Сказки о Локи

Предисловие

Где его только не носит, что о нем только не говорят…И кто же он на самом деле, Локи из старых сказаний, по которым снимают новые фильмы и пишут романы? Специалисты по скандинавской мифологии вроде бы знают о нем все, но что именно? Занимаясь этой любопытнейшей темой, неизбежно приходишь к выводу, что о Локи в большинстве случаев можно говорить лишь с употреблением слов «возможно», «предположительно» и «по-видимому». По-видимому, он принадлежит к числу высших богов, которых скандинавы именовали асами. По крайней мере, основные источники северных мифов – Старшая и Младшая Эдды заявляют об этом весьма уверенно. При этом исландский ученый муж XIII века Снорри Стурлусон, великий собиратель мифов и автор Младшей Эдды, называет Локи зловредным и сообщает, что тот происходит из рода великанов-ётунов, обитателей страны мрака и смертельных врагов Асгарда. Согласитесь, демон, принятый богами за своего, – достаточно неординарная ситуация. Предположительно, Локи дал нам розовые щеки, то есть участвовал в создании или, вернее, доработке первых людей, деревянные прообразы которых три странствующих аса нашли на морском берегу. Правда, в мифе он назван Лодуром, и специалисты до сих пор спорят, творческий ли это псевдоним Локи или самостоятельный персонаж.

Возможно, правы те исследователи, которые считают Локи мифологическим трикстером, проще говоря – плутом, чьи проделки вносят искрящуюся безуминку в глуповато-прямолинейный мир Асгарда, зачастую выставляя других богов в не лучшем свете. Возможно, правы их оппоненты, настаивающие на трагичности «зловредного аса». Дело в том, что, несмотря на весь присущий Локи хохмизм, основной цикл мифов о нем группируется вокруг невеселых тем. Первая из них – гибель прекраснейшего из богов, Бальдра, сына Одина, олицетворявшего весну, свет и ту немногую радость, какую могли видеть в своей суровой жизни древние скандинавы. Фригг, супруга верховного бога Одина и мать Бальдра, взяла клятву со всех живых существ, что они никогда не нанесут вреда ее сыну. Бальдра любили и боги, и люди, и другие живые существа, словом, все, кроме Локи. Чем Бальдр не угодил Локи, мифы не уточняют, но говорят, что зловредный ас нашел способ погубить благого бога с помощью безобидного побега омелы. Потом он затеял перебранку с богами, едко их высмеяв. В ответ рассвирепевшие асы изловили доставучего собрата и люто с ним расправились. Локи прикрутили к прибрежным скалам внутренностями собственного сына, а одна из обитательниц Асгарда подвесила над пленником змею так, чтобы жгучий яд из ее пасти капал ему на лицо. Больше всего в этой истории меня всегда поражала не свирепая жестокость «светлых» асов (их земные почитатели, викинги, еще не то выделывали), а неожиданная в таком повествовании пронзительная нота верности. Жена Локи, Сигюн, не покинула его в беде. Она сидит рядом с поверженным мужем и держит над ним чашу, в которую сочится змеиный яд. Правда, периодически приходится уносить и выплескивать наполнившуюся чашу, и в это время капли яда падают на Локи. Он содрогается от боли, земля дрожит вместе с ним. А мы наивно полагаем, что землетрясение – это сдвиг тектонических пластов...

Но главное – впереди. У жестокого мифа есть продолжение, и называется оно повестью о Рагнарёке, или конце мира. Локи освободится, уйдет за море, на север, и вернется оттуда, ведя последний в истории Земли корабль – Нагльфар с командой оживших мертвецов. Во главе целой армии монстров и призраков он вступит в последний бой с дружинами царя богов и людей Одина и погибнет в этой схватке, но с ним погибнут почти все его враги. Только дети асов останутся, чтобы возродить жизнь на небе и на земле. К ним, к слову, присоединится Бальдр, который вернется из подземного царства в мир живых.

История, сравнимая по накалу страстей разве что с падением Трои. А рядом с ней, в датских и норвежских поговорках и приметах, живут представления об озорном существе светоносной, солнечной природы, несовместимой с бедами и смертью, о духе домашнего очага, которому жертвуют молочные пенки. В то же время некоторые черты в образе Локи позволяют предположить, что он был одним из духов инициации, посвящения мальчиков в полноправные члены племени. У Локи есть собратья не только в индоевропейской мифологии (Кришна «Махабхараты» и Гермес греческой архаики), но даже в мифологии индейцев науа – возможно, образ Локи начал формироваться еще до переселения палеоазиатских народов на американский континент. Если собрать все, что связано с Локи, возникнет персонаж многогранный, как космос. Вероятно, когда-то он и олицетворял безграничность пространства и безмерность времени, был «вселенским искрящимся духом», как называют его собрата-Гермеса авторы трактатов по алхимии. Недаром же в датском языке lokke означает некое прозрачное, сверкающее существо. И тогда понятно, почему трансцендентный шаман, покровитель инициаций и носитель света превратился в мифологического Джокера. Нельзя привыкнуть к космосу. Идея бесконечности пугает, изменчивость жизни рождает предположения о демоническом коварстве, невозможность втиснуть идею в привычные схемы вызывает угрюмое подозрение, что сама идея порочна. Так и получилось, что со времен Сэмунда Мудрого и Снорри Стурлусона мы знаем «другого» Локи.

Я же хочу хотя бы отчасти исправить эту досадную ошибку и пригласить читателя на чашку звездного молока в обществе немного странного, не всегда понятного, часто веселого и ни разу не злого персонажа. Такого, каким, возможно, был «настоящий» Локи из очень далекой древности.

В степи

Высвистывает песню ветер, пролетая над Ютландской пустошью. Взметнет пригоршню пыли с рыжей от солнца степной дороги, бросит к подножию такого же рыжего кургана. Захватит еще пыли и щедро осыпет ею могучего старика, чья телега возглавляет едущий на ярмарку крестьянский обоз.

Окрест разнёсся столь полновесный чих, что, кажется, все зайцы в округе попрятались с перепугу в норы, да еще глаза зажмурили.

– Локи балует! – сказал старик тем неопределенным тоном, каким ворчит на внуков: то ли недоволен, то ли понимает, то ли собственные детские проказы вспоминает.

– Локи? Он что, здесь? – внук старика, мальчик лет восьми, невольно подвинулся ближе к деду.

– Где же ему еще быть? В этой степи он хозяин, – ответил старик. –Здесь живет, коз пасет, овес сеет.

– Овес?

– Ну да, вот этот.

Старик кивнул на пестрый травяной ковер, стелющийся по сторонам дороги. Колышутся на ветру серебристые метелки на зеленых еще, по-весеннему свежих стеблях. И впрямь напоминает овес. Скоро созреет под жарким солнцем степная трава, скоро подхватит ветер цепкие продолговатые семена, раскидывая горстями по всей степи.

– Это и есть «овес Локи», – дед причмокнул, подгоняя волов. – А рядом его цветы.

Среди серебристых метелок и мелких лиловых соцветий, похожих на крохотные бубенцы, выглядывают одуванчики. Одни еще совсем зеленые, только норовят раскрыться, другие стоят ярко-желтые, словно солнце разлилось по степи тысячью маленьких лужиц,с третьих слетает седой пух.

Мальчик свесил ногу, стараясь сбить пух с большого одуванчика, растущего у самой дороги.

– Гадюк приманиваешь? – не оборачиваясь, спросил дед. – Они тут повсюду. Говорят, это дочери змеи, что висит над скованным Локи.

Мальчик испуганно отдернул ногу. Некоторое время прислушивался к жужжанию насекомых в траве, потом сморщил нос, словно решал задачку, которую задал учитель в школе:

– Как же ты говоришь, что Локи здесь, если асы(1) приковали его к скале, когда погиб добрый Бальдр(2)? А скалы далеко, у моря.

– Так это он у моря прикованный, а в степи свободный, – прищурился на дорогу дед. – Гуляет по холмам, играет на дудке, сеет овес, присматривает за своими козами, путникам глаза пылью порошит.

– Как так можно – там прикованный, а здесь свободный?

– Асам можно. Они в разных историях одновременно живут. Вот Один на троне в Асгарде(3) сидит, и в тот же день его в сером плаще в земных городах видят. А еще соберутся втроем Один, Локи и Хёнир(4) и отправляются странствовать. В той истории, где они странствуют, Локи не губит Бальдра, а Один не велит сковать Локи. Вместе сидят у походного костра, мясо жарят, шутки шутят. И пока Один и Локи шутят в одной истории, Один и сын Локи, Фенрир-волк, насмерть сражаются в другой.

– Ты про Рагнарёк(5)?

– Про Рагнарёк.

Мальчик повел плечами.

– Страшно, наверное, будет, когда начнется.

– Так битва уже идет, — усмехнулся дед. – Каждый раз, как о ней рассказывают. И Бальдр всякий раз погибает, как про его гибель повесть заводят. С историями так. Начнешь говорить – они оживают. Заговоришь про ожерелье Фрейи(6), знай, Локи уже крадется к изголовью красавицы, и Хеймдалль(7) готов сразиться с ним у камня Сингастейн. А вспомнишь про коз Локи – и вот, смотри.

Старик кивнул, указывая, куда глядеть. Воздух впереди задрожал, свиваясь в прозрачные волнистые узоры, которые кто-то невидимый, казалось, выдувал из горячего стекла. Узоры перетекали один в другой, то поднимались вверх, то почти касались земли. Сквозь них сверкали лучи жаркого полуденного солнца, распадаясь на ослепительные блики размером с мелкую монету. Светлые пятнышки прыгали в мареве, точно козлята.

– Ух ты! – удивленно охнул мальчик.

– Вот про это и говорят люди: «Локи гонит своих коз». Да, этих-то коз волки не тронут.

– Волки?!

– Когда-то их здесь было не меньше, чем гадюк. Еще на памяти моего отца здешние места звались Волчьей округой. Сейчас их поубавилось, но встретить волка на такой дороге не так уж трудно. Локи волков жалует.

– Почему?

– Они же его внуки. Род Фенрира.

При слове «внуки» мальчик открыл рот от изумления. Из рассказов, что он слышал, никак не выходило, что Локи старый. Но потом он вспомнил слова деда об историях, в которых асы живут одновременно, и решил, что в одной такой истории у рыжего аса есть внуки, а в других он не старше соседа, который посватался на прошлой неделе к его, мальчика, сестре. Воображению ребенка Локи нарисовался веселым щеголеватым молодцем, из тех, кого дед неодобрительно именует «городскими пустомелями». Потом Локи принял вид самого деда, загоняющего на двор коз и командующего сбежавшимися к нему внуками.

Солнце начало клониться к закату. Мираж рассеялся. Ровная, поросшая цветами и травой степь перешла в гряды бурых кочек, перемежающихся крошечными озерцами. Небо заволокли душные толстые облака. Сразу стало темно.

Вдруг сквозь облака пробился пронзительный тонкий луч и упал на поверхность маленького озерка.

– Смотри ты, и ему жарко стало, — заметил старик. – Увидишь такой одинокий луч, знай: это Локи воду пьет.

– А почему…

Мальчик остановился, не зная, как спросить. Вдруг вопрос выйдет глупый. Потом все-таки решился.

– Вот солнечный луч, козы и все такое… У тебя Локи выходит совсем не страшный. Почему?

– Так ты посмотри, какое приволье, – дед обвел рукой окружающий простор. – Дышится легко, и солнца много, цветы вон вокруг. Наверное, поэтому мы складываем байки о Локи-Озорнике. Он здесь, конечно, всякий бывает, я не зря говорил про волков, но все же больше озорной, чем опасный. А доведется тебе попасть в Норвегию – там, среди холодных скал да еловых лесов, совсем другое услышишь.

Луч исчез. Приближался вечер. Чем дальше двигался обоз, тем больше и выше становились кочки, вырастая в гряду холмов.

На вершине одного из холмов, чьи склоны уже покрылись синими вечерними тенями, сидел молодой рыжеволосый пастух. Поджав под себя босые ноги, мастерил рожок из бараньей кости. Когда телега проезжала мимо, пастух поднял голову и подмигнул мальчику. Поднес рожок к губам. Раздался странный, щемящий сердце напев, и пастух исчез.

– Ух ты! — снова изумился мальчик.

– Что-то увидел? – дед принялся выколачивать трубку о борт телеги.

– Да…

Мальчик запнулся, раздумывая, сказать ли правду, и, наконец, уклончиво ответил:

– Локи пас своих коз. Только на этот раз быстро исчезло.

– Здесь всегда так, – кивнул дед. – Мираж за миражом.

________________________

1. Асы – боги древних скандинавов. Представлялись во всем похожими на людей. Асы подвержены старости и могут погибнуть насильственной смертью, что и случится, согласно скандинавской мифологии, во время великой битвы Рагнарёк.

2. Согласно мифу, наиболее подробно изложенному в «Младшей Эдде» Снорри Стурлусона, один из сыновей верховного бога Одина, прекрасный Бальдр, был любимцем богов. Его мать, царица асов Фригг, взяла клятву со всего живого и мертвого, что никто не причинит Бальдру вреда. Казалось, Бальдр стал неуязвим. Но Локи хитростью разведал, что Фригг не взяла клятвы с маленького ростка омелы (скандинавы представляли омелу в виде растения с прямым стволом), так как он выглядел совершенно безобидным. Этот росток Локи подсунул слепому богу Хёду, подговорив метнуть его в Бальдра (асы часто забавлялись тем, что метали в неуязвимого Бальдра разного рода оружие). Омела поразила Бальдра, как настоящее копье, и светлый ас погиб. Владычица мира мертвых Хель согласилась отпустить Бальдра, если его оплачет все, что есть в мире. По просьбе Фригг Бальдра оплакивали все существа, и только великанша Тёкк, сидевшая в пещере на краю земли, отказалась это сделать. Под видом великанши скрывался Локи. Впоследствии Локи на пиру асов признался, что является виновником гибели Бальдра. В наказание асы приковали Локи к трем камням, а великанша Скади подвесила над ним гадюку, так, чтобы яд из ее пасти капал ему на лицо. Так Локи обречен мучиться до самой гибели мира. Но преданная жена Локи Сигюн сидит рядом с мужем и держит над ним чашу, в которую собирает яд. Когда чаша наполняется, она выплескивает яд в сторону. В это время яд из гадючьей пасти может попасть на Локи. Тогда он бьется в судорогах, отчего происходят землетрясения.

Миф о гибели Бальдра толкуется исследователями по-разному. Одни видят в нем классический пример культа умирающего и воскресающего бога, другие – не менее классический миф о первом умершем, третьи обнаруживают в истории Бальдра ритуал инициации воинов. Мотивы поведения Локи в этой истории неясны и также толкуются по-разному. Одно из объяснений: Локи должен ускорить приход нового мира, невозможный без гибели старого. Также в его поступках прослеживаются следы древних обрядов посвящения подростков во взрослые члены племени.

3. Асгард – мир асов. Традиционно представляется как «верхний мир», расположенный над землей.

4. Хёнир – бог с неясными функциями, эпизодически упоминающийся в Старшей и Младшей Эддах как спутник Одина и Локи.

5. Рагнарёк (др.-исл. – «гибель богов») – гибель мироздания, следующая за последней битвой асов с хтоническими чудовищами. В этой битве Один сразится с сыном Локи гигантским волком Фенриром, Тор – с другим сыном Локи, змеем Ёрмунгандом, поддерживающим мир, а сам Локи будет сражаться со Стражем богов Хеймдаллем, с которым ему уже приходилось вступать в единоборство. Все участники битвы падут. На смену старому поколению асов придут их дети, которых возглавит вернувшийся из подземного мира Бальдр. Возвращение Бальдра ознаменует начало нового золотого века.

6. Фрейя – богиня красоты и любви, обладательница магического украшения Брисингамен, которое Локи похитил по приказу Одина.

7. Хеймдалль – всевидящий Страж богов, охраняющий Асгард. Обнаружив, что Локи похитил Брисингамен, Хеймдалль вступил с ним в бой, обернувшись тюленем. Согласно одной из версий мифа, Хеймдалль вернул украшение Фрейе. Согласно другой версии, Локи все же удалось принести Брисингамен Одину.

Гость

Хвойный дух поднимается над очагом. Тянется к прокопченным потолочным балкам, сердится, что не может выйти сквозь законопаченные мхом щели в бревенчатых стенах. Дым от потрескивающих сосновых полешек чертит ароматные сизые узоры. Не иначе зовет кого-то, приманивает в дом.

Приманил. Вот триксель(1) обозначился, а поверх него – овал. Распушились короткие жесткие черты-резы. Встали торчком два маленьких острых треугольника. Позади трикселя заходила вправо-влево извилистая линия-змейка.

Дремлющий на лавке пушистый рыжий кот проснулся и настороженно поднял голову.

На полене в очаге выступили капли янтарной смолы, упали в огонь, добавляя зимнему утру краски летнего полдня. Смоляные искры зашипели, вплетаясь в нарисованную дымом фигуру. Открылись два янтарных глаза и тут же насмешливо прищурились, встретив взгляд рыжего собрата.

Сизый кот присел на задние лапы, вытянулся и вонзил когти в потолочную балку. Ррраз! – на балке проступил след в виде руны Лагуз. Два! – проявилась руна Одал. Три – Кано. Ну, и еще раз, для порядка. Иса(2).

Гость закончил точить когти в ту минуту, как на пороге кухни появилась молодая женщина с кувшином молока. Сизый и рыжий спрыгнули одновременно, один с потолка, другой с лавки, и столкнулись друг с другом. «Шшшш! Рррряу!» –огрызнулся рыжий, недовольный вторжением чужака.

– Что, Рыжие Щеки? Пенки учуял? – засмеялась хозяйка.

Ее щеки раскраснелись от мороза на улице и тепла в доме, голубые глаза смотрели по-праздничному добродушно и весело.

Молоко полилось из кувшина в котелок, что висел на очажном крюке. Сизый кот проплыл над очагом и нырнул в белые струи, погрузился на дно, но тут же на поверхности появились стоящие торчком уши, за ними – изогнутый хвост, и вот уже весь диковинный зверь выскочил наружу, вращаясь как карнавальное колесо.

Рыжие Щеки недоуменно следил за тем, что вытворяет незваный гость. А тот подлетел к нему и таким же колесом скатился с пушистой, почти красной в отсветах огня спины.

Рыжий возмущенно фыркнул, отпрыгнул и затряс задней лапой. Шерсть на нем встала дыбом. Хозяйка снова засмеялась:

– Не иначе ты Локье(3) увидел!

Сизый подлетел к смеющейся женщине и улегся у нее на плече, свесив хвост ей на спину. Заглянул сверху в котелок.

Молоко закипело. Орудуя деревянной лопаткой, хозяйка сняла морщинистую пенку с белой булькающей поверхности.

– Полакомься, Локье! – проговорила она, бросая пенку в огонь(4). – В доме не озоруй, богатство наше не воруй! Нам хорошо – тебе хорошо, а кто беду нес, тот мимо прошел!

Сизый кот неслышно потерся о щеку хозяйки, повернулся к рыжему и, кажется, улыбнулся. Спрыгнул с плеча прямо в огонь. Исчез.

