Сказки натощак

КолобогЪ

(В гостиной, украшенной барочными обоями – четверо. У дверного косяка прямо на полу в позе агура сидит Заяц. Далее – Волк. Он скромно тулится на самом кончике резного стула габбсовской работы. То и дело достает из кармана жилетки серебряные часы и смотрит на них. Медведь, увалившись на резной столик обоими локтями, с посасыванием хлебает чай из блюдца. А в дальнем углу, на узорчатой софе в парчовом халате и феске на голове полулежит Лиса, уперевшись на локоть. Время от времени она выпускает мундштук кальяна из пасти и расслабленно пускает дым в лепной карниз под потолком)

Волк: Ну? И как… он?

Лиса: (приоткрыв глаза) Трудно объяснить. Ни на что не похоже. (затягивается, выпускает клуб дыма) Как странно, что всё закончилось, и не повторишь уж этого.

Заяц: Даже у Безначального Дао, похоже, есть конец.

Медведь: (от души хлопает ладонью по столу) Хорош базлать! Мы с самого начала понимали, что он только один. И всем не достанется. Так чего теперь психовать?

Заяц: Это ты себя спрашиваешь?

Медведь: Цыц ты… мелкий! Или я не вижу, что ты на одной медитацией держишься?

Волк: (в очередной раз убирает карманные часы) Я смирился. Я честно смирился! И признаю факт. Мне только одно непонятно: почему – ты? (глаза Волка, полные муки, пожирают Лису).

Лиса: Ты был вторым, а я четвертой, Волк. Я всем дала шанс.

Волк: (вскакивает, и, вцепившись передними лапами в борта сюртука, нервно шагает взад-вперед вдоль софы) Нет, ты мне ответь, Рыжая! Я категорически настаиваю: мы ничего не упустили, были соблюдены все формулы и ритуалы – а он ушел! Ото всех нас ушел! Кроме тебя…

Лиса: (выдыхает дым в суетящегося Волка) Глупцы! Может, это и стало причиной поражения? Заяц, да прекрати ты свои дзен-игры! Тебя вон трясет уже всего – не достичь тебе просветления… Вегетарианец!

Заяц: Не хочешь ли ты сказать, что… нарушила нормы?

Лиса: Да я вообще не обещала его съесть!

Медведь: (севшим голосом) Ты его обманула? (надвигается на Лису) Да я тебя!..

Лиса: Ты? Меня? (плавно встает с софы и всем тонким телом нависает над внезапно съежившимся Медведем. Мундштук кальяна со стуком падает на пол – все испуганно вздрагивают) Задумайтесь хоть на минутку! Отриньте шоры обыденного! Хоть ты, псевдопросветленный! Ну почему вы уверены, что происходящее здесь и сейчас происходит только здесь и сейчас?

Медведь: Лиса, ты чего?

Лиса: Куцые слепыши. Почему вы полагаете, что он только что был и исчез насовсем? А вы никогда не задумывались, что это происходит, происходило и будет происходить многократно? Что он выходит на тропу вновь и вновь. Бессчетное количество раз. И в каждый из них сталкивается с нами. Слушая наши однообразные фразы. Ритуалы… представляете, как смешно это ему это видеть?

Волк: Смеется… и уходит… Будь он проклят!

Заяц: Господь всеблагой! Но ведь получается, что мы не существа волей и разумом наделенные. Мы… декорации? И я – сегодня утром собиравшийся колобком отобедать – всего лишь кукушка в заводных часах… которая кукукает, когда надо, где надо… и!..

Лиса: И именно то, что надо! Да, буддист, да. Ты верно уловил суть. А теперь только немного продолжим мысль Косого. А что если эти ваши «ку-ку» – и не ваши вовсе? Что кто-то, расставив декорации, и слова положенные вам в уста вложил?

Волк: Это ужасно! Я... Я отказываюсь в это верить…

Медведь: (задумчиво смотрит на Волка) Были соблюдены все формулы и ритуалы… Ведь ты так говорил, Серый?

Волк: Проклятье! Значит, не было у нас шанса. Кто же этот злодей, что не оставил нам даже призрачной возможности выбора?! Кто не оставил нам шанса?

Лиса: Да разве важно это? Кто бы он ни был – он играет за Колобка. И он установил правила. Для него же. А теперь, высокочтимое собрание, я спрашиваю вас: что делать следует зверю свободному, который увидел этот наглый обман, это космологическое надувательство?

Медведь: (рычит в ярости) Порушить к чертям все правила!!!

Лиса: Что и требовалось доказать, господа… (Лиса поправила запах на халате, плавно опустилась на софу, прикрыла глаза и глубоко затянулась) Только одно смущает меня в происшедшем: а что, если моя победа – это тоже часть плана? Я ведь не ем хлеб.

Занавес.

Житие идеального попаданца

И было так: ничего не предвещало. Да только раздвинулись густые заросли и взору убогих, полуголых, голодных аборигенов предстал он. Высокий, статный, сильный и голубоглазый попаданец. Мудрость и доброта лучились из его глаз, а на спине изысканно висела шкура свежеубитого тигра. Сразу выделанная и совсем вовсе дурно не пахнущая.

Попаданец улыбнулся. Попаданец пожалел несчастных аборигенов. И молвил:

– Радуйтесь, люди! Я ваш новый король и бог!

Возрадовались несчастные дикари – что ясно и понятно. Однако, конечно же, возрадовались не все. Вышел вперед самый здоровый абориген со злобной, перекошенной от зависти мордой. И весьма при этом дурно пахнущий.

– А нахрена нам король! Гондурас – республика!

Схватился за здоровенную дубину и кинулся на попаданца. Был он огромен и силен, всю свою жизнь он дрался с людьми и зверьми… только не знал вонючка приемов спецназа ГРУ и потому был повержен. Легко и непринужденно. С переломленной шеей злодей перестал быть препятствием на пути прогресса и процветания. Лежал себе в сторонке, а шея еще так вывернута, чтобы все в глазах видели его последнюю мысль: это я сам, дурак, виноват, что полез на попаданца!

– Ух ты! – отвели аборигены взгляды от стеклянных глаз. – Круто как! А мы как раз давно уже хотели избавиться от злого и завистливого вождя! Слава королю-боженьке! А ты научишь нас так же круто драться?

– Конечно, научу, – щедро улыбнулся голубоглазый попаданец.

Ладная смугляночка выбежала прямо к нему и кинулась в ноги.

– Благодарю тебя, великий, что спас меня от власти этого отвратительного гада. Выдали меня за него замуж насильно; никогда я его не любила и все оргазмы имитировала.

– Ну, со мной-то имитировать не придется! – подмигнул ей попаданец, скинул шкуру ей на руки, и небрежным привычным движением притянул к себе. – Это здорово, что ты оказалась такая красивая, стройная, пышногрудая и крепкопопая!

Женщина сомлела от щедрых комплиментов, а попаданец тут же увлек ее в хижину убитого завистника.

***

И был день второй. Вышел на улицу попаданец. Довольный!

Тут в дела окунулся. Для начала собрал всех мужиков и немного поучил их приемам спецназа ГРУ. Когда у тех стало получаться, остановился.

– Ну, дальше сами додумаете. Пожрать теперь самая пора!

– А нечего есть, король-боженька! Кокос-падла не растет, крокодил ловиться отказывается категорически!

– Темные вы люди, однако! Ну, да ладно! Научу! Вы, ребята, не должны ждать милости от природы! Ждите милости от меня! Вон видите полянку в стороне – вскопайте-ка ее. Там как раз прекрасный чернозем – мне отсюда видать.

Пока аборигены от души перемазывались черноземом, голубоглазый попаданец прошелся по округе, сразу нашел отличные семена пшеницы, риса, огурчиков, помидорчиков, картошечки.

– Нате, сажайте! – и подробно объяснил темным подданным, как сеять, как поливать и удобрять надо, как от вредителей защищать да пропалывать. – Вот. Ну, дальше уже сами…

– А вы чего без дела стоите? – сурово свел брови попаданец, заметив еще одну группу аборигенов, старательно елду пинавших.

Те, понятно, засмущались, потупили взоры и признались:

– Так не знаем, чем заняться король-боженька! Ты ведь нам указаний не дал.

– Непорядочек! А ну, порубите лес и постройте-ка мне несколько загонов, – щедро поделился указаниями попаданец.

Сам же взял веревку и вышел в степь, которая была совсем неподалеку. Там он быстро нашел табун диких коней, отару диких овец и стадо диких коров. С вот такенными выменями! Побегал, наловил каждой твари по паре, и привел их в деревню.

– Вот, – говорит. – По загонам распихайте, травой-муравой кормите – и будут у вас и шерсть, и мясо, и молоко.

Уже после того утер пот со лба попаданец.

– Умаялся, – и пошел отдохнуть.

Надо ли говорить, что ночи не прошло, как заколосились у аборигенов поля, как принялся скот плодиться и размножаться, мешая спокойному сну. Да попаданец и сам не спал, ведь такая девица у него была! Слушали аборигены стоны всю ночь, поражаясь тому, что все оргазмы, как один, были неимитированные.

– Шестнадцатый! – восхищенно досчитали они и все-таки пошли спать.

***

На третий день оглядел попаданец свой народ и скривился.

– Что-то все вы… как бомжи какие-то!

Подошел к бабе, которая что-то там пыталась ткать на какой-то кривой раме.

– Ткешь?

– Тку, король-боженька!

– Из чего ткешь?

– Из крапивы, король-боженька.

– Вот же дура! Посмотри, сколько кругом растет чудесного льна. Ну-ка, собери подружек, и нарежьте его, да побольше.

Пока женщины резали лен, который рос ну совсем под боком, попаданец подумал-подумал и соорудил чудесный ткацкий станок. Рамы, короче, челнок там, уток. Всё, что нужно, в общем. Пришли бабы – ахнули!

– Это чево такое, король-боженька?

– А это, бабы, ткацкий станок. Вот так на нем надо работать и вот этак. Поняли?

– Поняли, король-боженька!

– Вот и тките. Будет с такого станка ткань широкая, красивая и в десять раз больше. Я вам первый сделал, остальные пусть по образцу мужики соорудят. По образцу-то несложно!

Обернулся попаданец и увидел, что пока с бабами возился – мужики-то забездельничали! Даже приемы ГРУ почти не учат.

– Вот лодыри! – любя, пожурил их император. – А ну, пошли за мной.

***

И повел их по округе. Нашел глину хорошую – чистый каолин – и ткнул пальцем в одного аборигена:

– Копай!

– Почто, король-боженька?

– Будешь из глины горшки и чашки лепить.

– А как это?

Попаданец подробно объяснил дуралею, как готовить тесто, как сделать гончарный круг, как лепить на нем посуду, как сушить ее и обжигать, как вощить и полировать, как посуду разного цвета делать.

– Понял?

– Как не понять!

Попаданец пошел дальше. И ведь сотни шагов не прошел, как натолкнулся на дивный камень. Подобрал его, пристально вгляделся.

– Руда. И какое высокое содержание железа! Даже удивительно, – оглядел мужичков, выбрал нового аборигена. – Вот ты! Будешь кузнецом.

– Хорошо, король-боженька! Только я тово – не умею.

– А ты меня слушай. Собери побольше камней таких, потом построй печь высокую, измельчи руду, смешай с углем, обожги, достань крицы и хорошенечко их прокуй!

– Исполню!

А попаданец дальше шел. Нашел камень черный – уголь оказался. Нашел камень желтый – сера оказалась.

– А нет ли у вас поблизости пещеры, в которых мыши летучие живут?

– Эвона! – удивились аборигены. – Ты как знал, король-боженька! Есть такие пещеры – совсем неподалеку. И мышей крылатых там тьма-тьмущая.

Добрался до них попаданец и по колено в селитре увяз. На редкость чистейшей. Велел помощникам своим набрать побольше и угля, и серы, и селитры.

– Ну, порохом я уже сам займусь. А то вы же – как дети! Без бровей останетесь!

Вернулся к дому, а там уже толпа девок стоит – разрядились в новые ткани, глазки строят.

– Ты, – говорят. – Такой великолепный мужчина, что не можешь спать только с одной женщиной. Давай-ка со всеми нами!

Улыбнулся попаданец.

– Кто я такой, чтобы спорить с народом. Но я же не кобель какой. Женщин я уважаю. Потому та, что была первой, и сегодня первой останется. Я ж не кобель какой, а мужчина высоких моральных принципов! А вы вот тут в очередь стройтесь и ждите. Только вот не ты горбатенькая! И не ты одноглазая! Мне нужны только красивые. Больно я красивых уважаю.

…Той ночью в деревне от шума никто заснуть не мог.

***

Проснулся попаданец, выглянул из дома, а там всё в горшках, кувшинах, кружках и тарелках. Горы железных слитков сами собой в штабеля укладываются.

– Щас ковать будем! – обрадовал аборигенов голубоглазый попаданец и научил их, как горн строить, как меха делать, молоты да клещи, да прочие чудеса. Показал, как ковать железо, как обогащать металл. Рассказал всё про закалку и отпуск, как из железа сталь сделать, как чугун.

– Ну, что делать будем?

– Нам бы топоры, король-боженька! Лопаты бы нам!

– А у вас их нету, что ли? Как же вы тогда поля вскопали, загоны построили?

– Да мы как-то тогда с перепугу всё голыми руками сделали, король-боженька. Ты ж ведь приказал – как тебя ослушаться?

