами и потемневшими, как два янтаря, глазами. Села, ссутулившись, у окна и подперла лоб ладонью. Ей не хотелось ни есть, ни спать.

Господин Черный Кот забрался к ней на колени и стал тереться о живот, передавая свое животворящее мурчание. Он был все таким же теплым, рыжим и живым, и ведьма стала понемногу успокаиваться. Вот уж она и сама не заметила, как начала поглаживать кота по светлому чреву, и тот запел вдвое громче, сощурив глаза от удовольствия.

— Ох, не знаю, что же делать, — горестно вздохнув, призналась она.

— Первым делом, налей себе чаю с зарей, восстанови силы, — посоветовал кот, нежась в ее объятиях.

— Нет никакого желания пить чай, — отстраненно сказала ведьма.

— Выпей чаю, говорю тебе, — велел он уже настойчивее, — вот увидишь: в голове сразу прояснится, а сил прибавится. Как ты собираешься сражаться с неведомым тебе злом, когда сама едва ли на ногах стоишь?

И как всегда, ведьма не смогла не послушаться своего мудрого наставника. Она сделала себе ароматного чая и поставила чашку так, чтобы туда пролилась вечерняя заря. Отпив, ведьма ощутила, как по жилам заструился кипяток, а на коже затрещали электрические разряды. Заметив это, кот довольно произнес:

— Вот так-то лучше. А теперь можно и обмозговать все хорошенько. В твоей душе трепыхается волнение, а оно только путает мысли. Своими страхами ты лишь подливаешь масла в огонь. Ну-ка, возьми себя в руки и послушай меня: да, мы не знаем, с чем столкнулись. Но ты же ведьма, осенняя ведьма! И что бы к нам не пожаловало с той стороны, ты всяко сильнее! На твоей стороне не только я, но и все здешние альвы, и сам лес! Ведь тебе уже не единожды приходилось изгонять зло, и лес всегда был на твоей стороне. Послушай, что он тебе скажет. Я уверен, вместе мы найдем ответ. Ложись-ка сейчас спать, а сама внимательно слушай. Поутру и решим, что нам делать.

Как бы не претило ведьме бездействие, она послушалась совета кота и легла спать, а кот улегся на подушку около ее головы, чтобы подслушивать ведьмины сны. Заря уже доткала свое кружево и сдернула с небес полог, обнажая черную клыкастую ночь. Затих лес, затих город. Затаились по углам домашние духи, которым были неведомы волнения людей. На мир накатил глубокий, тяжелый сон, такой долгий и такой краткосрочный, что кажется, будто утро наступает в считанные мгновения.

Ведьма спала, а сама слушала, и слушал вместе с нею кот. Они слышали, как хрустально чистыми голосами пели звезды, как по индевелому полю носились ночные кобылки, и травы хрустели под их серебряными копытами. Ближе к рассвету, когда за темным лесом уже просыпалась заря, готовя свои прозрачные шелка и жемчужные низки, на мир накатила та самая проникновенная тишина, шепчущая на ухо сказки.

Ведьма слушала и ее. Слушала, как перешептываются деревья, как вздыхает небо, а виноградные лозья делятся запасенным за день теплом. Слышала шепот блуждающего ветерка, качающегося ковыля и взмаха крыльев совы...

— ...просыпайся, глупая ты ведьма! — теребил ее Господин Черный Кот, пиная мягкими лапками в щеки. — Просыпайся, кому говорят!

— Что? — ведьма распахнула глаза и, сонно моргая, села на кровати.

— Неужели ты не слышишь?

Ведьма мотнула головой, сгоняя прилипчивый сон, и еще раз внимательно прислушалась к шепчущей тишине. Шорох листвы, скрип деревьев, разговоры трав и тумана... шепот, шепот, щекочущий в ушах шепот, такой неназойливый, украдкой пробирающийся в душу...

— Слышу, — вдруг таким же шепотом ответила она, пораженно оборачиваясь к коту, а затем добавила уже громче, — слышу!

Кто-то шептал ей на ухо, и голос этот не принадлежал ни лесу, ни Матери-Природе. Она бы и внимания не обратила на этот шепот, если бы не знала доподлинно голоса всего, что ее окружало. А этот голос она слышала впервые, и хотя он не казался ей настораживающим, волосы на ее голове стали дыбом.

— Она говорит с нами, — кот защекотал ее щеку усами, — если прислушаться... кажется, я смогу найти, откуда она шепчет.

Вдруг он спрыгнул с постели, выгнув спину дугой, и уставился куда-то во мрак — ни дать ни взять, рысь на охоте. Ведьма соскочила следом, не успевая ни обуться, ни хотя бы накинуть на плечи шерстяную шаль. Зашипев, кот встрепенулся и бросил ей, не оглядываясь:

— За мной!

И исчез за дверью в светающей ночи.

Ведьма неслась через шорохи, не глядя по сторонам. Она вся превратилась в обостренный слух, а все остальные чувства — зрение, нюх — отошли на второй план. Она разметала лапами листья, что трещали от ночного инея, разбивая их хрупкую кристальную броню. Ее шерсть стояла дыбом. Куда они бежали, какими лесными путями — не имело значения. Ее вели шепот и рыжий кошачий хвост впереди.

Встревоженный странной погоней, лес притих, и теперь в ушах ведьмы копошился лишь чужой шепот — она уже знала наверняка, куда несут ее лапы. И она почти не удивилась, когда те вывели ее в березовую рощу, что растянулась оградой вдоль болота почти на границе с темным лесом.

Здесь уже витали вполне ощутимые запахи тлена. Со всех сторон ее окружали одинаковые белые стволы, и ведьма мчалась меж ними, как в дурном сне, где пространство исказилось и все занимали лишь эти белые, исцарапанные черным полосы — по бокам, сверху, снизу, да совершенно повсюду!

Затормозив, ведьма остановилась, тяжело дыша. Господин Черный Кот бесследно исчез. Она стояла одна посреди берез, поводя мордой в попытке заметить хоть что-то, что показалось бы ей неправильным, чужеродным. Все было бело-серым, рябым, так что зрение путалось; сплошные полосы, полосы, пятна и рябь...

— Она наверху, наверху! — откуда-то словно из другой реальности ворвался отчаянный крик кота.

Ведьма запоздало подняла голову и успела увидеть лишь нацеленные ей в лицо бритвы-когти, точно две кроваво-красные короны, а затем мир накрыла тьма. Боль прокатилась от макушки до самых пяток; ведьма взвыла, беспорядочно меняя личины и вслепую отмахиваясь, а по щекам катились красные, жгучие слезы.

Оглушительный шепот хлестал по ушам, и где-то далеко-далеко выл кот, а ведьма тонула в собственной боли и неразберихе чувств. Закрыв дыры на лице ладонями, она упала на хрусткие листья. А шепот все насмехался над нею, дразнил, и крылья издевательски хлопали то с одной, то с другой стороны.

Не переставая злобно нашептывать, шептуница села на березу и поглядела на свой трофей, зажатый в цепкой лапе-капкане — золотые ведьмины глаза. Белый ствол дерева под ней марали красные капли. Шептуница растянула рот в улыбке. Она была странной и жуткой — и не птица, и подавно не человек: то была сипуха с человеческим лицом и черными круглыми глазами. И она уж всяко не собиралась, как прочие малодушные альвы, примиряться с людским родом.

— Звезды, звезды, — шептала она быстрым речитативом, едва разборчиво, по-совиному вращая головой, — были звезды небесные, стали звезды моими.

Звериные ведьмины глаза перекатывались у нее в лапе, сверкая и роняя слезы. Шептуница заглянула в них, как прежде заглядывала в разумы тех, кто услышал ее шепот, и от вожделения у нее закапала слюна. Это были самые сладкие, самые желанные яства на свете — чужие сны, в которых заблудилась человеческая душа.

Она проделывала это сотни раз — это было так просто, как отнять конфету у ребенка, нет, даже еще проще: ведь люди сами отдавали ей все в обмен на ее шепот. Только вот шептуница не учла, что в этот раз имела дело не со смертным, а с ведьмой. Однако было уже поздно — заглянув в глаза ведьмы, шептуница уже не смогла оторвать взгляда. Ее затягивало, точно в янтарные озера, и она тонула в них, не в силах взмахнуть крыльями; янтарь облеплял ее со всех сторон, забивался комьями под перья и впивался в плоть иглами звездных лучей...

На следующее утро, как и обычно, лес нашептывал сказки спящим людям, и ничто в этом мире не менялось: заря развешивала кружево по небу, звенели травы, разве что стих в общем шепоте чужой голосок, а люди просыпались, как и каждый день до этого, распахивая глаза навстречу яркому, лучезарному солнцу.

В лесному краю воцарился мир и покой, хотя бы на краткое время до конца луны.

Сказка двадцатая. Мост троллей

Дорога в город лежала душистыми полями, и добрый ее кусок проходил через лес. Ведьма направлялась к кузнецу со связкой ломаных молний, упавших в грозу с неба, дабы тот выковал ей лучистые гребни для вычесывания облачной пряжи. Погожий день осыпал березы золотыми монетками, расстилаясь под ногами винно-красными коврами дикого винограда. Лес хранил свойственное лишь осени молчание, наполненное робким щебетом птиц, поскрипыванием старых деревьев и призывным плачем кукушки.

Дорогу ведьме перегородила безымянная речушка, в рдяных, заляпанных ржавчиной водах которой полоскала серебристые косы ива. С берега на берег вел древний, сложенный из красного камня мост, увитый гирляндами цепкого плюща. И не то чтобы речка была широкой или глубокой, да и брод невдалеке имелся, но ведьма любила переходить ее именно по мосту.

Вот и сейчас ведьма стучала каблучками по щербатому кирпичу, подпевая трелям горлицы, как вдруг все вокруг затрусилось, затрещал старый камень. Лишь чудом ведьме удалось устоять на ногах. Когда дрожь улеглась, а каменная крошка перестала сыпаться из щелей, шипя как змеиный клубок, ведьма осторожно подошла к краю моста и, присев на корточки, заглянула вниз.

Из зеленоватой тени на нее взирали черные бусинки-глазки, такие нелепо крохотные на огромном, похожем на плоский серый валун лице. Если бы не эти живые глаза и большой обвисший нос, тролль так и остался бы незамеченным — уж больно он был стар, так что его тело, почти окаменевшее, составляло единое целое с мостом. Он сидел, неудобно согнувшись, прижав к груди коленки и упираясь ладонями в податливую сырую землю. Его ступни давно заросли ряской и камышом, а по всему телу торчали пучки блеклой травки.

— Не стоит тебе ходить по этому мосту, — проскрипел старый тролль. Его голос напоминал треск застопорившихся жерновов.

— Почему же? — удивилась ведьма.