Рыжий кот хотел на всякий случай прижать уши, но передумал. Утраченная было уверенность, что дом принадлежит ему, вернулась. Поэтому он подошел к хозяйке и начал требовательно тереться о ноги, ожидая, когда в плошку на полу польется молоко с еще одной пенкой.

1. Триксель – фигура из трех совмещенных друг с другом треугольников. Иногда считается символом троицы скандинавских богов – Одина, Хёнира и Локи, путешествующих вместе.

2. Сочетание рун Лагуз, Одал, Кано и Иса дает имя «Локи».

3. Локье – так произносится имя Локи на одном из норвежских диалектов.

4. В норвежской области Телемаркен хозяйки жертвуют Локи пенки от кипяченого молока, бросая их в огонь очага.

Мой отец Волк

Тени бились о холодные своды пещеры, летучими мышами касались плеч, мелькали над головой, словно хищные птицы, падали на землю подстреленным зверем. От теней исходил запах сухого горящего дерева, раскаленного металла, запекшейся крови. Пламя танцевало, отведав хмельного питья. В его движениях, вроде бы беспорядочных, жил неумолимый ритм и непостижимый смысл. Нари сосредоточился на пляске огня в огромном костре, чтобы не думать о тенях в волчьих шкурах. Он понимал: опасность идет не от огня, не от шипящих белыми искрами лезвий, не от оскаленных пастей, окруживших детей. Самое страшное – не выдержать страха. Отведешь глаза, задрожишь, икнешь от испуга или холода – и ты не сын Волка. Что случается с не-сыновьями, Нари не знал. Наверное, таких вообще нет. Но всегда кто-то становится первым. Кто-то первым принес в мир смерть, кто-то первым ее испугался. Нари не хотел открыть ряд тех, кого отвергнет Волк. Он желал увидеть своего отца.

О том, что Волк и есть настоящий отец всех мужчин племени, Нари узнал примерно с год назад. Это была тайна воинов, запретная для ребенка. Почему старик выдал ее? Может быть, потому что слепой, а слепые, как дети, не ведают, когда надо молчать.

Нари собирал хворост на опушке. Начиналась весна; окрестные бугры и кочки, с которых сошел снег, блестели влажными лысинами, сквозь которые прорастали нежные, почти прозрачные белые цветы. В обманчивом свете первых весенних дней появился старик и заговорил, глядя на мальчика. Старик был сед и слеп, облачен в серую одежду, а голос его, тусклый и далекий, словно шел из сновидений. Больше всего поразило Нари, что невидящие глаза серого смотрели в упор. Ребенок попытался уйти от неживого взгляда, спрятаться за спиной старика, но тот все время поворачивался к нему, не переставая говорить. Несмотря на охватившее его жуткое чувство, Нари отчетливо слышал каждое слово.

– Зовут его Фенрир Волк, – говорил слепой. – Он связан. С тобою он связан узами, что тверже камня, прочнее металла, неодолимее огня. Когда приходит время дать жизнь мужчине, в воина вселяется Волк. Ты его сын. Ты – мужчина своего племени.

Внезапно слепой засмеялся, превращаясь в ворона.

– Теперь ты знаешь, – забормотал он. – Расскажи друзьям, пусть тоже знают. Пусть гордятся!

Черная птица закаркала и улетела. Голос ее отозвался далеко окрест, как бывает только весной, когда ни зеленые деревья, ни сгущающая воздух жара не препятствуют звукам. Нари постоял немного, увязал собранный хворост и вернулся домой.

Ночью ему привиделся огромный волк. Спину и бока зверя покрывал не то иней, не то зимние звезды, и оттого шкура волка казалась белой и светилась в темноте. Устремленные на мальчика глаза горели золотым огнем.

– Я знаю, я твой сын, – сказал Нари волку, чувствуя в себе необыкновенную силу и наполняясь благодарностью за эту мощь.

Волк благосклонно кивнул, оскалил пасть, и мальчик вдруг услышал насмешливый голос:

– У него таких сыновей, что икринок во время нереста лососей. Правда-правда, он икру превращает в мальчишек! Бросает икринку на дорогу, та катится, растет и превращается в худорбу, похожую на тебя. Поэтому мальчишки не могут сидеть спокойно даже два взмаха женской иглы, они ведь из катящихся икринок созданы!

Белый волк исчез. К оторопевшему Нари обращался долговязый светловолосый человек в рыжей кожаной куртке. В чертах его худого острого лица, внезапно появившегося во сне, в блестящих, орехового цвета глазах проглядывало что-то отчетливо волчье.

– Я не икринка! – обиженно возразил Нари.

– Положим, молчащая икринка лучше болтливого мальчишки! – усмехнулся его тощий собеседник, растворяясь в занимавшемся весеннем утре.

Проснувшись и вспомнив свой сон, Нари задумался. С чего это рыжий сказал про болтливых мальчишек? Сам Нари особой разговорчивостью не отличался. Почему-то вспомнились слова слепого о Волке: «Расскажи друзьям, пусть тоже знают! Пусть гордятся!»

«Да никому я ничего не расскажу! Очень надо!» – мысленно сообщил Нари обладателю рыжей куртки.

Целый год хранил мальчик открытую ему тайну. А новой весной, великим днем равноденствия, в селение пришли черные волки. И хотя выглядели они как люди в волчьих шкурах и масках, женщин и детей было не обмануть. Они знали, что это настоящие волки, духи леса, приходящие в поисках добычи – подростков, которым исполнилось двенадцать весен. Женщины, крича от ужаса, прятались в хижинах, а мальчишки бежали по селению, пытаясь скрыться от преследователей. Но волки поймали и увели в лес всех, кого наметили. Среди уведенных был и Нари.

Теперь мальчики сидели возле костра в большой пещере в глубине горного леса, окруженные людьми-волками, и смотрели, как совершаются непонятные, внушающие страх обряды. Рядом с Нари оказался сын самого старейшины, Вали. Ловкий, смышленый парнишка, но гибкости и быстроты у него было больше, чем смелости. Нари понял, что его сосед, хотя и крепится изо всех сил, вот-вот сдаст. Он незаметно взял Вали за руку и тихо качнул головой.

– Не бойся, – прошептал. – Просто смотри в огонь. Сейчас придет твой отец и всех нас выручит.

Вали решил, что и впрямь старейшина, который уже должен был начать поиски детей, отыщет их, и приободрился. Он не знал того, что знал Нари, говоривший об их общем Отце-Волке.

Застучали обтянутые оленьей кожей барабаны. Вновь заплясали по стенам гигантские тени. Самый высокий и сильный среди людей-волков подошел к костру и вынул из огня пышущий жаром клинок.

– Тебе приносим жертву, Отец-Волк! – воззвал он. – Забери слабых, верни сильных!

Воин обвел взглядом детей и поманил Нари.

– Держись, слышишь? – шепнул тот соседу и вышел в освещенный пламенем круг, готовый умереть, но не выказать страха.

Воин взмахнул мечом. Лезвие, разметав сноп огненных искр, очертило широкий круг над головой мальчика. Нари не вздрогнул. Стоял неподвижно и смотрел прямо в черные прорези маски, за которыми не видно было глаз человека-волка.

Снова засвистел клинок над его головой, и на этот раз он был ближе к мальчику, и сузился круг.

И вновь сверкнуло лезвие, совсем близко от шеи Нари. В следующий миг маска снесет ему голову. Нари по-прежнему не отрывал взгляда от того, кто стоял напротив. Главное – не испугаться. Не дрогнуть, даже если тебя убьют. Даже если…

– …Ууух!

В круг с размаху влетело что-то длинное, растрепанное и яркое. Прочертило босыми пятками дорожку в черном песке, устилавшем пол пещеры, и остановилось на расстоянии вытянутой руки от огня.

Рыжая куртка из сна!

Нари глазам не верил, но это было то же самое лицо, та же усмешка и странная, слишком яркая для воина одежда.

– Ты его съесть хочешь? – весело поинтересовался новопоявившийся у человека-волка. – Давай я лучше угощу тебя яблоком. Знаете, икринки, –обратился он к детям, поводя в воздухе веткой омелы, которую держал в правой руке, – это я научил богов печь яблоки. Им так понравилось, что они ничего другого есть не хотели!

– Расскажи им еще, – сумрачно ответил воин, – о гневе богов, когда узнали, какие яблоки ты испек.

– А что, – пожала плечами рыжая куртка. – Молодильные яблоки, когда их испечешь с медом и приправами, лучше свежих! Это так же верно, как то, что меня зовут Локи!

Любитель баек прищурился, разглядывая детей. Те по-прежнему сидели, не шевелясь, но напряжение спало с лиц и тревога ушла из глаз.

– Ты посмотри, – обиделся Локи. – Тебя они боятся, а меня нет. Это несправедливо. Сейчас я кого-нибудь из них напугаю!

Он скосил глаза в одну точку и вдруг завертелся волчком, а остановившись, ткнул Нари веточкой омелы и крикнул:

– Беги!

Сначала Нари не понял, что от него хотят, но Локи подкинул в воздух яблоко. Оно тоже завертелось волчком, упало и покатилось вглубь пещеры.

– Лови! – крикнул Локи таким голосом, каким обычно кричат: «Пожар!».

Нари бросился вдогонку за яблоком.

– Верни его! – изо всех сил вопил Локи. – Никому не отдавай! А захотят с тебя выкуп, отдай то, что не нужно!

Яблоко катилось все быстрее по одному из многочисленных ходов, ведущих в пещеру или уводящих из нее. Мальчик напрягал все силы, но догнать вертящийся, прыгающий, дразнящий волчок никак не удавалось.

Неожиданно на дороге возникла узкая расщелина, и яблоко упало в нее.

Нари с разбегу остановился. Что делать? Возвращаться с пустыми руками?

Мальчик упрямо сжал губы и полез в расщелину. В ней было совсем темно. Определить высоту невозможно. Нари, уцепившись одной рукой за край расщелины, другой пытался нащупать какую-нибудь выбоину, куда можно поставить ногу. Но выбоины не находилось. Нари медленно сползал вниз. Он почти выбился из сил, когда обнаружил, что стоит на твердой земле. Вокруг разливался неровный фиолетовый свет, и в нем Нари увидел, что глубина пропасти не превышала роста взрослого мужчины. У ног мальчика лежало яблоко, вполне обычное, прекратившее свой волшебный бег. Нари нагнулся, чтобы подобрать его, а когда выпрямился, увидел высокую светловолосую женщину в богато украшенной одежде.

– Никто не уходит из моего царства без выкупа, – сказала женщина. – Отдай мне яблоко.

– Я не могу, – возразил Нари. – Я должен принести его назад.

– Тогда отдай что-нибудь другое.

В ушах подростка зазвучали слова рыжей куртки: «Отдай то, что не нужно!».

– Я могу отдать свой страх, – ответил Нари.

– Хорошо, – улыбнулась женщина. – Подойди ко мне!

Она положила руки на лицо Нари, и тот почувствовал обжигающий холод ее ладоней.

– Я, Хель, владычица мертвых, забираю твой страх! Слабое умерло. Сильное будет жить.

Когда Нари, щурясь на огонь после темноты, вернулся в пещеру, люди-волки с уважением расступились перед ним.

– На нем знаки Хель! Он стал одним из нас, – громко объявил вождь лесных духов.

– Привет, икринка! – подмигнул мальчику Локи. – Знаки знаками, но где мое яблоко?

Нари протянул ему спасенный плод.

– Хорошо!

Локи подбросил яблоко, а потом с хрустом надкусил его.

– Лови! – крикнул он Вали, ткнул его в грудь омелой и кинул яблоко в другой ход.

Из надкусанного яблоко вновь стало целым, завертелось, что твой волчок, и убежало в темноту. Вали кинулся следом.

– Ничего не бойся! – крикнул ему Нари.

– Сам не бойся, – Локи задрал ногу, отдирая приставший к босой ступне острый камешек. – Ничего с ним не сделается. Иди, новый воин, на свежий воздух и готовься к встрече с самым многодетным из всех известных мне отцов!

Нари вышел из пещеры. Высоко в небе мерцали весенние звезды. От пережитого кружилась голова. Явь и сон, мир богов и мир людей смешались, и здесь, в межграничье, Нари снова увидел Волка. Белый зверь смотрел на нового воина, как отец смотрит на сына, возвратившегося с победой из опасного похода. Нари склонил голову.

– Привет, икринка! – раздался знакомый голос. – Держался молодцом!

Нари поднял голову. Волк превратился в хозяина рыжей куртки.

– Ну конечно, — сказал Локи, наблюдая за лицом Нари. – Я не такой могучий и не так благородно выгляжу. Но…

Он лукаво улыбнулся и почти пропел:

– Когда будущий воин проходит сквозь страх и смерть, кто-то рядом должен уметь рассмеяться.

Потом прикрыл глаза и добавил:

– А кто-то должен забрать страх и вернуть воина его племени.

– Так это ты! – догадался Нари. – Хель – это ты!

Локи кивнул.

– Ну да, икринка! Я забираю страх, если человек доказал, что достоин этого. Я провожу юношей через смерть и возвращаю их к жизни мужчинами. Фенрир Волк, Хель и Локи, все они – я. И теперь ты можешь рассказать об этом друзьям, потому что они тоже стали воинами.

– А главное, – Локи сделал значительную мину. – Главное…

Нари ждал, затаив дыхание.

– Главное – я учу смеяться!

Рыжая куртка притопнула босыми пятками и завертелась на месте волчком.

Побратимы

– Тебе чего? – недружелюбно уставилась Ангрбода(1) на пришлеца.

Хозяйка Железного Леса гостей не любила, а этот и вовсе ей не глянулся. Рыжий, безбородый, плосколицый, как мерянские тролли, с усмешкой странной на белых губах. Особенно не понравились зеленые глаза, взгляд которых, может оттого, что были они чуть раскосые, рождал опасливое чувство. Как если бы увидел спящего волка – вроде не трогает тебя, а лучше быть от него подальше. Если бы не был пришлец так тонок и несилен на вид, да и молод впридачу, Ангрбода могла бы поклясться, что он ее испугал.

Это от неожиданности, решила Ангрбода. В самом деле, от стражей сохранил себя невидимым, сквозь частокол из великаньих, человечьих и карличьих костей, в котором хода не было, прошел и прямо из воздуха шагнул к серебряному креслу Ангрбоды недобрый молодец. Прошел и стал вольготно, словно перед родной тетушкой.

Одет незванец был как князь, но блестели на знатном одеянии лишь золотые чеканные застежки. Ни меча, ни другого оружия при госте не имелось. Это напугало колдунью еще больше. Чем же он отбивается от врагов, подумала она. И, чтобы отогнать страхи, про себя добавила: «Наверное, брыкается и визжит, как девка». Мысль о том, что неведомый князь может не только отбиваться, но и нападать, в голову не пришла.

С ответом гость не торопился, а для начала хозяйским взглядом осмотрел стоявшие по углам светлицы сундуки, пестрое узорочье на лавках и устилавшие пол в три слоя ковры из Заюжных миров.

– За побратимом(2) пришел, – сообщил как бы между делом, продолжая водить зелеными глазами по комнате. – Изрядно пришлось его поискать. В Железную Чащу наведался – сказали, тебя там нет. Хорошо, вспомнил, что ты еще на Самсё(3) двор держишь…

Гость оборвал фразу и доверительно сообщил великанше:

– У тебя богато!

– Ты о деле говори, – хмуро облизала клыки Ангрбода.

– Я и говорю: пришел за побратимом. Давно его что-то не видно. Вот и подумал, дай навещу, разузнаю, какая красная девица его так приворожила, что он и царство свое, и все Девять миров забросил. А на пустой трон мало ли кто позарится. Не дело.

– Я здесь при чем? – поинтересовалась старуха.

– Думаю, ты знаешь, где его носит.

– Я тебя-то не знаю, — усмехнулась великанша. – Откуда мне твоего побратима знать?

Незнакомец рассмеялся:

– Быть того не может, чтобы ты не знала Локи и Одина!

– Локи? — что-то стукнулось о подлокотник кресла.

Гость подошел ближе, нагнулся и поднял с ковра золотой клык, выпавший из челюсти Ангрбоды.

– Совсем отшельницей живешь, раз меня еще не видала, – он протянул хозяйке Железной Чащи ее имущество.

– Ты и есть тот самый Локи? – разочарованно протянула Ангрбода.

И что нашли асиньи(4) в этом мерянском тролле, что чуть ли не каждая на шею ему вешалась и мечтала ложе разделить?

– Нет у меня твоего побратима, – презрительно заявила старуха, забирая зуб.– С какой стати Одину быть здесь?

– Вот досада,– вздохнул Локи. – А я молодильное яблоко у Идунн(5) выпросил. Думал, угощу добрую хозяйку за то, что брата моего названого привечала.

Локи подбросил в воздух большое румяное яблоко. По светлице разлился дразнящий запах меда. Великанша жадно потянулась к добыче, но гость ловко перехватил яблоко в волоске от железных когтей.

– Так что? — лукаво посмотрел он на хозяйку. – Думай быстрее. Я проголодался, могу съесть подарок по рассеянности. Останешься как есть, старая и клыкастая.

– Да кто бы попрекал меня старостью и клыками, урод рыжий! – ощерилась Ангрбода.

– Я – урод? – переспросил Локи. – Зорче смотри!

Второй уже раз за день Ангрбода зуб уронила. Теперь алмазный. На месте мери полунощной стоял высокий статный красавец – кудри словно шелка, глаза словно звезды и сам сильный, как Первый Волк, гибкий, как Великий Змей, опасный, как сама смерть, желанный, как молодая любовь.

Ангрбода сглотнула слюну и заерзала от нетерпения.

– Яблоко и я впридачу, – прищурился красавец. – Согласен быть с тобой три ночи. В обмен на Одина.

– С условием! – воздела скрюченный палец Ангрбода. – Узнаешь его – он твой. Не узнаешь – яблоко мое, ты – мой, и Один тоже мой.

– Принимается, – помедлив, сказал Локи.

– Пошли! – поднялась Ангрбода.

***

…На заднем дворе к частоколу привалился багровый валун. Великанша легко, словно щеколду, отодвинула громадный камень, и тот посторонился, открывая ведущий в землю ход.

– Не боишься?– с насмешкой поглядела Ангрбода на Локи, принявшего прежний рыжеобразный вид. – Придушу тебя в темноте, отниму яблоко…

– С гостем не шути, пока гостя не узнаешь, – хладнокровно парировал сын Лаувейи. – А то вдруг нарвешься на змеиное жало иль на волчий зуб.

Ангрбода покосилась на Локи с уважением. Такой разговор был ей понятен.

Ход, шедший сначала вниз, стал все круче подниматься кверху, пока не вывел на усеянную камнями поляну на плоской маковке горы. В середине поляны сложен был из красных и черных валунов круг, а в нем сидела дюжина дородных молодух, мерно и страхозвучно бивших веретенами по круглым барабанам. С барабанов свисали рысьи хвосты. Прялки покрывал узор из человечьих зубов.

– Ну, надо же! – развеселился Локи.– Они все превращенные?