– Это вы молодцы, – улыбнулся голубоглазый попаданец и сделал аборигенам топор, лопату… а потом еще плуг, меч, копье.

– Поняли как?

– Поняли, король-боженька!

– Ну тогда, дальше сами.

***

На пятый день уже многие соседние племена и народы узнали, что появился в их краях мудрый и великий попаданец. Что у избранного народа его есть теперь и пшеница с огурчиками да помидорчиками, и молоко с мясом, и ткани красивые, и топоры с лопатами из отличного железа. Удивились племена и народы. Захотелось им того же самого, да побольше.

Что делать? Пошли племена и народы к королю-боженьке, чтобы принял их тот под свою руку. Чтобы тоже помог им стать настоящими людьми, а не дикими аборигенами.

Но это, конечно, нормальные племена и народы. Только обитало в тех краях совсем ненормальное племя. Злобное и жестокое. От которого испокон веков страдали все прочие. Конечно же, было оно самым сильным и могучим. Но повально дурно пахнущим. И решили эти злобные и жестокие вонючки отобрать всё у избранного народа. А короля и бога – порешить.

Вы, конечно, и так знаете, но следует сообщить, что было это племя ко всему прочему еще подлым и коварным. Решили враги тайно подкрасться к деревне попаданца, напасть в ночи, поубивать всех во сне и забрать все богатства.

Только вот попаданец это предусмотрел. Вы не в курсе, но он-то всюду своих шпионов разослал, которые загодя узнали о коварных планах. Вокруг же деревни упредительно расставил всюду посты бдительные. Так что едва только переступили злодеи границы дозволенного, тут же прозвучали сигналы тревоги. Аборигены отработанным манером повскакивали, и все среди ночи знали, куда бежать, где строиться и так далее и тому подобное.

Врагов, конечно, было раз в десять больше. Все здоровые и сильные. Голубоглазый попаданец вышел перед своим войском и вызвал на бой самого сильного поединщика. Тот был огромен, как гора, весь в шкурах и с огромной дубиной. Громко рычал он и топал ногами – белки с деревьев падали (да-да, от дурного запаха). Но что может гора против голубоглазого попаданца в прекрасном стальном миланском доспехе, с великолепным булатным клинком, что в кольцо изгибается, а потом вновь выпрямляется!

Попаданец играючи погонял поединщика, обезоружил того, пригвоздил к земле и принудил к сдаче. Подлый враг склонился, но, едва герой отвернулся, выхватил кривой нож и попытался прикончить героя!... По счастью, приемы спецназа ГРУ никуда не делись. Попаданец ловко увернулся и снёс коварную бошку с подлых плеч.

А избранный народ ринулся в атаку. Ничего не могли им противопоставить враги. Мечи прорубали толстые деревянные щиты и раскраивали врагов надвое, приемы спецназа ГРУ, коими аборигены овладели уже в совершенстве, обезоруживали здоровяков. Пяти минут не прошло, как попадали враги на колени и пообещали верно служить голубоглазому попаданцу.

Вот так возникла Великая Империя.

– Какая империя, дедушка?

– Да практически любая…

Богомаз

– Что это? – вопил Эберхард, тыча тростью в стену; брыли его тряслись, а слюна, обычно, безвольно стекавшая вниз, теперь летела во все стороны, чудом не попадая на незавершенную фреску. – Что это за мазня на передней стене прихожей моего дома?!

– Праведная Альгердоттир, плачущая над убиенным Адальбертом, – пояснил очевидное Дитмар, но с каждым новым словом уверенность исчезала из его голоса; вопрос явно был риторическим.

Мастер Эберхард побагровел так, что окружающим стало страшно за его здоровье.

– Ты считаешь меня тупым крестьянином, мазописец?! – завопил он еще громче, хотя, казалось, что дальше уже невозможно. – Или ты думаешь, я не ходил в храмы и не видел образа праведной Альгердоттир, рвущей волосы на главе своей от смерти родного сына?! Что с каноном? Где? Где, я спрашиваю, руки ее! И что с лицом?!

– Но, почтенный Эберхард, подумайте! Альгердоттир осознанно отдала жизнь сына ради спасения города, – Дитмар со всем пылом кинулся на защиту своей работы, и уверенность творца вновь разгоралась в нем. – Родного сына, которого никто не любил больше, чем она сама. Зачем это показное рваньё волос? Она спасла город, возможно, всю страну, но потеряла единственного сына, и ей больно! Больно в груди так, что руки пытаются разорвать плоть, освобождая измученное сердце.

Дитмар снова ярко представил этот образ, всплывший внезапно, когда он только начал наносить контуры праведной на еще свежую грунтовку стены. А ведь ему почти чудом достался столь крупный заказ: расписать стены гостиной у Эберхарда. У хвастуна Эберхарда, тщеславие которого победило его жадность, и торговец, по совету друзей-толстосумов нанял живописца. «Сделай что-нибудь возвышенное и высоконравственное» – дал он указание. Дитмар и собирался всё расписать по канону (даром, что ли, обучался этому в Арморике!). Но рука зависла, спелёнатая озарением. Из тумана сознания выплыл лик величественной (некогда) женщины, покрытой растрепанной короной седины. Тонкими пальцами с надувшимися жилками вцепилась она в измученную болью грудь, а полуприкрытые глаза ее испепеляли художника ярким, ослепительным страданием.

Образ оказался столь искренним, столь настоящим, что Дитмар забыл обо всём. Руки с угольком, а после, и с кистями, словно, сами водили по стремительно засыхающей свежей известке. Фреска не терпит простоя в работе. Не успел Эберхард вернуться из своей лавки, как на стене гостиной воплотилось вселенское горе матери. Глубоко спрятанное, не показное горе, которое прорывалось наружу множеством мелких штрихов. Дитмар смотрел на свою почти завершенную Альгердоттир, а эмпатическая боль наполняла уже его грудь. Руки невольно тянулись к рубашке, которая давила и стесняла дыхание. Разве можно было сделать более возвышенное и высоконравственное? Как и заказывал купец.

С запоздалым раскаянием Дитмар подумал, что, конечно, такую праведную стоило изобразить не здесь. Материнское горе должно вызывать слезы у алчущих, а не встречать торгашей и менял, собирающуюся на очередную попойку. Но в тот миг он не мог писать иначе. Художник увидел истинный образ и в тот момент скорее отрубил бы себе руки, чем сделал очередной бездушный шаблон по канону.

И вот расплата.

– Полторы марки!!! – продолжал вопить Эберхард, распространяя по гостиной свои слюни и застоялый «аромат» кислого пива. – Я отдал ему за это полторы марки, а теперь еще и рабочих нанимать, чтобы забелили эту мазню!

– Что?! – вскинулся Дитмар в ужасе. – Замазать?! Нет, умоляю! Во имя Мицератора-Милостивого!

– Ты, что, хочешь, чтобы эта облезлая старуха оставалась на стене и дальше, а я боялся сказать знакомым, кого именно изобразил нанятый мною мазила? Что это и есть почтенная, всем миром уважаемая праведная? Да меня засмеют, а чего хуже – доложат, куда следует, дабы пресечь подлые ереси в нашем славном городе!

Эберхард, наконец, устал орать. Перевел дыхание, весь как-то погрустнел и тихо процедил:

– Убирайся прочь. Чтобы глаза мои тебя не видели.

– Возьмите краски, – также глухо ответил убитый горем художник. – Я их почти на марку купил… Чтобы на все стены хвати…

– Забирай свои мерзкие склянки и убирайся! – почти завизжал торговец; он даже не смотрел на художника, а пялился в никуда прямо перед собой, стискивал жирные кулаки и топал ногами. – Убирайся! Убирайся! Убирайся!..

…Дитмар медленно шел по перекособоченной мостовой, означающей, что центр города уже закончился, но до трущоб еще далеко. Банки с разведенными красками он прижимал обеими руками к груди, как маленьких детей или выводок пузатых щенков. От них стойко пахло маслом, для голодного художника ароматы показались весьма аппетитные. Выброшенный на улицу живописец переставлял ноги – одну за другой – не задумываясь особо, куда и зачем он идет.

Обида душила его, затмевая смутные перспективы ближайшего будущего. Давно (а может быть, вообще никогда!) не создавал он ничего столь прекрасного, вызывающего подлинные эмоции! Но не сегодня так завтра какой-нибудь нетрезвый поденщик замажет известкой его Альгердоттир (его прекрасную Альгердоттир!)…

– Дикари!.. Бездушные твари!.. Свиньи, перед которыми не стоит метать бисер!.. – тихо ругался он себе под нос, стремясь выплеснуть кипящую в груди бурю. – Канон… Конечно, вам нужен канон, не будящий в душе ничего! Не волнующий, не пробуждающий боль и раскаяние! Под мертвым каноном удобно пить хмельное и есть скоромное! Под каноном не страшно обсуждать махинации и прелюбодействовать! Канон позволяет грешить втихомолку и выглядеть благопристойным…

С хмурых и недовольных небес начало накрапывать. Усталый художник поднял голову. Машинально он дотопал до района доходных домов и ночлежек, где, собственно, и обитал последние месяцы. Только вот сейчас любая массивная туша черных зданий с крохотными оконцами для него недоступна. Ибо, едва получив задаток, Дитмар раздал долги, купил краски и всё поставил на большой заказ торгаша. Теперь ему не на что купить даже угол с копной старого сена. Даже на одну ночь. Не расплачиваться же ему красками…

Пройдя еще немного, юноша посмотрел на черный провал подворотни, вздохнул и свернул туда. Проходы между ночлежками были довольно широкими. Вторые и третьи этажи домов нависали сверху, почти смыкались над головой, отчего в проходах всегда был полумрак, если не полная чернота. Подворотни убегали вглубь кварталов, извивались, ветвились, создавая целый лабиринт… наполненный всяким. Здесь устраивали свалки, отхожие места, а совсем опустившиеся горожане сплетали из мусора и хлама норы-гнезда, в которых и жили. Понятно, что смрад тут стоял преотвратный.

Зато дождь не капал.

Дитмар прошел совсем немного, обнаружил более-менее чистый пятачок у стены – и силы оставили его. Обманутый, обиженный, оскорбленный в лучших чувствах он сполз по стенке, выпустил банки, которые едва не расплескались – и заплакал. Это были очень злые слезы. Он не думал о неопределенном будущем, все мысли его занимала никому не нужная Альгедоттир… Его Альгердоттир. И грешники, которые никогда (никогда!) не примут настоящее волнующее искусство. Им по нраву старая застывшая мазня, что не мешает грешить.

Которая так старательно НЕ видит грех.

Свет мазнул по глазам. Оказывается, где-то там, наверху крыши прерывались ненадолго, и именно в том месте, где опустился (во всех смыслах) Дитмар, образовался пятак света. В определенный час, под определенным углом солнце могло заглянуть в это царство мрака. Удивительно, что именно сейчас дождливые тучки стыдливо разбежались и пропустили неуверенные солнечные лучи.

Дитмар подслеповато прищурился. Встал. Обернулся. Старые линялые доски за его спиной, которыми были обшиты стены барака, оказались неплохо освещены. И почти без следов мха и плесени. Юноша бросил взгляд на сиротливо прижавшиеся друг к другу банки с краской.

– Всё равно ведь скоро испортятся, – вздохнул он. – Не пропадать же добру… Зато нарисую, что хочу и как хочу!

Глаза художника вспыхнули безумной радостью. Он вывалил кисти из чехла, схватил любимую (уже с таким истрепанным волосом!), макнул в умбру – и замер с занесенной рукой. А что рисовать-то? Хотелось бунтовать, хотелось дерзить – ведь никто (впервые в жизни никто!) не стоит за плечом и не указывает!

– Это будет Лик Господа… – выдохнул он и ужаснулся от собственной дерзости. Лики Всеблагого и Единого всегда доверялось рисовать только самым заслуженным мастерам, ведающим канон вдоль и поперек. Ибо запороть Лик Доминуса – это страшный грех!

«А не потому ли, – со злобной мстительностью вдруг подумал Дитмар. – Что страшнее всего смотреть в лицо именно Богу?! Всё ведающему, всё понимающему. Нет! Надо сковать его каноном! В клетку его! В клетку Доминуса!».

Ну, сегодня-то он эту клетку распахнет!

Мир, как известно, сложен и многогранен. А потому и Единый тоже многолик. И у каждого его Лика есть свое имя. Жаждущие прощения и жалости возносили молитвы Доминусу Мицератору. Жаждущие наказания врагов – Доминусу Беллатору. Но Дитмар уже знал, кто появится на старой дощатой стене.

Самый зрячий и прозорливый из ликов, строгий и бдительный Доминус Экзистиматор! Оценщик душ! Ни единый грех не укроется от его пытливого взора!

Потрепанная кисть впилась в стену, словно, нож, пускающий по телу первый кровавый надрез. Дитмар писал Лик Единого страстно и одержимо. Он только и успевал подхватывать банки, менять кисти. Художник почти не смешивал цвета, опираясь на самые базовые оттенки. Картину рисовал крупными, резкими, острыми штрихами: целая сеть линий, из хаоса которых возникало строгое лицо Экзистиматора, вплетенное в текстуру старых досок.