Тролль вздохнул. Он говорил тихо и не спеша... куда ему было спешить? Он давно отвык от собеседников. Он молчал, то ли забыв, о чем его спросили, то ли просто заснув. Наконец он вновь задумчиво проскрипел:

— Старый стал мост. Скоро совсем разрушится. Негоже по нему ходить. Там, ниже по склону, есть другая тропа, новая, расхоженная. Туда и иди.

— Но я люблю эту тропу, старую, — с горечью возразила ведьма, — сколько себя помню, всегда ею ходила. Ведь новое — не всегда лучшее.

— Так можно сказать и про богов, и про нас с тобой, ведьма, — грустно усмехнулся тролль, — мы ведь тоже когда-то были новыми, а однажды станем старыми и ненужными. Недолго осталось этому мосту.

— Как же так... — растерянно пробормотала ведьма, не умея утешить, но в глубине души она понимала, что ей просто нечем возразить.

Мост и правда рассыпался буквально на глазах — стоило внимательно присмотреться, как становились видны глубокие трещины, морщинами избороздившие красный кирпич, и разъедающую его со всех сторон речную поросль. Глаза тролля были глубокими, черными и бесконечно-мудрыми, но в них не отражалось и тени горя.

Ведьме было невыносимо больно на это смотреть. Она не привыкла позволять неизбежному брать свое. Но здесь... она была бессильна.

— Старые мосты, как и старые вещи, никому не нужны, — с печальной улыбкой произнес тролль, словно пытаясь напоследок впитать лицом все рыжее тепло осени, — им единый удел — забвение. И в этом нет вины людей. У всего в мире есть свой срок, вот и все. У Матери-Природы, что умирает зимой и перерождается весной; у цветка, что рассыпается семенем и вновь прорастает цветком. А мосты... мосты должны разрушаться, когда приходит их час. Такова жизнь. И я не расстраиваюсь и никого не виню. Стар я стал, одряхлел, не выдерживают мои плечи больше вес моста. Не ровен час, проедет по нему повозка, а он и разрушится. Зачем же это? Да и редко кто этой дорогой ходит, разве что ты, ведьма, да мальчишка какой в лес по грибы побежит.

— И не грустно тебе из-за этого? — у ведьмы на глаза наворачивались слезы.

— Грустно? С чего бы? — смех тролля был таким же сухим, как и голос. — Это — мое предназначение. Как твое — вязать листвяные ковры и прясть солнечные лучи. И ты тоже однажды уйдешь. Вот тебе моя житейская мудрость, маленькая ведьма.

— Так что же тогда делать?

— Жить и выполнять то, что должен. Разве ты не находишь это прекрасным? — тролль не мог пошевелиться, единственно живым оставалось лишь его лицо. Он обежал влюбленным взглядом трепещущий лес, и ведьма ощутила всю ту любовь, что наполняла его существо. — Посмотри на лес кругом: наверное, он кажется тебе мрачным и бездушным, чахлым уродцем, но я помню его еще подростком, пышущим жаром и красками; помню, как эти иссохшие ветки ломились от яблок, а рябина была алой, точно человеческая кровь. Знаешь, я и сейчас его таким вижу.

И ведьма тоже увидела. Увидела не черные скрюченные сучья, обвешанные паутиной; не зеленую от лишайника кору сосен, кусками отваливающуюся со стволов. Кирпичная кладка некогда была красной, теперь же стала почти бурой, пышно разодетая в шубу из плюща и мха, так что к воде и не подберешься. Да и сама река настолько плотно куталась в перину из ряски, кувшинок и пушистого камыша, что черная вода проглядывала лишь мелкими, едва блестящими прорехами.

Нет, ведьма видела винно-бардовые листья осинок и их стройные, платиновые фигуры, точно лезвия кинжалов вспарывающие перину из желтых листьев. Она слышала манящее журчание ручейка и впитывала в себя свежий воздух, тишь и тень, и синь неба, ярко проблескивающую в золоте крон.

— Не грусти и ты, ведьма. Время течет, время меняется, и люди уже не те, и альвы, и боги... и нам скоро не останется места в этой быстротечной реке настоящего, — тролль коснулся ее своей чистой улыбкой, — а я... мне пришло время строить новый мост. Где-то совсем в другом месте.

Прошли дни. Солнце-птаха облетало свои владения, рассыпая огнистые перья, а следом за ней бродил темными равнинами рогатый вол-месяц, роняя со шкуры репейные звезды. Ведьма направлялась в город и по привычке свернула на ту же тропинку, что и всегда, но вдруг уперлась в непролазные колючие заросли. Дорожка исчезала. Не было слышно ни плеска воды, ни ритмичной болтовни лягушек. Вокруг были только холмики топистой земли и густая поникшая ряска.

А в том месте, где некогда стоял мост, громоздился холм, заросший бурьяном и травой, сквозь которую то тут, то там проглядывали красные камни. Ни реки, ни моста — ничего не найдешь; словно их здесь никогда и не было.

Сказка двадцать первая. Лисья тропа

Любой лис убежден, что лес принадлежит ему одному. И каждый лис при этом прав.

Лисья правда — она ведь намного честнее человеческой. Ни боги, ни духи и ни люди не сравнятся с животными в искренности. Поэтому, когда ведьме требовался совет или нужно было разложить по полочкам собственные мысли и чувства, она всегда обращалась к звериному естеству, и разум удивительным образом очищался от излишек человеческого.

Однако в этот раз ей ничто не помогало. Сколько бы она не спрашивала совета у мудрых альвов, те только пожимали плечами — им было неведомо, как защититься от мертвых богов. Не помогали ей и книги, и даже накопленные знания.

Тщетно ведьма оплетала плющом да багряным виноградом городские стены, укрывая город оградительными коврами; тщетно путала тропы и вешала на ворота цепи из лунных прядей и солнечных кос, из стрекота дрозда и плача ручья. Никто чужой бы не пробрался, мышка не проскочила, но что те засовы для богов?

— Шла бы ты в лес, до самой кривой сосны, на которой живет солнце-птаха, — посоветовал ей Господин Черный Кот, которого надвигающееся ненастье словно и вовсе не волновало, — там, в ее корнях, на границе темного леса уже расстелено ложе для Матери-Природы. Пока не поздно, пока она не заснула вечным сном непробудной зимы, иди и испроси у нее совета.

Прав был кот. Все испробовала ведьма, только и оставалось ей, что обратиться к Матери-Природе, а та знала все, ведь и сама отчасти пребывала в состоянии нескончаемого сна, а отчасти — все еще ходила здесь, с этой стороны. Мать-Природа властвовала и над живыми, и над мертвыми богами.

Дорога до кривой сосны была ой как непроста и требовала немалых усилий, а уж после того, как ведьма разбила волшебное яйцо, добраться туда и вовсе стало испытанием. Темный лес неумолимо подступал, наползая губительной хмарью, и там, где некогда красовались перед зеркалом-прудом осинки с рыжей копной крон, теперь клубился сумрак и скалились колючками непролазные заросли.

Как известно, только лису известны все тайные тропки в лесу. Боясь заплутать, ведьма накинула на плечи лисью шубку и обратилась рыжей, с седыми подпалинами лисицей. И тут же сотни невидимых тропок предстали ее взору — она ощущала их все и сразу, точно зная, куда какая ведет.

Выбрав нужную, лиса потрусила в чащу, низко пригибаясь к самой земле. В чувствительном носу защекотали сотни запахов, а солнце, падая на спину бледными хлопьями, поджигало ее мех, отчего лиса казалась сияюще-золотой.

Прошло совсем немного времени, как ведьма добралась до той роковой сосны, что рыдала закатными слезами по морщинистой бурой коре. Под лапами пружинила хвойная перина. Чуть поодаль уже наступал торквесом темный лес, здесь же оставался чудом нетронутый островок света и осени, дивным образом выхваченный солнцем. Огромные корни изгибали спины, образуя над землей арки, занавешенные обвислым мхом.

— Мать-Природа, — позвала ведьма, чинно садясь и обвивая лапы хвостом, — позволь с тобой беседу вести.

Недолго пришлось ей ждать ответа. Вот заскрипело старое дерево, раздвигая корни-щупальца; посыпались комья земли и хвоя; разверзся зев подземья, и в клубах желтой пыли возник силуэт другого лиса.

Он вышел неспешно, тяжко переставляя лапы, и был он сед и стар, с потерявшей цвет шерстью и голубыми линялыми глазами. Его длинные роскошные усы волочились следом по хвое.

— Приветствую, дитя мое, — сипло проговорил старый лис, принимая такую же уважительную позу на одном из корней, — недолго мне осталось. Какая просьба привела тебя сюда в этот день?

— Известно тебе лучше прочих, какая беда меня гложет, — горько вздохнула лисица, — и имя ей — мертвые боги, коих я ненароком разбудила. Есть ли нашим краям от них спасение? Как мне их задобрить?

Седой лис только головой покачал и отвернулся, а взгляд его невидящих блеклых глаз затерялся в мешанине кровяно-желтых пятен, подпорченных темной гнильцой. Его острые уши стояли торчком, точно ему было дано слышать то, что не слышала ведьма.

— Верно, они приближаются, — проскрипел он, и ведьма боязливо оглянулась на мрачное обручье чужого леса, — не в моих силах их остановить, ибо я и сама нахожусь на пограничье и не могу отсечь часть себя самоё. Совсем скоро, когда луна умрет, они будут уже тут. Мертвые боги затаили на людей сильную обиду за то, что те их забыли. Их век уже прошел, но мертвые боги отказываются это признавать. Они считают, что вина людей так и не была искуплена. Это могучие, свирепые боги прошлого, и для них существует единый закон — наказание, равносильное проступку.

— Неужели нет никакого способа с ними примириться? — отчаянно взмолилась ведьма.

Лис снова долго молчал, то ли раздумывая, то ли просто все в его бытии протекало неспешно, как бороздящий затиненную реку листок. Наконец он ответил:

— Я не уверена. С мертвыми богами никто не желает иметь дела. Да они и сами отказываются прислушиваться к чужим голосам. Они подобны все смывающей на своем пути волне. Впрочем...

— Впрочем? — затаив дыхание, повторила ведьма.

Лис сверкнул небесными глазами.

— Почему бы тебе не попытаться? Принеси им желанную жертву. Почти их обычаи. Впусти их.

— Впустить! — ахнула та.

— Верно. Впустить их в этот благодатный край, впустить в свое сердце. Чтить наравне с новыми богами, — поясняла Мать-Природа, — в последний день луны, когда она станет красной от пролитой крови, а грань меж мирами истончится, пригласи их на празднество и раздели с ними веру. Когда завершатся мои проводы на смертный одр, приведи их ко мне. И не бойся, дочь моя. Прислушайся к чувствам лисы, что сейчас в тебе.