– Только один, – усмехнулась Ангрбода. – Но колдует хоть куда, даром что сейд(6) дело женское. Сколько золота мне со дна морского поднял! Вдобавок блох в усадьбе повывел.

– Блох – это хорошо, – согласился Локи, о чем-то раздумывая. – А то мы с тобой начнем миловаться, а тут блоха подскочит и укусит кого-нибудь. Все удовольствие к ётунам.

– Ну, – Ангрбода указала на стучащий в барабаны круг. – Выбирай, не стесняйся.

Особо всматриваться Локи не стал. И так понятно, что все одинаковы с лица, точно те чурбачки, из которых они с Одином и Хёниром первых людей выковыривали(7).

– Можешь пощупать, – посоветовала Ангрбода. – Или раздеть.

– А толку? – отозвался Локи. – Ты ж побратиму не только лицо переменила.

Молодухи тем временем бросили тянуть заунывную колдовскую песню и лишь изредка, для порядка, постукивали и потряхивали барабанами.

– Скучно им у тебя, – громко заметил Локи. – Некому развеселить. Может, мне удастся. Вот вспомнил я историю, как Один коров доил(8). Лицо у него при этом от злости красное было, что твоя головешка. Так жаром и пыхало!

Говоря, он подошел к костру. Певуньи с явным интересом ждали продолжения. Но, вместо того, чтобы расписать, как Один дергал коровье вымя, шальной ас выхватил из огня самую крупную головню и швырнул ее на головы жёнкам.

Раздался истошный бабий крик. Молодухи побросали барабаны и бросились врассыпную, закрываясь от опадавших искр. Лишь одна осталась на месте. Она стояла, сжимая огненную головню в руке и лицо у нее было красное и злое. Левый глаз сверкал, как наконечник Гунгнира(9), а правый смотрел как-то темно и тускло, словно и не око то было вовсе.

– Он и есть! – удовлетворенно произнес Локи.

Ангрбода с досады прикусила губу железным клыком, но изворачиваться было бесполезно. Ее чары силу утратили, и молодуха на глазах превращалась в могучего седовласого и одноглазого воина.

– Вот и славно! – кивнул Локи. – Ты обожди меня, хозяйка. Я побратима провожу и вернусь.

***

Стоило побратимам выйти на дорогу, что вела прочь от великаньей усадьбы, как кипевший от негодования Один схватил Локи за расшитый воротник и свирепо заблестел единственным глазом.

– Это ты коров доил в подземном мире!

– Конечно, – весело, хоть и слегка придушенно, согласился Локи. – Разозлить мне тебя надо было. А то и сейчас стучал бы ты в свой барабанчик.

– Ладно, – Один разжал пальцы, и Локи змеей выскользнул у него из рук. – Прости, погорячился. Но если хоть кто-нибудь узнает, в каком виде ты меня нашел…

– Перестанешь мне поминать то маленькое приключение в подземном мире, и я забуду про Самсё, – широко, во весь рот ухмыльнулся Локи.

Один с сомнением поглядел на него.

– Что ты Ангрбоде обещал?

– Себя на три ночи, – сын Лаувейи одернул полы кафтана.

О яблоке Идунн он благоразумно умолчал.

– С ума спятил? На нее смотреть тошно, не то что… И как ты управишься? Ты же на ней будешь как блоха на тролле!

– Превращу в девицу-красавицу покладистых размеров, — лениво ответил Локи. – В первый раз, что ли? А нрав у нее горячий, не соскучимся.

– Кхм… ммм… – пробормотал Один.

Хотел что-то добавить, но махнул рукой.

– Ну, я пошел, – сказал наконец. – Будешь в Асгарде – заглядывай. Смотри только, пока у Ангрбоды будешь, на радостях Рагнарёк раньше времени не устрой.

– Не беспокойся, – от души заверил его Локи. – Чтобы самое занятное, да без тебя? Или мы не побратимы?!..

1. Ангрбода – великанша, хозяйкаЖелезного леса (один из образов подземного мира и смерти), мать гигантского волка Фенрира, змея Ёрмунганда, держащего Землю, и владычицымира мертвых Хель, которых она родила от Локи.

2. В знаменитом тексте «Перебранка Локи» (входит в состав «Старшей Эдды») Локи называет Одина побратимом. Мифы о том, где и в силу каких обстоятельств Один и Локи побратались, ныне утрачены.

3. Самсё – датский остров, расположенный между Ютландией и Зеландией. В «Перебранке Локи» упоминается, что Один занимался на Самсё женским волхованием – сейдом.

4. Асиньи– женские божества в скандинавской мифологии.

5. Идунн – хранительница волшебных яблок, благодаря которым боги сохраняют силу и продлевают жизнь. Яблоки Идунн, как и молот Тора, являются предметом зависти великанов-ётунов, вечных врагов асов. В мифе о Тьяцци рассказывается, как великан Тьяцци заставил Локи украсть для него Идунн и ее волшебные яблоки. Когда яблоки исчезли из Асгарда, асы начали стремительно стареть. Узнав, кто был виновником исчезновения Идунн, асы пригрозили Локи смертью, и тот вторично украл Идунн и ее яблоки, уже для Асгарда.

6. Сейд – вид магии, известный у скандинавов и, очевидно, восходивший к шаманской практике. Хотя иногда встречались мужчины-сейдмады, в целом сейд считался занятием «немужественным». В «Перебранке Локи» Локи высмеивает Одина за то, что тот совершает сейд.

7. Согласно «Старшей Эдде» («Прорицание вёльвы»), боги Один, Хёнир и Лодур в одном из своих странствий нашли деревянных людей – мужчину и женщину по имени Аск и Эмбла. Имея человеческий образ, Аск и Эмбла не могли двигаться, дышать и мыслить. Боги вдохнули в них жизнь, при этом Лодур подарил людям «жизненное тепло», которое делает горячими не только нашу кровь, но и наши желания. Ряд исследователей отождествляют Лодура с Локи.

8. На самом деле коров в подземном мире доил Локи, и этим женским занятием его попрекнет Один в эддической песне «Перебранка Локи».

9. Гунгнир – волшебное копье Одина, всегда попадающее в цель.

Рыжая зимняя сказка

I

– Локи чудит, не иначе! Клянусь святым Олуфом(1)!

Бертель поморгал, надеясь, что просто хватил лишку в трактире и сейчас все пройдет. Однако в небе и впрямь творилось что-то странное. Месяц раздвоился и стал напротив самого себя. Белые от мороза серпы торчали, словно рога на рыцарском шлеме.

– Глянь!

Бертель могучим кулаком пихнул приятеля в бок, призывая разделить изумление. Йенс попытался задрать голову, икнул и начал сосредоточенно крениться в сторону сугроба. Бертель поймал его за шиворот.

– Развезло же тебя!

– Ничуть! – тощий Йенс, все еще висевший на рукавице Бертеля, торжественно воздел к небу нос, длинный, будто у куклы из бродячего театра. – Святой Олуф свидетель, я трезв, как младенец! Это Локи, рыжий дьявол, мне ноги заплел. Сам же говоришь, он там чудит.

Нос снова ткнулся в ночное небо.

– И что он делает? – помолчав, спросил Йенс.

– Кто? – Бертель, который тоже себя в трактире не обидел, успел забыть, о чем говорил с приятелем.

– Кто, кто! – обиделся Йенс. – Дружок твой, дьявол.

– Э! – Бертель нахмурился, но от неба не оторвался. – Поосторожнее в словах! Забыл, как полоумного Юргена изжарили на решетке? Не посмотрели, что он не в себе.

– Да никто бы его пальцем не тронул, если б дурак не трезвонил каждому встречному про Лукаса-бродягу и его кольцо. – Йенс почмокал застывшими на холоде губами, с сожалением вспоминая жарко растопленный очаг в трактире, шипящее на огне сало, что капает со свиных потрохов, и такие же сальные шутки посетителей. – А милостивый наш господин, хоть и не верит ни в Бога, ни в черта, а с этим кольцом умом тронулся.

Йенс снова икнул и пьяно сузил глаза, уставившись на тропу между сугробов.

– Кольцо Нифлунгов(2)! Да будь оно у рыжего негодяя, разве тот бродяжил бы?

– Ладно, пойдем! – встряхнув Йенса, Бертель решительно двинулся вперед по скрипящей от мороза дорожке.

Ему не нравился разговор. Всякое упоминание о Лукасе вызывало тревожное чувство.

Не нравился и шум со стороны трактира. Вначале еле слышный, он все рос, и Бертель догадывался о причине. Кто-то из посетителей тоже увидел сумасбродный месяц – да такое нельзя было не увидеть – и позвал остальных. А от чудес простым людям следует держаться подальше. Пусть святые отцы да ученые господа с ними разбираются. Бертелю очень не хотелось очутиться на церковном суде даже в качестве свидетеля. Особенно после истории с Юргеном-дурачком, которого еще недавно почитали за божьего человека, а потом сожгли как колдуна.

– Пошли! – бросил Бертель на ходу. – Время позднее. Жены нам уже по ведру гадючьего яда припасли.

– Моя – точно! – согласился Йенс, едва поспевая за широко шагавшим Бертелем. – Может, мне у тебя остаться?

Бертель не успел мотнуть головой, мол, нет, не выйдет, как плетшийся сзади приятель нагнал его одним прыжком и снова вцепился в рукав.

–Святые мученики, сохраните от нечистого! – как-то странно просипел Йенс.

– Что с тобой? – удивился Бертель.

– Лукас!

– Где?!

Йенс молча указал на черневший над рекой мост.

Бертель долго вглядывался в темноту, но ничего не углядел. Тихо. Пусто.

– Тебе померещилось! – с досадой бросил Бертель. – Откуда тут взяться Лукасу? Он дурак себе на уме, не чета Юргену. После всех толков о кольце в наши края не сунется.

– Как знаешь, а я его видел, – торопливо проговорил Йенс. – Яснее, чем тебя вижу. Он ухмылялся, Бертель! Ухмылялся!

– Ну и что? – дернул плечом Бертель. – Чего дрожишь, будто нашего милостивого господина увидел? Если это точно Лукас, сочтены его дни. Завтра схватят, а все, что останется после пытки, через неделю сожгут. Как раз вместо йольского полена.

Ему тоже стало не по себе, но сознаваться в этом не хотелось.

– Если раньше он нас не спалит… – Йенс был перепуган не на шутку. – Раздумал я у тебя ночевать. Пойду домой. Как бы чего не приключилось.

И, не попрощавшись, заторопился к своему двору, благо тропинка, наконец, вывернула на дома приятелей. Бертель попробовал усмехнуться, но ухмылка вышла бледной. Растревожили его чудящий месяц и странное видение соседа.

Что-то скрипнуло за спиной, на плечи свалились комья влажного снега. Откуда взялись? Рядом ни дерева, ни забора. Что за странная, право, ночь!

Бертель взглянул вверх.

Самый обычный месяц мирно светил с глухого зимнего неба.

II

– Вернулся?

Агнета сидела за прялкой, но по всему угадывалось, что ей не до работы.

Бертель не ответил. Он чувствовал себя виноватым и злился на себя.

– Ужинать будешь? – снова спросила Агнета.

– Не хочу, – Бертель неопределенно повел головой. – Где сорванец?

– Спит уже.

Бертель сел на лавку рядом с женой. Осторожно провел широкой жесткой ладонью по светлым волосам, густым и теплым, как пшеничное поле в урожайный год. Притянул к себе.

Любил он Агнету, да и жалел. Первенцу их уже десятый год пошел, а новых детей все не было. А как в народе говорят: «Один сын – нет сына». Чем больше детей, тем надежнее. В старости прокормят и хозяйству пропасть не дадут. Бертель знал, что Агнета себя во всем винит, потому спускает ему его мужские грешки. Он вздохнул про себя. Ведь молоды оба, сильны, охочи друг до друга. Что не так? Иные соседи от многочадия чуть не криком кричат, а у них…

– Ладно, прости, – нарушил молчание Бертель. – Ну, посидел в трактире, выпил, поболтал с приятелем. Что из того? У тебя лицо, будто я неделю невесть где шлялся.

Он потянул Агнету за руку.

– Поцелуй меня и помиримся.

В полутьме что-то блеснуло. Бертель всмотрелся и увидел на руке Агнеты золотое кольцо.

– Что это?

– Подарок Якоба, – улыбнулась Агнета. – Бегал с соседскими мальчишками кататься на коньках на Цверговом броде, там и нашел. Прибежал домой: мама, кричит! для тебя подарок есть! смотри какой. И протягивает это кольцо.

– Да ты что, жена! – к Бертелю снова вернулся его страх. Он почти оттолкнул Агнету. – Что за сказки! Откуда в наших местах взяться золотому кольцу?

– Бог с тобой, Бертель! – тихо засмеялась Агнета. – Какое же оно золотое? Медное. Сам посмотри.

Жена сняла с пальца колечко и протянула Бертелю. Тот помедлил, почему-то не решаясь до него дотронуться. Все же пересилил себя, взял кольцо. Оно и правда было медным, даже с пятнышками черноты и прозелени изнутри. Обычная побрякушка, торговцы на ярмарках такие связками носят. Видно, заневестившаяся девица гадала на жениха да уронила колечко в речку. Водой отнесло кольцо к берегу. Выбросило в заросли ивняка, где Якоб его и приметил.

Все просто. Отчего же ему, Бертелю Бьорнсону, не по себе?

Агнета прижалась к мужу. Бертель все еще был занят своими мыслями, потому, верно, не заметил, как его рука оказалась за вырезом расшитой синими цветами сорочки, а губы уж побежали заниматься тем, что мужчине особенно сладко после доброй выпивки.

– Пошли в постель! – прошептала Агнета, когда смогла наконец заговорить.

Бертель подхватил жену и, не переставая целовать, усадил к себе на колени. Юбки ее задрались, обнажив узорные шерстяные чулки. Из груди Агнеты вырвался звук, который можно было истолковать как негодование. Крепкий кулачок стукнул Бертеля по спине.

– Охальник! – изрекла Агнета, довольным, впрочем, голосом и опустила васильковые глаза, чтобы муж не видел светившееся в них озорство. –Выделываешь со мной штуки, как с городской девицей, из тех, что на улице мужчин привечают.

– Еще чего! Те девицы, они хитрые! Поцелуя от них не жди, а за каждую штуку – отдельная плата.

– А ты откуда знаешь? – подозрительно спросила Агнета. – Не наведываешься ли часом к ним, когда в городе бываешь?

– Ты что, жена! – возмутился Бертель. – Как могла такое подумать! Это мне приятель рассказывал, тот, что в Осло живет. А я – видишь, ненасытный, как волк. Это потому что только со своего стола ем. Ну, давай ты утолишь этот лютый голод, ненаглядный мой ягненочек!

Он попытался снова начать игру, но Агнета вывернулась и, сделав обиженное лицо, спрыгнула с мужниных колен. Бертель шумно вздохнул, досадуя, что спьяну испортил все дело. В тот же миг почувствовал, что пальцы Агнеты щекочут его подбородок. Жена засмеялась и, ластясь, словно котенок, потащила Бертеля в постель.

III

…Утомленная Агнета крепко спала, обняв мужа, а Бертель все не мог глаз сомкнуть. Мысли беспокойно кружились, словно снежинки в метель, возвращали то к раздвоившемуся месяцу, то к кольцу, найденному сыном у реки, то к словам Йенса о вернувшемся бродяге.

Бертель вдруг вспомнил, как впервые увидел Лукаса. Было то прошлой весной у Цвергова брода, где Якоб будто бы нашел кольцо.

В ту пору на округу обрушились библейские ливни. Падавшую с неба воду впору было руками раздвигать. Молнии били без остановки. Дальние хутора затопило. Да люди-то еще могли вывернуться, а вот как поля спасти? В селах устраивали крестные ходы, всем святым службы отслужили. Наконец односельчане Бертеля решились на крайнее средство: тайно, ночью закололи двух козлов в жертву Тору.

Ничего не помогало.

У всех в голове гвоздем раскаленным сидело: не прекратись дожди –впереди верная смерть от голода. С этой неотвязной мыслью плелся Бертель сквозь непогоду посмотреть на свое поле, словно, посмотрев, мог что-то изменить.

Тогда и встретился ему у Цвергова брода незнакомый человек.

Чужак, обнаженный до пояса, раскачивался из стороны в сторону, воздев к небу руки и что-то напевая на неведомом языке. Глаза его были закрыты, обнаженная грудь покраснела, должно быть, от прилива крови, с длинных, как у знатного господина, огненно-рыжих волос потоками стекала вода. В своем безостановочном качании он походил на змею. Сходство усиливало полное отсутствие растительности на лице и теле.

Не переставая петь, диковинный незнакомец повернулся вокруг себя и закружился на месте – все быстрее, быстрее, пока у Бертеля голова не пошла кругом, потом вдруг топнул ногой и остановился. В тот же миг на крестьянина в упор взглянули глаза цвета спелой ореховой скорлупы. Бертель вздрогнул, встретившись с этим пристальным взглядом. Безбородый ухмыльнулся, сел прямо в мокрую грязь, которой стала за последние дни земля, вынул из потрепанного кошеля на поясе сапожную иглу с дратвой и, не обращая внимания на Бертеля, воткнул в нижнюю губу. Из губы выступила кровь. Надавил. Показалось острие, тут же схваченное ловкими пальцами. Красная от крови нитка потянулась сквозь плоть, ставшую основой для жуткого вышивания. Рыжий слегка поморщился и принялся дырявить губу верхнюю.

Тут уж Бертель не выдержал – повернулся и бегом пустился назад. Дух перевел только, когда прислонился к ограде своего дома. О том, что видел, даже Агнете не рассказал. Поди разбери, встретил он колдуна или сумасшедшего. Только вот на следующий день дожди прекратились. Угроза голодной смерти обошла село. А Бертель узнал, что безумного кличут бродягой Лукасом.

Своего дома у Лукаса не было. Он переходил из города в город, из села в село, нанимаясь в пастухи, промышляя плетением сетей а то, верно, и воровством, ибо где же вы, почтенные, видели бродягу, который не был бы вором? Когда Лукас появился в их селе, хозяйки стали зорче приглядывать за своими сундуками, а мужья – за женами. Только Агнета, которая всех жалела и вечно подбирала выброшенных на улицу котят, сочувственно улыбнулась Лукасу, попыталась расспросить о семье и стала каждый день, с молчаливого согласия Бертеля, оставлять для него у калитки краюху хлеба и кружку молока.

А с первыми осенними дождями явился из Дании их владетельный господин, барон Свен Глобе, и поселился в замке, что высится на крутом холме недалеко от села. Тогда-то деревенский дурачок Юрген и принялся рассказывать о том, что у Лукаса есть кольцо, открывающее клады и пути в подземный мир, и что сам Лукас не кто иной, как Локи, освободившийся от пут, и что скоро конец света. Ну, про конец света они не раз слышали, привыкли уже, а вот о кольце Юрген зря болтал. Милостивый господин барон приказал схватить дурачка и пытать, чтобы узнать, где кольцо. Конечно, куда больше хотелось высокородному господину вздернуть на крюк самого Лукаса, но тот ушел из села еще до юргеновых россказней. Повсюду искали его люди барона, с ног сбились, но не отыскать им след птицы в небе и рыбы в воде. Юргена же, ничего не допытавшись, изжарили на раскаленной решетке. Многие сельчане тогда поверили, что Юрген впрямь божий человек, потому что не кричал и не корчился, а лишь смутно улыбался, будто старался припомнить давнее и неприпоминаемое. Другие же говорили про сговор Юргена с дьяволом и клялись, что видели локию (3), которую он зажал в правой руке.