Дитмара лихорадило. Он торопился завершить, пока безумное вдохновение не отпустило его. Конечно же, начал с глаз – пронзительных, строгих, бдительных! И не мог оторваться от них, пока создавал всё необходимое обрамление. Его Доминус был дик и нечёсан, словно, отшельник только что выбравшийся из леса. Усмиряющий себя усмирит и других. Глядя на этого бога, ни один грешник даже не подумает о том, что сможет с ним сторговаться! Отмолить проступок формальными молитвами или откупиться пожертвованиями. Только искреннее покаяние, только полное искупление!

Солнце быстро ушло из дыры, подворотня начала быстро наливаться вечерней темнотой. Художник дописывал Лик уже практически наощупь, прекрасно помня каждую линию. Наконец, обессиленно опустил руки, выронил кисть и кусок доски, заменявший ему палитру для смешивания оттенков. Экзистиматора практически не было видно во тьме. Лишь ярые, полные жизни глаза буравили его, пытая: грешен ли ты, сын мой?

Нечеловеческая усталость и звериный голод вдруг навалились на Дитмара всей своей мощью. Почувствовав резкую слабость, он медленно осел на чахлую траву, приправленную прелым мусором. Сил не оставалось ни на что – юноша замотался поплотнее в имевшиеся у него тряпки, свернулся клубочком и моментально заснул.

***

…Глухие крики ворвались в темную бездну его сна без сновидений. Дрожа от ночного холода, Дитмар с трудом разлепил глаза. Реальность вторгалась в его разум медленно, мысли о грехах и грешниках еще крутились в голове. Так что поначалу ему показалось, что несколько безобразных чертей потащили мимо него непрощённую душу. Осеняя себя защитным жестом, художник моментально проснулся и понял, что, по крайней мере, в отношении чертей был недалек от истины. Трое каких-то отморозков в рванье волокли вглубь подворотни женщину, почти девчонку. Та отчаянно отбивалась, пыталась лягаться ногами и кричала, что было сил. Только вот рот ее был плотно зажат грязной лапой.

Девушку протащили чуть дальше, но недалеко. Оцепенев от ужаса, юноша видел, как пленницу разложили на груде гнилого тряпья, растягивая ей руки и ноги. Жадные лапы рвали юбки – четыре, как и положено добропорядочной женщине. Белизна самой нижней была такой, что та, казалось, светилась в темноте. Но черные руки порвали и ее, обнажив запретное – худощавую женскую плоть.

– Помо... – заголосила, что есть мочи пленница, но чей-то кулак вошел в лицо девушки со смачным шлепком, и бедняга подавилась собственным криком, закашлялась с рвотным позывом.

– Заткни пасть, потаскуха, на ремни порежем, – прошипел сиплый голос.

– Просто перетерпи это, – ухмыльнулся кто-то второй. – И утром домой приползешь. Зато живая!

Девушка разрыдалась, всё еще отбиваясь от насильников, но уже не так отчаянно.

– Стойте! – скинув оцепенение, Дитмар вскочил на ноги, нащупывая в темноте хоть что-то.

– Хер те в глотку! – подскочил один из бродяг. – Кто тут?

– Прекратите немедленно! – Дитмар шагнул вперед. – Отпустите девушку!

– А то чё? – насильники уже поняли, что свидетель один, и немного успокоились. – А ну, иди сюда, малыш…

– Я сейчас позову стражу… – художник слегка дал петуха и понял, что это была его ошибка.

– Только шагни туда – и мы ее сразу прирежем, – просипел первый голос. – А потом уйдем в подворотни – тут сорок выходов.

И после паузы:

– Ну, иди же к нам… спаситель.

Тени насильников, как будто, выросли. Дитмару стало нестерпимо страшно.

– Вишь, как плохо, спаситель, – в голосе сиплого сквозила улыбка: гадкая, сальная. – Так бы промолчал – глядишь, девка бы и живой осталась. Ну, оприходовали б ее крест-накрест – так они и не такое выдерживают. А теперь на тебе ее кровь будет… Или свою давай.

Юноша вспыхнул и шагнул вперед.

– О как, – крякнул сиплый; похоже, он отлично видел в темноте. – Посмотрите-ка… Гури, подержи покамест девку. Сунь ей в пузо, чтобы не орала. А мы с Хродриком тут покумекаем. С героем.

Тени надвигались, Дитмар, почти не видел их, лишь ощущал накатывающую волну ужаса. Размахнувшись из-за самой спины, он со всей силы влепил банкой с краской (которую успел подобрать) по тени справа.

– А, сссука! – заголосил кто-то от боли, но тут же что-то коснулось левой щеки художника.

Коснулось легко, нежно. Словно стерженьком провели. Или перышком. Но от этого движения щека моментально разошлась на две половины: верхнюю и нижнюю. А тело Дитмара обожгло острой пугающей болью.

– Ааа! – вскрикнул он, хватаясь за лицо и падая на колени.

– Чо, не по шее попал? – засвистел гадким смехом сиплый. – Ну, прости – темновато тут.

И тут глумливые нотки резко пропали из его голоса. Словно бы, даже воздух вокруг окаменел.

– Молись о душе своей заблудшей, сученыш… Хотя, не успеть тебе.

Здесь бы очень подошел образ сверкнувшего в ночи лезвия бандитского клинка… Только вот бандиты чернят свои ножи, да и свет в эту подворотню почти не проникал. От резкой боли Дитмар рухнул на колени, что невольно позволило ему избежать второго удара – прямиком в лицо.

Оказывается, боль можно и видеть, и слышать. В глазах художника стоял видимый лишь ему яркий неприятный свет, а от разреза в щеке пульсировал звук. Юноша не мог его описать: не свист, не рев, не звон. Этот звук не имел своего наименования. Возможно, именно из-за него Дитмар не сразу услышал топот многочисленных ног, который стремительно нарастал. Именно он и помешал состояться третьему удару, который наверняка бы завершил эту историю. Художник заметил лишь пронзительно яркое в темноте подворотни пятно дешевого жестяного фонаря, смутно рассмотрел очертания худощавой фигуры в рясе, его державшей.

– Вот! Смотрите! – ломающимся голосом, чересчур быстро закричал монашек. – Господа стражники, я же говорил вам, что тут творится грех!

Топотали, видимо, как раз стражники, ибо к глухому звуку, издаваемому их сапожищами, теперь добавился шелест вынимаемых из ножен клинков.

– Валим, Дед! – заполошно заголосил один из бандитов, и все подельники крысами ринулись в спасительную темноту лабиринта подворотен. Стража, шумно сопя, рванула следом.

Дитмар остался жив.

Опустившись на четвереньки, он медленно пополз к девушке, вяло перебирая непослушными руками и ногами.

– Как вы? – хрипло спросил он девицу в рваном платье, которую сотрясали беззвучные рыдания. Та ничего ему не сказала, лишь пугливо пытаясь отодвинуться и натянуть на постыдно оголенное тело лоскуты своего изодранного наряда.

«Вроде бы, цела» – успокоился он и снова ухватился рукой за окровавленную щеку. Обессиленно привалился спиной к стенке и взглянул на третье действующее лицо, остававшееся на трагическом пятачке подворотни. Монашек, забыв обо всех вокруг, вытянул руку с фонарем вперед и вверх и завороженно смотрел на стенку. С которой на него требовательно и строго смотрел в ответ лик Экзистиматора.

– Как же это… неправильно, – завороженно шептал священнослужитель. – Но как истинно…

Налюбовавшись ликом Доминуса, он всё-таки огляделся вокруг. Увидел рассыпанные банки с остатками краски, перепачканные кисти. И, наконец, присмотрелся к привалившемуся у стены раненому бродяжке.

– Это ты! – озарило его вдруг. – Ты же написал этот лик?

Наверное, не стоило признаваться монаху, но Дитмару было уже всё равно. Когда постоишь у самой грани (пусть даже, пару мгновений), бояться становится гораздо трудней. Поэтому юноша молча кивнул. И тут же скривился от разошедшегося пореза.

– Удивительно! – оживился священник. – Такого лика не найти ни в одном храме. Но с первого взгляда видно, что это Доминус Экзистиматор.

Монашек – совсем еще молодой с впалыми аскетичными щеками – неспешно подошел к раненому, опустив фонарь.

– Ты не догадываешься, как мы со стражами оказались здесь? – Дитмар только качнул головой, ибо даже не собирался гадать. – А оказались мы здесь не случайно. Я шел с ночного площадного бдения. Очень хотелось спать… Но вот на этой улице перед моим внутренним взором вдруг вспыхнул лик Господа! Это была сладостная боль, вожделенный ожог, в самом ядре души моей! Господь прожигал меня своим взглядом! Он требовал, он взывал, не давая возможности оставаться равнодушным. «Чего ты хочешь, Доминус?» – умоляюще воззвал я, и Господь направил перст обвиняющий… Тут… Тут, словно, пространство внутри меня вывернулось наизнанку, закрутилось, скакнуло рысаком – и я увидел, как трое злодеев во тьме пытаются обесчестить девушку. Я видел это, я знал, где происходит чудовищное преступление! И я не мог пройти мимо… Больших трудов стоило уговорить стражу пойти за мной… Тем более, я и сам побаивался: не сошел ли я с ума, не затмил ли мое сознание Враг… Но всё оказалось так, как я и видел!

Монашек с яростным блеском в глазах и нервным румянцем на лице, который только подчеркивали отсветы фонаря, подсел прямо к художнику.

– Я пришел сюда и увидел Его. Того самого Господа, что явился мне. Понимаешь? Он был точь-в-точь таким, как ты его нарисовал на этой стене! – он положил руку на плечо художника. – Как звать тебя?

– Дитмар, – не очень внятно выговорил юноша.

– А меня – брат Игнациус. Ты понимаешь, Дитмар, что здесь случилось? Чудо! Настоящее явление божественной воли! Доминус дал тебе чудесный дар: ты можешь воссоздавать истинный лик Экзистиматора! Истинный! Который бдительно зрит в наш тварный мир и ясно видит его грехи и пороки! А люди веры способны улавливать Его повеления. Видеть – и спасать людей по мере сил.

Монашек Игнациус снова встал, ибо он уже вещал, а на корточках вещать неудобно.

– Это истинное чудо! Ты только нарисовал лик (краски еще пахнут свежим маслом); один-единственный лик – а он уже изобличил грешников! Он уже спас эту бедную деву! А, если их будет много? На каждой улице! В каждом городе и в селе! Ведь так можно спасти людей от убийств, насилий и грабежей!

Игнациус размахивал руками, капюшон слетел с его головы, обнажив жидкие немытые пряди. А в глазах монаха полыхали отсветы счастливого будущего…

***

– Привели, Ваше Преосвященство!

– Отлично! Веди его… Хотя, стоп. Пусть подождет одно кольцо свечи. А после запускай.

Послушник равнодушно поклонился и закрыл за собой двери с той стороны. Прецептор осмотрелся и решил, что лучше встречать пленника за рабочим столом. Как будто, это для него нечто малозначащее.

«Да, почему же «как будто»? – оборвал иерарх сам себя. – Так и есть: обычный еретик, препятствующий священной деятельности Ордена. Призванный получить наказание».

Прецептор неспешно подошел к своему рабочему столу и сел за кресло. Очень удобное кресло, которое на заказ делали в Фелицебурге. Достойное кресло. Как и стол красного дерева. Как и всё вокруг. Иерарх оглядел зал свежим взглядом. Ничего вычурного, нарочито роскошного – но всё самое лучшее. Удобное. Полезное. Просторное. Новое здание Высшего Капитула, конечно, гораздо больше соответствовало значению Ордена Ревнителей. За последние пять лет Орден разросся многократно. Здесь его влияние стало неоспоримым, магистраты еще восьми городов разрешили открыть комтурии Ордена у себя… Не разрешили – просили, умоляли прийти к ним, погрязшим в грехе и преступности! Прийти и защитить. Лики Экзистиматора появляются в самых важных местах – один за другим. Изгоняя грех, искореняя его. Делая жизнь людей благостной и счастливой.

Так что новое здание Капитула не было проявлением жадности или гордыни – оно лишь отражало степень значимости Ордена…

– Ваше Преосвященство? – тяжелая дверь приоткрылась на палец; этот послушник весьма неплохо понимает свой долг.

– Вводи! – кратко скомандовал прецептор.

Двери распахнулись, и на ковер зала совещаний ступил грязный оборванец с запекшейся кровью на правой стороне лица. Монах невольно поморщился. Но подавил в себе греховную жалость к испорченному ковру.

– Докладывай! – скомандовал иерарх послушнику, следовавшему за пленником.

На этот раз всепонимающий привратник удивленно вздел брови. Мол, а что тут докладывать? Вот же он!

– Где и при каких обстоятельствах он был задержан? И… почему на нем кровь?

– Перед рассветом его задержал орденский патруль… На ратушной площади. Пленник с сообщниками пытался испортить парадный лик Экзистиматора. Чему есть свидетели. А кровь… Вы не поверите, Ваше Преосвященство, но это не его кровь, а одного из братьев Руки… Собственно, поэтому сообщникам и удалось скрыться.

– Ну, а помыть его не могли? – вновь поморщился прецептор.

– Не смогли, – кратко ответил послушник и свел губы в строгую ровную линию.

«У нас тут не баня для еретиков», – умудрялись говорить его губы, даже не двигаясь.

– Что-нибудь еще? – добавил иерарх стали в голос.

– Задержанный также обвиняется в том, что испортил, как минимум три лика в разных частях города.

– Он сознался в этом?