Ведьма послушно прикрыла глаза и отдалась воле чувств, обуревавших не ее — ее временную личину. Душа лисица была сущей кромешной путаницей, и поначалу ведьме было сложно продираться через терновые лабиринты различных ощущений, отбросив в сторону запахи и звуки, осеннее тепло и колкость хвои. Она словно превратилась в клубок чужих эмоций, и когда наконец достигла ядра — той экспансивной, неподвластной разуму сути — вдруг с удивлением обнаружила, что не боится.

Лиса ощущала настороженность, естественную при обнаружении чего-то неизведанного, и любопытство, но никак не враждебность. Скорее даже... нечто вроде родства? Будто мертвые боги были связаны с нею, лисицей, древней магией крови.

Будто они были ей братьями и сестрами.

— Звери понимают все намного глубже и истиннее. Они слушают сердцем, а не разумом, — наставляла ее Мать-Природа, — и у них есть просто вера. Порой этого достаточно. Стоит тебе это понять — и все твои вопросы и сомнения развеются.

Зачарованная, ведьма-лиса еще долго сидела у сосны, вкушая открытое ей чувство, и даже не заметила, как ушел старый лис, и за ним сомкнулись нерушимым покровом корни. Она не спешила обратно, в человеческую осень. Она просто слушала и растворялась в дыхании леса, а тот отзывался в ее сердце особенной мелодией: шорохом листьев и скрипом хвои под лапами, стенающей беседой сосен. Птицы пели в небе, а альвы — в траве. И не было в этом звучном голосе леса и нотки страха.

Сказка двадцать вторая. Про свечи и печи

Что важнее: тепло и ласковый свет печи или же огонек свечи?..

В доме у ведьмы стояла старая-престарая печь, подобных которой больше не было ни у кого во всем городе. Эта печь, как и сам дом, видала еще предков наших предков, которые верили, что в печи за заслонкой живет божество, а всем в этом мире управляет магия.

Вот и ведьма жила по тем же законам, а потому пребывала в ладу со своим жилищем и его убранством, а также со всеми духами, что его населяли. Там, во внешнем мире, люди могли грохотать по рельсам тяжеловесами-паровозами и бороздить небо на крылатых суднах, но только не здесь. Здесь по-прежнему властвовал мир первозданной природы, в котором у каждой, даже самой крохотной травинки и вещицы имелась душа, и с ними можно было побеседовать. Все вокруг было несомненно живым, и ты сам являлся частичкой этой обширной, всеобъемлющей жизни.

Ведьма полюбила свою печь с первых же минут, как здесь поселилась. Зеркало гирляндой украшали пучки сушеных трав, грибов и ягод, на лежанке громоздились баночки-скляночки с самым разным наполнением, а за чугунной заслонкой, черной от добротной копоти, что хранила в себе память не одного поколения ведьм, обитало живое пламя.

В печи ведьма пекла пироги и всевозможные сладости для гостей, а студеными вечерами жгла в ней чаровные травки, чтобы их хмельной дух разносился над спящим городом, даруя людям крепкий и здоровый сон, хорошее настроение и внутреннюю защиту.

Имелся у ведьмы и волшебный фонарь, тоже особенный, каких больше никто не видывал: он был смастерен из толстого, узорчатого стекла и скреплен железными прутьями. Обычно в таких фонарях горела свеча или масло, но у ведьмы в нем жил мотылек полнолуния, что освещал весь дом от уголка до уголка неясным, голубоватым светом. С этим фонарем ведьма творила магию и совершала обряды с травами.

Кроме того, весь дом был обставлен десятками десятков свечей — толстых и тонких, как палец; крохотных огарков и огромных, закруженных как леденец; красных, желтых, белых как молочные зубы и даже зеленых, с примесью полыни. Свечи также исправно служили свою службу — отгоняли дурных духов и верно помогали при проведении ритуалов.

У всякой вещи было свое предназначение, и тем не менее, печь по праву считалась особенной, ведь она была домом и домовиной бессмертного воскресающего бога; в ее горниле гнездился птенец солнца-птахи, пернатый бог огня. И чтобы не бросал он в лютую кручину и впредь помощью не обделял, бога нужно было кормить, ибо без него не было бы вообще ничего — ни житья, а значит, и ни дома.

Как дитя растет и крепнет в утробе матери, так и хлеб выпекается в печи, набираясь сил и магии. Ведьма тщательно блюла эту традицию: она брала от земли колосья да ягоды и закаляла их огнем, а огонь обязательно возвращал ей румяные, ароматные караваи и пироги. Вскоре предстояли великие праздники середины осени и конца месяца, когда ведьме придется испечь немало сладостей — и для ребятишек, и для горожан, и для услады различных альвов. Предвкушая этот сладкий тяжкий труд, ведьма сгорала от нетерпения.

Каждый вечер перед тем, как лечь спать, ведьма выполняла свои ежевечерние обязанности, одним из которых было поворошить в печи угольки, почесать им лоснящиеся спинки, чтобы тлели они до самого утра, разнося по дому тепло и не позволяя печи хоть на мгновение заснуть, ибо мертвая печь — беда всему жилищу.

А чтобы угольки не охладели, оберегал их по обычаю печной дух, что жил в подпечнике, и в благодарность за свою работу он получал от ведьмы кусочек пирога и чашку молока.

Однако в ту злосчастную ночь проскользнул откуда ни возьмись в ведьмин дом ночной сквознячок и, как шаловливая девка, давай кружить по кухне, взметывая ситцевые занавески, точно полы бального платья.

Закружился с ним влюбчивый печной дух, позабыв обо всем на свете, и про обязанности свои тоже не вспомнил; не уследил за угольками. Охладела печь, погасло ее материнское лоно. Прервался и поток травяных чар, что вился через трубу к мирно спящему городу.

Проснулась ведьма от того, что ершистый холодок облизывал собачьим языком ее босые пятки. Поежилась, кутаясь в шерстяное одеяло, но согреться это не помогло, точно кровать стояла не в доме, а прямо посреди двора. Одетый в шубку кот жался к ее боку, не позволяя сбежать последним крохам тепла, что еще теплились меж их телами.

В доме было сыро и темно, на окне призраками шевелились занавески, за которыми едва-едва занимался васильковый рассвет, а под мебелью и в лесу все еще таилась дремотная ночь.

В следующую секунду до ведьмы дошло, что что-то не так; она вскочила, откинув одеяло, и с колотящимся сердцем помчалась на кухню. Живот скручивало дурным предчувствием. Подскочив к печи и отодвинув заслонку, она ахнула от ужаса — угли погасли, превратив горнило в холодный и мертвый склеп! Нерадивый печной дух виновато выглядывал из-за веника, но вылезти не решался — знал, что напортачил!

Сколько бы не пыталась ведьма разжечь угольки, жизнь из них давно уже улетучилась — с тем же успехом можно было раздувать мехами камни на дороге. А без огня как быть-то? Ни тебе тепла, ни магии и защиты. Негде ведьме было взять даже лучинку, ведь красно солнышко еще не встало, не расправило свои пламенеющие перья.

Схватила тогда ведьма свою метелочку и побежала по хрусткой дорожке, а затем и в лес, горящий тем пламенем, что не соберешь для печи. Идти в город за подмогой не было времени — совсем скоро весь дом окончательно остынет, а без чар и огня он станет легкой добычей для злонравных духов. Как долго Господин Черный Кот сможет его защищать в ее отсутствие?

Ведь как наступить новому дню, коли солнце-птаха не вспорхнет со своего гнезда? И как ему вспорхнуть, коли не расстелет ему путь румяная дева-заря, которую созывало в смертный мир пламя ведьминой печи? Занавесит мир вечная ночь, погрузив каждый клочок Земли в ледяной мрак.

Неслась ведьма и лисицей, и быстроногой оленихой, и наконец нашла то самое место, где проходила невидимая грань меж мирами, а темный лес уже подступал вплотную, черня траву и вышивая осинам чепцы из паутины. С подножия холма, откуда вели наверх поросшие мхом ступени, было прекрасно видно кривую сосну, что дырявила макушкой дымную парусину неба. Солнце-птаха уже расправляло крылья, просыпаясь, и лес начинал заливаться румяным жаром, а с востока слышалась поступь зари.

Нужно было спешить ведьме! Не увидит заря дымку из печи, не сможет расстелить перламутровые шали, не прилетит солнце, не настанет новый день!

Припустила ведьма к сосне, прыгая через три ступеньки, и так она спешила, что тень не поспевала за ней, утопая в темени, а солнце уже вспорхнуло из гнезда и важно, неспешно сделало пробный полет над холмом, рассыпая рдеющие перья. В тех местах, где оно пролетало, небо прогорало насквозь, точно хрупкий шелк, и сквозь образовавшиеся золотые прожоги проглядывало обновленное, свежее и ясное утро.

Не раздумывая, ведьма подхватила одно из оседающих перьев и чуть не выронила, вскрикнув, — таким оно было обжигающе-горячим! Словно в ладонях трепетно билось настоящее пламя! Смотреть на него можно было только сквозь слезы. Такое яркое, сияющее, что одного единственного перышка хватило бы, чтобы осветить весь лес.

В считанные секунды ведьма достала из сумки свечку — толстенькую, как бочонок — и поселила в нее перышко, и оно тут же взвилось брезжущим лепестком на фитиле-жердочке. Прикрыв его ладонью от ветра, ведьма припустила в обратный путь, волнуясь, что не поспеет вовремя. А за ней почти по пятам по небу парило солнце, и кроны деревьев позади уже окрашивались в беличьи шубы.

Больше ведьма не оглядывалась. Она пронеслась по скрипучей дорожке и опрометью заскочила сразу на кухню, в остывшее нутро дома. Сев на колени около печи, бережно, точно новорожденное дитя, сняла со свечи перышко и уложила его в горнило. И словно по волшебству, а вероятно, так оно и было, дом сразу же стал наливаться желанным теплом, а за окном, лукаво заглядывая внутрь, уже развешивала кисейный полог заря.

И вновь заплясал, трепыхая крыльями, в горниле бессмертный птенец солнца-птахи, пернатый огненный бог с петушиным гребнем.

Так что же важнее: печь или свеча?

Нельзя им никак быть по отдельности. Одна всегда поддерживает другую, как мать любимую дочь, ибо вскормлены они единым солнцем.

Ведьма знала, как никто другой, как важно поселить в отчем доме солнце.

Сказка двадцать третья. Заря жемчужная, заря рдяная

Уж близился конец месяца, и мертвые боги послали в мир подлунный свою страшную темную охоту, выпустили красноглазых гончих и соколов, чьи когти были подобны кинжалам. Сами они еще не могли выбраться из темного леса, сантиметр за сантиметром наползая тленным маревом на мир, и тем не менее, уже вовсю разбрасывали свои отравленные семена.