Агнета плакала, а Бертель молился про себя, чтобы никто не донес их господину, как жена привечала Лукаса. Видно, услышаны были его молитвы. Вот уж почти полгода жил барон Глобе в замке на холме, а про семью Бьорнсон, похоже, знать не знал.

IV

Бертель все еще был занят воспоминаниями, когда дверь тихо сама собой отворилась. Невесть откуда потянуло запахом нагретой еловой шишки. Крестьянин приподнялся, осторожно убрав от себя руку жены. Прислушался. Тихо.

Бертель встал, обругав себя дураком за то, что не держит в спальне охотничий нож или рогатину. Впрочем, их деревня крепкая, многолюдная, рядом – замок баронский. Про разбойничьи шайки здесь лет сто не слышали, да и воры не шалили.

Ладно, подумал Бертель, кулаки, если что, не подведут. Еще подумал и нашарил под кроватью ночную посудину. Глиняная, тяжелая. Если о непрошеную голову ее разбить, голове худо придется.

С горшком наизготовку подошел к двери. Распахнул. И чуть не вскрикнул от неожиданности.

За дверью стоял Лукас. Бродяга был без рубашки и куртки, как тогда, на Цверговом броде. От него шел свет, но не золотой, что рисуют на образах святых, и не синюшный, окутывающий, если верить стариковским россказням, привидения. Лукас светился изнутри, словно вынутое из горна железо. Алые, цвета королевской мантии, сполохи пробегали по его телу.

Встретившись с чем-то необычным, человек ведет себя глупее некуда. Прилипает к месту, когда надо бежать, или удирает, повернувшись спиной к тому, что лучше бы встречать лицом. Или задает дурацкие вопросы. Именно такой вопрос задал Бертель.

– Ты что здесь делаешь, мошенник?!

Лукас посмотрел на крестьянина спокойным, ясным взглядом и сказал без привычной ухмылки:

– Второго получишь, да за первым присматривай.

– Что за чушь? – вопрос не намного умнее предыдущего, но ответ ошеломил Бертеля.

– Лед на реке стал, лед и сойдет. Сработаешь второго сына, когда жертву принесешь и кровать сломаешь. Пока за первым смотри. Есть люди, а есть людоеды. Кто знает, когда голодный турс(4) за ребенком придет. Кольцо береги. Его цена выше цены золота. В нем дождь и солнце для зерна.

– Какое кольцо? Какие людоеды? Что ты мелешь? И что тебе за дело до меня? – угрюмо спросил Бертель.

– Огонь в человеческой крови, мужском семени и женском лоне, – так же спокойно отвечал Лукас. – И пока он горит, тому, кто в вас его вложил, будет до вас дело.

– А вот до того, что все вы дураки, хоть и на разный лад, мне дела нет, – добавил Лукас, засмеялся и вспыхнул так, что Бертель выронил горшок и закрыл глаза руками.

Когда он отвел руки, в дверях никого не было.

– Лукас! – крикнул Бертель.

И проснулся.

V

– Что за прелесть!

Госпожа Элеонора, супруга владетельного барона Свена Глобе рассматривала вышивку, преподнесенную ей молодыми крестьянками по случаю приезда господ в их дальнее владение.

На полотне разноцветными шерстяными нитями был вышит то ли воин, то ли крестьянин, вонзающий копье в ногу великана. Великан широко улыбался – в действительности мастерица хотела показать, что он скалит зубы, – и смотрел сверху вниз круглыми добродушными глазами. Его худой противник с волосами цвета лисьего хвоста тоже улыбался. Вся сцена выглядела встречей добрых приятелей. За спиной рыжеволосого копьеносца к краю вышивки убегал мальчик, по-видимому, спасавшийся от великана.

Сухое, изрезанное морщинами лицо барона выразило пренебрежение.

– Не вижу ничего прелестного в этом деревенском варварстве. Ни намека на вкус, ни проблеска мысли.

– Напротив, – возразила баронесса, – мысль ясна. Вышивальщица рассказала сказку о том, как крестьянин проиграл в кости великану единственного сына и, удрученный горем, обратился за помощью к старым богам. Один и Хёнир оказались бессильны помочь, а вот хитрецу Локи удалось спасти мальчика и убить людоеда.

– Где же тут мысль? – с иронией вопросил барон. – В чем она?

– В том, что одно часто оказывается другим. Сила оборачивается слабостью, слабость силой, и помощь приходит, откуда ее не ждали.

– Банальные сентенции! – рассмеялся барон. – Вы вот-вот доберетесь до рассуждений о краеугольном камне, отринутом строителями. Между тем, ваша так называемая мастерица вряд ли сумеет отличить Одина от Локи, а их обоих от святого Олуфа. Посмотрите, она вышила над головой героического рыжего уродца имя «Лукас». В ее представлении Локи – это евангелист Лука!

– В ее представлении Локи – защитник крестьян, – возразила баронесса. – Вы и сами прекрасно знаете, что, отправляясь в суд, крестьянин прихватывает с собой локию, а женщины в окрестных селах на сто миль вокруг обязательно дают огню отведать пенок от кипяченого молока, называя это жертвой Локи.

– Вам бы королевской библиотекой заведовать! – раздраженно заметил барон.

– Собранная мною библиотека тоже недурна, – сдержанно улыбнулась баронесса.

– То-то и оно, что нынешние женщины учатся читать всякий вздор, а вот простому бабьему делу – детей рожать – выучиться не могут, – желчно проговорил барон. – Спросите у вашей безымянной мастерицы, как это делается!

Баронесса вспыхнула от негодования, и тем ярче заблестели ее большие серые глаза.

– Предложите королевскому совету издать закон о пагубности книг для женщин. Заодно и для мужчин, так вернее будет. Впрочем, – ее губы тронула еле заметная усмешка, – вам подобный запрет вряд ли доставит неудобства.

– А! – барон пренебрежительно махнул рукой и вышел.

Баронесса осталась сидеть, безучастно рассматривая небо и воробьев, хлопотливо взлетающих за окном. Потом перевела взгляд на вышивку, все еще лежавшую у нее на коленях. Зимнее солнце осветило рыжего человечка с копьем и словно оживило его. Казалось, он смотрит на Элеонору и подмигивает ей. Элеонора невесело улыбнулась.

Всего два года прошло, как Свен Глобе, успевший дважды овдоветь, повел ее под венец. За этот недолгий срок розовощекая девушка, которую радовал каждый пустяк, превратилась в тень самой себя. Элеоноре казалось, что за ее плечами вечность. Такая же вечность, безрадостная, мучительная, не сулящая ни минуты отдохновения, ждала впереди.

Элеонора была против брака с человеком на двадцать лет старше ее, но семья настояла. Барон приходился родственником самому королю, союз с ним выглядел весьма почетным. Правда, после свадьбы выяснилось, что Глобе спустил большую часть некогда баснословного состояния и намерен сделать то же самое с приданым жены. Он привык жить широко, а кошелек становился все более узким. Раздражение от подступавшего безденежья владетельный господин изливал на слуг и принадлежавших ему крестьян. Элеоноре много раз приходилось заступаться за несчастных, обреченных самодурством ее мужа на жестокие наказания, и еще чаще становиться свидетельницей этих наказаний, когда просьбы и увещевания оказывались бессильны.

Вскоре барон начал срывать дурное настроение на жене. Элеонора чувствовала растущее отвращение к мужу, но все еще надеялась сохранить мир в семье, хотя бы для того, чтобы не допустить окончательного разорения принадлежавших барону земель. Для того она и в Норвегию с ним поехала, не посмотрев на зиму, холод и опасности бурного моря. Может быть, ей удалось бы хоть в какой-то мере отстоять права жены, будь у них ребенок. Увы, брачный союз грозил оказаться бесплодным. Лекари осторожно намекали, что дело в старом бароне, но Элеонора не была полностью уверена. Зато чувствовала себя ответственной за их, пусть призрачную, семью, в которую пыталась вдохнуть душу и здесь, в непривычном для нее суровом краю.

Датский барон владел в Норвегии немалыми землями, но не урожаи и приплод овечьих стад интересовали его. Ненасытный до золота, Свен Глобе искал легкого средства разбогатеть. А когда хочешь быстро нажиться, легко впадаешь в детскую доверчивость. Барон смеялся над всеми сказками, кроме одной. Он свято верил в кольцо Нифлунгов, способное указать путь к сокровищам древних королей. Один алхимик в Копенгагене укрепил его в этой мысли и даже указал, где искать талисман – на западе Норвегии. Как раз там, где лежали владения Свена Глобе и высился старый замок, помнивший, должно быть, времена викингов.

VI

Только Метте могла вернуть улыбку госпоже баронессе. И сейчас она появилась вовремя – живой солнечный зайчик, славная крестьянская девушка, согревшая душу Элеоноры в неласковом краю среди темных лесов и пробиравших до самого сердца морозов.

– Вы опять грустите, госпожа?

На баронессу смотрело круглое добродушное лицо в обрамлении двух толстых кос. Голубые глаза были широко распахнуты и выражали готовность истоптать три пары железных башмаков и износить все на свете железные колпаки, лишь бы госпоже стало хорошо.

Той в самом деле сделалось хорошо.

– Моя славная Метте! – Элеонора улыбнулась. – Как я могу грустить, когда ты здесь?

Сиротка Метте подносила барону и его супруге праздничный хлеб в день их приезда. Открытая, смешливая, она напомнила Элеоноре ее саму до замужества. Баронесса взяла девушку в замок. Метте стала не только ее доверенной служанкой – она сделалась для молодой женщины добрым духом.

– Я вижу, вы грустная! – возразила Метте. – Знаете, кто бы мог вас развеселить? Лукас! Он такой смешной! Люди говорят, он страшный, но они просто ничего не знают. Однажды я отдала Лукасу полную миску похлебки. Он так уплетал! Я думала, он миску съест, даром, что та деревянная! Так ему и сказала. А он посмотрел на миску, вздохнул и ответил: «Пробовал однажды – не получилось» (5). Потом посмотрел на меня и говорит: «А вот в другом обличье я смог бы съесть и ее, и дом, и много других вещей». «Да ну! – говорю. – В каком же это обличье?» Тут он как надуется, словно жаба, как вытаращит глаза да как закурлычет! Я чуть не умерла от смеха!

Метте засмеялась, вспомнив забавную сцену.

Баронесса приложила палец к губам.

– Метте, никогда не говори о Лукасе при нашем господине. Он гневается, когда слышит про него. Лучше не произносить здесь это имя.

Служанка тряхнула косами и затараторила:

– Из-за того, что про Лукаса плохое говорят? Мой односельчанин Йенс как-то слышал от торговца на пасхальной ярмарке, что Лукас у лопарей жил, от них колдовству научился. А другие твердят, что он зачат от дьявола или что сам дьявол. Были даже такие, которые намекали отцу Мартину, мол, не надо бы жалеть для Лукаса лишней вязанки дров. Только отец Мартин им сказал: «Хотите окорок к Йолю, заколите свинью. А Лукаса коптить – только зря дрова переводить». Он очень не любит кумушек-болтушек, готовых всякому глаза выцарапать, если им что померещилось. А им везде что-нибудь мерещится. Вон вдовушка Анне-Лиз утверждает, что ее все мужчины в округе домогаются. Посмотрел на нее – значит, домогается, пошутил – домогается. А кто не смотрит и не шутит, тот, значит, в мыслях домогается. Можно подумать, сама Фрейя к нам пришла! А старуха Кирстен уверяет, что ей является сам Господь наш Иисус. Только на Его месте я держалась бы от нее подальше. Они насчет колдовства больше всех толковали. Да не верьте им! Ничего они не знают!

– Метте, – прервала ее баронесса, искавшая, как бы отвлечь девушку от опасного разговора, – ты ведь всех знаешь в соседнем селе. Не подскажешь, кто мог вышить эту чудесную картину?

Она указала на лежавшую на маленьком столике вышивку.

– Верно, Агнета, – предположила девушка. – Она лучшая вышивальщица в округе.

– А знаешь что? – предложила баронесса. – Давай поедем в гости к этой Агнете!

– Ой, как славно! – обрадовалась Метте. – Агнете будет лестно, что ее навестила сама госпожа!

VII

Мороз обжег щеки и вернул прежний румянец. Да, теперь лишь нечто исключительное могло разгорячить Элеонору. Гнев. Страх за окружавших ее людей, всецело подвластных барону. Или этот сильный мороз. Она жадно вдохнула бледно-голубой огонь, которым сделался декабрьский воздух, и повеселела.

Карета ждала. Кучер церемонно приветствовал хозяйку, перекинулся шуткой с Метте и звонко щелкнул бичом по земле, призывая лошадей показать свое проворство. Застучали колеса по мощеному булыжником двору, остались позади огромные, окованные железом ворота и мост надо рвом. Карета покатила в сторону деревни.

Стоял один из тех ясных зимних дней, в которые забываешь даже о прелестях лета. Снег сверкал, словно камзол короля. Мириады разноцветных искр переливались на солнце крошечными бриллиантами. Ни облачка не виднелось на пронзительно-синем небе, к которому тянулись увенчанные снежными шапками гигантские ели – душа и легенда окрестных лесов.

Элеонорой овладело радостное и мечтательное чувство, что охватывает человека среди зимней природы в солнечный день. Тревоги показались ей преувеличенными, препятствия преодолимыми, а неразрешимые вопросы вполне решаемыми. Настоящее представало прелюдией к будущему, где все устраивалось само собой и существовало в сказочной, но убедительной гармонии. В таком настроении баронесса Глобе прибыла в деревню и вошла в дом Бертеля Бьорнсона.

Глава семьи, воспользовавшись хорошей погодой, ушел на реку, на подледный лов. Сына он взял с собой. Агнета в одиночестве занималась домашними делами, когда раздался стук в ворота и солидный мужской голос (то был голос кучера) возвестил о прибытии владетельной госпожи. Хозяйка до того растерялась, что выронила медный поднос, который начищала к празднику. Поднос упал с невероятным грохотом, перепугав рыжего кота под лавкой и дрозда в деревянной клетке. Однако вряд ли он так перепугал баронессу, чтобы она тут же испарилась вместе со своим кучером. Надо было идти встречать высокую гостью.

Наскоро повязав выходной передник, накинув на плечи теплый платок, Агнета выскочила к воротам и неумело приветствовала госпожу.

– Не надо бояться, – ласково сказала Элеонора, видя смущение молодой крестьянки. – Я приехала поблагодарить за прекрасную работу. Метте говорит, что она, скорее всего, твоя. Помнишь вышивку, на которой Локи убивает великана?

– Так вы из-за нее приехали? – изумилась Агнета, провожая баронессу и ее спутницу в дом. – А я боялась, вам не приглянется. Люди у меня не очень выходят. Вот цветы получаются, не совру. Мы с соседками думали вышить для вас цветы, но кухарка ваша сказала, что в замке все стены таким добром увешаны,– и гирлянды, и вазы, и маленькие ангелы… Тогда я и решилась моей неуклюжей картинкой вас позабавить.

– Не говори так, – прервала ее Элеонора. – Твоя работа достойна самой высокой похвалы. В ней главное есть – душа. А на цветы я тоже взгляну с удовольствием и хорошо заплачу за то, что понравится.

Агнета усадила высокородную гостью и ее спутницу за стол. Элеонора осмотрелась. В обстановке чистой, просторной комнаты чувствовался достаток. Добротно сработанная мебель украшена резьбой, на окнах – вышитые занавески, в поставце – до блеска начищенная оловянная посуда.

– У вас, верно, большое хозяйство? – спросила баронесса. – Как вы с ним справляетесь?

– С весны нанимаем батраков работать в поле, а зимой по дому своих рук хватает, – отвечала Агнета, вынимая из сундука полотняные салфетки.

На салфетках были вышиты шутливые надписи в обрамлении пестрых полевых цветов. Содержание надписей сводилось, в основном, к тому, что муж голова, а жена – шея, со всеми вытекающими последствиями. Несколько таких полотняных картинок, вставленных в рамки, висело на стенах горницы – обычное украшение крестьянских жилищ.

Среди надписей на салфетках внимание баронессы привлекло необычное изречение. Оно гласило: «Бог есть огонь».

– Совсем не канонично, но по-своему правильно, – заметила баронесса. – Пожалуй, именно это я и возьму. А ты в самом деле думаешь, что Бог есть огонь?

– Не знаю, госпожа, – снова смутилась Агнета. – Я услышала где-то эти слова. Они мне верными показались. Огонь – он, если подумать, везде. Кормит. Согревает. А еще, когда мужчина и женщина друг к другу тянутся, они чувствуют, будто внутри них огонь живет. Чем сильнее огонь, тем сильнее любовь.

– Правда! – воскликнула Метте. – Истинную правду говоришь!

– Однако, мне что-то холодно, – зябко повела плечами баронесса. – Мы засиделись у тебя, милая Агнета, и оторвали от дел. Пора домой.

– Госпожа, позвольте задержать вас еще немного, – остановила ее Агнета. – Может быть, вам по нраву придется то, что я покажу.

Молодая женщина бросилась к большому, украшенному перламутром ларцу и начала торопливо перебирать его содержимое.

– Где же он?

От волнения руки ее не слушались, маленькие вещицы, наполнявшие ларец, так и норовили проскользнуть сквозь пальцы. Что-то выкатилось из груды безделушек и, ослепительно блеснув, с легким звоном упало к ногам Метте.

Девушка нагнулась и подняла кольцо.

– Какое красивое! – проговорила она, зачарованно глядя на горевший ровным жарким светом кружок. – Неужели золотое?

– Метте, ты здешняя, сама знаешь, в наших краях о золоте только в сказках слышат, – отозвалась Агнета. – Медное оно. Якоб нашел вчера у Цвергова брода. Якоб, – пояснила она, обернувшись к баронессе, – это наш сын.

– Цвергов брод? – заинтересовалась Элеонора. – Какое любопытное название!

– Это недалеко отсюда, вниз по реке, – сказала Метте, продолжая рассматривать кольцо.

– Да, – подтвердила жена Бертеля. – Говорят, в языческие времена, еще до святого Олуфа, у брода гномы жили, и кто из людей оказывался посмелее да поудачливее, мог найти там золотую вещицу или драгоценный камень. А во времена нашего короля-заступника здешний херсир(6) поселил на реке наемников из немецких земель, чтобы охраняли округу от соседей. Тогда все друг с другом воевали, точно в Рагнарёк. Немцы называли гномов цвергами. Так это название и осталось. Золото у Цвергова брода давно уж не находят, а место дивное, особенно зимой, когда вода замерзает. А вот и он!

Последнее восклицание относилось к медальону, лежавшему на самом дне ларца. Агнета осторожно вытащила украшение и подала баронессе.