– ОН… сознался, – пленник в оковах разлепил потрескавшиеся сухие губы. – Я вообще-то здесь. Можно прямо меня спросить…

Послушник растерянно замер, не зная, наказывать ли пленного немедля или подождать, пока выйдет с ним за двери зала. Начальство вело себя сегодня странно. Но помощник иерарха еще не знал, что такое по-настоящему странно.

– Сними с него кандалы, – после долгой паузы бросил прецептор. – В них нет нужды.

Послушник решил просто подчиниться. Едва оковы перебрались к нему на пояс, последовал новый приказ – еще более удивительный.

– Подожди снаружи. Я проведу допрос сам.

Когда створки с тихим, но явно недовольным стуком схлопнулись, пленник не удержался и хмыкнул.

– Ты его так до сердечного приступа доведешь. Он же не знает ничего… Ну, здравствуй, Игнациус.

– Здравствуй, Дитмар.

Повисла долгая гнетущая тишина.

– Тебе нужно что-нибудь?

– Не хотелось бы тебя утруждать… Но, если я сейчас не выпью, хотя бы, кружку воды – то, боюсь, растрескаюсь, не сходя с этого места…

Бывший тщедушный монашек поспешно схватился за кувшин и щедро плеснул воды в муаровый стакан. Бывший художник вцепился в сосуд с жадностью алкаша.

– Во имя Господа, теперь ты мне всё объяснишь! – взорвался вдруг прецептор Игнациус, иерарх Ордена Ревнителей. – Ты просто обязан мне всё объяснить! Какого… Что ты вытворяешь, Дитмар?! Ну, ушел из Ордена – это понятно. Не всем под силу нести бремя священной борьбы…

Пленник гадливо хмыкнул.

– Бремя борьбы! – яростно повторил монах. – Люди уходят в сторону, и это не грех… Но вот это всё! Я отказывался верить докладам наших братьев…

– Но у меня слишком заметные приметы, – закончил за старого знакомого Дитмар, намекая на отталкивающий шрам на левой щеке.

– Именно, – Игнациус смолк и откинулся на спинку кресла.

Зал снова наполнила тягостная тишина.

– Просто скажи мне: почему? Проклятье! – монах выругался и поспешно осенил себя искупительным знаком. – Ты ведь был здесь с самого начала. Ты раскрывал дар богомазам и учил их создавать истинные лики! Да что там, практически, это ты – ТЫ! – создал наш Орден! Почему же ты уничтожаешь наш труд?

– Да именно поэтому! – Дитмар хлопнул стаканом по столу, чудом не расколотив безумно дорогое муаровое стекло. – Был бы не я виной всему этому, просто ушел в сторону, ушел в дикие места, где нет этих проклятых ликов!.. Но я сам повинен в их появлении. И не могу просто уйти.

– Что ты говоришь… – бывший монашек округлил глаза. – Словно, сам Враг завладел твоими устами. Ведь мы служим людям. Сотни братьев пришли в Орден, братьев Кисти, Ока и Руки – чтобы ежедневно спасать людей от греха! С этого же всё и началось пять лет назад: когда мы с тобой спасли ту несчастную девочку.

– Спасли… – Дитмар опустил глаза. – А ты не интересовался ее дальнейшей судьбой?

– Зачем бы мне это? – искренне удивился Игнациус.

– А я узнал, – вздохнул бывший художник. – Услышал нечаянно. Хоть, мы ее и спасли, но молва о девушке пошла плохая. Жених в жены брать отказался. Но это мелочи. Как-то раз девушка украла корзинку репы из лавки, где работала. Чтобы накормить своих больных родителей. Украла поздним вечером, никто бы и не заметил. Но она пронесла краденую корзину по улице мимо Экзистиматора… Мимо лика его. И за девушкой пришли. Всё по закону: обвинили, осудили, отправили в тюрьму… Где ее изнасиловали тюремщики.

– Что?! – воскликнул прецептор.

– А что? – мрачно усмехнулся Дитмар. – Там же ликов нет. Вот спокойно и изнасиловали. А она ведь странная была: пыталась обвинить стражу… Разумеется, ей не поверили. Даже суда не было. Не знаю, как долго тюремщики приходовали беднягу. Но, едва она вышла на свободу, как в тот же день утопилась.

– Ужас!

– Вот и я про то же.

– Нужно обязательно нанести лики и в тюремных коридорах!

– Да как ты не понимаешь! – в исступлении заорал пленник. – Проблема не в том, что в городе мало ликов Экзистиматора! Проблема в том, что они вообще есть!

Двери с шумом распахнулись, и на пороге возник встревоженный послушник, держа ладонь на рукояти кинжала. Вжавшийся в кресло прецептор расправил плечи и неспешно махнул рукой. Створки дверей снова недовольно сомкнулись.

– Ты говоришь безумные вещи. Не еретические, но безумные. Мы спасаем…

– Да я это уже тысячу раз слышал, – оборвал монаха Дитмар. – Слова… Игнациус, ты ведь знаешь Книгу Книг? Наверняка, изучил ее вдоль и поперек. Вот скажи мне: Доминус всесилен?

– Разумеется! – излишне поспешно воскликнул Игнациус.

– Ну, тогда почему он сам не сделал то, что делаем мы? Почему он с самого начала не стал нам, людям, бдительным пастырем, который следит за своими чадами, пресекает грехи, спасает невинных? Почему он допустил это всё? Эти страсти, толкающие слабых духом на грех, на преступления. Трагедии, происходящие с теми, кто не в силах себя защитить. Что по этому поводу говорит Книга Книг?

Монах молчал. Потому что Книга Книг по этому поводу не говорила ничего. А сам Игнациус, кажется, очень ясно начал понимать, что имеет в виду его старый приятель.

– Пять лет. Всего пять лет страха. Пять лет рабства – и в городе уже все понимают: насиловать перед ликом – нельзя. За это накажут. А вот там, куда Доминус Экзистиматор не смотрит – можно. Понимаешь, что мы создали? Понимаешь?!

Игнациус судорожно искал выход из ловушки, в которую его загнал художник.

– Можно нарисовать грозный лик на каждой стене, но как это повлияет на нас? Мы окончательно перестанем грешить. Будем делать то, что нужно. И не делать того, что не нужно. Но мы совершенно разучимся понимать: почему зло – это плохо, а добро – это хорошо. Лики будут указывать. Лики будут жить за нас. Мир послушных рабов. Кому-то это даже может понравиться… Но просто представь, во что превратится этот мир, если лики вдруг исчезнут! Или перестанут работать.

Тишина основательно обосновалась в этом зале.

– Если бы я знал, что я создам, – горько вздохнул Дитмар. – Я бы сам себе руки отрубил. Мне даже кажется… – он перешел на слегка испуганный шепот. – Иногда кажется, что нас с тобой к этому привел не Доминус, а Враг…

Прецептор испуганно осенил себя охранным знаком.

– Но не могу в это поверить до конца. Ведь я рисовал лик от самой души. Я вкладывал в него всё самое лучшее, что есть во мне…

– Вот именно! – ухватился Игнациус за спасительную соломинку. – Вот именно – от души! Доминус всесилен и всеведущ! Он явил тебе талант истинного лика, а мне – дар видеть его глазами. Именно он и именно сейчас – значит, пришла пора! Господь решил, что пришла пора – и появились мы. Понимаешь? Это не мы следим за людскими грехами вместо Доминуса, это Доминус начал заботиться о людях, используя нас! Пришла пора!

Бывший монашек облегченно выдохнул и с улыбкой откинулся в кресле. Как же ему было только что страшно! Но Господь не оставил, Господь послал спасительную истину.

Только вот пленник не проникся откровением. Он лишь горестно вздохнул и покачал головой.

– Если вдруг ты прав, то всё еще хуже, чем я думал. Это может только одно означать – Доминус разочаровался в нас. Он не верит больше в чад своих, в то, что мы сможем дорасти до добра, отринуть зло. Сами дорасти! Сами отринуть!.. Не верит, значит. И превращает нас в послушное стадо. Моими руками. Твоими глазами.

– Да прекрати свое нытье! – разозлился внезапно прецептор. – Убийств у нас происходит в несколько раз меньше, чем в любом другом городе! Это плохо? Кражи стали редкостью, люди теперь говорят вежливо, подати платят исправно! Это плохо? Или тебе больше по нраву избиения, насилие, оскорбления? Мир жадности и агрессии?

– Нет. Это всё плохо. Очень плохо. Но так у нас был шанс. Хотя бы, маленький шанс, что мы сами…

Дитмар почему-то не закончил. И иерарх решил, что это означает его победу. Нечего сказать богомазу-отступнику.

– Я чту твои былые заслуги, Дитмар, – подытожил уже довольный Игнациус. – То, что ты сделал для Ордена. Просто поклянись, что больше не будешь портить лики, и…

– Ну, уж нет! – вскинулся богомаз. – Я клянусь тебе именем Тестимонатора, что буду уничтожать лики! Пока хожу, пока дышу – каждый день! При каждой возможности! Я не позволю превращать людей в стадо!

– Глупец, – вздохнул прецептор. – Сумасшедший глупец! Такой дар – а ты сам отказался от нашего священного похода против греха! Мы первые, кто собирается уничтожить грех, как таковой! Создать мир всеобщего счастья! И в наших рядах ты мог бы занять почетное место – но сам отказался от заслуженной славы. Сам! Но это твое дело. Однако губить наше дело я тебе не позволю. Пусть твои потуги бессмысленны – даже этого я пресеку.

Иерарх взял со стола серебряный колокольчик с изысканной гравировкой и резко в него позвонил. Двери моментально распахнулись, и послушник вошел в зал.

– Заковать этого, – скомандовал Игнациус. – Отвести в темницу. Никакого суда не будет. Просто в темницу. Поместите его у северной стены. Одного. Никого к нему не подселять. Ясно?

– Да, Ваше Преосвященство! – довольно ответил послушник.

И ловко стянул с пояса оковы.

***

Каменный мешок был просторным. Конечно, просторным для кандальников, которых в такие «хоромы» набивали, обычно, человек по двадцать. Что поделать, лики Экзистиматоров бдительны и не пропускают творящих грех. Так что тюрем не хватало ни у Ордена, ни у магистрата. Поэтому условия жизни у бывшего богомаза можно счесть роскошными. Шесть шагов – от куцего окошка до оббитой железом двери, шесть шагов – от левой стены до правой. Ведро с дерьмом, которое пока еще ни разу не выносили и большая куча гнилой соломы, чтобы не спать на холодных камнях. Кормежка ежедневно, опять же. Целый жестяной кувшин тухлой воды – пей не хочу!

Повезло, в общем.

Дитмар часами лежал на сене, не зная, что с этим везением делать. Особенно тяжко было перед обедом. У северной стены его поселили не случайно, он был в этом убежден. Потому что единственное зарешеченное окошко выходило на дворик внутри квадратного здания Капитула. И каждый день, после утренней литании, на нем собирались все имеющие в наличии братья Ордена. Братья кисти (они же богомазы); братья Ока, что способны видеть лик внутренним взором и обнаружить место совершения греха; братья Руки – обычная солдатня в рясах, что способна повязать всех этих грешников. Воинство божье. Пастухи зарождающегося стада.

Каждый день участники этих собраний торжественно отчитывались о проделанной работе: сколько новых ликов Экзистиматора установлено, сколько грешников изобличено и предано суду. Вот уже десятый день Дитмар слушал эти отчеты, и боль стягивала ему грудь. Наверное, когда-нибудь он здесь окончательно оскотинится, и ему станет всё равно. Но пока не выходило. Чудовища (порожденные им чудовища!) уничтожали мир. Шаг за шагом. Да, паскудный и несовершенный мир, но что шло ему на смену? Дитмар каждый раз пугался того, что рисовало ему воображение.

А вскоре после собрания ему приносили еду. Не бог весть что, хотя, и не откровенные помои. А есть так хотелось! Еда так пахла! Сразу на смену грусти и страху приходило приятное чувство предвкушения сытости.

«Интересно, – размышлял пленник. – Вдруг когда-нибудь наступит такое время, когда я услышу очередное собрание, отчеты о пойманных грешниках – и подумаю о том, что скоро буду сытым. Я услышу ненавистные слова – и мне станет хорошо. Приятно».

От подобных мыслей грудь начинала неприятно ныть, рот переполняло ощущение гадливости. Только вот особенность каменных мешков в том, что от мыслей тут деваться некуда.

– Нет. Нельзя так, – бормотал себе под нос Дитмар, пока сон не забрал его себе.

А утро одиннадцатого дня оказалось таким же, как и предыдущие. Как же это ужасно, что ничего поменять нельзя! Ничего!

Отчаяние стало овладевать бывшим художником, когда со дворика донеслись отголоски играющего где-то в глубине здания органа. А потом… Он прекрасно знал, что наступает потом.

– Грешник Олдрик изобличен в произнесении хулительных слов о бургомистре…

– Грешник Эберхард изобличен в намеренном обсчете своего покупателя…

– Грешник Вилберт изобличен в избиении своей жены…

– Грешница Ринге изобличена в непристойном поведении на глазах своего мужа…

– Грешник Эрхард изобличен в поломке чужого палисадника…

– Грешник Хродрик изобличен в попытке залить краской лик Экзистиматора…

«Прекратите! – стонал Дитмар, пытаясь зарыться в солому. – Прекратите! Что же вы делаете? Во что вы их всех превращаете?».