Заполнились леса черными воронами, алчными до мертвечины, и призрачными псами, что ночами подбирались совсем близко к городу, а по небу все чаще ползали грозовые трещины, ломая небесную твердь в осколки. Знали боги, что уже скоро наступит праздник великого перехода, пограничный день, когда осень передает свои права зиме, и все начинает умирает. Это была их пора — пора всеобщего угасания.

Скоро, уже совсем скоро. Недолго осталось им томиться во мраке забвения.

Чернокрылые вороны парили над лесом, располосовывая острыми когтями плоть неба, и покрывалось оно жуткими рваными ранами, кровоточащими над миром. Все заливала небесная кровь, все становилось красным и тоже кровоточило; даже воды спокойной речушки, что стремилась через лес и упиралась в мельницу, словно пытаясь сбежать подальше от темного леса, плескались червлеными слезами.

Едва ли не впервые людям доводилось видеть такие закаты, когда сам воздух казался приглушенно розовым и горьким, а пространство, неожиданно безграничное, заливала напряженная рубиновая тишь. Даже солнце спешило поскорее скрыться от вороновых когтей на самой верхушке сосны, и день угасал раньше, чем ему полагалось.

В такие вечера спускалась к ведьме вечерняя заря в мареновом одеянии и просила ту спрясть ей из солнечных лучей нити, дабы смогла она зашить раны неба и впустить в мир старшую сестрицу-ночь.

Ведьме предстояло нелегкое ремесло. Она пряла волшебную нить из солнечных лучей и гривы закатных кобылок, любимиц зари; и выходила у нее нить рудо-желтая, чудная, дробящаяся радужными свечением и невесомая, точно весенний ветерок.

Заря вечерняя вдевала ту нить в хвойную иголку и зашивала небо, шовчик за шовчиком, покрывая угасающий день чарующими розовыми накидками, эфирным облачным кружевом.

А утром, когда солнце только просыпалось, расправляя лучистые перышки, к ведьме заходила заря утренняя, с молочными кудрями и в лилейно-белом сарафане, расшитом перламутром, и приносила ведьме жемчуга рассвета, которыми украшала травы в поле и занавешивала небеса.

Тяжкая работа у осенней ведьмы, но она не променяла бы ее ни на какую другую. И когда ведьма, завершив очередной трудовой день, стояла на краю поля, и медвяная ночь полоскалась у ее ног, покалывая ступни звездным сиянием, она оглядывалась назад и видела, как с искренней любовью смотрит на нее в ответ осень.

Сказка двадцать четветрая. Калиновая дева и врата под ясенем

Хорошая погода — отличный повод наведаться в лес: девкам — за грибами да ягодами, а парням — за птицей и пушным зверем. Лес щедро раздавал людям дары взамен тем жертвам, что ему приносили, позволяя собирать спелые плоды и охотиться, окропляя Землю-Матушку горячей кровью.

Так было испокон веков, однако не все чтили эти законы — речь идет о тех лесных духах, что жили, практически не соприкасаясь с людьми, сами по себе. Они не были людям врагами, но также не были и друзьями. И законы у них значились свои — что хотели, то и творили. Даже ведьма была им не указ. Да что там указ — могли и пошалить над молодой колдуньей. Мелкие домашние альвы тоже любили пошкодничать, но их шалости были больше безобидными, а у лесных духов — опасными.

Эти духи являлись воплощением самой природы, сынами и дочерьми Матери-Природы, и обитали они не на земле людей, а там, куда последним путь был заказан; в том дивном месте, что располагалось где-то между обоими мирами. Впрочем, что не мешало им сновать туда-сюда, из мира духов в мир людей.

— Что нам подарит лес сегодня: кровь или любовь? — приветственно вопрошали молодые люди, входя под сень вековечных деревьев.

По зеленой моховой подстилке, присыпанной пестрыми листьями, рассыпалась сладкая рыжая морошка. На трухлявой коре поваленного ясеня собралась семейка скромных поганок, с тонкими ножками да в гладких, украшенных кружевами шляпках. Всюду в огне и меди осени виднелись изумрудные проплешины травы и мха. Все ниже склоняли лапы голубые ели, тая под ними густые тени, а вокруг властвовало яркое, слепящее солнце, точно заливающее лес патокой. Лишь осенняя природа могла подарить миру настолько яркие, насыщенные цвета!

Юноша легко перепрыгнул через исхудавший по лету ручеек, в котором играли драгоценными каменьями листья. Вокруг раскинулся зелеными перьями роскошный папоротник. Журчала студеная водица, и в ней сверкали самоцветы солнца.

Это был, почитай, последний день, когда можно было так спокойно и свободно погулять по лесу, а коль начнется праздничное семидневие перед последней луной — наводнят леса голодные духи, истончится грань меж мирами и откроются двери в страну альвов. Опасным станет добродушный лес.

И вроде бы парень уже не был дитятей пустоголовой, а все равно порой тянуло его в лес из города, прочь от цивилизации. Так приятно было разгребать ботинками пряжево палой листвы и пить солнечный нектар!

Загулялся юноша в компании осени, так что потерял счет времени. Небо было высоким и синим, обрамленным кронами, а солнце слепило так, что кружилась голова. Внезапно парень понял, что притомился и весь взмок, и присел на корягу у старого ясеня.

А солнце было таким ярким, что стоило посмотреть наверх, как все казалось слепяще-белым. Сморило беспечного парня. Веки закрылись сами собой, прислонился он головой к гладкому теплому стволу и придремал.

Твердили ему — не засыпай под ясенем пополудни, когда октябрь перевалил за половину. Твердили — да и что с того? Не всякий городской юноша в расцвете сил прислушивается к подобным детским суевериям.

И сон у него был медвяным, томным, таким, что не хотелось просыпаться. Он чувствовал прикосновения жгучего солнца даже с закрытыми веками. А солнечные зайчики скакали по его лицу, точно сладко целуя в приоткрытые губы. И тепло было таким обволакивающим, будто и впрямь кто-то обнимал его так нежно, маняще...

Очнулся юноша весь в поту, не сразу сообразив, где находится, потому как солнце уже улетало на свою сосну, а заря вечерняя в маковом платье прохаживалась по небу. Лес еще тлел раскаленными угольками, но жар спал и огни поутихли, и власть все больше захватывали коричневые и красные полутени. Лучи стали неверными, изломанными, лентами перечеркивая землю.

Проснулся он, точно от наваждения очнулся. Уже пора было и домой спешить — ночью гулять по лесу и впрямь становилось опасно. А ну, как подшутить решит какой-то вредный дух?

Встал он на ноги и вдруг обомлел — в нескольких шагах от него пряталась за терновым кустом дева... такая неописуемо красивая, что у парня перехватило дыхание, а во рту стало сухо.

Дева смущалась и робко отворачивалась, не решаясь выйти, ибо была абсолютно нага, и колючие ветви, еще усеянные шафранными рыбками-листиками и бархатисто-синими ягодками терна, не позволяли толком рассмотреть даже ее лицо. Однако юноша видел, что кожа ее была цвета песка и вся усеяна веснушками, а глаза — желтые, как у волка. Рыжие волны прядей опускались до самой земли, и в них мерцало алое золото заходящего дня.

Заметив его взгляд, девушка вздрогнула и улыбнулась. Она собралась было выйти, но затем все же застыдилась и с игривым хихиканьем бросилась прочь. По ее плечам и волосам скользили стремительные мотыльки теней.

— Да постой же!.. — спохватился юноша и как есть побежал за ней. Сердце заходилось в груди, а ноги сами несли его следом. — Не бойся!..

Вот уж точно, когда бразды правления берет сердце, разум отключается. Дева на удивление шустро прыгала ланью по холмикам, и ни единая веточка не задержала ее на бегу, парню же приходилось продираться сквозь заросли с боем. Терновник нещадно царапал ему кожу, он множество раз спотыкался и чуть ли не летел носом в землю или глазом на колючий сук, но не сбавлял темпа, боясь потерять ее из виду.

Вот заросли закончились, и парень вырвался в рощицу, уже закутанную в шелковую шаль рыжеватой дымки. Ясени блестели серебряными стволами. Дева лисичкой скользнула меж деревьями и юркнула под живую арку, образованную двумя низко склонившимися и словно слившимися воедино ясенями.

Под аркой клубился сумрак — ничего не разглядеть, только хрустели ветки и белые корни, уж больно похожие на изглоданные кости... Парень даже не глянул по сторонам — влетел следом за красавицей под арку, в тоннель с лиственной крышей и земляным полом...

— ...и считают люди, что попадают в солнечный край извечной неги, где прекрасные юные девы подносят им вино и плоды, а на деле же... находят подле тех врат по весне лишь белые кости, — назидательно произнес Господин Черный Кот, — ибо всем известно, у кого имеется хоть капля ума, что нельзя верить осенавкам!

— Да уж не тот век на дворе, чтобы люди на это велись! — засмеялась ведьма, попивая медовый чай. — Современные люди и не верят-то в духов!

— Ведутся, — вздохнул рыжий кот, — сколько бы веков не проходило, кое в чем люди никогда не меняются.

Сказка двадцать пятая. Невеста

Октябрь стоял в середине, на самом пике своего лихорадочного полыхания. Он был еще совсем юным, но уже и не дитя; точно молодая девушка, вступающая во взрослую жизнь и готовая связать себя узами с мужем.

Осень наряжалась в лучшие платья, и с каждым днем все хорошела, как истинная красавица: то наденет бусы из алеющей бузины, то увешается дивными березовыми сережками, то всплакнет над уходящей юностью, разрумянив небо и отмыв поле.

Накануне ведьма допоздна бродила в лугах, собирая букет из осенних цветов. Летний зной в этом году долго изнурял местность, и глупые цветы все еще проглядывали цветастыми островками среди седовласого ковыля и ржавой травы. Ведьма собирала отголоски лета, тепла и неги, что родились от священного союза солнца, плодородной почвы и дождя.

Травы перекатывались иссиня-серебристыми волнами, напевая вместе со сверчками мелодию осени. Лес гудел и перешептывался, точно хвастаясь всем своими пестрыми нарядами, но здесь, в полях, царствовали совсем иные осенние краски. Морковно-рыжий и подсолнечно-желтый заменяли тускло-зеленоватые, коричневые и серые оттенки, распластавшиеся орнаментами лишайника по вековым камням.

Ведьма долго блуждала по этому терпко-благоухающему морю, утопая в запахах и тихой песне луга. Она лучше, чем кто-либо, знала, какие цветы понравятся Отцу-Небу, а какие таят в себе особые чары, и в какой час суток их нужно срывать.

Букет вышел чрезвычайно пышным, вобрав в себя всю палитру осени, ее многообразие форм и соцветий. Вот робкая полевая гвоздика, нежно-розовая с резными лепестками, а рядом с ней небрежно капнувшая на траву насыщенная лазурь васильков. То тут, то там еще можно было заметить россыпь фиолетовых звездочек вероники и совсем редко — притаившуюся за камнями горечавку, будто нанизанные на стебелек изящные кувшинчики синего ночного неба.