Вещь оказалась необычной. Простая латунная оправа заключала в себе изящную, уверенно выполненную композицию из алых и белых роз.

– Этот медальон вышила моя бабушка, когда отдавала замуж старшую дочь, – пояснила Агнета. – Теперь он перешел по наследству мне, ее старшей внучке. Я попробую вышить такой же медальон для вас, госпожа, если вы не против.

– Добрая моя Агнета, конечно же, я не против, – растроганно улыбнулась Элеонора. – Тем более что теперь у меня будет повод снова навестить твой дом!

VIII

– А что, Метте, не проехаться ли нам к Цвергову броду? – обратилась Элеонора к спутнице и, не дожидаясь ответа, приказала кучеру ехать в сторону реки. Ее охватило странное возбуждение, рожденное предчувствием чего-то необычного.

Лошади резво домчали карету до места. Агнета была права: вид отсюда открывался дивный. Под воздействием какого-то редкого оптического явления лед на замерзшей реке выглядел не белым, а зеленовато-голубым. В его толще мерцали звездочки, складывая похожий на руны узор. Как не поверить, что здесь обитают неземные существа?

У самой реки стоял огромный валун, оплетенный с одного бока ветвями терновника. На почти черной поверхности камня, отполированной водой и ветрами, издалека виднелся рисунок, высеченный в древние времена.

Элеоноре захотелось рассмотреть валун поближе.

– Подожди здесь, – попросила она Метте. – Я ненадолго спущусь к реке.

Девушка вызвалась сопровождать госпожу, но та отказалась. Ей хотелось побыть одной.

Элеонора легко сбежала по заснеженному склону. Вот и камень. Что на нем изображено? Горящий в круге – видимо, домашнем очаге – огонь, а по сторонам от него мужчина и женщина, исполняющие неведомый, давно позабытый танец.

Кто это? Аск и Эмбла, прародители человечества из преданий севера? Лив и Ливтрасир(7), которым суждено возобновить людской род, пережив Последнюю Битву? Или просто – Муж и Жена, любые мужчина и женщина, в которых зажегся огонь взаимного чувства? Бог есть огонь…

Пронзительный, тоскливый писк отвлек Элеонору от ее мыслей. В колючих терновых ветвях запуталась маленькая остроклювая птичка. Она выбилась из сил, пытаясь освободиться, и молчала все это время, но сейчас снова принялась трепыхаться.

Элеонора обошла куст, сбросила на снег соболью муфту и, насколько могла осторожно, просунула руки в ощетинившееся нутро терновника. Через несколько мгновений освобожденная птаха, издав торжествующую трель, взмыла в небо.

Элеонора потерла исцарапанные руки.

– Жертвовать благородной кровью ради дикой птахи. Какая беспечность!

Баронесса в испуге обернулась. Из-за валуна вышел молодой безбородый мужчина. Пышные, огненного цвета волосы падали на загорелые до оттенка красной меди плечи. Из одежды на незнакомце были только кожаные штаны да легкие кожаные башмаки.

Элеонора попятилась.

– Кто ты? – спросила она.

– Ваш старый знакомый, – был ответ. – Видеть вы меня не видели, а слышали много. Особенно про не съеденную деревянную миску. Не поверю, чтобы Метте удержалась и не рассказала, как поделилась со мной похлебкой.

– Ты – Лукас, – баронесса воззвала про себя к Богу, моля, чтобы ее догадка оказалась неверной.

– К вашим услугам, госпожа, – кивнул бродяга.

– Что ты делаешь здесь?

– Жду вас, высокородная супруга барона Глобе.

– Послушай, – Элеонора собрала все силы, чтобы говорить спокойно. – Я знаю, у тебя есть причины желать зла моему мужу. И мне, хоть я тебе зла не сделала. Но если ты причинишь мне вред, будет только хуже.

Лукас усмехнулся.

Не переставая смотреть ей в глаза, бродяга подошел к Элеоноре, взял ее руку и поднес к губам. Когда он отпустил руку, баронесса слабо вскрикнула от изумления: кровоточащие царапины исчезли.

– Что делает майский день среди зимы? – спросил Лукас. – Тебе весенней птицей надо петь, лесной розой цвести, а ты от стужи стынешь.

Элеонора вдруг поняла, чему все это время безотчетно удивлялась. Даже знатной даме доводится видеть бродяг и нищих, хотя бы из окна кареты. Вид этот малоприятен. Заискивающие или наглые лица, колтуны в волосах, грязь, тошнотворный запах немытых тел и заношенных лохмотьев. А в Лукасе ничто не выдавало нищего. Греки времен Троянской войны приняли бы его за странствующего бога.

Кто же он на самом деле?

– Я стыну, а тебе, вижу, жарко. Не совесть ли жжет? – с вызовом сказала Элеонора, понемногу обретая уверенность.

Лукас приподнял темную бровь.

– Есть ли совесть у ветра? Различает ли огонь добро и зло?

– Огонь разный бывает, – возразила Элеонора. – Один спасает, другой разрушает. Тебе нравится разрушать?

– Мне нравится твоя смелость, госпожа баронесса, – ответил Лукас. – Ты давно могла бы позвать на помощь, а вместо этого разговариваешь с полуголым бродягой, у которого, возможно, что-то дурное на уме. Как знать, вдруг он воспользуется тем, что нас отсюда не видно?

Элеонора смело взглянула на него.

– Женщину трудно провести, Лукас, если она этого не желает. Хочешь казаться насильником или убийцей, раздобудь себе другие глаза.

Лукас прищурился:

– Не стоит, раз я тебе и так нравлюсь.

– Наглец! – не нашла лучшего ответа Элеонора.

– Еще какой! – рассмеялся бродяга. – Да и ты, госпожа, не паинька, хоть пока этого не знаешь.

Он коснулся губами мочки ее уха.

– Оставлю, – тихо заговорил, – тебе мою памятку. Зябко станет – брось в огонь. Я появлюсь.

Тонкие губы быстро скользнули по щеке баронессы и добрались до ее маленького, выразительного рта.

Баронесса попыталась вцепиться в сбегавшую на голые плечи рыжую волну, но ухватила воздух.

Бродяги простыл и след.

Обратный путь до кареты Элеонора проделала почти бегом.

– Госпожа! – ахнула Метте. – Вы так выглядите…

– Как привидение? – спросила Элеонора, чувствуя, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди.

– Что вы! – замахала руками Метте. – Как роза в майский день! Вы расцвели, честное слово!

– Это, верно, от свежего воздуха, – промолвила Элеонора, все еще ощущая вкус горячих, упругих, слегка шершавых по краям губ.

Что-то царапнуло ей грудь. Она поднесла руку к корсажу и нащупала крохотного деревянного человечка золотисто-рыжего цвета.

IX

– А у нас гости были! – сообщила Агнета, когда Бертель с Якобом переступили порог дома. – Ни в жизнь не догадаешься, кто пожаловал! Сама высокородная госпожа!

– Баронесса? – изумился Бертель. – Зачем мы ей понадобились?

– Госпоже понравилась моя вышивка, – на лице Агнеты сияла довольная улыбка. – Помнишь, та, где Локи одолел великана? Ну, ты еще говорил, мол, не надо старых богов трогать, мало ли что. А я не послушалась. Выходит, правильно сделала. Госпожа похвалила мою работу и еще несколько вышивок купила. Скоро, муженек, салфетки да коврики твоей жены у знатных господ висеть будут.

– Храни нас Господь от знатных господ, – проворчал Бертель, усаживаясь за стол. – Да и от Локи тоже. Слишком часто его поминают в последние дни.

– Хочу побеждать великанов! – заявил Якоб.

Как все дети, он услышал из разговора взрослых только то, что ему было интересно.

– Вот вырасту, буду сильный, как Тор.

– И такой же бестолковый, – отозвался Бертель, нарезая хлеб. – Великанов рубить, конечно, дело полезное, но лучше бы Тор беду от полей отводил, когда его об этом просят.

– А правда, что в Йоль старые боги возвращаются на землю, чтобы люди о них новые истории сложили? – спросил Якоб. Он изо всех сил старался сидеть смирно, но у него это плохо получалось. – Истории, которые похожи на кольцо, – ни начала, ни конца, в любую сторону может покатиться и на любом месте остановиться?

– Кто тебе это сказал? – поинтересовался Бертель.

– Один… один… – запнулся мальчик.

– Старик Один? – Бертель захохотал, довольный шуткой.

Ободренный Якоб тоже засмеялся и выпалил:

– Нет! Локи!

Бертель перестал смеяться.

– Погоди. С кем ты говорил?

Якоб опустил глаза и упрямо сжал губы. По всему было видно, что, раз проговорившись, теперь он намерен молчать, даже если его ждет порка.

– Бертель, оставь ты его в покое, – вмешалась Агнета. – Ты в эти два дня как не в себе. Ну, сказал кто-то ребенку какую-то глупость. Что из того?

– Что из того?! – вскинулся Бертель. – А то, что беда вокруг нас ходит, женушка!

– Послушай, – он взял сына за плечи и попытался заглянуть ему в глаза. – Я тебя не накажу. Ты ничего плохого не сделал. Только ответь: это Лукас был? Ты его видел?

Якоб еще ниже и упрямее опустил голову.

– Со двора ни шагу! – поднялся из-за стола Бертель. – Никуда не выйдешь, пока я не разрешу.

– Бертель… – снова попыталась вмешаться Агнета.

– Слышала, что он сказал? – прервал ее Бертель. – Истории, похожие на кольцо. Додумается до этого ребенок? Наш сын не нашел колечко, жена! Он получил его. От бродяги. Нехорошо это. Нехорошо.

X

Правду говорят – на огонь можно смотреть бесконечно. Особенно если за окном свистит ветер, мокрый снег валит сплошной стеной и толстые белесые тучи делают зимнюю ночь еще непроницаемее. А здесь, в камине маленькой гостиной, примыкающей к спальне баронессы Глобе, весело танцуют золото и багрянец, сотканные из невесомого жара.

«Бог есть огонь», – вспомнилось Элеоноре. Она вздохнула и потянулась к колокольчику.

На зов госпожи вошла Метте.

– А где Маргрет? – удивилась баронесса.

– Я ее отпустила… – теребя передник, сказала Метте. – Не сердитесь, пожалуйста! Я подумала, что вам не спится и что, может быть, мне удастся заболтать вашу бессонницу.

– Золотая у тебя душа, Метте! – Элеонору растрогала забота девушки. – Но ты права, уже поздно. Иди спать. Я посижу еще немного. Возможно, мой муж заглянет пожелать мне спокойной ночи.

– А… господина нет… – замялась Метте. – Он после ужина уехал на охоту. Сказал, чтобы не ждали его,– заночует в поместье в Снерре.

– Хорошо, – спокойно промолвила Элеонора. – Иди, Метте. Постарайся уснуть. Я хочу, чтобы завтра твое личико было розовым и веселым.

Метте присела в поклоне, но не ушла, а продолжала топтаться на месте. Потом вдруг подбежала к госпоже, быстро чмокнула ее руку и, зардевшись, убежала.

Оставшись одна, Элеонора сжала кулаки так, что костяшки побелели. Она последняя узнает о том, что должна была бы знать первой! И что это за охота в зимнюю ночь, в бурю? Поступок барона означал окончательный разрыв между супругами.

Что дальше? Развод? Свен Глобе легко может его добиться, ведь детей у них нет. Правда, они в браке всего два года, а церковь советует не торопиться в таких делах, но вмешательство короля, которому барон приходится родственником, убедит церковные власти. Если не…

Баронесса замерла, пораженная неожиданной мыслью. Она никогда об этом не думала, а ведь Свен Глобе дважды вдовец. Прежние жены тоже не имели детей и… прожили недолго. Кто сказал, что Элеонора не станет третьей?.. И не надо возвращать разведенной супруге приданое, наполовину уже растраченное.

В камине раздался негромкий треск. Заискрилось полусгоревшее полено. Элеонора прижала руку к груди, чтобы успокоиться. Вспомнила о найденной в корсаже деревянной фигурке. «Зябко станет – брось в огонь. Я появлюсь», – сказал Лукас.

Она грустно улыбнулась. Одному из знатнейших людей королевства нужны ее деньги. Безвестный нищий не прочь отведать ее женских прелестей. Кто же вспомнит о том, что у баронессы Глобе есть душа? Душа, которая хочет любви, а не просто плотских удовольствий. Разве что Метте, доброе сердце, всплакнет о ней на скорых, по-видимому, похоронах.

Не повернув головы, Элеонора нашарила на столике, рядом с серебряным колокольчиком, подарок рыжего бродяги. Погладила человечка, ощущая приятную гладкость полированного дерева. Подумала немного и с безнадежной усмешкой кинула в огонь. Закрыла глаза. В душе, которая оказалась никому не нужна, было пусто.

А теперь попробуйте сами закрыть глаза, находясь в пустой комнате, и представить, что неведомая сила поднимает вас в воздух. Что вы почувствуете? Вот то же самое почувствовала баронесса, когда кто-то подхватил ее на руки и куда-то понес. Она закричала было, но крик уткнулся в крепкую ладонь, источавшую чуть слышный аромат еловой шишки. Элеонора открыла глаза и увидела Лукаса.

– Тише, госпожа баронесса, – весело глядя на нее, сказал Лукас. – Ты весь замок переполошишь.

– Что… Что ты делаешь?

– В постель тебя несу. Я увидел, что ты спала, а спать удобнее в кровати.

– Как ты здесь оказался?

– Никудышний из меня вышел бы бродяга, если б я не знал все ходы и выходы на свете, госпожа баронесса.

– Пусти! Я снова закричу!

– И что ты скажешь сбежавшейся дворне? «Этот грязный бродяга хотел надо мной надругаться»? Ты дважды солжешь, ибо я не грязный, и с чего ты вообразила, что я тебя хочу?

– А зачем тогда явился? – сорвалось с языка Элеоноры.

– Уложить тебя в постель. Ты как ребенок – тебя надо укладывать, рассказывать сказки, играть, чтобы тебе крепче спалось.

– Спасибо, милая нянька! – язвительно ответила Элеонора. – Раз так, будь добра, отпусти меня, а то мы уже у кровати, ты же все держишь меня на руках.

– Правда? – удивился Лукас. – Это потому, что у тебя такие чудные глаза. Я не могу от них оторваться и не вижу, куда иду.

– Бедный наивный попрошайка, ты очень неискусный льстец, – Элеонора презрительно сморщила носик. – Знал бы ты, как часто говорили мне кавалеры на балах про чудные серые глаза!

– Серые? – Лукас всмотрелся в лицо Элеоноры. – Нет! Они как свет между ночью и днем, как морская волна в дни Йоля, как надежда, которую лелеешь, словно ребенка.

– Ты поэт? – спросила Элеонора без насмешки.

– Я бродяга, а бродяга умеет быть всем.

Элеонора ухватилась за плечи с бронзовым отливом, потянулась к лицу с резкими, сильными чертами.

– Так будь для меня всем в эту ночь!

Затаив дыхание, снова ощутила его губы, уже знакомый, чуть пряный вкус, близость горячего тела, странно сочетавшего основательность взрослого мужчины и гибкость шестнадцатилетней девушки.

– Оледенил розу северный ветер, – сказал вдруг Лукас, ставя Элеонору на пол. – Печалью словно льдом оковал. Тебя танцевать учили? – спросил без всякого перехода.

Поклонился – церемонно, по всем правилам, как заправский придворный. Прошелся по комнате в чопорной паване.

– Ну что, возьмешь этого павлина в кавалеры на королевском балу?

Элеонора рассмеялась. Отвернула голову, изогнула корпус и медленно подошла к Лукасу. Не глядя на него, уронила к ногам прозрачный шейный платок.

Лукас поднял его, обхватил прозрачной тканью талию баронессы, притянул к себе.

– Вот так вы и в опочивальнях танцуете, знатные господа, – проговорил, обнимая. – Одни церемонии. Никакого толку. В любви другой танец нужен. Жаркий, как огонь. Любой лед растопит, надо только ритм поймать. Слушай. Раз-два-три…

Раз-два-три… Губы встречаются в любовной схватке. Раз-два-три… Сброшены одежды. Раз-два-три… Нагие тела соприкасаются, отходят, снова соприкасаются, распаляя себя, сгорая от нетерпения и отдаляя заветный миг, чтобы тем больше, тем непомернее была его сладость. Раз-два-три… Руки сплетаются в объятиях, напоминающих состязание в борьбе… Раз-два-три… И вот уже оба перестают существовать отдельно друг от друга и заполняют собою весь мир. Тела двигаются в ритме, заложенном природой, том ритме, из которого возникли все танцы на земле, ибо что есть танец, как не исповедь в главном желании человеческом? И финальная точка, сладострастная судорога, пронзающая тело, наполняющая его одновременно истомой и легкостью, освобождающая сознание, поднимая его выше звезд, не есть ли святая святых ритуального танца, тайна, продлевающая жизнь не только человеческого рода, но и всего мироздания? Раз-два-три…

XI

Солнце расчертило пол на золотые и лиловые полосы, раскидало по стенам пятна света. После ночной бури небо прояснилось, погода вновь стояла великолепная. В такой день покататься бы на коньках, слепить и взять с боем снежную крепость, да просто побегать с друзьями, поскрипеть снегом.

Якоб взглянул на мать.

Агнета делала вид, что не замечает этих вопрошающих глаз.

С видом, ясно показывающим, что мир вопиюще несправедлив, мальчик вернулся к своему занятию. Отец наказал сплести корзину для рыбы. Похоже, теперь Якоб превратится в настоящего раба. В доме всегда найдется, что делать. Так, пожалуй, он всю жизнь проведет взаперти!

Эта мысль испугала Якоба, и он нарушил данное себе слово не говорить с родителями, пока те не поймут, что зря его наказывают.

– Мама! Когда отец разрешит мне из дома выходить?

– Когда скажешь, кто дал тебе это окаянное кольцо!

– Оно не каянное! – запротестовал Якоб, решив, что услышанное им слово означает что-то вроде «фальшивое» или «дурно сработанное». Будто его не мастер ковал, а «каял» какой-то недоучка.

– Нет? – переспросила Агнета. – Значит, ты все-таки что-то знаешь о нем?

Якоб втянул губы, показывая, что ни за что… никогда…

– Смотри мне! – сердито проговорила Агнета, шлепнув сына полотенцем по образовавшейся на месте рта щели. – Доиграешься!

Якоб, не разжимая губ, опустил глаза и принялся зло дергать ивовые прутья. Значит, точно, ни в жизнь ему из дома не выйти. А Лукас-бродяга даже не узнает, на какую жертву обрекло Якоба Бертельсона однажды данное слово.

Правду сказать, мальчик и сам не понял, зачем Лукас вручил ему кольцо. Якоб возвращался с другими ребятами домой с Цвергова брода, где катался на коньках. Между ними завязался спор, один из тех бестолковых споров, которые начинаются из ничего, а заканчиваются дракой. Сначала Якоб старался помирить приятелей, и те вроде его послушали, а потом объединились и начали орать на него. Раздосадованный Якоб отпихнул самого горластого и настырного. Завязалась потасовка. Четверо на одного – многовато, и Якобу несдобровать бы, но тут случилось неожиданное.