«Это ты начал! Ты первым начал это! – клеймил его раскаленным железом какой-то мерзкий скрипучий голос. – Ты отвечаешь за каждого!».

– Я знаю! – заорал в скрытые тяжелым камнем небеса богомаз. – Я знаю! Так накажи за это меня! Меня, а не их! Заблудших бедняг…

«Ишь ты хитренький, – растекся желчью неприятный голосок. – Хочешь, как они? Чтобы за тебя всё сделали? Кого надо – наказали, кого надо – пожалели. Так, что ли?».

– Нет, – замотал головой Дитмар. – Не так. Только не так… Я сам.

Он сел. Ровно и спокойно. Внезапно на что-то решившись.

Мир, как известно, сложен и многогранен. А потому и Единый тоже был многолик. И у каждого его Лика имелось свое имя. Жаждущие прощения и жалости возносили молитвы Доминусу Мицератору. Жаждущие праведного наказания врагов – Доминусу Беллатору… Дитмар прокручивал эти мысли (словно где-то уже слышанные) снова и снова. Решение вызревало в нем мучительно долго, но, когда вызрело – он не медлил ни мгновения. Вынул припрятанный осколок камня и решительно воткнул в свою левую руку.

В каменном мешке у богомаза не было красок. Только дерьмо в ведре и вот – кровь, стекающая с руки. Но ему этого хватит. Хватит на первый лик. Беллатор. Воитель. Разве не из крови и дерьма и нужно рисовать лицо войны?

Войны и смерти.

Богомаз с горящими глазами скрутил из пучков сена несколько кривых кистей и уставился на стену. Вот и полотно.

***

Брат Руки заколотил половником по двери каменного мешка.

– Обед! – рявкнул монах-тюремщик. – Тащи миску, сиделец! Я ждать не буду.

Тишина. Брат Руки нахмурился. А где суетливые шаги голодного заключенного? Где молящие глаза: можно погуще? В мешке царила подозрительная тишина. Зато бдительный нос тюремщика учуял недопустимый запах гари.

– Какого черта? – нахмурился не особо набожный монах, отодвинул бадью на колесах, вынул из-за пояса кинжал и отпер дверь.

Каменный мешок наполнял легкий дымок. Сено было разложено на кучи, которые местный сиделец выложил полукругом и поджег. Маленькие костерки освещали противоположную от входа стену, на которой…

– Господи!!! – заголосил монах в ужасе и раскаянии, падая на колени.

Он кромсал свою грешную плоть кинжалом, царапал левой свободной рукой лицо. Разум его раскалялся от боли, хотелось выковырять его из головы и выбросить напрочь…

Через несколько вдохов корчащееся в судорогах тело рухнуло на каменный пол, а со стены на это смотрел Бог. Бог Гнева и Ярости. Доминус Беллатор – страшный, злобный, уничтожающий одним взглядом. Ибо всё уже взвешено и измерено.

Дитмар с трудом выволок в коридор полного монаха. В широкий коридор, освещенный факелами.

– Сдохнете! – прорычал он трупу. – Сдохнете все!

Сейчас он сам немного смахивал на своего бога: безумный в жажде убийства.

– Вы хотели судить и наказывать? Ну, сейчас вы получите!

Крови у него теперь полно, дерьма тоже в избытке. Есть копоть факелов. И отличное «полотнище» поперек коридора – торцевая стена. Прекрасный выйдет лик Беллатора! Каждый! Каждый, кто зайдет в подвал – сдохнет мучительной смертью. А потом он наберет дерьма и крови – выйдет во дворик и нарисует огромного Воителя! Который испепелит весь этот треклятый Орден. Сила Беллатора огромна, Господь обрушит стены и башни, уничтожит это гнездо пастухов человеческих.

– А потом я пойду по стране! – шептал богомаз, яростно покрывая стену кровавыми штрихами. – Я буду искать их повсюду. Хватать и ставить перед яростными глазами, чтобы испытали они весь ужас конца! Я их… Я сам..

Дитмар в гневе отбрасывал испорченные соломенные кисти, хватал новые – и рисовал, рисовал, рисовал. Выкрикивая яростно:

– Я сам!

Хлопок одной дверью

Путь как дома, путник, я ни в чем не откажу.

Громкий стук в дверь застал Виктора Натановича Куроедова в постели. В состоянии глубокогои весьма удовлетворительного сна. Настырные звуки проникли в его голову, Виктор Натанович пришел в сознание и заспанно огляделся: за окном было темно. Судя по всему, весьма давно. Стук повторился. «Хозяева, откройте!» – раздался приглушенный, но сильный и уверенный голос.

В глазок, естественно, ничего видно не было – лампочка на площадке не работала. Виктор Натанович подумал: в подъезде установлен домофон, так что левых людей там быть не должно. Да и голос вполне трезвый… наверное, кто-то из соседей (их в подъезде десятки, всех не запомнить).

И открыл.

Это был ужас. На площадке стоял мужик. В длинном тулупе, с вещмешком за спиной и длинной палкой в руке. Серые сосульки висели на усах под носом, а от всего мужика валил пар. Виктор Натанович ойкнул и тут же захлопнул дверь. Точнее, попытался, потому что мужик держал ее за наружную ручку свободной рукой.

– Здорова, хозяин! Извини, что побеспокоил. Но меня вот ночь в дороге застала – пусти христаради переночевать!

Виктор Натанович хлопнул ресницами. Пустить это бугая, совершенно чужого человека в дом?! Да он же всю семью во сне прирежет!

– Да ты не смущайся! – по-своему истолковал молчание хозяина гость. – Мне кровать не требуется. Я на любой лавке переночую. Лишь бы от мороза подальше.

Виктор Натанович хлопнул вторично. Дар речи все не возвращался. На кровать его положить? Вот эту грязную, вонючую рвань – на кровать?! Может, ему еще ванну предоставить?! Да на нем одном заразы всякой больше чем в инфекционной больнице! Больное воображение представило потеки грязной воды, стекающие с этого страшного мужика в его сияющую белизной ванну. Представило, как тот в своем грязном белье с кривыми ногтями на ногах ложится на его совсем новый диванчик в зале… Виктора Натановича затошнило.

– Может, у тебя время голодное? – всё еще допытывался гость. – Так ты не тушуйся, у меня хлеб и сало есть. Чайку только поставь, моим поедим. Твой дом объедать не стану.

Ахренеть! Он думает, что я его еще кормить должен! Виктор Натанович начал багроветь. Я за свое салями на работе горбачусь! И не для того, чтобы незнакомых бомжей салямею своею кормить!

– Ну, ладно, чего хату студим! – улыбнулся мужик. – Мож, пройдем уже? Меня Иваном зовут.

– Да плевать мне как тебя зовут! – прорвало, наконец, хозяина. – Пошел вон, побирушка! Бомжара грязный, чтоб даже не подходил к моей квартире! Чтоб даже двери своей поганой лапой не касался!

И, вырвав ту самую дверь из «поганой лапы», с силой ее захлопнул. Щелкнул замком и прислушался. На площадке несколько секунд раздавалось недоуменное сопение, а потом послышались удаляющиеся мягкие шаги.

Короли и драконы

Принц сидел во внутреннем дворе замка и задумчиво смотрел на спутанного железной сетью дракона. Холодная сталь намертво стянула мощное тело, покрытое рваными ранами. Раскаленная смола факелов с шипением падала на окровавленную морду. Жестокие часы последних минут жизни.

Где-то в тронном зале возбужденно ревел Король-победитель. Иногда Принц просто ненавидел себя за то, что не восхищается своим могучим царственным родителем. Его обожали все: красавица-жена (она же благороднейшая мать), все старшие сестры, придворные (которым, разумеется, это и положено делать) и даже простолюдины (которым, это как раз делать совсем не обязательно).

Да и как было не восторгаться им: гигантом с пламенной косматой бородой, который одним ударом секиры разрубал надвое любой самый огромный стол во дворце! Который одним рывком отдирал ногу у цельнозажаренного быка, а потом обгладывал ее, ни на миг не останавливаясь! Который во время непрерывных тренировок одним толчком отшвыривал противников к дальней стене, а те со звоном шмякались и стекали на пол!

Принц чувствовал себя неполноценным, каким-то уродом. Потому что своего царственного родителя он не любил. И старался как можно реже попадаться ему на глаза.

Король же как-то особо этого и не замечал. Ему хватало иной любви. Хватало всенародного обожания. А отменное здоровье еще не давало повода задуматься о проблеме наследника своего королевства. Впереди вечность! Впереди славные подвиги, которых в копилке правителя скопилось великое множество. И дракон стал лишь одним из них. Уже в который раз Защитник Народа спасал убогих сервов от очередного чудовища.

Чудовища? Принц взглянул в глаза плененного монстра и вздрогнул.

Вселенная!!!

Целый мир непостижимой упорядоченности. В этих глазах нет ни боли, ни мольбы, ни страха. Для дракона не было сетей, замка и робко сидящего Принца. Словно иной неведомый светлый мир видел он. Или ожидал увидеть. И свет истины сиял где-то в глубине его зрачков.

«И я хочу увидеть» – подумал Принц.

На плечо юноши легла рука. Это был Герцог.

– Ты тоже пришел, дядя, – вздохнул Принц, и вдруг его прорвало. – Скажи, ну зачем мы их убиваем?

– Посмотри на дракона, – глаза Герцога странно блестели (от восторга? от слез?). – Посмотри, как он прекрасен, сколь силен, и сколько неведомой нам мудрости в его глазах. Мы просто завидуем им. Завидуем тому, что не можем стать таким же и покорить бездонное небо, раскинув крылья.

– И ты тоже, дядя? – глаза Принца были широко распахнуты.

– Я? – Герцог невесело усмехнулся. – Зависть зависти рознь. Все завидуют. Только понять не могут, как найти путь к истинному величию. Пошли простым путем: победил – значит, сильнее. Сильнее – значит, лучше.

Брат венценосного Короля подошел вплотную к дракону и добавил:

– Глупо.

«Глупо» – согласился Принц, с болью глядя на истерзанное тело пленника.

– Сервы говорят – это последний дракон. Неужели их больше не будет? Что весь мир без них?!

Герцог положил руку на плечо Принцу. В районе лопаток уже четко обозначились два бугорка. Будущие крылья. Почувствовав их, рука Герцога дрогнула, но он быстро совладал с собой.

– Не бойся, Принц. Драконы не исчезнут. Слава Господу, их путь по-прежнему открыт, – рука крепко сжала плечо. – Пойдем, мальчик мой.

Они уходили из замка, и только одна мысль терзала душу Герцога: когда Принц поднимется ввысь, ему, Герцогу придется принять Корону. Которая сделает его Убийцей Драконов. И всё повторится вновь.

За что, Господи?

* * *

– Сечень, это ты что ль? – Чур слеповато щурился с телеги на бредущую впереди тень. – Вот же бесово отродье, встал против солнца – не разглядеть! Домой топаешь?

Сечень, уже пожилой деревенский староста, деловито подправил котомку, сползающую с плеча.

– Ясен пень, домой. Куда ж еще по этой дороге топать? Подвезешь?

– Отчего ж не подвезти! – заулыбался Чур. – Раз ты домой топаешь, значит, топаешь откуда-то. Так? А коли так, то и новостей разных у тебя должно быть много. Так?

– Ох и проныра ты, соседушка! – притворно осудил знакомца Сечень. – Вечно ты до сплетен да побасенок охоч. Ровно баба какая!

– Ну хорош-то базлать на доброго человека, в телеге которого едешь, – поддержал игру Чур. – Ладно уж, признавайся: с Межевых хуторов идешь?

– Бери выше, дружище: из королевского замку бреду.

– Ишь ты! – присвистнул хозяин телеги. – Аж с самого замку! И что тебя туда нелегкая занесла?

– Да неужто не слышал? – Сечень притворно закатил глаза и, желая помучить любопытство односельчанина, специально стал тянуть. – Такую новость – всем новостям новость – и не слышал?!

– Староста, да не томи ты меня! Что случилось-то?

– Ладно-ладно, не прыгай так – ось сломается! Король наш помер – вот что случилось.

– Да ну! – Чур весь как-то осел. – Не брешешь? Ведь какой Король-то был – матерый! Неужто отравили?

– Да нет же. Вот так как-то разболелся и пятого дня умер. А нас всех голубиной почтой созвали на похороны. Почтить, так сказать, память и всё такое…

– Поверить не могу. Да как же это случилось? Неужто ничего ты не вызнал, Сечень?

– За кого ты меня держишь, дружище? – гордо выпрямился в телеге староста. – Я ж там почитай два дня околачивался – всё как есть вызнал. Значит, слушай. Случилось всё в одночасье. Жил себе наш славный Король, жил не тужил. Да как-то проснулся утром – весь в поту, бледный, дышит тяжело. Даже одежд себе подавать не велит, а сразу спрашивает: где мой сын? А сам глазами так бегает от одного придворного к другому, словно помощи просит, но сказать ничего не может.

– Странно, – протянул Чур.

– Еще б не странно. Сынок-то покойного еще полгода как из дому ушел. Ушел, сгинул, ни весточки от него не было. Да только за все эти полгода Король особо его и не искал. Так, гонцов разослали по стране да державам сопредельным. Мол, увидите такого-то и сякого-то – домой отправьте – выпорю.

Эх… А тут вона как – забеспокоился. Говорят, весь день, шатаясь, по замку ходил – у всех про сына спрашивал. И глаза так закатит к потолку и стонет: «Он ушел… Он ушел». Словно, это только сейчас случилось.