Ведьма сорвала крокус и вплела его в пару с пучком желтых венчиков зверобоя. Из седины ковыля выглядывали трогательные лисьи мордочки кипрея с розовыми и голубыми острыми ушками. У скальных обломков можно было заметить трепетную крошку-ясколку в сизо-бирюзовых тучных листьях. Дальше по склону взгорье было усыпано бледной пенкой тысячелистника и бессмертника.

И все же, главным украшением этого чудесного букета стали огромные малиновые, сиреневые и белые астры и бордовые брошки георгин, окаймленные кружевом папоротника и щетинника. От буйства сладких и терпких ароматов кружилась голова, и если бы пчелы не заснули до весны, они бы вовсю гудели над цветами.

Букет, достойный не просто самой красивой девушки города, а самой Матери-Природы.

Сегодня осень невестилась, становясь полноправной владелицей мира, и люди устроили ей достойное празднество; они не поскупились на угощения и музыку, отбивая в пляске пятки, а дети носились по улицам с карамельными яблоками и коричными рогаликами.

Веселье стихло лишь к вечеру, когда люди потянулись цепочкой из города — старые и молодые, мужчины и женщины двигались мимо полей в сторону леса. Во главе длинной процессии гордо шествовала девушка, чьи русые волосы водопадом ниспадали до самых пят, а в ясных глазах отражалось бездонное небо. Она была так же юна, как осень, и так же прекрасна. В просторном мешковатом платье, с венком на голове, она несла свой свадебный букет из последних полевых цветов, трав и солнечных лучей, смиренно опустив взгляд.

— Красивая! — восхитилась девочка с задорной рыжей косицей. — Я тоже хочу стать невестой, когда вырасту!

— Станешь, — пообещала ведьма, — и я соберу тебе такой же зачарованный букет.

— А кому его нужно дарить?

— Жениху, Отцу-Небо, чтобы он отпустил деву обратно в мир живых и даровал плодородный, щедрый год, спокойную зиму и теплую осень, — пояснила ведьма, — эти цветы некогда были семенами, которые Отец-Небо зачал в лоно Матери-Земли, и они проросли — их дети, плод священного любовного союза. Этот букет — доказательство того, что небо и земля находятся в гармонии, а значит, и мы с ними тоже.

Малышка долго размышляла, смешно сморщив носик. Сказанное ведьмой было для нее слишком сложным. Когда попытка прийти к логичному объяснению не увенчалась успехом, девочка наконец выдала:

— Значит, это хорошо, что Мать-Природа и Отец-Небо снова будут вместе? А еще это значит, что я тоже их дитя?

— Все мы их дети, — улыбнулась ведьма.

Невеста входила под полог леса, белоснежная и молчаливая, с ярким букетом осени, и золото вокруг нее колебалось, точно речная рябь, а ели любовно обнимали голубыми лапами, закрывая от любопытных глаз. Дальше людям не было ходу. Им оставалось только дожидаться утра, молясь о том, чтобы Отец-Небо вернул им прекрасную посватанную.

А чуть в сторонке, полускрытая рябыми тенями, стояла Мать-Природа. В ее седых прядях растекались медом ленты заката, а глаза рдели, как свежая рана. Морщинистой рукой она поглаживала живот, внутри которого уже зародилась весна.

Сказка двадцать шестая. Черное крыло (Витражи)

Синий-синий, как бездна неба жарким августовским полднем.

Изумрудно-зеленый, как грива травы, которую треплет весенний ветерок.

Желтый, как лимонная долька солнца, и оранжевый, как жженый сахар, который превращается на огне в карамель, совсем как гусеница — в бабочку.

Их было неисчислимо много — на каждый цвет нашлось бы дюжину, а то и больше оттенков, а самих стеклышек насчитывался не один десяток. А еще — они тонко, переливчато звенели.

Однажды в ведьмину дверь кто-то постучал, и когда она ее открыла, то увидела на пороге совсем необычного гостя. Каждый день к ней приходили самые разные посетители — и люди, и альвы, да и кого только не было! Что уж говорить про праздничное семидневие, когда грань меж мирами настолько истончалась, что наземный мир был полон созданий с иной стороны.

Однако в этот раз ведьма не смогла сдержать удивления. На пороге, опираясь на клюку из красного дерева, стоял ворон в длинном, темно-сером плаще, на котором дрожали капельки дождя. Капюшон был натянут до самого клюва, мощного и загнутого, как стальной серп, полностью скрывая глаза. Из-под пол плаща виднелись только коренастые птичьи лапы, заляпанные грязью, да кончик черного крыла, которым создание сжимало набалдашник клюки.

— День добр, — непривычно грассируя и глотая окончания фраз, гнусаво произнес гость, — ведьма Вандели?

— Она самая, — недоуменно склонив голову набок, ведьма рассматривала удивительного гостя, — а Вы... Вы по какому вопросу?

Хотя ведьма и славилась своим гостеприимством, впускать в дом неведомое существо было верхом беспечности. Она не понимала, что могло понадобиться этому удивительному созданию из нездешних мест от нее, простой осенней ведьмы.

— Я с необходимость помощи, — неуклюже подбирая слова, пояснил ворон, — слышал, что осенняя ведьма способна на все.

— Ну, не так, чтобы на все... — смутилась та, опуская взор.

— Нужна починка, вот, — сказал ворон и выпростал из-под плаща второе крыло.

В дождливой утренней серости что-то блеснуло насыщенно-многоцветным огнем. Точно сорока, ослепленная блеском драгоценностей, ведьма во все глаза уставилась на странную безделушку. Может, это была и не самая чарующая вещица из всех, что ей доводилось видеть, но она несомненно умела ловить взгляд и не выпускать его из своих цепких коготков.

Ведьма не знала ни названия, ни применения этой дивной игрушки — вещица представляла собой металлический обод со спицами, похожий на распластавшееся солнце; он был густо увешан неровными стекляшками всевозможных цветов: от алого до лазурного. Все стекляшки имели разные формы и размеры, так что среди них невозможно было найти две идентичные.

Стеклышки покачивались на тонких цепочках, прокручиваясь и бросая на пасмурный дворик радужные блики.

— Что это такое? — ахнула ведьма.

Ворон ответил не сразу, долго изучая собеседницу из-под нахлобученного капюшона, а затем неопределенно пояснил:

— Витражи. Эт — от солнц.

Он ткнул пальцем в лимонно-желтое стеклышко.

— Эт — зимни сумерк, — показал он на соседний осколок, аметистово-фиолетовый, и сразу же перевел палец на еще один, повыше, малиновый, как рубин, — а эт — от крови. Но эт — сломан!

Он расстроенно крутанул игрушку, обдав ведьму фонтаном цветастых зайчиков. Ванделине не сразу удалось разглядеть в сверкающей связке поломку. Она какое-то время рассматривала висюльки, пока наконец ворон не поддел одну из цепочек, показывая, что она пуста.

— Разбилс! — вздохнул он с досадой. — Что делать? Осени витраж.

— Так вот оно что! — ведьма просияла. — Теперь понятно! Да, я могу починить твои витражи. Я никогда еще таким не занималась, но очень постараюсь. В конце концов, кому мастерить осеннее стеклышко, как не осенней ведьме?

Ее немногословный гость кивнул, вновь протягивая ведьме свое сокровище. Было заметно, что он совсем не хочет с ним расставаться, и Ванделина приняла витражи бережно, не позволяя на них упасть и капельке дождя. Не удержавшись, снова залюбовалась игрой сумерек и неясного света на граненых стеклышках.

— Приходи завтра к вечеру, — велела она ворону, — я сделаю все, что в моих силах.

— Да, ведьма, — клацнул клювом ее собеседник, вероятно, подразумевая благодарную улыбку, — только смотри: не играй черны витраж. Понимай?

Ведьма кивнула. Она не особо представляла всю опасность этого предупреждения, но приняла его к сведению. За годы своей работы она привыкла прислушиваться к любым советам. Да и витража манили ее, как величайшее чудо: у них получалось чешуйчато сверкать даже во мраке понурого утра, разгоняя серость и уныние.

Ведьма занесла витражи в дом, а вместе с ними и магию, что те таили, и полумрак комнатки вспыхнул разными цветами — совсем как ярким солнечным днем на лесной поляне, когда закрываешь глаза, лежа на мягкой траве, и под веками зарождается сияние. Стекляшкам даже не нужен был источник света, чтобы вовсю играть солнечными лучами — казалось, солнце таилось внутри них самих. Что за чудная игрушка!

Ведьма повесила витражи на потолочную балку посреди гостиной, и каждый раз, проходя мимо, не могла удержаться и касалась пальцами переливчатых стекляшек, а те отзывались мелодичным гулом и крутились акварельными карамельками.

И работалось ей в тот день легко, как никогда — стоило только посмотреть на висюльки, как настроение стократ улучшалось, а любое дело спорилось. Переделав все осенние заботы, ведьма наконец приступила к вороньему заказу.

Солнце стояло в зените; день плавился, как свечной воск, и в лужицах утреннего дождя колебались рыжие макушки леса. Деревья блестели связками перламутровых ожерелий, а темная трава походила на приглаженную мокрую шевелюру.

Ведьма сняла витражную игрушку и вновь залюбовалась ее сказочными переливами. По столу и по коже вприпрыжку засеменили разноцветные пятнышки-зайчишки. Коснулась, играючи, малахитово-зеленого стеклышка — и вдруг нахлынула на нее музыка полей: шелест ковыля в ушах и призывной свист иволги, шорох ветра и скрежет сверчков. И такое умиротворение овладело ведьмой, что она блаженно закатила глаза, а по коже побежали мурашки. Еле заставила она себя оторвать палец от стекляшки.

Затем она с любопытством притронулась к другому, мандариново-рыжему стеклышку, и ни с того ни с сего расхохоталась; ее тут же потянуло плясать, вскидывая ноги и размахивая юбками, веселиться и шутить. Веселье было таким неудержимым, что из глаз брызнули слезы, а дыхание сперло, точно от распираемого смеха.

Оторвавшись от витража, ведьма упала на стул, тяжело дыша. Ее щеки были мокрыми от слез, а сердце колотилось. Чудеса да и только!

Сложно было ведьме удержаться и не испробовать и другие стекляшки — она трогала поочередно и аквамариново-синее, как морская волна, и песочно-желтое, от которого накатывала задумчивость, и малиновое, и молочно-белое, и бежевое... не остановиться! За это время ею обуревали и детское счастье, и грусть, и задумчивость; она порывалась отправиться в неожиданное путешествие и пофлиртовать с лесным духом. Остановилась ведьма лишь тогда, когда палец застыл над стеклышком, надежно запрятанным среди прочих — она его даже заметила не сразу; стеклышко было совсем небольшим, неправильной формы с острыми гранями и такого непроглядно-черного цвета, точно осколок самой ночи.