На дорогу выбежал волк. Вообще-то волки в здешних местах давно не водились. Откуда этот взялся, было непонятно, но когда на вас выскакивает волк, рассуждать некогда. Мальчишки бросились врассыпную. Якоб, лежавший внизу кучи малы, вскочил последним, изо всех сил рванул в сторону от дороги, надеясь на дереве спастись от волка, и врезался в пробирающегося через сугробы человека.

Это был рыжий Лукас.

– А! – вскрикнул от неожиданности Якоб.

– Куда летишь, соломинка? – спросил Лукас, хватая мальчика за шиворот и приподнимая над сугробом.

– Волк! – Якоб мотнул головой в сторону дороги.

– Фенрир? – поинтересовался Лукас. – Пришел проглотить солнце и тощего мальчишку впридачу?

– Да говорят тебе, там волк! – выкрикнул Якоб, извиваясь и дрыгая ногами в воздухе.

– Не кри-чи! – раздельно проговорил Лукас, ставя мальчика на снег. – Нет там никакого волка. Если был, то ушел. Сам посмотри.

Действительно, дорога была пуста. Вокруг – тихо.

– Хорошо тебя отделали! – заметил Лукас.

Сын Бертеля угрюмо вытер кровь с разбитого носа.

– Что мать скажет? – спросил он вслух.

И тут же сообщил:

– Тебя ищут, Лукас. Господин барон велел найти. Зря ты вернулся.

– Зря или не зря, там видно будет. А тебе мать спасибо скажет. За подарок.

– Ага! – Якоб запрокинул голову и с шумом втянул в горло не перестающую капать кровь. – Нос не сломали – и то подарок!

Бродяга ухватил его двумя пальцами за нос и сильно дернул.

Кровь остановилась.

– Сопливый какой, – проворчал Лукас, вытирая руку о снег.

– Это не сопли, – обиделся Якоб. – Это кровь!

– Э! – Лукас махнул рукой. – У иных людей и кровь как сопли.

– Но это не про тебя, – прибавил он, подмигнув Якобу. – Ты, похоже, упрямый. Это хорошо, потому что у меня есть подарок для твоей матери. Я помню хлеб и молоко Агнеты. Будет у вас достаток в доме и в селе, только никому не говори, что я его тебе дал. И что меня видел, тоже не болтай.

Лукас протянул мальчику кольцо.

– Скажешь, что нашел на броде. Оно с виду неказистое, но только с виду. Пока ты молчишь, в нем будет сила. Согласен?

– Да, – ответил Якоб.

Теперь Якобу приходится молчать, а сила кольца держит его в плену.

Мальчик заерзал на месте. Вот зачем давал слово?

Наверное, затем, что считал Лукаса другом. Они подружились сразу после появления бродяги в селе. Нет, конечно, Якоб не трезвонил об этом. Даже приятелям не говорил. Но при каждом удобном случае бегал на окраину села, на опушку леса, на луг, где выпасали скот, а особенно – к броду, словом, всюду, где можно было встретить бродягу. Лукас рассказывал истории о невероятных приключениях, выучил Якоба играть на пастушеской дудке и объяснил, как устроены корабли и как находят путь по звездам. Того, что знал Лукас, не знал даже приходской священник, и слушать его было гораздо интереснее, чем воскресные проповеди. Якоб вспомнил шутки и байки Лукаса и снова сжал губы. Ни за что… никогда… ничего он не скажет.

– Якоб, – позвала Агнета, вытирая руки о передник. – Сходи во двор, принеси еще дров. Я, пожалуй, пирог заведу.

Якоб поплелся к поленнице у самой ограды. Подергал сучок на одном из поленьев. Послушал чириканье воробьев под навесом. Принялся набирать аккуратно наколотые дрова. Двигался он медленно. Уходить обратно в дом не хотелось.

Кто-то осторожно постучал. Быстро сложив дрова обратно под навес, мальчик бегом припустил к воротам, надеясь, что мать не услышала стук с первого раза и что он сможет с кем-то поговорить.

У ворот стояла Метте.

– Метте? – удивился Якоб. – Что-то случилось?

Девушка кивнула, опасливо оглянулась по сторонам, взяла Якоба за руку и быстро вывела наружу.

– Беда случилась! – торопливо заговорила она. – С Лукасом беда. Он просит, чтобы ты кольцо ему принес. То кольцо, помнишь? Как будто золотое, а на деле медное. Ну, что он тебе дал.

– Откуда Лукас взялся? – Якоб сделал вид, что очень удивлен. – Он же давно ушел из наших мест.

– Да вот взялся на свою голову, – вздохнула Метте.

– Лукас мне ничего не давал, – Якоб исподлобья глянул на девушку. – То кольцо я нашел. Оно и в самом деле медное, я его маме отдал. А уйти я никуда не могу, я наказан.

– Значит, пропадать теперь Лукасу, – Метте затеребила рукав шубки. – Уж больно разгневан на него господин барон. Он почему-то решил, что это кольцо Лукас украл. Как же нам быть теперь?!

Метте вытерла слезы, блеснувшие в глазах.

И вдруг просияла.

– Послушай! Давай сейчас поедем к госпоже баронессе! – она взяла Якоба за руку. – Ты расскажешь ей, как нашел это злосчастное кольцо, и она сумеет убедить нашего господина. А я потом отвезу тебя домой и сама все объясню твоему отцу.

– Нужно маме сказать, – ответил Якоб.

– Некогда! – Метте крепче ухватила его за руку и потащила за собой. – Время дорого, Якоб! Вот-вот Лукаса на костер поволокут или еще чего хуже придумают!

XII

Тихо. Светло. Как светло и солнечно на душе! Элеонора посмотрелась в зеркало и показала отражению розовый язычок. Ей хотелось смеяться, летать по всем покоям замка, проказничать.

А почему бы нет? Почему не подняться бегом на самую высокую башню? Увидеть сверху всю округу и, возможно, – рыжее пламя, движущееся между сугробов.

Молодая женщина, счастливо улыбаясь, подбежала к двери. Распахнула ее. И отступила, изменившись в лице.

На пороге стоял барон. Взгляд его не предвещал ничего доброго.

– Куда-то собрались? – спросил он, наступая на Элеонору и почти втолкнув ее обратно в комнату.

– Я хотела подняться на главную башню – подышать свежим воздухом и посмотреть округу, – вскинула голову баронесса. – Надеюсь, в этом нет ничего преступного!

– Смотря что вы хотели увидеть, – барон конвульсивно дернул щекой.

– Значит, муж имеет право уехать на охоту, даже не предупредив жену, а она не вольна выйти из своей комнаты?! – негодующе спросила Элеонора.

Барон глумливо рассмеялся.

– Не сидится в господских покоях после того, как посиделось на мужицком лемехе? Ну-ка, расскажите, сударыня, сколько раз вас возделал сегодняшней ночью рыжий урод? Вам сладко было валяться в грязи?

Элеонора изо всех сил ударила барона по лицу:

– Животное!

Свен Глобе ухватил ее за руку и вывернул так, что она вскрикнула от боли.

– Поздно разыгрывать знатную госпожу! – зло проговорил он. – Мы слишком далеко от столицы, и вы слишком далеко зашли в своих шалостях.

– Полагаете, никто не узнает о вашем произволе? – прерывисто проговорила Элеонора.

– Да кто ты такая? – барон еще сильнее заломил ей руку. – В этих местах моя власть выше королевской. Ты полностью в моей воле.

Он отшвырнул Элеонору так, что она ударилась головой о кресло и со стоном упала на пол.

– Когда я узнал, что ты испоганила мое благородное имя, первым желанием было отдать тебя пыточникам из замковой темницы, – подойдя к жене и глядя на нее сверху вниз, сказал барон. – Пусть бы ребята потешились. Какая разница, кто еще после бродяги? Но потом… – он нагнулся и за волосы приподнял Элеонору.

Та стиснула зубы, что снова не застонать.

– Потом я решил быть милосердным, – проговорил барон, с какой-то безумной и жуткой сладостью произнеся последнее слово, – хотя ты этого не заслуживаешь. Твоя смерть будет сравнительно легкой – после того, как увидишь казнь своего рыжего обожателя. Вот уж ему легкой кончины не обещаю.

Барон оттолкнул Элеонору и вышел из комнаты, с силой захлопнув дверь.

Баронесса попыталась встать. Голова кружилась. Все плыло перед глазами. Ухватившись за ручку кресла, она с трудом перебралась в него.

Как муж узнал о Лукасе? Не может быть, чтобы тертый жизнью бродяга оказался неосторожен и позволил заметить себя слугам. А если даже кто-то и видел его возле опочивальни баронессы, с чего решил, что это свидание, а не визит ночного воришки? Однако барон вел себя так, будто все знал наверняка. Действительно знал? Или ухватился за удобный предлог?

Дверь снова отворилась, на этот раз тихо. Вошла Метте, держа в руках маленький поднос. Один из игравших в комнате солнечных лучей упал на оправленный в золото хрустальный кубок.

– Метте, подойди сюда, – с трудом проговорила баронесса, обрадованная появлением девушки. – Помоги мне.

– Что с вами, госпожа? – забеспокоилась Метте. – Что случилось?

Она поднесла Элеоноре кубок.

– Вот, выпейте! Вам легче станет. Я пока подушку принесу.

Дрожащими руками Элеонора взяла питье.

– Спасибо, милая…

И вдруг осеклась, заметив, как смотрит на нее Метте.

Девушка поняла ошибку и быстро опустила глаза, но было поздно.

– Что ты принесла? – спросила баронесса, ставя кубок на стол. – Я не просила пить.

Девушка несколько мгновений стояла на месте, будто что-то обдумывая. Потом вскинула на баронессу равнодушный, ничего не выражающий взгляд. По-хозяйски подошла к креслу и заговорила, опершись коленом о ручку.

– Такое, значит, дело. Вам все одно помирать, а господин очень на вас зол. Такую хочет горькую муку придумать, чтобы уж горше некуда. Так что лучше сделать по-моему.

Элеонора смотрела на Метте так, словно впервые ее увидела.

– Не может быть, чтобы ты, Метте… Именно ты… Нет!

– Да! – зло отозвалась девушка. – Я сказала господину про Лукаса! Оно нетрудно понять, что творилось в вашей спальне. Что, я голоса его не знаю? Да и нет больше никого во всей округе, кто осмелился бы вот так прийти к знатной госпоже.

– Что же я сделала тебе, Метте, что ты меня предала? – баронесса сжала пальцами виски.

– И не предательство это вовсе! – Метте с силой одернула фартук. – Вы просто никудышняя жена! Ему другая нужна!

– Метте, – Элеонора грустно взглянула на нее. – Ты надеешься стать баронессой Глобе?!

– Конечно, нет! – коротко, истерично хохотнула девушка. – Но со мной ему лучше, чем с вами.

– Лучше? – баронесса не верила ушам. – Как давно?

– Да вы что, не понимаете?! Мы вместе с третьего дня, как я в замок попала. Не нужны вы ему. Вас не станет – я сделаюсь хозяйкой, а что не венчанной, так то Бог простит!

– Метте, – попыталась вразумить ее Элеонора, – Свену Глобе не нужны ни жена, ни любовница. Жен он убивает, а наложницу-игрушку новую найдет, и ни одной женщине не быть хозяйкой ни этого замка, ни других его владений. Одумайся! Ты ведь и себя на муки и смерть обрекаешь!

– Говорите, говорите, – усмехнулась Метте, – Да только вам меня не заговорить!

Она схватила со столика бокал, коленом притиснула баронессу к спинке кресла, а свободной рукой вцепилась ей в горло, принуждая открыть рот:

– Лучше сделать по-моему!

XIII

– Как ты его упустила? – крикнул Бертель заплаканной Агнете. – Почему разрешила уйти? Я же велел!

– Да не отпускала я его! – всхлипнула Агнета. – За дровами на двор послала, только и всего. Мальчик наш не вернулся…

Она уткнулась лицом в фартук и снова затряслась от рыданий.

– Прав я был, беда вокруг ходит, – Бертель стукнул кулаком о дверной косяк. – Это все рыжий дьявол. Видно, и вправду Йенс видел его на мосту. Лукас вернулся. Это он забрал Якоба.

– Зачем ему наш сын?! – в голос заплакала Агнета.

– Почем я знаю? – угрюмо сказал Бертель. – Но это все как-то связано: бродяга, Якоб, кольцо. Я это кольцо в Лукасе в живом расплавлю!

Он ушел в сени. Вернулся, держа в руках топор.

– Людей надо поднимать. Пойдем на поиски. Жди, жена. Устроим облаву на рыжего волка. Я уж сделаю так, что ему ад светлым раем покажется.

Бертель выскочил на улицу. Солнце перевалило зенит, на снег легли первые предвечерние тени. Крестьянин быстро подошел к дому Йенса, забарабанил кулаками в ворота.

– Кто там? – раздался настороженный голос.

– Это я! Открывай, Йенс! – закричал Бертель.

Калитка приотворилась.

– Что такое?

Бертель схватил Йенса и вытащил на улицу.

– Якоб пропал, – объявил он. – Не иначе как увел бродяга Лукас. Он и вправду вернулся. Не зря ты говорил, что видел его.

– Ты уверен? – испуганно заморгал Йенс.

– Да! Что-то не то творится. Давай, Йенс, помоги мне! Пройди по соседям, скажи, чтобы собирались на облаву. Я прямиком к церкви, ударю в колокол. Надо найти ребенка и уничтожить рыжего дьявола.

– А! Теперь ты тоже согласен, что это дьявол?! – затараторил Йенс. – А когда я говорил, ты не верил…

– Согласен,– прервал его Бертель. – Только не теряй время. Веди людей к церкви.

И сам побежал туда же.

– Отец Мартин! – крикнул Бертель, врываясь в церковь. – Помогите! Мой сын пропал! Хочу позвать людей на поиски. Позвольте ударить в колокол!

– Господи помилуй! – перекрестился священник. – Ты уверен, что он не удрал на реку с друзьями?

– Нет, святой отец. Я его наказал, велел дома сидеть. Якоб меня бы не ослушался. Увели его. Искать надо!

– Хорошо, – кивнул священник. – Созывай людей.

Бертель взбежал по узкой лестнице на деревянную башенку, стоявшую возле церкви и служившую колокольней. Роль пономаря по очереди исполняли отцы семейств, это являлось честью и обязанностью одновременно, так что с колоколом Бертелю справиться было нетрудно.

Тревожный перезвон и красноречие Йенса, приплетшего к исчезновению мальчика самые невероятные ужасы, собрали у церкви всех мужчин села. Предупрежденные Бертелевым приятелем, они прихватили с собой топоры, охотничьи ножи, увесистые дубины.

Бертель оглядел собравшихся и почувствовал, что вдохновенная речь, рожденная гневом и звучавшая все это время в его голове, куда-то исчезла.

– Якоб пропал, а рыжий бродяга появился, – сбивчиво заявил он, зачем-то стащив с головы шапку и поспешно снова надевая ее. – Искать надо обоих. Быстрее найти. Пока Якоб еще живой… Может, еще жив…

Голос Бертеля задрожал, он замотал головой, сжал кулаки, глотая воздух, но не удержался. Из глаз покатились слезы.

– Погодите, – заговорил отец Мартин. – Не теряйте голову, вы все. Лукаса давно никто не видел. Чтобы найти твоего сына, Бертель, надо сообразить, куда мальчик мог пойти и с кем.

– Да что там говорить! – закричал Йенс, в толпе становившийся храбрым, как викинг. – Бертель, мы с тобой! Святым Олуфом клянусь, найдем Якоба! А Лукасу – смерть!

– Смерть! – подхватили крестьяне, потрясая дубинами и топорами.

Разразись в это самое мгновение на этом месте Страшный суд, никто из них не смог бы толком ответить на вопрос: «Что сделал тебе Лукас, что ты его так ненавидишь и готов растерзать, даже не выясняя, в чем его вина?». Пожалуй, наиболее внятным был бы ответ: «А чего он?!..».

В самом деле, а чего он такой странный? Чего всегда один? Чего не обзавелся семьей и домом, а шастает по дорогам земным, словно так и надо?

Спасти ребенка – богоугодно и по-человечески правильно, но гораздо больше воодушевила крестьян мысль о возмездии. Она всегда великолепно воспламеняет кровь. Важно уже не выручить одного, а наказать другого. Если Якоб найдется живым и невредимым и выяснится, что он просто убежал поиграть, многие из ищущих будут жестоко разочарованы. Ибо сейчас они отправляются искать не мальчика, а рыжего бродягу. Смерть тебе, Лукас!

XIV

– Смотри ты! Ненормальный!

На багровой физиономии с шишковатым носом и толстыми, как подушки, губами отразилось добродушное удивление. Обладатель физиономии присел на корточки перед Якобом и с тем же добродушно-удивленным видом дотронулся до железной скобы, охватившей шею мальчика.

Помощник шишковатого носа, сидевший в другом углу камеры, на каменной приступке, поддакивающее хихикнул.

– Фу! – пыточник брезгливо отдернул руку. – Она заржавела от крови и слез. Не представляешь, как много плакало в ней крепких мужчин. Хочешь выдержать то, чего они не вынесли? Ты, точно, ненормальный.

Пыточник причмокнул толстыми губами.

– Скажи господину барону о кольце и беги к мамке, – по лицу пыточника, словно масло по блину, расплылась улыбка. – Она, верно, с ума сходит, не знает, куда кинуться, где тебя искать.

Он ближе придвинулся к мальчику. Прикованный Якоб вжался в стену, но продолжал молчать.

– Довольно! – барон Глобе подался вперед в своем кресле. – Познакомь его с дыбой!

Пыточник не спеша ощупал плечи и руки мальчика.

– Как хотите, господин, – покачал он головой, – но дыбы ему не вынести. И раскаленного железа тоже. Поверьте моему опыту.

– Кнут? – задумчиво продолжил он. – Если по-настоящему – хребет переломим, а вполсилы – он, опять же, ничего не скажет.

– Что-то ты неожиданно душой умилился, Финафенг, – хмуро взглянул на него барон. – Смотри, как бы самому с кнутом не поздороваться.

– Если господин желает убить мальца, на то его воля, – поднялся пыточник. – А если что-то узнать надо, то ваш ничтожный раб предлагает «змею».

– Слишком долго! – левая щека барона дергалась от обуревавшего его нетерпения.

– Что вы, господин! – пыточник закачал головой, словно китайский болванчик. – Он скоро заговорит, не по своей воле, так в бреду. Полезная пытка. От других люди слишком много кричат, а от этой начинают разговаривать.

– Делай, как знаешь, – барон быстро встал, – но заставь его говорить. Я мог бы без труда забрать кольцо, но как знать, оно ли это? Пока я все не выясню, толку от него мало.

– Здесь душно, – добавил он. – Начнет говорить – позовешь.

И вышел из пыточной.

– Видать, ты важная птица, – сказал пыточник, укорачивая цепи, на которых висел Якоб. – Что за кольцо? Самому любопытно.

Он подкрутил скобу так, чтобы голова мальчика пришлась под вделанную в стену бронзовую змею.