– А может, что и случилось? – оживился сеченев собеседник. – Может, что с парнишкой произошло, а отцово сердце почуяло?

– Ишь ты, умник! – рассердился староста. – А то ты не знаешь, что нашему Королю сынок евонный не пришей кобыле хвост был. «Сердце почуяло». Слушал бы лучше, вместо того, чтобы перебивать.

– Ну извини, дорогой, прости мой язык непутевый. Говори, что дальше было.

– А дальше, дружище, почти ничего и не было. Прослонялся Король наш бедный так до вечера, да и слег. Трясет всего, сил нету даже до отхожего места дойти. Ровно не богатырь это наш любимый был, а старик болезный, что и со мной рядом не сравнится. Всю ночь подле Короля лекари просидели, но так и проглядели момент, как помер он. Просто глядят под утро – а тот и не дышит уже. Вот так.

Тут же наутро голубей и разослали. Постояли мы у склепа, поплакали. После пир был поминальный. Накормили, напоили хорошо – всё чин чином, как у королей и полагается, а опосля..., – слова застряли в глотке Сеченя, а руки судорожно вцепились в борт телеги.

Чур развернулся, чтобы проследить взгляд старосты и дико заверещал. Из-за холма поднимался дракон. Он мощно загребал крыльями, и от каждого маха резко толчками уходил в вышину. Сервы с ужасом смотрели на мерзкое чудовище и не знали, что делать. Холодные змеиные глаза, казалось, пронизали их насквозь, наполняя нутро холодом. Железная чешуя мерзко скрежетала, а в пасти уже клубилось пламя.

– Ой, Господи, оборони! – наконец прорвало Сеченя. – Вот же ж мерзкая зверюга! Пожрет она нас, как есть, пожрет! И откуда они берутся? Ведь прибил же покойник Король подлюку! Неужто где яйцо затаила прежняя?

– Да о чем ты, старый дурак! Бежим в лес, потом рассуждать будешь!

– А конь твой, а телега?

– Мне жизнь дороже. Ой, приближается!!! Владыка наш, Король славный, ну где же ты?! Оборони от мерзкой напасти! Уничтожь тварь, спаси слуг своих верных!!!

* * *

Герцог… Нет. Уже Король… прикрыл дверь покоев вдовствующей королевы, как вдруг Корона огненным обручем сдавила ему голову. Стиснув зубы, он стерпел боль и спешно двинулся в центральную залу.

Корона жгла нестерпимо. Привыкай, Ваше Величество…

Короновали Герцога сразу после похорон, ибо не должно державе быть без властителя. И вот началось. Золотая петля сжимала голову, заставляла бурлить кровь. И требовать крови. Драконьей.

И ведь знал, что не избежать. Что придется через всё это пройти. Но так надеялся, что минует его чаша сия.

В зале слуги испуганно оглянулись на нового Короля, который, один в один, как прежний владыка, бешено завращал пылающими глазами.

– Доспех мне! И копье! – взревел правитель, гордо расправив плечи. Слуги кинулись в оружейню, про себя отмечая, как бремя власти разительно изменило их господина. Но никто не заметил две слезинки, тихо стекшие по багровеющим щекам.

Розовая колбаса

Когда он проснулся, всё вокруг оказалось розовым. Потолок был розовым, шкаф – розовым, птички на балконе сидели все, как одна, розовые и какали на висящее белье исключительно розовыми какушками. Розовые стены, казалось, светились мягким розовым светом, розовый пол просил: пройдись по мне розовыми тапочками! Даже жена, та, которая между ним и стенкой, даже она стала розовой. Но это его не огорчило.

Надо было быстро вставать и идти работу, но он вдруг решил: а не надо! Пока мир розовый, на работу просто нельзя идти. Преступно. Вдруг вскоре всё это исчезнет? Или он войдет в свою работу, увидит лицо начальника, и вся розовость скиснет?

Надо идти гулять!

– Вынеси мусор! – буркнула сквозь сон розовая жена.

Он подумал, что, если мусор розовый, то даже выносить приятно. Но подумал еще и решил, что нельзя лишать жену такого удовольствия. Одевшись в розовый плащ (и всё остальное, как положено), он выбежал на улицу. Встал.

Что происходит? Люди вокруг вели себя категорически неправильно! Так нельзя жить в розовом мире!

Хмурая девушка прошла мимо него стремительным шагом, опустив голову и вколачивая шпильки в асфальт.

– Милая, улыбнитесь! У вас же такие замечательные пышные розовые волосы!

«Хонда», проехав по луже, смачно обделала мужика грязью. Тот, провожая иномарку отборным матом, начал оттирать перчаткой куртку.

– Друг, не надо оттирать пятна! Они же розовые и такие красивые!

Котенок дико орал. Потому что висел в воздухе. Потому что его держал за хвост великовозрастный дебил.

– Мальчик, отпусти этого розового котенка. Давай лучше покормим его розовой колбасой?

В магазине, где продавалась розовая колбаса, мордастый козел перегнувшись через прилавок, схватил продавщицу за ворот халата и просил у нее деньги из кассы. Невежливо, но настойчиво.

– Мужчина, вам не стоит отбирать у этой женщины деньги. Возьмите мои!

Когда волосатый кулак впечатал его нос дальше линии зубов, разноцветные звездочки заполонили всё вокруг. Потом огоньки погасли, но окружающий мир по-прежнему оставался разноцветным. Кетчупы красные, пачки чая – оранжевые, продавщица – белая (что халат, что лицо). А козел с волосатыми кулаками – серым.

– Ты чё, чмыхало! На кого наехал, урод? – встал и кинулся на козла в человеческом обличьи. Первые удары вышли неказистыми. Но потом, когда кровь из носа дотекла до языка, душа разгорелась – и дело поперло. Вскоре козел уже валялся на полу, а он бил его башкой о кафель. Устал. Встал. Двинулся к кассе.

– Мне колбасы полкило взвесьте. И жопку отрежьте, я не собираюсь за всякую хрень переплачивать!

Выйдя из магазина, он спокойно подошел к дебилу, который всё еще мучал котенка. Посмотрев некоторое время на извивающегося от боли зверька, со всей дури зарядил подростку пинок под зад.

– Еще раз тронешь животину, я тебе яйца оторву!

Прямо у перехода его подрезала уже знакомая невоспитанная «Хонда». Он быстро поднял с земли кусок бордюра и с силой метнул вслед удаляющейся машине. Заднее стекло смачно бдзямкнуло, ударил по нервам скрип тормозов и ругань с акцентом, но он уже заходил в свой подъезд.

– Чё, мусор не вынес, тунеядец! – начала было жена, но ведро, надетое на голову, заставило ее замолчать.

А он развалился на диване, врубил телик и начал есть колбасу. Розовую.

Королева Мечей

Зольный черт

Большие напольные часы показывали без четверти семь. Гадкие вредные часы! Лорина сидела в каминной зале уже целую вечность, а стрелки почти не двигались! Девочка уняла руки, нервно теребившие оборки платья, и терпеливо продолжила тягостное ожидание.

– Лори, милая! – это мама. – Ты случайно не… О! Ты что, собралась на прогулку? Нет-нет, над Оксфордом с утра кружат тучи, дождь просто неизбежен!

– Хорошо, маменька, я переоденусь, – опустив голову в пол, ответила Лорина.

– Так, а что я хотела? – матушка прикрыла веки, приложив пальцы к вискам. – Ведь я… Ах, да! Ты не видела Эли?

– Наверняка сидит у себя наверху и смотрит в свое зеркало, – ворчливо ответила Лорина. Еще не хватало следить младшей сестрой! Ей нет никакого дела до мелкой воображалы.

Едва мама ушла на поиски ее ненаглядной Эли, как резная дверь снова распахнулась, и на пороге всей своей солидностью нарисовался отец.

– Лори! – весело подмигнул он. – Посмотри, что у меня есть: свежий выпуск «Друга детей»! Возьми, почитай, а потом дай Элис, ей тоже полезно будет.

– Хорошо, папенька! – девочка приняла журнал, сделала книксен и подсела поближе к канделябру. Да, свежий «Друг детей» – 1863-й год, второй выпуск. Пока отец не вышел, Лорина стала рассеянно листать для видимости, затем задержалась на случайной странице.

«И, когда все дети, что крали сладости у близорукой тетушки, враз ослепли, Маргарет снова взяла в руки Библию и торжественно возвестила, что, как она сказала, так и случилось. И те, кто не следует священным заповедям, неизбежно испытают на себе гнев Божий. А уж после смерти их ожидают казни…».

– Отвратительно! – Лорина со злостью захлопнула журнал. Нравоучительные истории из «Друга детей» – это просто ужасный-ужас! Какого-нибудь десятилетку такими страшилками еще можно хорошенько напугать. Но не ее – почти пятнадцати лет! Младшая Элис, правда, тоже не любила «Друга детей». Наверное, это единственное, что было общего у сестер.

– Бомммм! – внезапно раскатилось по зале. Девочка вздрогнула: часы отбивали долгожданные семь часов. ЕГО время! Тут же в камине раздался нарастающий шорох, от которого по спине под платьем забегали мурашки. Что-то скрипнуло, и на присыпанные седым пеплом головешки упало тельце: черное, скрюченное, перекореженное. Маленький страшный черт. Лорина в волнении привстала.

– Уркха!.. Уркха!.. – прокашлялось тельце. От общей массы отделилась тоненькая рука. – Малышка, я так сильно ударился при падении… Помоги мне подняться…

Лорина непроизвольно сделала пару шагов вперед, но потом замерла. Подошла к подставке, взяла чугунную витую кочергу и уже после этого направилась к очагу.

– Сейчас помогу, – многообещающе начала она, но черт резко подпрыгнул и занял оборонительную стойку. Черноту его лица прорезала широкая трещина улыбки, обнажившая гнилые острые зубы.

– Молодец! Не купилась на уловку! – скрипуче захихикал он. – Старый Вельги хорошо тебя учит. Ай да, Вельги, ай да, я!

Черт запрыгал, дурашливо пританцовывая. Потом остановился и начал яростно отряхиваться, как собака. Зола черным снегом осыпалась с него, и перед девочкой предстал никакой не черт, а маленький человечек с серой сморщенной кожей. Он не доставал Лорине до плеча, был на редкость худощав и сутул, зато длинные руки его опускались ниже колен, а на ногах были просто огромные деревянные ботинки, какие не всякий взрослый смог бы носить.

– Ну, что, дитя, ты готово? – спросил он, пристально глядя девочке в глаза.

Лорина замерла, затаив дыхание. Конечно, Вельги давно рассказал ей о предстоящем путешествии. В места удивительные и опасные! Но тогда это всё было далеким и совсем не пугало. А сейчас… Сейчас Лорине стало страшно. На миг ей даже захотелось, чтобы в залу вошли папенька или маменька…

– Готова! – резко ответила она, топнув ногой.

– Тогда тебе надо одеться в дорогу.

– Это и так мое платье для прогулок…

Вельги зашелся в отвратительном скрипучем смехе.

– Ты собираешься идти навстречу опасностям в этом платье и в этих башмачках?

– А что? – заспорила Лорина. – Я в этом и за город ездила! И через Темзу мы переправлялись, а там вообще дикие безлюдные места.

– Как скажешь, дитя, – покорно ответил Вельги, уняв смех. – Это твои ноги, твое тело. Твоя жизнь.

От последних слов Лорина поежилась. Но осталась стоять у камина. А во что ей еще переодеться? Это было самое крепкое ее платье. Его, к тому же, и испачкать не страшно.

Вельги оглядел Лорину, прищурив левый глаз.

– Следуй за мной! – и, ловко подпрыгнув, маленький человечек залез в дымоход. Девочка вошла в очаг и с опаской посмотрела наверх. В черное ничто.

– Что ж, у каждого своя нора, – вздохнула она и уцепилась за первую железяку.

Ловец человеков

Это был долгий путь. Дымоход извивался червем, они ползли то вверх, то вбок, то какими-то загогулинами. Было темно, душно и жарко. Наконец, огромные деревянные ботинки карлика, вечно мелькавшие перед носом Лорины, исчезли, и она увидела впереди пронзительно яркий свет. Сделав последнее усилие, девочка выкарабкалась из дымохода и без сил развалилась… на какой-то глинистой липкой земле. Над головой голыми ветвями шумел серый лес. Отдышавшись, Лорина поняла, что свет ей показался ярким лишь на фоне тьмы дымохода. А так здесь было довольно сумрачно.

Вельги, как ранее в камине, бодренько отряхнулся, скинув с себя почти всю золу.

– Ну, а ты что?

– Я так не могу, – всхлипнула Лорина. Она неуверенно поболтала головой. Серо-черные слипшиеся волосы вяло качнулись, но заметного эффекта не было.

– Э! – захихикал маленький человечек. – Ты так и останешься чумазой. Чумазка! – ему очень понравилось это слово, и Вельги повторил нараспев. – Чумазка! Чумазка! Теперь ты будешь Чумазка!

– Прекрати! – зло крикнула девочка. Но карлик не испугался. Улыбка медленно сползла с его лица.

– Вставай! Пошли! – непривычно грубо скомандовал он.

– Куда? – Лорина тяжело задышала.

– Навстречу приключениям! – патетически продекламировал Вельги, мерзко хихикнув. – Пошли, говорю! Если ты, конечно, не желаешь познакомиться с клешнями каврадилгов. Я, если честно, удивлен, что их тут до сих пор нет.