Помня о предупреждении ворона, ведьма подавила соблазн прикоснуться к черному витражу. Даже на расстоянии она ощутила, как по коже прокатился электрический разряд, а во рту появился горький привкус. На нее накатывали отголоски беспричинного дикого страха.

Отложив игрушку, ведьма отправилась в лес проветрить голову, и свежий вечер помог наконец-то разложил все мысли по полочкам, а зябость приободрила. В такие вечера было приятно сидеть с кружкой теплого меда возле печи, а никак не гулять по лесу. Ведьма бродила от дерева к дереву, точно зачарованная, прикасаясь ладонью к шершавым, еще таящим дневной жар стволам, и что-то неразборчиво бормотала.

Прошло достаточно времени, уже и солнце стало возвращаться к своей сосне, когда ведьма наконец нашла то, что искала — заря обдала горячей кровью бок высокого кедра, и его кора затлела, как угольки. Ведьма сделала аккуратный надрез и подставила под него крохотную колбочку, в которую заструилась сдобренная закатом смола.

Наверное, она впервые действовала так — по наитию. Набрав колбочку едва до половины, она вдруг сорвалась с места и побежала по хвойной подстилке; сперва к прудику с ржавой тиной, где набрала несколько капель стоячей воды, затем к березовой роще и расчесанной ветерком степи. Она добавляла в колбочку то одно, то другое: низку дождевых жемчужин, шишку ольхи и сок можжевельника; зачерпнула небесного марева и звездного огня клена, добавила пение дрозда и старческое дыхание болот. Осень неспешно изливалась в емкость, пока не заполнила ее до краев.

Ведьма подняла ее и посмотрела на свету угасающего дня — осень перетекала то красноватым гранатом, то рыжим янтарем, в котором вспыхивали искорками золотые пузырьки. Пожалуй, это было самое красивое ее творение!

А когда ведьма вернулась домой, началась самая важная часть ее работы: уж не приходилась она ни кузнецом, ни ювелиром, а идти в кузницу было уже не к часу. Крайне осторожно отлила она в ступку немного осени из скляночки, а ступку ту поставила в печь и стала ждать. Она и сама толком не знала, что же из этого получится, и чем больше времени проходило, тем сильнее она нервничала.

Вскоре вернулся с вечернего променада Господин Черный Кот и тоже уселся рядом. По дому разносился аромат прелых листьев и дождливого неба.

— Готово, — вдруг тихо сказал кот.

— Готово, — повторила за ним ведьма и с замиранием сердца достала из печи чугунную ступку. В то же мгновение кухня заполнилась осенними красками, а под ногами будто зашуршали палые листья. Ведьму захлестнуло мощной волной эмоций: она словно стояла посреди густого леса, и каждый живой ток кровеносной системы мира проходил сквозь нее.

Нескоро смогла она побороть осенние чары и извлечь из ступы заветное стеклышко, чтобы присоединить к прочим на витражной игрушке. Стеклышки перебрасывались осколками радуги, и осеннее стеклышко присоединилось к их игре, словно так было всегда.

Когда на следующий вечер раздался стук в двери, ожидавшая гостя ведьма тут же отворила. На пороге вновь стоял кривоногий ворон, и если бы не серый плащ, его невозможно было бы отличить от ночи.

Ведьма разулыбалась, как при встрече с добрым знакомым.

— Починила, — заявила она сходу, протягивая ему витражи. Стекляшки позвякивали, роняя пестрые пятна на траву и пол.

Ворон настороженно взял витражи, точно хрупкую бабочку, и поднес к самым глазам — ведьме впервые удалось их увидеть — и долго, долго рассматривал. Красные, зеленые и синие блики скользили по грубой ткани, но удивительным образом растворялись, стоило им попасть на перья создания.

— Починила, — согласился он скрипучим голосом, — спасибо, ведьма Вандели.

— Это тебе спасибо, — прошептала она искренне, а затем с жаром спросила, — но скажи... что это за дивная вещица? Для чего она тебе?

Ей показалось, что ворон улыбнулся. Под капюшоном вспыхнули желтые глаза, и визитер спрятал витражи под полы плаща. Радуга погасла, а мир сразу стал выглядеть как-то серее, словно стекляшки придавали ему некую завершенность. Ведьма даже ощутила сожаление.

— У тебя свои игрушки, ведьма, — заскрежетал он, обводя клювом ведьмин дворик и лес за ним, — а у меня — свои. Вот и все. Береги свой мир, ведьма Вандели.

И ворон ушел, окруженный ночной тишиной, в которой можно было различить тихое, приглушенное плащом позвякивание витражей, а ведьма так и осталась стоять на пороге, задумчиво глядя ему во след. Она ощущала легкую грусть, но намного больше — счастье, что сумела испытать, соприкоснувшись с чем-то настолько прекрасным.

Сказка двадцать седьмая. Ведьмы на велосипеде

Однажды ведьма прибиралась в саду и нашла велосипед. Он стоял в сарайчике, дверь которого прочно заросла сорняками. Вообще, ведьме всегда казалось, что сад существовал в своем собственном мире, и большая часть его территории оставалась для нее неизведанной землей.

Сарайчик занимал центр этого обособленного маленького мирка, и ведьма еще ни разу туда не заглядывала — не до того было. Когда она с трудом открыла заржавевшую дверь, в лицо ей ударили облако едкой пыли и запах застоявшейся сырости. Внутри сквозь мутную темноту вполне отчетливо прорисовывались силуэты сваленного вразнобой инвентаря и всяческого хлама. Было заметно, что здесь давненько не прибирались, и все покрывал сантиметровый слой бежевой пыли.

Ведьма робко вошла внутрь, оставляя за собой цепочку следов. Пробираться приходилось осторожно, все время перешагивая какие-то предметы и отодвигая рукой занавеску паутины. В углах скопились горы сухих коричневых листьев, заметенных через окошко. Помимо пыли, пол был усеян сверкающими осколками осеннего солнца, что заглядывало в сарай сквозь дыры в крыше.

Ведьма рассматривала садовый инструмент, ведра, шланги и поломанные стулья, как вдруг среди прочего хлама увидела Его. Старый, с поблекшей красной рамой, велосипед стеснительно ютился в самом углу, а на нем громоздились цветочные горшки. Какой-то паучок старательно развесил на нем свои седовласые вуальки.

При виде этого несчастного велосипеда сердце ведьмы защемило. Она вытащила его на осеннее солнышко и долго рассматривала, любовно поглаживая по трубам и седлу. Возраст ничуть не сделал велосипед хуже, разве что шины сдулись. Стоило ведьме лишь протереть его от пыли, как велосипед заблестел, совсем как новенький. Но что с ним делать дальше, ведьма пока не придумала, вот и поставила его под яблоньку, чтобы на солнце отогревался и воздухом дышал.

А тут нежданно-негаданно нагрянула праздничная неделя, ведьма и оглянуться не успела. И конец месяца совсем на носу, а это значит, не только сладости и шалости, но и множество важных октябрьских забот: замести леса, наготовить тьму тьмущую подношений для альвов, в конце концов, как-то оградиться от приблудных богов из темного леса. Да и осенний шабаш никто не отменял!

Над лесом чернилами растекалась лунная полночь. Небо было звездно-колючим и ясным, без единой тучки. Поля и город, лежащий в низине, сказочно преобразились, окрасившись в пастельно-голубые тона. Ночью осень превращалась в незнакомку: лес казался неприветливо-темным, а трава и деревья променяли пестрые огни на угольную черноту. Над лесом сверкающе-звездным шатром раскинулось небо, укрытое лазурными разводами и переливами; мерцающее, яркое, магически притягивающее взор.

Пора было отправляться на ведьмин сбор. Пожалела ведьма метелочку, натрудившуюся за день, и недолго думая, пошла в сад, где скучал под яблоней велосипед.

— Ну что, полетаем? — спросила она весела, похлопав его по седлу, аки заправского скакуна.

Велосипед отозвался едва различимым скрипом. Тогда ведьма вывела его за калитку, запрыгнула на сиденье и покатила вниз с холма. У-ух, ветер свистит в ушах! Рыжей тенью метнулся за ней кот и легко запрыгнул в корзину. Куда же без него?

Велосипед не ехал, а летел стремительным соколом, расправив невидимые крылья! Только ветер и поспевал следом, а родимый дом и поля остались далеко позади. Вот уже и холм пролетели, и вырвались на дорожку, что сворачивала в город; стрижом промчались мимо увитой виноградом арки, прочь в сторону гор и леса. Неприметная дорожка разбрасывала в стороны листья, и ночь была наполнена шуршанием, пением леса и тихой беседой ночных созданий. Мимо проносились истуканы-дубы, молчаливо наблюдающие за ними из мрака.

Осталась за спиной последняя изгородь, а за нею — безграничие степей... Вот мимолетно промелькнули где-то слева крыши домов, из которых кое-где еще вился дымок, а справа — небольшой зеркальный прудик, в котором тонуло звездное небо.

Листвяная дорожка хрустела и смеялась, из-под колес вырывались искрами звезды, рассыпаясь над спящим миром кометами с петушиными хвостами. Иссиня-черный бархат неба был осязаемо холодным; казалось, что можно запустить в него лодочкой руку и собрать горстью звезды.

Внизу тянулись леса, степи и города — много-много городов, во многих из которых о ведьмах и слыхом не слыхивали; некоторые из них были такими большими, странными и тесными, усеянными сотнями одинаковых серых коробочек-домов, что ведьма пролетала над ними целую вечность. Такие города ее не интересовали — их с любопытством разглядывал только кот, попутно все пытаясь успеть ухватить хоть одну из срывающихся из-под колес звездочек.

За пятым по счетом городом ведьму нагнали две ее товарки — рыжая, как белка летом, Матильда, печная ведьма, и седовласая горная Агнесс верхом на белоснежном козле. У Матильды на помеле сидел черный ворон, который первым заприметил осеннюю ведьму.

— Добр-рой ночи, госпожа Ванделина! — прокаркал он старческим баритоном. — Пр-рекр-расно выглядите!

— Матильда, Агнесса! — помахала им ведьма.

Все трое обменялись приветствиями и продолжили полет. В отличие от более сдержанной Агнесс, Матильда не могла оторвать взгляда от красного велосипеда.

— Вот чудная ты, сестрица! — заметила она звонким веселым голосом. — Что за дивный у тебя транспорт для шабаша!

— Стараюсь идти в ногу со временем, — смущенно улыбнулась Ванделина.

Агнесс только головой покачала, а Матильда рассмеялась. Господин Черный Кот смерил ведьм менторским взглядом и фыркнул — мол, что бы вы вообще, молодежь, понимали!