– Прекрасно! – пыточник отступил на шаг, любуясь своей работой, словно художник картиной. – Эй, болван, не зевай! – обратился он к помощнику. – Помой мальцу голову!

Помощник, приземистый, почти квадратный детина, встал, отряхнул пыль со штанов и повернул какой-то рычаг.

Что-то зашипело. Из раскрытой бронзовой пасти на темя Якоба упала капля ледяной воды.

Мальчик вздрогнул.

– Ага! – довольно кивнул пыточник. – Скоро ты начнешь дрожать без перерыва. А что будет твориться с твоей головой, я даже рассказать не сумею. Пока еще не поздно, давай-ка признаемся во всем господину, и – беги, играй в снежки! На дворе – красота!

Якоб с отчаянием взглянул на палача, но не издал ни звука.

– Как хочешь, – пыточник пожал плечами.

Напевая что-то себе под нос, он направился в противоположный угол камеры с намерением растянуться на соломенном тюфяке.

Он был на полпути к желанной цели, как снаружи раздался ужасающий грохот. Дверь как будто хотели высадить тараном.

– Черт! Что это?! Кто там? – крикнул пыточник.

Дверь отворилась. От порыва ветра факелы в камере погасли.

– Болван! – заорал пыточник. – Быстро, свет!

Помощник засуетился, громко сопя, защелкал кресалом. Наконец факел вспыхнул, осветив камеру.

Дверь была закрыта.

– Пойди, посмотри, что там, – велел пыточник.

Но помощник его не слышал. Разинув рот, с выпученными глазами, он ткнул факелом в сторону стены, где висел мальчик.

Пыточник обернулся, издал сдавленный крик и попятился на обмякших ногах.

Вместо мальчика у стены висел молодой рыжеволосый мужчина. Ледяные капли падали на его темя, разлетались крошечными брызгами и шипя, скатывались по обнаженной груди, на которой вспыхивали алые блики. Поймав ошарашенный взгляд истязателей, он широко улыбнулся, потянул цепь и выдернул из стены крюк, на котором та держалась.

Это было последнее, что увидел пыточник. Его помощник, не в силах вместить происходящее, выронил факел, и в камере снова стало темно.

XV

– Защити нас, святой Олуф!

Слуга пугливо перекрестился. Барон выхватил из его рук факел и поднес ближе к телам, валявшимся на полу пыточной. Огонь отразился в луже темной крови.

Пыточник и его помощник лежали с перерезанными глотками.

– Господин, – сглотнув, сказал слуга. – Посмотрите!

Он показал на выдернутый из стены крюк и со страхом в голосе прибавил:

– Человек так не смог бы.

– Это не человек, – отозвался барон. – Ублюдок дьявола, колдун. Пора стереть его с лица земли! А Метте иногда стоит послушать. Бродяга все-таки пришел за мальчишкой. Попалась рыбка в сеть.

– Закрыть ворота! – приказал он слуге. – Поднять мост! Позови ко мне начальника стражи! Ты что, оглох?! – заорал он без всякого перехода и, схватив со стены плетку, огрел ею парня. – Живо!

Скривившись от боли, слуга кинулся выполнять приказы.

Замок наполнился тревожными голосами, топотом ног, лязгом оружия, визгом и скрежетом поднимавших мост рычагов. Начальник стражи сорвал голос, рассылая воинов по всем этажам и переходам. В начинавших сгущаться зимних сумерках метались факелы, отчаянно лаяли псы, которых спустили в надежде взять след бродяги, с шумом вспархивали потревоженные голуби. А на фоне быстро темнеющего неба четко вырисовывался силуэт барона Свена Глобе. Он поднялся на открытую галерею главной башни и наблюдал за действиями своих людей.

Внимание барона привлекли огни на берегу реки и в лесу за селом. Глобе злорадно ухмыльнулся.

– Молодец девка! Верно сообразила, что мальчишку надо увести. Ну, Лукас, теперь все против тебя – и благородная кровь, и мужичье. И все одно тебе не жить.

Однако время шло, а поиски успеха не имели.

– Господин, похоже, его нигде нет, – осмелился доложить начальник стражи.

Барон ударил его кулаком в лицо.

– Ложь! Бродяга в замке! Приведите сюда мою жену!

– Эй, Лукас! – крикнул он в быстро темнеющее пространство. – Говорят, ты сам дьявол! Значит, услышишь, где бы ни находился! Хочешь застать свою подстилку еще живой, приходи сюда, на галерею! Я готов обменять ее на кольцо Нифлунгов! Только настоящее, без обмана!

– Господин… – раздался сзади робкий голос.

Барон резко обернулся. Бледный как мел слуга, бывший с ним в пыточной, пролепетал:

– Госпожу баронессу… не могут найти… А там, в покоях госпожи… только Метте… она мертвая…

И согнулся, словно от колик в животе.

– Какие чудесные вести! – на лице барона появилась леденящая улыбка. – Как же мне отблагодарить тебя? Может быть, вот так?!

Свен Глобе схватил слугу, рывком поднял в воздух и сбросил с башни.

– Хороший слуга не говорит то, что господин не желает слышать, – заключил он, когда смолк пронзительный крик и тело ударилось о булыжники замкового двора.

Свен Глобе отряхнул перчатки.

Сверху послышалось насмешливое курлыканье, словно скворец дразнился. Барон поднял глаза.

На крыше башни сидел Лукас и с интересом наблюдал за суматохой во дворе.

– Так ты всех своих людей переведешь, господин барон, – проговорил он, по-птичьи склонив голову набок. – Не с кем будет на облаву ходить.

– Сюда! Ко мне! – закричал барон. – Стреляйте в него! Убейте рыжего ублюдка!

– Ты боишься, господин барон? – Лукас потянулся, будто все происходившее его никак не касалось. – Тебе виднее, конечно. А я, между прочим, выкуп принес. За прекрасную госпожу Элеонору. Держи, владетельный барон Глобе, свое кольцо и золото цвергов впридачу! Держи, если удержишь.

Бродяга вскочил и швырнул в барона какой-то продолговатый предмет, странно похожий на зверька с коротким толстым хвостом.

Диковинное оружие угодило прямо в лоб грозного владельца замка. Свен Глобе зашатался и беззвучно полетел вниз. В полете он встретился со стрелами, которые стражники выпустили в Лукаса.

Одна стрела до половины вошла в ногу барона. Другая выбила глаз.

XVI

– Пора домой поворачивать, Бертель!

Йенс провел по лицу мокрой рукавицей. Оба приятеля вымокли с головы до ног, как, впрочем, и все, кто искал мальчика. Проваливаться в сугробы и ловить за шиворот комья снега, падавшие с веток, не самое приятное занятие. Но при свете дня вытерпеть его еще можно. Другое дело – ночь.

– Пора поворачивать! – стараясь не глядеть на Бертеля, Йенс сочувственно похлопал его по плечу и двинулся к дороге.

– Уходи! – крикнул Бертель. – А я буду искать, хотя бы мне пропасть в этом лесу!

– Что ты найдешь в ночном лесу, кроме троллей?! – остановился Йенс. –Вернись домой! Завтра, на свежую голову, что-нибудь придумаем. Поедем в город, обратимся к королевскому судье, к епископу… Кто-то должен помочь.

– Да, – горько усмехнулся Бертель. – Как в той сказке про крестьянина. Только король-Один да пастырь-Хёнир не больно-то крестьянину помогли. А Локи сам оказался дьяволом, утащившим моего сына.

Его трясло от холода и шатало от усталости, но он упрямо повернул в сторону леса.

Йенс с досадой плюнул на дорогу.

– Черт с тобой! Подожди, я приведу людей. Уговорю их, не откажут.

Через некоторое время он привел с десяток человек, согласившихся продолжить поиски Якоба. Осипшими на морозе голосами они толковали о направлении поисков.

– Смотрите-ка! – сказал вдруг один из крестьян, показывая в сторону замка. – Там что-то творится.

На стенах и башнях мелькали огни. Чувствовалась тревога.

– Стойте! – Бертель вдруг сообразил, что они все ходят вокруг Цвергова брода, а в той стороне, где замок, даже не пытались искать. – Надо прочесать дорогу к замку.

– Бертель, не дури! – пританцовывая от холода, запротестовал Йенс. – Если нас с топорами да рогатинами увидят возле замка, никому не поздоровится. Господин барон не станет разбираться, что мы тут делаем. Да и толку в этом нет. Лукас туда бы не пошел. В той стороне ему, кроме смерти, искать нечего.

– А если он ее и ищет? – Бертель снова вспомнил, как Лукас зашивал себе рот. – Свою. Или чужую…

Он еще раз посмотрел на башни замка, где мелькали огни.

– Надо хотя бы до половины дороги посмотреть, а там решим, что дальше делать.

Отряд повернул к замку. Шли, не разговаривая, держась обочины, готовые, как только покажется разъезд замковой стражи, кинуться в подступавшие к дороге заросли сухих колючих ветвей, которые летом станут боярышником и бузиной.

Вдруг Бертель, шедший впереди, подал знак остановиться. Кто-то торопливо двигался им навстречу. Бертель вгляделся в темноту и сдавленно вскрикнул:

– Якоб!

– Отец!

Мальчик бросился к нему. Бертель подхватил сына, дрожа всем телом, прижал к себе и повторил, будто не веря:

– Якоб…

– Ты где был?! – спросил подскочивший Йенс.

– В замке, – ответил Якоб.

– Тебя что, Лукас туда отвел? – не поверил Йенс.

Якоб мотнул головой.

– Лукас меня из замка вывел. А отвела Метте. Она совсем не такая добрая, как прикидывается. Она меня в замок заманила. Ей господин барон приказал.

– Зачем? – не понял Йенс.

– Не знаю, – он посмотрел на отца взглядом, в котором читалось: «Сам всё знаешь».

И добавил:

– Господин барон – он очень злой. На всех злой. Если бы не Лукас, мне бы смерть…

– А как же бродяга оказался в замке? – не унимался Йенс.

– Не знаю, – честно признался Якоб. – Но спас меня он. Когда из замка выводил, сказал, что хотел прийти раньше, но не мог. Ему какой-то выкуп надо было раздобыть, чтобы освободить одну розу в Мидгарде(8) и двух репьев в Асгарде. Он так сказал. А что это значит? – Якоб посмотрел на отца.

Бертель не ответил. Только крепче прижал к себе сына, смотря в сторону замка, где все еще продолжали метаться огни и тени.

XVII

– Не плачь, госпожа баронесса, – Лукас дотронулся губами до щеки Элеоноры, ловя слезинку. – Знатные дамы не плачут из-за простых бродяг.

Они стояли возле валуна с танцующей парой, на том самом месте, где встретились в первый раз.

– Будь ты простым бродягой, у меня была бы надежда свидеться снова, – грустно улыбнулась Элеонора. – Я постаралась бы тебя подкупить, улестить, усовестить. Но есть ли совесть у ветра? Различает ли огонь добро и зло? Останется ли ас в мире смертных?

– Ас я только по прозванию, – возразил Лукас. – Моя природа принадлежит всем мирам, миру смертных тоже. А вот бродяга из меня непритворный. У меня вот тут, – он ткнул себя в зад, – вечно что-то колет, не дает долго на месте сидеть. А когда же ты, госпожа баронесса, поняла, кто этот рыжий мошенник, столь неучтиво вломившийся в твою жизнь?

– Когда этот рыжий мошенник столь неучтиво убил моего мужа выдрой, полной золота. Да еще с кольцом на лапе. Многое, что казалось до этого необъяснимым, разъяснилось само собой. Это и есть кольцо Нифлунгов?

– Не совсем, – ответил Лукас. – Настоящее – другое. Но в Девяти мирах верят, что кольцо Нифлунгов должно быть золотым. А если во что-то веришь, оно начинает жить. К добру или худу, но всегда по-настоящему.

– Тогда я буду верить, что мы встретимся.

Элеонора прижалась к горячей груди, провела по ней рукой.

– По легендам я представляла тебя совсем другим. Ты больше похож на бога эллинов.

Она всмотрелась в лицо Лукаса.

– Не могу поверить, что это ты начнешь Рагнарёк.

– Я его уже начал! В твоем замке.

– Да. Спасибо, что не сжег его и не прикончил стражу! Мне было бы жаль бедных воинов. Они всего лишь выполняли приказы своего господина.

– Жестокий бродяга! Добрая госпожа! – усмехнулся Лукас. – А кто, между тем, так умело отбился от Метте, что ее посчитали мертвой, когда же она очнулась, выяснилось, что девица не в себе?

– Бедняжка, – вздохнула Элеонора. – Мне ее жаль. Я позабочусь о ней. Это вышло случайно. Я не думала, что смогу так сильно ее ударить.

– Ты сильнее, чем думаешь, – сказал Лукас. – Потому я и выбрал тебя для этой истории. Мне нравится твоя сила. А Рагнарёк…

Он наклонился к ее уху:

– Скажу по секрету – Рагнарёк придумали ваши священники. Конец света, мир в огне, злой дьявол на корабле с мертвецами, добрый бог, возвращающийся из преисподней. Узнаешь? Правда, это величественная выдумка. Асам она нравится. Они любят слушать про Рагнарёк, когда пьют мед на своих пирах. Но еще больше им нравится слушать про приключения двух старых репьев и одного молодого рыжего бродяги, которые случаются каждый год в дни Йоля(9). Немного меняются декорации, но суть приключений остается неизменной: сделать так, чтобы миры продолжали вращаться вокруг Иггдрасиля.

Элеонора взяла прядь рыжих волос и намотала себе на нос. Оба рассмеялись.

– Продолжай вращать миры, рыжий бродяга! – сказала баронесса. – Учи любить, учи пить жизнь, как пьют доброе вино. Разве не для того приходят на землю боги? А я буду ждать и надеяться, подобно всем женщинам мира.

– Тебе не придется скучать, – Лукас обхватил ее за талию, – ведь я оставил мою памятку.

– Памятка сгорела в камине, – напомнила Элеонора.

– Прежняя. Новая будет куда долговечнее. И больше похожа на меня.

Он показал глазами на ее живот.

– Ах ты… – ахнула Элеонора, дернув его за волосы. – Рыжий плут!

– Еще какой! – засмеялся Лукас, принимаясь ее целовать.

XVIII

Кровать они сломали на третью ночь нового года.

Как это случилось, Бертель не понял. Сработанное им еще к свадьбе супружеское ложе казалось прочным, как Ноев ковчег. Но, видно, с таким жаром занялись они друг другом, что ковчег не выдержал и рухнул. Перина съехала на пол, стряхнув с себя «единую плоть».

Бертель ойкнул. Агнета наугад погладила супруга.

– Ушибся? – спросила она.

– Нет, – рассеянно ответил Бертель. – Вспомнил кое-что.

А вспомнил он слова представшего ему в ночном видении Лукаса про сломанную кровать и жертву.

– Одно уже есть, – пробормотал он.

– Что есть? – не поняла Агнета.

– Кровать, – перед мысленным взором крестьянина все еще стоял полыхавший алым пламенем бродяга. – Послушай, жена, а та вышивка, что госпоже баронессе понравилась, – ну, та сказка о Локи и крестьянском сыне… какое там имя?

– Да ну тебя! – потянулась Агнета. – Не хочу вспоминать. Я вот завтра закончу медальон для госпожи, покажу тебе. Он красивый!

– Это важно, – настаивал Бертель. – Скажи!

– Лукас, – буркнула Агнета, не знавшая, как поведет себя муж, услышав снова это имя.

– Правильно! – вскочил Бертель. – Рогатый месяц, кольцо, сказка… Все правильно, слава святому Олуфу!

– Ты какой-то странный, муженек, – осторожно заметила Агнета. – Не ушибся?

Вместо ответа Бертель жарко чмокнул жену и ринулся к двери. На пороге остановился и предупредил не успевшую открыть рот Агнету:

– На кухню не ходи пока! Жди здесь. Я скоро вернусь и все тебе расскажу. Все-все! Не бойся! Хорошее услышишь.

Вбежав в кухню, Бертель запер дверь и быстро разжег огонь в очаге. Подождал, пока пламя станет ровным, налил красное пиво в свою праздничную кружку, отрезал лучший кусок от припасенного к праздничным дням окорока.

С сильно бьющимся сердцем подошел к очагу и отдал красно-золотому пламени пиво и мясо. Огонь вспыхнул ярче, зашипел, поглощая подношение.

– Извини, если что не так, – развел руками Бертель, обращаясь к пламени. – Я человек неученый, не знаю, как тебе дары приносят. Но, думаю, от пива и мяса ни один мужчина не откажется. Мы…это… кровать сломали. Так если не откажешься от моего подношения, может, исполнишь, что обещал? Насчет второго сына? А там, может, и третьего? Сам же говорил: огонь в мужчине и в женщине, а у нас с Агнетой огня на семерых хватит! У тебя, конечно, обида на меня может остаться, я же тебя убить хотел. Но это потому что не знал ничего. Только сейчас понял – и про кольцо, и про все. Кольцо я теперь пуще глаза хранить буду и никому ничего не скажу. Вроде как догадался: если про него молчат, то оно силу не потеряет и у нас урожай всегда будет. Дождь и солнце для зерна. Так я – язык за зубами, клянусь святым Олуфом!

Бертель перевел дух.

– В общем, – заключил он, – вел я себя как дурак, признаю. Но на обещание твое надеюсь крепко. Все мы здесь дураки, хоть и на разный лад. Зато теперь знаю: тебе до этого дела нет. Ведь ты не Один и не Тор. Ты – Локи!

1. Святой Олуф – Олаф Трюггвасон (правил с 995 по 1000 гг.), конунг, при котором произошла христианизация Норвегии и Исландии. В Норвегии христианство вводилось насильственными методами, с язычниками сурово расправлялись, что в немалой степени содействовало мятежу против конунга и его гибели в битве при Свольдре в 1000 году. Олаф Трюггвасон канонизирован католической церковью, почитается как покровитель Норвегии, патрон Исландии и чудотворец. О нем сохранилось немало легенд. Олуф – диалектное произношение имени.

2. Кольцо Нифлунгов (Нибелунгов) – кольцо из сокровищ карлика Андвари. Локи отобрал у Андвари кольцо вместе с другим золотом, когда искал, чем заплатить виру (выкуп) за убийство выдры, оказавшейся сыном колдуна Хрейдмара. Колдун взял в плен трех странствующих асов – Одина, Хёнира и Локи, потребовав возместить гибель своего сына. По условию, асы должны были набить шкуру выдры золотом, а также покрыть ее золотом снаружи. Андвари, чье золото конфисковал в свою пользу злокозненный ас, просил оставить ему волшебное кольцо, но Локи забрал и его. Тогда Андвари проклял кольцо. С тех пор оно приносило своим владельцам гибель. Вместе с тем, кольцо Нифлунгов, прозванное так потому, что им обладали представители легендарного рода (племени) Нифлунгов (Нибелунгов), несет на себе (подобно кольцу Одина Драупнир) отчетливые признаки древнего талисмана, дарующего изобилие и плодородие. В тексте акцент сделан на этом его значении.

3. Локия (лофия) – талисман в виде человечка. По старому скандинавскому поверью, приносил удачу в делах с сомнительным исходом (во время суда, в торговых делах, спорах на заклад и тому подобное).