Лорина поспешно встала, и они пошли. Дорога, вернее, тропинка, которую нашел Вельги, оказалась отвратительной, ухабистой, осклизлой. Девочка уже несколько раз подворачивала ногу и начала потихоньку хромать.

– Я устала! – начала хлюпать носом Лорина.

– Скоро отдохнем, – машинально отвечал Вельги и продолжал свой путь. Скоро «костлявый» безлистый лес кончился, и начались холмистые поля. Нередко у дороги встречались утлые кривоватые хижины. Из них нередко выбегали… Лорина даже не знала, как описать странных бугристых существ, больше всего похожих на гигантские картофелины на ножках.

– Ооо! – восторженно тянули «картофелины» на разные голоса и тянули к Лорине свои белесые змеевидные ручонки. А их у каждой было то ли пять, то ли шесть. Вельги яростно ругался, раздавая пинки направо и налево. Иногда он даже брался за широкий нож – и тогда самые настырные существа разбегались, вереща от страха.

«А я им явно нравлюсь», – подумала Лорина. Мысль была приятная, все-таки здорово, когда подданные любят свою будущую королеву. Но настроение не сильно улучшилось: «королева» вся была измазана в золе и грязи, башмачки промокли, а правая лодыжка уже начала распухать. Это было совсем не то «удивительное и опасное», что виделось Лорине в ее грезах после рассказов Вельги. Карлик вроде бы и не сильно врал, он говорил, что готов отвести ее в места не самые благополучные. Но… Но это всё должно было оказаться совсем не таким!

– Гляди! – указал рукой на север маленький человечек, когда они поднялись на очередной холм. Вдалеке виднелось строение с толстыми каменными стенами и воротами, которые можно было различить уже отсюда. – Мы идем туда. Скоро отдохнешь.

– А что это? – засветились надеждой глаза девочки.

– Это… замок! – уверенно заявил Вельги.

– Королевский?

– Ну, почти. Но ничуть не хуже.

Добрались к закату. Стены замка вблизи поражали воображение. Одни только ворота были в три человеческих роста, а воротные кольца находились в семи футах над землей. Однако, Вельги быстро нашел небольшое кольцо, вколоченное гораздо ниже. Видимо, как раз для таких, как он. Карлик взялся за него, потом замер, опустив голову. И повернулся в Лорине.

– Вот что, девочка, я тебе один совет дам: никому не называй своего имени, – и тут же яростно и часто заколотил кольцом о ворота. Изнутри послышалось какое-то движение, рычание, заскрипел механизм – и тяжелые створки стали медленно раскрываться. Лорина стояла, оцепенев. Потому что последние слова Вельги раскрыли ей глаза. И она ни капли не удивилась, когда за воротами оказался совсем не королевский замок. Там были клетки. Целые улочки, проулочки, составленные из огромных клеток в несколько этажей. На Лорину хлынули многочисленные крики боли и ярости. А прямо перед ней стояли два огромных бочкообразных стража – вылитые тролли. И у каждого в руках – по десятифутовому копью.

Их провели через «клеточный город», велели подняться вверх по широкой лестнице, и Лорина предстала перед местным главарем. Огромный жаб твердо стоял на толстых коротких лапах с мощными когтями. Ни слова не говоря, он вразвалочку подошел, и начал беспардонно тыкать пальцем девочке в живот, в лицо, потом отдельно пощупал ее руки. Та слезливо заскулила.

– Теряешь форму, Вельги, – пробулькало чудовище. – Кого ты мне привел на продажу? Бойца или рабыню?

– Я за нее возьму плату бойца, – хмуро ответил карлик. – И никак иначе.

– Заплатить тебе за мое уважение к твоим былым заслугам? – бросил через губу огромный жаб. – Больше не за что, посмотри на нее!

– Я знаю, что продаю, Кород, – зло процедил Вельги. – Это человек.

– Надо же! – протянул тот, кого назвали Кородом, и по-новому посмотрел на девочку. – А и впрямь! Человечек! Он же еще вырастет?

– Разумеется!

– Вельги, ну, ты мастак! Где ты раздобыл человека?

– Где взял – там нету, – сплюнул Вельги. – А продолжишь задавать такие вопросы, я забуду о том, что нас столько связывало в прошлом. Ну? Будешь платить?

Кород молча вернулся к столу, взял маленькую коробочку и ловко метнул карлику. Тот вынул ее из воздуха столь же неуловимым движением. Приоткрыл крышку, и лицо его озарилось болезненной радостью.

– Ровно двенадцать, – пробулькал Кород. – У нас без обмана. Сделка?

– Сделка, – кивнул Вельги, дрожащими руками пряча коробочку в потайной кармашек.

Кород резко приблизился к Лорине, которая уже рыдала навзрыд.

– Поздравляю, сопля, – самодовольно проговорил он. – Тебе повезло пополнить ряды лучших ямных бойцов всея Соверенда! Моих бойцов. Хотя, до этого тебе еще нужно будет дожить. Тебя как зовут-то?

– Ло.., – начала было девочка, но подавилась своим именем. Страх, который полностью раздавил ее ранее, вдруг стал пружиной, которая выстрелила где-то в груди, заполнив всё нутро. И заставив выпрямить спину. Здесь опасно! Здесь смертельно опасно! Но я, Лорина, не собираюсь тут умирать!

– Меня зовут Чумазка.

Кород злобно зыркнул на карлика, но ничего не сказал. Сгреб длинные волосы девочки в кулак, подтянул ее к себе.

– Добро пожаловать, Чумазка! У тебя начинается новая жизнь. И начнем мы с этого, – в его свободной руке внезапно оказался сияющий кинжал, жаб одним движением срезал все волосы, бросив их к ногам пленницы. – Тебе они будут только мешать.

Лорина смотрела на свои некогда прекрасные, а ныне грязные локоны – и уже не могла плакать. Глаза ее стали сухи. Не поднимая их, девочка глухо произнесла:

– Как скажешь.

– А зачем ты вообще сюда пришла? Чего хотела? Вы ведь все чего-то хотите.

– Я… хотела стать королевой.

Кород и его окружение гулко захохотали.

Мой кусок

Крики боли и ярости, которые Лорина услышала еще у ворот, раздавались из двух разных мест. И сейчас ей предстояло попасть в первое. В огромную клетку – как вольер в лондонском зверинце – набили три десятка самых разных существ. Здесь оказались несколько соплеменников Вельги, были существа с перьями по всей голове и лицу. Даже одна человек-лисичка, едва выше самой Лорины. Последняя была удивительно гибкой и пластичной, а черты человека и лисы в ней перетекали друг в друга совершенно незаметно, так что описать это невозможно. Попали в клетку и другие: самые разные существа, мелкие и крупные. Не хватало разве что «картофелин» на ножках и бочкоподобных «троллей».

А она была одна. Человек. В клетке и за ее пределами хватало существ, очень похожих на нее. Но все ясно понимали, что они другие. И только девочка Чумазка могла называться человеком. Правда, это никаких преимуществ Лорине не давало. Все пленники сидели в клетке на равных и ждали еду. Это было их единственное занятие. Дважды в день на решетчатую крышу заползала жирная червеобразная тетка. По бокам у нее были десятки ручек, и в каждой был кусок. Девочка так и не поняла, что это: плотный хлеб, рыхлый сыр или вообще какое-то местное мясо. Тетка бросала куски в клетку – и начиналась драка. Еды на хватало на всех. К тому же, всегда можно было съесть два куска вместо одного. А то, что кому-то не хватит – пленников волновало меньше всего.

Лорина пропустила первое кормление, пребывая в тихом ужасе от творящегося вокруг. Но к утру голод измучил девочку, и она попыталась заполучить свой кусок… Ее просто затоптали. Утром в клетке уже обозначилась расстановка сил: сытые силачи против голодных слабаков. Среди голодных оказалась и человек-лисичка. Она была невероятно ловка и каждый раз умудрялась схватить еду. Но куда ей деваться из клетки? Сильные ловили лисичку и, побив, отбирали добытый кусок.

Вечером всё повторилось. Чумазка ползала по клетке и собирала просыпавшиеся крошки, ела их вместе с землей. Но таких умных хватало и без нее.

«Это плохо, – лихорадочно размышляла Лорина. – Сильные станут еще сильнее, а я совершенно ослабну. Кажется, они даже в росте прибавляют! Так я умру. Или…»

Какое может быть «или» стало ясно уже утром. Совершенно ослабевшую человека-лисичку, которая даже не смогла встать, вытащили из клетки и заковали в цепи. Лорина поняла, что надо драться насмерть. Когда с неба посыпалась благословенная еда, она заставила себя стоять на месте. Все дрались, выли, рвали друг другу волосы и перья, а она следила за Гу.

Гу был похож на человека. Только чересчур маленькая голова, огромный толстый… афедрон и короткие ноги. Ах да! Еще Гу был выше всех. Он едва не доставал головой до верха клетки. А потому здоровяка все боялись. Никто не мешал ему съесть и два, и три куска.

Но Чумазка увидела главное – Гу был медлительным и неповоротливым. Когда здоровяк нагнулся за первым куском, она резко подбежала, выбила еду у него из рук, подхватила и пустилась наутек. Это была гонка, смешная и смертельно страшная одновременно. Никто не пытался отнять еду у Чумазки, ведь это был кусок Гу. Гигант вяло бегал по клетке, девочка уворачивалась и на ходу запихивала себе еду в рот. Получалось плохо, кусок был необычайно черств. Наконец, какая-то «добрая душа» подставила ножку – девочка с разбега растянулась, грянулась о решетчатую стенку. И тут подоспел Гу.

– Убью, тварь! – пробасил он и начал бить Чумазку. – Отдай! Отдай!

В голове звенело, но, оказывается, человек, не евший два дня, готов вытерпеть большее.

– Не получишь! – выкрикнула она зло. – Сама не съем, но и тебе не дам! Хоть убей! – и с силой метнула недоеденный кусок за пределы клетки. В вольере воцарилась тишина. Все стремительно глотали свои крошки. Гу оглянулся, понял, что в клетке уже ничего не осталось, зарычал и начал кидаться на прутья. Лорина потихоньку отползла в темный угол. Ей непременно нужно было отлежаться до вечера.

Куски жирной тетки, видно, были непростыми. Подкрепившаяся ими с утра Чумазка, к вечеру чувствовала себя уже сносно и повторила трюк. Гу ее избил снова, но она вновь успела слегка перекусить и выкинуть остатки куска за пределы вольера. Утром гигант уже ждал подвоха, но Лорина не стала красть, а изо всех сил ударила здоровяка промеж ног, благо ноги у него были короткие – можно достать. Подобрала выпавший из рук кусок, сразу подошла к решетке и медленно произнесла:

– Подойдешь – выкину. Иди лучше, отбирай у других.

Гу потоптался на месте, глухо порычал, а потом, вспомнив, что дважды, гоняясь за человеческой девкой, остался без еды, развернулся и пошел к другим пленникам. А девочка впервые съела целый кусок. Через два дня она просто подходила к Гу, протягивала руку, и тот покорно отдавал еду. Еще через пару дней и другие стали нападать на Гу и отбирать у него еду. Лорина не препятствовала, она уже отвоевала себе место среди сытых и сильных, ей всегда хватало еды.

Когда на обессилевшего гиганта надели рабский ошейник, Лорина провожала его равнодушным взглядом и думала: «Это моя вина. Я сделала его рабом. До меня все его боялись. До меня Гу ждало хорошее будущее… Теперь оно ждет меня».

Она была уверена в этом.

Жаборотый Кород остановился у вольера, подле развалившейся в теньке пленницы.

– Не ожидал, – хмыкнул он. – А я смотрю, Чумазка, тебе здесь нравится?

– Всю жизнь бы так жила, – зло процедила Лорина.

– Ну, это уж вряд ли! – забулькал хозяин. – Переходи-ка, девочка, в другую клетку.

– Как скажешь, – пожала плечами «девочка».

…Их осталось восемь: тех, кого миновал рабский ошейник. И кого перевели из места боли в место ярости. Они вошли туда гордые и уверенные в своем превосходстве… как вдруг вылетевшее из ниоткуда копье пробило грудь шедшего первым перьелицего.

– Смерть! – загрохотало в огромной круглой яме. Пленники брызгами бросились врассыпную, выискивая, кто ямку, кто кочку. Забытый, казалось, страх снова заполонил грудь Лорины. Она заметалась из стороны в сторону, схватила, какой-то валяющийся на песке меч и вжалась спиной в торчащий обрубок дерева.

И тогда появились они – ветераны ям. Крепкие, поджарые, все в шрамах – они раскидали «повелителей кусков» голыми руками, как котят. Правда, теперь не убивали. Почти. Лишь четвероногий, поросший шерстью гронд вырвал кадык соплеменнику Вельги. Чумазка потом поняла, почему именно ему – он единственный из уцелевшей семерки не схватился за оружие.

И началась учеба.