Небо рассекали три яркие звезды, а вскоре к ним присоединились еще и еще звезды, пока вся ночь не замерцала перламутрово-зелеными, желтыми и лазурными вспышками. Кто летел на метле, по старинке; кто на звере, а кто и на хозяйственной утвари; каждая ведьма знала, что именно станет ей верным соратником в эту ночь.

Ведьмы со всего мира летели на осенний шабаш.

Сказка двадцать восьмая. Крутись, колесо!

Уже был собран весь урожай, а последний сноп пшеницы оставлен ржаному волку, и деревья ломились от спелых, налитых солнцем яблок. Листва горела лихорадочно-оранжевым пламенем. Стояли последние еще теплые деньки, когда можно было спокойно завершить все дела перед приходом зимы. Поля опустели, их оставили даже духи, перебравшись зимовать в нагретые людские жилища, а лесные альвы и тролли все ближе подбирались к городу.

Теперь люди вечерами все больше сидели по домам, кто со свечами, а кто и с масляными лампами; пели песни и травили байки; мужчины мастерили всякие вещицы из деревяшек, а женщины пекли яблочные пироги. Это было идеальное время, чтобы посидеть в тишине около камина, читая газету и поглаживая кота, что забирался на колени. Посидеть, слушая щелканье поленьев и вспоминая прожитый год.

Всем казалось, что этот день поминовения они ждали особенно рьяно, ведь среди прочих праздников великого семидневия этот считался самым любимым. Наверное, потому что в этот день вся семья объединялась — вся, от самых младших, еще не встающих из люльки, до давних-предавних предков, кости которых уже много столетий назад проросли травой.

В этот день люди чтили всех почивших родственников, так что неудивительно, что отовсюду звучало столько радостных песен, смеха и счастливых приветствий. Живые встречались с мертвыми, и пускай последних невозможно было увидеть воочию, никто не сомневался в том, что они неизменно посещали застолье близких.

Ночь была полна чудесных существ, и это, пожалуй, был единственный раз в году, когда духи не смели причинять людям вреда. Горожане оставляли на порогах домов, на пустующих прилавках магазинов дары мертвым — самые спелые и упругие яблоки, картошку и тыквы, зерна в мешочках и мед в крынках. Никто не скупился на подношения.

Малышка с задорными рыжими косичками, та самая, что ничему не верила голословно, сидела на ведьминой кухне и, морщась, пила ромашковый чай — совсем как взрослая! Она с гордым видом отказалась от молока с медом, что с улыбкой предложила ей ведьма. Молоко — это детям малым да вон коту угощение!

Однако коту, к собственному счастью, удалось избежать столь щедрого подарка — он покинул дом еще вечером, растворившись во мраке. Наверное, у него были какие-то очень важные кошачьи дела, которые нужно было непременно совершить именно в эту ночь — ночь, когда грань меж мирами становилась тонкой, как папиросная бумага, а мертвые бродили по улицам, заглядывая в окна к своим близким.

Годовое колесо неизменно крутилось, делая поворот от зимы к весне, а затем от лета к зиме, везя повозку Матери-Природы. Оно крутилось от мира живых к миру мертвых, соединяя всех невидимой пуповиной.

— Это все ерунда! — авторитетно заявила девочка. — Как такое вообще может быть — чтобы все вокруг крутилось? Так не бывает!

— Не бывает, — легко согласилась ведьма, — потому что так оно есть, и миру неважно, веришь ты в это или нет.

— Но я не вижу никакого колеса! — не унималась малышка.

Ведьма улыбнулась, протягивая гостье засахаренную ватрушку. Та смачно вгрызлась в нее, но продолжила с самым серьезным видом хмуриться.

— Как же не видишь? — развела руками ведьма. — Ты кладешь дары предкам, колесо прокручивается, и дары попадают прямо в царство мертвых, где наши предки их вкушают и кладут в благодарность свое благословение. А оно уже, в свою очередь, с новым поворотом колеса возвращается к нам. Все в мире закручено на колесе. Все крутится по оси.

— Но ведь на самом деле не предки съедают наши подношения, а мыши и еноты! — обиженно загудела девочка, почти с отчаяньем указывая на окошко. — А еще мелкие духи! Я сама видела! Никакие предки их не кушают! Зачем тогда мы делимся с ними яблоками?!

Ведьма помолчала, перекатывая во рту карамелькой тишину. Прикрыв глаза, она сидела так какое-то время, словно слушая беззвучную песню осеннего леса. На ее губах тлела согревающая улыбка — такая умиротворенная, ласковая, какая бывает только у октября.

— Но они и есть наши предки, — загадочно прошептала она, не размыкая глаз, и от звука ее тихого, марципанового голоса у девочки мороз побежал по коже, — ведь колесо все также крутится. Из мира мертвых — в мир живых...

Сказка двадцать девятая. В темном лесу

В темном лесу всегда стояла сгущенная, плотная как одеяло тишь, и любой звук, что ее нарушал, заставлял сердце бешено подпрыгивать — будь то хруст сломанной ветки, далекое блеянье или неясный свист. Да и от самой затаенной тишины, к которой идеально подошло бы определение «мертвая», тело покрывалось гусиной кожей.

Лес называли темным отнюдь не из-за того, что сюда не проникало ни лучика света, а из-за древних и жутких существ, что нашли себе тут убежище. Здесь обитали старые, давно позабытые и мертвые боги; мстительные злые духи, встреча с которыми не предвещала людям ничего хорошего; черные ведьмы, упыри и чудовища. Некоторые из них еще появлялись в тех бабушкиных преданиях, что рассказывались больше как страшилки на ночь, а названия иных уже никто и не помнил.

В темном лесу извечно властвовал синий сумрак, сгущающийся в бездонные черные провалы в тех местах, где деревья росли гуще, смыкаясь плешивыми стволами, а кусты образовывали непролазный колючий лабиринт. Гигантские ели и кедры, чью хвою невозможно было разглядеть под густыми складками тумана, мха и паутины, упирались верхушками в небо, словно лес пытался проглотить заблудившуюся луну.

Здесь не существовало иных цветов, кроме черного, как зола, тускло-синего и седой, почти бесцветной бирюзы. Туман порождал зыбкость восприятия, из-за чего уже в нескольких шагах все растворялось, смазывалось, и тебе начинали мерещиться бродячие тени.

Неровная земля, усеянная выбоинами и кочками, местами была зыбкой, как болотная топь, и такой же хищной, поджидающей своих жертв, как и весь лес. Различить что-либо становилось трудно, а зрение начинало играть с человеком дурную шутку: то ли это серые, выцветшие от времени кости светлеют на моховой перине, а то ли просто корни...

В темном лесу блуждали странные, пугающие существа почти исполинского роста, головы которых венчали оленьи рога, а ноги оставляли в грязи следы раздвоенных копыт. За ними тянулись паутина и обрывки тонких корней, клочья травы и лохмотья тумана.

Мертвые боги.

Это место было не для живых. Место, которое не зря обходили стороной. И лишь изредка в темный лес забредали белые козочки с завитыми рогами и щипали в буреломе чертополох.

В светлом лесу осенняя ведьма ткала из палой листвы костряные ковры и водила беседы с зорями. Там дни были увешаны жемчужными ожерельями, а ночи красовались в венцах из звезд. Там в печи тлели перья солнца-птахи, и их тепло согревало Мать-Природу, людей и растекалось по всей земле золотыми ручейками октября.

А где-то там, далеко за светлым и темным лесами, лежал и совсем иной мир, в котором люди уже не чтили богов и не видели духов, где грохотали поезда и плевались едким дымом заводы; мир, где людям не были страшны никакие мертвые боги.

И все же, ведьма бы ни за что не променяла его на свой мир.

Но существовала еще и точка, в которой все миры пересекались — перекресток, охраняемый лесными духами. И где находилась та точка — не знали ни люди, ни сама ведьма. И только белые козочки неизменно щипали по обе стороны черты горький чертополох.

Сказка тридцатая. Маски

Шел шестой день празднования середины осени. Это был день превращений. Ночь масок. День, когда каждый оказывался не тем, кем кажется, и когда можно было стать, кем угодно, отбросить личины и, надев маску, стать истинным собой.

Ночь накануне последней луны по праву считалась особенной и, пожалуй, самой волшебной. Имелось у нее и другое название — ночь без обмана.

Весь день ведьма мастерила маски для праздника; в ход шли красная глина, сухие листья и кора, а еще щепотка магии; из таких, казалось бы, простых материалов получались совершенно необыкновенные маски, хранящие в себе особые защитные чары. Созданные ведьмой звериные морды в приглушенном свете свечей казались настоящими, аж мороз шел по коже. В каком-то плане, это была попытка обмануть взор мертвых богов, но имелась еще и иная причина: маски не скрывали лиц, наоборот, они раскрывали то потаенное, что люди прятали в глубине души.

Поэтому и выходило так, что не люди выбирали маски, а маски — своих будущих хозяев, высвобождая того зверя, что дремал внутри каждого. Хитрым доставалась маска лисы, робким — зайца, влюбчивым — сойки, гордецам — оленя...

Как только солнце улеглось в свое гнездо на верхушке сосны, а заря вечерняя полоснула небо косой, высекая брезжущую кровь, улицы стали заполняться людьми. И к тому моменту, как с ежевичной выси замерцали звезды, городок уже вовсю гудел и сверкал. На каждом доме зажглись разноцветные огоньки, перемигивались развешенные вдоль дороги фонарики, а в окнах теплился желтый свет. Все двери были дружелюбно распахнуты гостям, а во дворах уже ставили свечи на дубовые столы, накрытые лучшими угощениями: пирогами, яблоками и тыквами.

Отовсюду лились музыка и смех, кто-то в подворотне наигрывал на свирели; с площади доносились голоса поющих девушек и велосипедные гудки. Во мрак под ногами неспешно падали огненные листья. Всеночные гуляния только начинались, поэтому празднование лишь набирало силу. Воистину октябрь был самым важным месяцем года, когда у людей появлялась заслуженная возможность праздновать целую неделю — это была своеобразная плата за тяжкий труд, за сбор урожая, за все пережитые тяжести и те невзгоды, что только ожидали их с приходом суровой зимы.

Девушки гуляли в простых белых платьях с распущенными волосами, припорошенными лунной крошкой, пряча лица под искусными масками. Посмотришь — и правда не сразу поймешь, кто перед тобой: то ли зверь о двух лапах, то ли человек.

Ребята помладше ходили по улицам от дома к дому в меховых накидках и с клюками, выпрашивая угощение за благословение у хозяев, а те приглашали их к столу, угощая горячим хмельным медом да яблочными шарлотками.

Мимо ведьмы проскочили две смеющиеся девушки, одна в маске сипухи, другая — в волчьей, а за ними безмолвно бежала третья — с трогательной мордой косули, у которой в глазах застыл алый блеск. Цок-цок-цок — стучали копытца, почти неразличимо в шуме и гаме.