4. Турсы – великаны, воплощение зла, противостоящие асам – воплощению добра.

5. Во время путешествия Тора в Утгард, о котором рассказывается в «Младшей Эдде», Локи соревновался с Логе, слугой правителя Утгарда, в том, кто быстрее съест поданную во время пира еду. Хотя Локи отличается отменным аппетитом, он проиграл: пока он доедал лежавшее в миске мясо, Логе успел съесть и мясо, и миску. Правитель Утгарда объяснил, что Логе – огонь, и не имеет себе равных в поедании чего-либо. Логе и правитель Утгарда (имя которого – Утгарда-Локи) рассматриваются исследователями скандинавской мифологии как ипостаси Локи.

6. Херсир – владетель области в средневековой Норвегии.

7. Лив и Ливтрасир («жизнь» и «пышущий жизнью», др.-исл.) – супружеская чета, которая во время Рагнарёка– гибели мира – спасется от смертельной стужи (согласно «Речам Вафтруднира», «Старшая Эдда») или мирового пламени (согласно «Младшей Эдде») в роще Ходдмимир. От них вновь пойдет человеческий род.

8. Мидгард – «срединный мир», т.е. мир, населённый людьми (в отличие от Асгарда – «верхнего мира», обиталища богов, и Хельхейма – подземного мира, царства мертвых).

9. Имеются в виду Один, Хёнир и Локи, три странствующих аса, путешествия которых часто служат завязкой для мифов и легенд.

10. Иггдрасиль – гигантский ясень, соединяющий верхний, средний и нижний миры, древо судьбы и жизни. Его название переводится как «конь Игга» (Игг – одно из имен Одина) и, таким образом, мировое древо скандинавской мифологии оказывается тесно связано с верховным асом, который в своей функции небесного шамана путешествует по мирам.

Дорога историй

Жил-был Локи... нет, не из скандинавских мифов и не из фильмов Марвел. Этот Локи похож, скорее, на старого индейца, что сидит на пороге своего дома в старой полотняной рубахе и коротких штанах, соломенной шляпе и таких же сандалиях на босу ногу, ладит мотыгу или плетет корзину, а кругом носятся, дерутся и играют его внуки. Старого индейца считают хвастуном и комедиантом, он – главный персонаж здешних баек, и никому невдомек, что этот чудаковатый старик и есть нагуаль(1), что он сам по себе – иная реальность, и время от времени создает новые миры. Пришло время познакомиться и с этим Локи.

Локи и Ничего

Вначале ничего не было. Был только Локи. Ничего появилось потом. Как-то Локи стало скучно. Он посмотрел вокруг и подумал: «Ничего нет!». И принялся колдовать, он же все-таки маг и волшебник. Он колдовал, колдовал, а когда увидел, что наколдовал, то громко заявил: «Ничего так получилось!».

Оспорить это утверждение было некому. Другие боги еще не появились, а Ничего было довольно уже тем, что оно есть.

Однако недолго Локи радовался. Ничего оказалось совсем неинтересным. Спросишь его: «Как дела?». А оно в ответ: «Ничего». Полюбопытствуешь: «Что нового?». В ответ опять: «Да так, ничего». Захочешь, чтобы тебя похвалили, спросишь: «Ну как я сегодня выгляжу?» – «Ничего». Скоро Локи понял, что Ничего ему мало, и захотел хоть что-нибудь.

Локи и Что-Нибудь

Локи снова принялся колдовать. Ничего еще ни разу не видело колдовства и на всякий случай спряталось. Ведь колдовство могло оказаться страшным, зубастым и проголодавшимся. Но Локи просто сидел и смотрел в небо, которого еще не было, а потом просто дремал, закинув руки за голову, в траве, которая еще не росла.

«Ничего у него не получится!» – подумало Ничего.

Тут Локи проснулся, встал, отряхнул штаны от несуществующих травинок и заявил:

– Что-нибудь да получится.

И Ничего увидело... Что-Нибудь. Оно не поверило своим глазам, но глаза стояли на своем. Вот вам Что и вот вам Нибудь. Примечательная, между прочим, пара. Что получился высоким, худым и прямым, как жердь. У него были волосы до плеч и нервическое выражение лица. Нибудь вышел круглым лысым коротышкой с благожелательной улыбкой.

– Что происходит? — раздраженно спросил Что, вертя головой во все стороны. – Что за непорядок? Почему здесь ничего нет?

– Я есть, – обиженно отозвалось Ничего, выходя из своего укрытия.

– Что вы хотите этим сказать? – еще более нервически спросил Что.

– Ничего... – растерялось Ничего и умолкло.

– Не будь таким невежливым, – попытался урезонить своего товарища Нибудь.

– Что?! Что такое?! – завелся Что. – Если нас пригласили в это так называемое бытие, то могли бы озаботиться создать для нас хоть что-нибудь!

– Не будь таким придирчивым! – примирительно сказал Нибудь.– Что-нибудь для нас да придумают.

– А что ты хочешь? – спросил Локи, который в это время вязал сеть.

– Что?! — воздел руки к отсутствующему небу Что. – Да чтоб я знал!

– Не будь это нескромным, – вмешался извиняющимся тоном Нибудь, – я попросил бы что-нибудь хорошее. Например, мира с товарищем, а то между нами удручающее расхождение во взглядах.

– Мир так мир,– кивнул Локи.

Потом он закончил сеть и забросил ее в окружающую пустоту.

Как Локи рыбачил

Сеть нырнула в пустоту. Та отозвалась влажным хлюпаньем и брызгами. Что нервно отряхнул костюм. Костюм был с иголочки, и Что очень им гордился. Откуда иголочка взялась, спросите вы. Так Локи всегда носит с собой иголку, обмотанную длинной ниткой. Мало ли что потребуется зашить в дороге или в колдовстве.

Некоторое время все было тихо.

– Что ты будешь делать! Даже такая ерунда, как мир, и то не для нас!

Что в негодовании дернул за пуговицу. Как уже было сказано, он очень гордился своим костюмом, поэтому дернул за пуговицу на костюме Нибудь.

– Зачем переживать? – рассудительно ответил Нибудь. – Как-нибудь дело уладится.

– Что за вздор! – отмахнулся Что.

В это самое время Ничего восторженно пискнуло:

– Ничего не вздор! Смотрите!

И ткнуло растопыренной пятерней в пустоту, которая вдруг запузырилась, заухала, пошла волнами.

– Ничего себе! – ойкнуло Ничего и хотело снова спрятаться, но тут Что встрепенулся и крикнул:

– Что мы стоим! Надо помочь!

Подбежав к Локи, он тоже стал тянуть сеть.

– Вместе что-нибудь да получится, – согласился Нибудь и принялся помогать.

Ничего сначала испугалось, потом засомневалось, потом подумало, потом решило все-таки присоединиться, но не успело ничего сделать, как сеть поддалась и выпрыгнула из пустоты со своей ношей.

– Му! – сказала ноша.

– Что? – не понял Что.

– Говорит, чтобы ее подоили, – перевел Локи. – Это корова.

– Доить коров?! – вознегодовал Что. – Да ни за что на свете!

Нибудь развел руками и сказал извиняющимся голосом:

– Что-нибудь другое – пожалуйста, но доить...

– Я ничего не умею! – замахало руками Ничего. – Мне вообще ничего не надо!

– Му! – выразительно сказала корова, и это означало: «Ну и работнички».

– Му, – согласился Локи и сел доить свой улов.

Доил он весьма проворно.

–Му? – поинтересовалась корова, подразумевая: где наловчился?

–Му-у! – хмыкнул Локи.

Выставив указательный и средний пальцы в виде рогов, он ткнул ими куда-то вниз. Корова понимающе качнула головой и высказала мнение, что в нижнем мире вообще много чему можно научиться и жаль, что этого мира нет.

– Пока нет, – ответил Локи. – Скоро будет.

– Му, – скептически заметила корова, мол, откуда возьмешь.

Локи не ответил, а принялся сбивать из молока масло и делать сыр.

Когда то и другое было готово, Локи покатил сыр по маслу. Раз покатил, другой, а на третий раз сыр подпрыгнул, как мячик, и развалился на три части. Верхняя часть осталась висеть вроде круглой крышки там, куда сыр допрыгнул, нижняя такой же круглой крышкой, только перевернутой, упала вниз, а средняя плоской тарелкой поместилась между ними. Пятнышки масла на верхней части заблестели звездами на дорогах неба, а в нижней стали призрачными огоньками на дорогах ушедших душ.

– Ну, вот вам мир, – сказал Локи, вытирая масляные руки о штаны. – Обживайте.

Корова выбрала верхнюю часть. Там она пасется на облачных лугах. Когда она идет в одну сторону, один ее рог сверкает солнечным золотом, а когда в другую – сияет лунным серебром. Играя, она носится по облакам, как малое теля, отчего случается гром. А Локи по-прежнему доит ее, делясь молоком с миром, что расположен посередине, и в том мире небесное молоко называют снегом.

Что и Нибудь, взявшись за руки, отправились в средний мир. Они, наконец, помирились, – на то он и мир, – но все-таки часто спорили. В среднем мире по-другому, видно, не бывает.

Ничего долго отнекивалось и утверждало, что ничего не хочет, но, в конце концов, решило посмотреть, что делается в нижнем мире. Правда, оно так увлеклось, что зашло гораздо ниже нижнего мира, обнаружило столь любимое им укрытие и так в нем и осталось, вполне довольное, что его, наконец-то, не беспокоят.

Локи и мировое древо

Создав мир, Локи решил заняться собственным домом. Он лепил круглые кирпичи и раскладывал под серебряным рогом небесной коровы для просушки. Под золотым рогом они растаяли бы, ведь материалом для кирпичей служил иней из инеистой бездны. Каждый раз, когда Локи доставал из нее новую порцию инея, бездна ухала: «Гинунгагап! Гинунгагап!»(2) Так ее и прозвали – Гинунгагап.

Локи работал уже довольно долго, когда вдруг кто-то пронзительно закаркал над его правым ухом. Он скосил глаза и увидел, что на плечо ему сел ворон. Птица выглядела сердитой и взъерошенной.

– А теперь то же самое, только медленно, – сказал Локи, не отрываясь от своего занятия. – И внятно.

– Мир крренится! Туда крренится, сюда крренится! – ворон захлопал крыльями и подскочил сначала на одной лапке, потом на другой, показывая, как это происходит. – Он некррепко держится в пустоте. Нибудь говорит, стоит им придумать что-то большое – дерево или медведя, он начинает рраскачиваться. Просит помочь. В мире только трава и птицы, а им хотелось бы еще что-нибудь придумать.

– Почему не помочь, – согласился Локи, поднимаясь с корточек и отряхивая руки от инея.

Он снял головную повязку, которую носил с тех пор, как однажды в его волосах запуталось время. Вы же знаете, время умеет летать подобно птицам. Вот оно летело, летело и вдруг увидело что-то, блестевшее ярче рогов небесной коровы. Время, как сороки, любит все новое, красивое и блестящее и старается забрать себе. Оно полетело еще быстрее и с размаху угодило в копну волос Локи. Угодить-то угодило, а выбраться не могло. Время так разнервничалось, пытаясь найти выход, что от этого образовались временные парадоксы.

Наконец Локи заметил, что в его волосах что-то запуталось, вытащил время и отпустил его лететь дальше. А сам с тех пор носил головную повязку. Мало ли что еще может затеряться в такой гриве.

Повязка была расшита бусинами, раковинами, цветными стеклышками и семенами всех растений, какие только есть на свете. Локи отколупнул одно семечко, отрезал ножом клок волос, завернул в него семечко и бросил в инеистую бездну. «Гинунгагап!» — снова ухнула бездна. А семечко полетело вниз и упало в самые плотные слои инея. Иней мог бы оледенить его, но семечко грели волосы Локи. Волосы были такие горячие, что могли бы сжечь его, но иней остужал их жар, превращая в приятное тепло. В колыбели тепла и влаги из семечка проклюнулся росток. Он тянулся вверх, становясь все сильнее и крепче, перерос бездну, дотянулся до неба, перерос и его и ушел в другую бездну, ту, что наверху. Росток, пока тянулся вверх, стал могучим ясенем, кроной своей охватив все пространство.

– Вот и хорошо, — сказал Локи и подвесил мир на одну из веток ясеня.

С тех пор мир перестал крениться. Что и Нибудь вздохнули с облегчением. Теперь ничто не мешало им придумывать слонов и кашалотов.

А Локи снова затянул волосы и продолжил лепить кирпичи.

Как Локи новоселье справлял

Наконец, дом был построен.

– Прревосходно! – каркнул ворон, облетев его со всех сторон.

Он был прав. Дом вышел не слишком большой, зато инеистые кирпичи превосходно охлаждали его в жару и красиво мерцали по ночам серебристыми узорами. Кровлю Локи покрыл своими волосами. Он их состриг, увязал в снопы, приладил к стропилам бечевой из тех же волос – и пожалуйста, вот вам крыша! В холод она согревала, темноту разгоняла лучше трех дюжин светильников, да еще каждый год отрастала заново, так что у Локи не было забот с ее починкой.

Небесная корова одобрительно качнула рогами, покрутила хвостом и решительно сказала:

– Му!

Что означало: «Надо справить новоселье!».

– Надо так надо, – согласился Локи и позвал старых знакомых выпить кружку-другую холодного пива.

Первым явилось Ничего.

– На новоселье принято что-нибудь дарить, – виновато улыбаясь, сказало оно, – но я подумало, Что-Нибудь у тебя и так есть. И ничего не захватило.

Ничего собиралось извиниться, но тут увидело дом, и все слова вылетели у него из головы от восхищения.

– Чудесно! – завороженно пролепетало оно. – Я ничего подобного еще не видело.

Ничего подошло ближе и нерешительно спросило:

– Ничего, если я его потрогаю?

– Ничего, – разрешил Локи.

Ничего осторожно потянуло край крыши и вдруг засветилось.

– Ой, – восторженно пискнуло оно. – Я ничегошеньки не понимаю, но это так приятно!

И закружилось в светящемся танце.

– Осторожнее! – недовольно буркнули рядом.

Из свечения, разливавшегося вокруг Ничего, вынырнул Что.

– Если можно, как-нибудь уступите нам дорогу, пожалуйста, – попросил вежливый голос, и следом показался Нибудь с большим мешком на плече.

– Чрезвычайно рады вас видеть, – обратился он к Локи. – Большая честь для нас. Позвольте преподнести этот скромный подарок.

Нибудь опустил мешок на землю.

– Орехи, – объявил он. – Лучшего качества. Сам отбирал.

Что обменялся с Локи энергичным рукопожатием.

– С обретением постоянного места жительства! – провозгласил он. – Давно пора осесть, обзавестись и соответствовать статусу. Все-таки бог – это обязывает.

– Ничего себе! – ахнуло Ничего. – Так ты бог?!

– Му! – хмыкнула корова, что означало: «Тоже мне новости».

– Кому пива? – спросил Локи.

Разговоры тут же прекратились. Все, в том числе корова и ворон, переключились на главное, устроившись на лужайке возле дома.

– Неплохое пиво! – одобрил Что.

– Пена такая красивая! – сообщило Ничего, любуясь на пышную шапку инеистой пены поверх кружки. – Даже жалко, что из нее ничегошеньки не делают.

– Согласен! – неожиданно поддержал Что. – Все надо употреблять в дело!

– А давайте сделаем из нее что-нибудь! – загорелся Нибудь.

– Мы построим из нее дорогу, – решил Локи.

– Для кого? – спросило любопытное Ничего.

– Для историй, – ответил Локи. – Веселых и грустных, правдивых и не очень. Они легче пивной пены, но могут перевернуть мир. Вот мы и пустим их в мир. Пусть вертят его и ткут его душу.

– Сдвигайте кружки, – потребовал Локи.

Все сдвинули кружки, наклонились над ними и по знаку Локи одновременно дунули на пену.

Пена рассыпалась тысячами маленьких морозных цветов. Они поднялись высоко и еще выше, широкой и длинной узорчатой дорогой протянулись от края до края неба.

– Вот и путь, – сказал Локи. – Достаточно большой, чтобы ничего никому на нем не мешало.

– Ой! – только и могло сказать Ничего, любуясь открывшейся картиной. – А как он будет называться? Пивная дорога?

– Протестую! – вмешался Что. – Подумайте о детях. Как родители смогут объяснить им, каким путем попали в мир сказочные истории?

Локи осушил кружку, постучал по донышку и сказал:

– Пусть будет Молочным путем.

– Му, – одобрила корова.

– Надо как-нибудь отметить такое новоселье, – обрадованно сказал Нибудь и тут же поправился: – Имею в виду, в календаре. Чтобы не забывалось.

– Почему не отметить? – Локи потянулся к мешку, принесенному Нибудь.

Он достал горсть орехов и подбросил в воздух. Орехи засверкали, словно были отлиты из золота.

– Идемте, – поднялся Локи. – Развесим их на Ясене.

И все принялись за работу. Поднявшись на корову, Что и Нибудь принялись украшать Ясень снизу, ворон – сверху, а Локи в соколином оперенье(3) успевал и вверху, и в середине. Ничего ахало, жмурилось от удовольствия и не уставало приговаривать: «Какие вы молодцы!».

Вскоре все дерево сверкало золотыми шарами.

– Чего-то не хватает, – заметил Локи.

Подумал, снял с неба новую дорогу и обвил ею ветви Ясеня. Серебристая гирлянда зазмеилась между зеленых листьев и ослепительно блестевших орехов. И в этом золотом, серебряном, малахитовом сиянии орехи начали расти и кружиться. Каждый из них превратился в отдельный мир. В конце концов, Ясень сверху донизу оказался украшен самыми настоящими мирами, к каждому из которых с тихим серебряным звоном скользили по гирлянде совсем еще юные истории.

«Красота же!» – хотело восхититься Ничего.

«Неплохая идея», – попытался резюмировать Что.

«Я горжусь, – мелькнуло в голове взволнованного Нибудь, – что сам отбирал эти орехи».

Но все молчали. Золотой свет Ясеня, узоры небесной дороги, звон серебряных колокольчиков были слишком красивы, вокруг слишком спокойно, а всей компании слишком хорошо, чтобы говорить.

«С новым домом!» – хотел сказать, наконец, Нибудь, но сбился, и у него получилось:

– С новым годом!

– С новым! – откликнулся Локи, усаживаясь под разукрашенным Ясенем и снова наливая всем пива.

1. Нагуаль, или нагваль (спрятанный, сокрытый) – в мифологии индейцев Центральной Америки дух-хранитель, двойник человека в образе животного (ягуара, птицы кецаль и др.). Также нагуалем могли называть шамана (по поверьям майя и науа, шаман способен перевоплощаться в тотемное животное). У Карлоса Кастанеды термин «нагуальн» используется для обозначения скрытой, потаенной и невыразимой словами реальности.

2. Гинунгагап – в скандинавской мифологии – первичный «океан», мировая бездна, наполненная инеем.

3. В скандинавских мифах Локи время от времени летает, приняв образ сокола. Соколиное оперение он, как правило, одалживает у богини любви и красоты Фрейи.