Вот и правда, кто там теперь разберет — человек перед тобой или нет...

Это был праздник, что воистину объединял всех. Ведьма не удивилась бы, если бы и сама Мать-Природа вдруг прошла рядом в звериной маске — только она уже лежала глубоко под корнями на своем тканом хвоей ложе.

На площади уже собралась толпа людей... или не людей? Кто их там разберет... маски, всюду маски; лисы, волки и совы. Все были настолько поглощены весельем, что даже не замечали, как плотно приросли к лицам их маски; и что глаза у иных поменяли свой цвет, а под юбками волочились пышные хвосты...

Это был праздник, в который все снимали маски и становились самими собой...

Сказка тридцать первая. Корона из листьев

Вот и наступил последний день луны, венец недельного празднования, когда пляски, пиры и магия достигли своего пика, а силы ведьмы возросли до небывалых высот.

Отплясав на ночном карнавале, юноши и девушки, не снимая масок, за руки отправлялись в лес, не опасаясь ни духов, ни иных опасностей. В самый темный день осени лучшей защитой считались близость тел и близость душ; лесные боги благоволили любви, ибо она была началом всего. И пускай Мать-Природа, обремененная новой жизнью, уже спала под корнями сосны, ее дети — травы, деревья и почва — все еще были живы и дарили людям свое покровительство.

Все дары уже были раздарены — был сжат последний сноп; погреба ломились от урожая яблок и овощей; намедни закололи белую овечку, и теперь на ее растянутой шкуре румянился рогатый каравай.

Старшие сносили на луговину перед лесом бревна и столы. Из бревнышек складывали кострища, а столы накрывали кувшинами с игристым вином, блюдами из яблок и разнообразной выпечкой. Между чарками и тарелками укрепляли красные и черные свечи.

Город выглядел опустелым: в этот славный день никто не работал; не проносился по улицам на бойком велосипеде разносчик газет и не гавкали собаки. Все лавки были закрыты, а дома празднично украшены листьями и фонариками. Притихшие улицы казались по-осеннему затаенными, брусчатые дороги покрывали пестрые шуршащие ковры, а редкие прохожие спешили за город с кувшинами и подносами.

А когда ночь накрыла вороновыми крылами мир, хитро поглядывая вниз прищуренным желтым глазом, а стволы кленов заблестели, точно натертые воском, из леса стали по двое и группками возвращаться юноши и девушки — растрепанные, веселые и румяные. Иные так и не сняли своих масок — да и кому сейчас было до этого дело?

Люди даже не догадывались, что совсем близко уже мертвые боги, не ощущали тлетворного дуновения с севера, не слышали грозной поступи копыт.

Ведьма бросила первую лучинку-перышко в костер, и ночь тут же вспыхнула багряным переливом. Костры один за другим расцветали на луговине — алыми, трепещущими цветами с желтыми сердцевинками. Из пламени вырывались тающие мотыльки, а искры рассыпались звездным ореолом, делая мрак землянично-красным, неверным, искажающим видимость.

Надев венок из листьев, колосков да поздних цветов, пожалуй, последних в этом году, ведьма пустилась в дикий пляс, и ее закружила людская круговерть, магия сплелась с реальностью, а духи и смертные слились воедино.

Ночное небо горело, и лес отражал отблески танцующего с людьми пламени, превращая листья в груду золоченых брошей, переливающихся то белым блеском, то красноватой чернотой. Ведьмина кожа стала бронзовой, а волосы парили в воздухе медвяными лентами.

Звенели бусы, блестели серьги, стучали каблучки; шипели и плевались искрами костры, через которые перепрыгивали шальные ребята. На масках вспыхивала шерсть и перетекали всполохами руды перья.

Люди хоронили осень, провожая ее в последний путь и воздавая ей достойные почести. Они очищались огнем, всецело отдавая себя в ее власть. Переливались звоном бубенцы, вплетенные в кудри.

Те, кто постарше, пили вино и поднимали чарки за благополучие зимой и в благодарность богам и духам, что им помогали. Дети бегали у всех под ногами, хрустя яблоками в карамели и таская за собой лисьи хвостики колосков.

А где-то между ними всеми, увлеченными празднеством, ходили высокие сгорбленные создания с ветвистыми рогами, на которых висели обрывки тумана. Они провожали пугающе-пустыми взглядами алых очей прыгающих через костры людей и выкидывающих коленца духов. Кого тут только не было — что за удивительных созданий призвала последняя ночь! Таких, что и не разберешь, кто человек, а кто нет: у кого рога деревянные, а у кого — костяные...

Все плясали, смеялись; стучали копытца да шелестели платья и хвосты по выложенной коврами листве.

Встретившись взглядом с одним из высоких существ, облаченным во мрак, ведьма сперва оробела, а но затем склонила голову и развела руками, то ли показывая танцующих людей, то ли приглашая к столу.

Это был действительно великий праздник, праздник объединения, когда вместе пригубили вино те, кто никогда прежде не встречался. Когда кто-то принял приглашение прогуляться по лесу от того, в чье существование не верил. Когда маски больше не были масками, а в жарком воздухе звенела особенная, пышущая золотом магия.

Это был их общий праздник: новых богов и старых, людей и духов, Матери-Природы и ведьмы — потому все были едины и равны. Сегодня творилась особенная магия, подвластная лишь осени.

Послесловие. Шел снег

Колесо сделало очередной оборот — также, как и веками до этого. Хотя мир неизбежно менялся, глубинные основы бытия оставались неизменны. Вол-луна сменял солнце-птаху, а заря утренняя — зарю вечернюю. Шли дожди, засыпали леса листопады, пока деревья не обнажили корявые ветки, засыпая, а их хвойные братья, бессмертные воины, опасливо ощетинились порыжевшими иглами.

Небо то и дело заливалось пунцовою кровью, и заря вечерняя уже с трудом его зашивала. Все чаще гремели грозы и проносилась над миром страшная, дикая охота мертвых богов, когда небо раскалывалось пополам рычащими молниями, а на землю обрушивались стрелы ливня, прибивая траву и заставляя всех прятаться по домам.

А затем... в один прекрасный день все вокруг стало белым. Вот и случился еще один поворот колеса. Завершился цикл. Смерть оплетала белесой паутиной окна и вырисовывала узоры на лужицах.

Но еще прежде, до того, как мир сковал холод, осенняя ведьма по имени Ванделина и ее кот шли по лесу. Лес изменился до неузнаваемости — он был уже не тем, пышущим жаром и красками, точно стекляшки на витраже ворона; листвяные ковры, что она так старательно плела, потемнели и осели, превратившись в грязную кашицу, а нагие ветки дрожали, унизанные каплями, и по их жилам уже струилось дыхание зимы.

Ведьма знала, что наступала пора ее сестер, а ей больше нечего было здесь делать — по крайней мере, до новой осени и нового октября. Иногда ею овладевала легкая грусть, и ведьма печально улыбалась, глядя на свое отражение в черной воде пруда. Ей становилось холодно, и подолгу гулять по лесу уже не получалось. Как застывало до весны биение жизни в могучих деревьях, так и душа ведьмы точно погружалась в зимнюю спячку.

Однако ведьма все равно была счастлива, и счастье ее было подобно теплой рыжей кошке, свернувшейся калачиком на сердце. Она знала, что выполнила всю свою работу, а если и совершала ошибки, то сумела их исправить. Она даже примирила мертвых богов и людей. Да, теперь их жизнь немного изменится, но разве это и не к лучшему?

И пускай — может, не в следующем году и даже не через пять лет — но когда-нибудь люди обязательно ее забудут и уже навсегда потеряют возможность общаться с духами; пускай это и произойдет — ведьма воспринимала это с легким сердцем, потому что такова была особенность колеса.

Мир все равно менялся, нравилось это ей или нет. И главным было вовсе не удержать насильно традиции и веру в магию, а сохранить в людской душе то тепло, для которого был не важен ни век, ни какие-либо условности.

То тепло, что дарили осень и Мать-Природа — дарили всем, даже тем, кто от нее отвернулся.

У калинового куста, острые сучья которого торчали вразнобой, точно иглы рассерженного ежа, стояла неприметная пожилая женщина. Бурые тени лежали на ее лице дырявой вуалью, а длинные седые волосы ниспадали вьющимися волнами до самой земли, где словно врастали в нее множеством крохотных корней. Морщинистыми руками она поддерживала тяжелый живот.

У женщина на голове был надет венок из цветов и листьев — вот уж удивительное зрелище в совершенно пустом и голом лесу, где не осталось ни единой живой травинки.

— Мать-Природа, — ведьма склонила голову, придержав шляпу, а кот подле ее ног приветливо мяукнул.

— Дитя осени, — слова прошуршали в воздухе, но сама Мать-природа словно и не открывала рта. На ее губах задрожала теплая улыбка, от которой на душе у ведьмы потеплело, — вот и пришла нам пора прощаться, да?

— Верно, — ведьма ощутила, как к горлу подкатывает комок, — и все же... мне так не хочется расставаться!

— Нет причин для грусти, — Мать-Природа отняла одну руку от живота и ласково погладила ведьму по щеке, — ты и сама знаешь — мы еще обязательно встретимся. Не сейчас, на следующем повороте колеса. Я уже отдала последние силы дочери. Ты и сама не заметишь, любимое дитя, как скоро мы встретимся.

«...имся! ...имся!» — разнеслось карканьем ворона по унылому лесу.

Мир внезапно переоделся в парчовые платья с серебряной тесьмой на подоле, деревья разрядились в пышные, сверкающие на солнце меха, будто присыпанные крохотными бриллиантами, а на земле красовались уже иные, белые и мягкие ковры, что сплела совсем другая ведьма.

Белый мир, белое небо и белый-белый склеп, в котором лежала Мать-Природа, ожидающая разрешения от бремени.

А затем колесо сделало новый поворот. Неизбежный, столь желанный.

И мир начал воскресать. Таяли снежные ковры, вновь заливалось чистой голубизной небо, а из дальнего ирия возвращались перелетные птицы. Мокрый, взъерошенный лес неуверенно расправлял свои плечи, сбрасывая тяжелое, сонное оцепенение.

Новый ковер был мягким, как пуховая перина, и играл всеми оттенками зеленого, на которых то тут, то там вспыхивали красным и желтым первые весенние цветы. Звонко журчали ручейки, сумевшие победить ломкий лед. Девочка шагала по шелковой траве, и та ластилась к ее босым ногам, как щенок к матери. Сияющие солнцем кудри цвета молодого каштана блестели и живыми змейками-завитками обхватывали головки цветов, точно пытаясь их обнять.

— Вот мы и встретились снова, — улыбнулась девочка, поднимая голову, и в лазурных озерцах ее глаз отразилось ясное небо, — как же долго я спала!

01-31.10.2018