Шальная Дюжина

– Руби! Защита! Выпад! – Кород рычал резкие команды, а Чумазка, вся мокрая от пота, выполняла мечом одни и те же движения в сотый, в тысячный раз. Тот самый подобранный с песка меч стал ее оружием – такова традиция ямы. А учил ее – к невероятному удивлению Лорины – Кород. Он был здесь не только хозяином, но и лучшим мечником. Точнее, сначала пленницу никто не учил. Нескладная долговязая девочка-подросток меч и держать-то толком не могла. Новичков просто отправляли в колодцы, полные диких омерзительных тварей. Здоровенные крысы, скорпионы, летучие мыши и прочие твари стаями кидались на новичков. И тут уже либо сможешь овладеть оружием, либо накормишь собой мерзкую нечисть. Чумазка смогла. А куски от жирной тетки, которых теперь было в избытке, стремительно прибавляли ей силу и рост.

Потом к ней пришел Кород. Встал напротив, вынул из-за пояса тот самый кинжал, которым срезал ей волосы, и кивнул: нападай, мол. Лорина напала – со всей злостью. Легким шагом – вперед и влево – жаб ушел с линии удара, слил плоскостью своего маленького клинка тяжелую «лопату» двуруча и направил в песок всю могучую силу замаха. Второй удар Чумазка уже не успела нанести, почувствовав холод стали возле шеи.

– Нууу, – протянул жаб. – Тут можно поработать.

И начал работать. Лорина думала, что ненавидела Корода, отправившего её в клетку, но это была лишь бледная тень новой ненависти. В ямах не особенно жалели учеников. Даже прошедших столь долгий отсев. Жизнь бойца недолга, но дорога. Поэтому лучше потерять неумеху в начале пути, пока на него немного потрачено. Зато выжившие протянут дольше. И этим заслуженно славились бойцы из ям Корода.

– Если ты сейчас не встанешь, дрянь, я отправлю тебя к твоему приятелю Гу, будете на пару стойла от дерьма очищать! – орал Кород, когда Лорине казалось, что она уже не сможет подняться. И силы находились.

Периодически молодых бойцов выводили на учебные бои против ветеранов. Ну, как учебные? Нередко после таких схваток выносили накрытые рогожей трупы неудачников. Чаще всего Чумазке приходилось драться с Теклой. Это тоже была человек-лисичка, и, глядя на грацию Теклы, Лорина видела, во что могла вылиться природная гибкость той малышки, что загнулась в рабском вольере. Если бы та смогла перебороть себя в первые дни. Текла была неуловимой водой. Причем, водой смертельно разящей. Ее глефа с двумя острыми, как бритвы, клинками металась по яме еще быстрее своей хозяйки. Чумазка неуклюже еле-еле поспевала закрываться от непрерывного града жалящих ударов, а чтобы ударить самой… В конце каждой схватки девушка гордилась хотя бы тем, что ей удалось выжить в очередном смерче. И она так надеялась, что смертельно-опасная лисичка тоже оценит это. Но Текла всегда проходила мимо нее равнодушно, словно, не замечая.

Бойцы вообще особо не дружили. Какой смысл, если любой из окружающих тебя – твой потенциальный убийца. И, если твое оружие в нужный момент дрогнет от того, что тебе станет жалко противника, это сделает мертвецом тебя. Умереть можно в любой миг.

Например, на весенние Козоплясы. В ямах Корода очень быстро распространилась весть о том, что именно на этот праздник к ним приедет Самоделишный Князь всея Соверенда. Бойцы лишились покоя, шум, гам и шепотки не прекращались. Лорина ничего не понимала, а ветераны говорить с человеческой девкой не желали. Наконец, девушка ухватила за ворот одного из служек, что работал на Корода не первый год.

– Отчего все с ума посходили?

– Так Князь же едет! Самоделишный!

– И что? Что нам этот Князь?

– Так он за бойцами едет. Только для него в ямах устроят Деликатес. Будет отобрана Шальная Дюжина из самых лучших бойцов! Специально для князя. Такое не каждый год бывает…

– Проваливай! – рыкнула Чумазка и задумалась.

Похоже, в ямах местный князь отбирает себе бойцов. И это шанс. Не только вырваться отсюда, избежать позорной смерти на песке ямы. Это возможность приблизиться к той детской, наивной мечте… Лорина не любила вспоминать свою прошлую жизнь, но опять из омута всплыл тот вечер, та ссора с сестрой… «Да у меня будет свое королевство! Волшебное и всамделишное! И я там буду править!». Та страстная молитва перед сном. То ли богу, то ли неведомо кому: помочь найти волшебную страну, чтобы утереть Эли нос.

И появился Вельги…

Чумазка от всей души зарядила себе пощечину. Отставить сопли! Ей нужно войти в Шальную Дюжину. Дюжина, это совсем немного – от их ямы возьмут не больше трех. Лорина не была излишне скромной, она понимала, что уже уверенно входит в сильнейшую десятку. Может быть, в ней она даже на шестом или седьмом месте. Потрясающе для недавней девочки в прогулочном платье? Да. Но бесконечно далеко от цели.

«У меня так уже было, – хмыкнула она. – Я была на самом дне. Тогда я пошла и отняла кусок у самого сильного».

На утреннем сборе Чумазка подошла к доске с сеткой отборочных боев и вписала свое имя напротив Теклы. Такие вызовы от начинающих допускались. Строй загоготал, даже лисичка, наконец, снизошла: «увидела» человеческого детеныша и фыркнула.

На обеде старый Чеко – четвероногий гронд – подсел к девушке и лениво бросил:

– Смерти ищешь, человек? Я видел ваши бои: у твоего меча нет шансов против ее глефы.

Чумазка только пожала плечами, методично вгрызаясь в кусок. Да, против глефы шансов нет. А вот без нее! Если у них обеих не будет оружия – вот тут шансы поменяются. Текла невероятно ловка, но Лорина выше и гораздо сильнее. Да и ловкость у нее тоже имеется – Гу может подтвердить. Осталось только отобрать у Теклы ее глефу…

Каждый вечер бойцов загоняли в просторную купальню с мутной водой. Неглубокую, Лорине было ниже пояса. Самая «сильная» яма купалась первой, и за это звание шла реальная борьба, ибо последние мылись уже среди плавающих какашек и запаха свежей мочи. И, конечно, в купальне не было никакого оружия.

В тот день яме Чумазки не повезло – их запустили третьими. От воды уже изрядно пованивало. Когда все разбрелись и старательно начали натирать себя мочалками, Лорина подошла к Текле, тихонько набрала полный рот мерзкой воды и, когда та повернулась к ней, выпустила струю прямо ей в лицо.

– Тварь! – зашипела лисичка, оскалив пасть, и, не раздумывая, врезала ей по лицу. – Один из нас засиделся на этом свете!

– Как скажешь, – ухмыльнулась Чумазка, потрогав челюсть. Крепкий жесткий кулак рассек воздух, да только мордочки Теклы там не было. Ловко изогнувшись, она прошлась когтями по животу девушки.

– Дрянь! – взревела уже Чумазка и кинулась на врага.

Текла ушла от атаки раз пять. Возможно, ей удалось бы всласть поиздеваться над человеком. Но вода, неглубокая для Лорины, Текле с ее короткими ногами-лапами сильно мешала. Чумазка быстро догоняла ее, лисичка уворачивалась, но так не могло длиться бесконечно. Поскользнувшись на очередном пируэте, Текла ушла под воду, Чумазка тут же сграбастала ее в охапку, и изо всех сил стала бить целенаправленно в одно место. Когда прочие бойцы их, наконец, разняли, левая нога Теклы торчала под неестественным углом. Перелом.

«Посмотрим, как ты со своей глефой в яме попрыгаешь, – зло улыбнулась Чумазка. – Деликатес теперь мой!».

Самоделишный Князь

– Князь приехал! Князь приехал! – вопил народ, и крепостные стены вибрировали от этой радости. Кород сделал невозможное, прикрыв свою помойку фиговыми листочками изыска и роскоши. Бойцы могли смотреть на торжественную процессию только из-за решетки, так что Лорина видела немногое. Сердце ее бешено колотилось. Она вошла в Шальную Дюжину! Бой с покалеченной Теклой стал простой формальностью. Конечно, Короду наговорили всякого, на Чумазку теперь все недобро косились. Но Короду нужны были лучшие бойцы, а человеческая девка, победив лидера, теперь считалась одной из лучших. Плюнув на ворчание бойцов, жаб вписал человеческую девку вторым номером.

Чумазка ликовала. Она выберется из этого проклятого места, которое убило маленькую девочку Лорину и породило Чумазку. Выберется и снова станет человеком, женщиной, вернет уважение к себе. И, кто знает, может быть, осуществит свою детскую мечту.

– Зачем ты сделала это? – старый Чеко беспардонно влез с вопросом в ее мечты.

– Что? – набычилась Чумазка.

– Зачем ты лишила Теклу заслуженной чести? – пояснил Чеко. Они сидели вдвоем в одной камере ожидания, ибо четвероногий гронд был номером первым. – Ведь я вижу, тебе это не нужно. Ты – дрянной человек, который хочет жить. Жить в любой ситуации.

– Конечно, я хочу жить! – выпятила челюсть девушка. – Именно поэтому я и вошла в Дюжину. Чтобы вырваться, наконец, из этих ям. Я тоже достойна этой чести!

Чеко развернулся к ней всем корпусом. Его лицо (вернее, морда) было полно изумления:

– Ты не знаешь, что нас ждет?

Лорина смутилась. Чеко был так искренен в своем потрясении, что она не нашлась, что сказать.

– Погоди! – не унимался старик. – Как ты думаешь, для чего Самоделишному Князю отобрали лучших из лучших? Для чего отобрали меня, который если и был лучшим, то годы назад?

– Служить князю… Драться за него.., – промямлила Чумазка.

Чеко заржал.

– Вот дура! Ты не знала! Воистину ты человек. Знай, Чумазка: ты спасла Теклу, надеясь, что спасаешь себя. Хотя, Текла убеждена, что ты отняла у нее высшую честь.

– Не понимаю.

– Самоделишный Князь сегодня убьет нас. Убьет всех, одного за другим. От слабейшего меня и до сильнейших. А потом довольный поедет домой к своим бесчисленным наложницам.

Чумазка сползла по стене на пол.

– И в чем же тут честь? – растеряно спросила она. – Какая разница, как сдохнуть?

– Человек! – брезгливо сплюнул гронд. – Огромная разница! В яме мы гнием, а потом умираем и нисходим в никуда. А Князь не просто убивает. Он забирает себе жизнь, силы и таланты убитого. Когда Самоделишный вспорет мое брюхо, я не исчезну! Я стану малой частицей его! Увеличу его силы, продлю годы его жизни. И мы все будем жить долго, жрать всласть и портить разномастных девок!

За дверью раскатился торжествующий рев.

– Он уже в яме, – улыбнулся старик. – Можешь залезть на стропильную балку, там в стене дыра: посмотришь, как он заберет меня.

Дверь камеры распахнулась, и бочкотелые стражи повели старого бойца на песок арены. Лорина, покачиваясь, поднялась на ноги. Состояние было такое, будто её пяток раз ударили кувалдой по голове. И все-таки она послушалась совета старика и залезла на балку. В яме уже началась схватка. Чеко создал полупрозрачный купол из двух вращающихся секир. О, он был мастер! Но, когда бойцы сцепились, Чумазка вдруг поняла, что ненавистная Текла была дряхлой черепахой. На фоне князя. Тот и впрямь впитал в себя силы лучших! Князь буквально размазывался в воздухе – настолько стремительны были его движения. Он не уклонялся от ударов, а обтекал их, словно секиры Чеко двигались не быстрее лопастей ветряной мельницы.

И князь до сих пор был без оружия. Он весело прыгал вокруг гронда, которого заносило на скорости. Этот парень мог бы отвешивать пинки старику, если бы хотел поиздеваться над ним. Наконец, правитель что-то сделал рукой у пояса, затем стремительно раскрутился – и вокруг него заструилась золотая гибкая змея.

«Молот-метеор!» – восхитилась Чумазка.

Князь разорвал дистанцию и начал стремительно и мощно накручивать цепь с тяжелым болтом на конце. Вокруг корпуса, ног, вокруг литой шеи. Снаряд набирал скорость, менял направления, растерянный Чеко подставлял секиры, пытаясь угадать, откуда придет удар…

– Ах! – вздохнули трибуны. Почти незаметно для глаза золотая змея выстрелила, острый болт ловко прошел защиту и впился в грудь бойца ямы. Чеко замер, медленно осел, а князь уже был рядом. Он поддерживал голову старика, и пристально смотрел, как жизнь уходит из глаз бойца.

Лорина слезла с балки аккурат перед тем, как пришли за ней. Трибуны ревели, чествуя первую победу Самоделишного Князя. Чумазка вышла на середину и, наконец, рассмотрела своего врага вблизи. Можно было многими словами описывать его стать, мужественную красоту его лица и прочее. Но для главного хватит пары слов: это был человек.

– Ты… Ты прекрасен! – тихо сказал Лорина князю, едва сдерживая поток слез. Идеальный князь будил в ней одно желание – подставить горло под его оружие. Однако прежняя пружина страха вновь выстрелила, заполонив собой всё нутро Чумазки. Девушка плотно сжала губы и добавила. – Но ты меня не получишь.

– Как скажешь, – улыбнулся ее враг и поднял над головой секиры погибшего Чеко.

Чумазка неспешно занесла руку за голову, плотно сжала рукоять меча и сняла его с заспинного крюка. Длинная лента двуручного клинка плавно выплыла из-за спины и прикрыла девушку от врага, вытянувшись свечой в самые небеса. Лорина коснулась щекой холодной стали и поняла, что ее лицо горит огнем.

«Что ж, в начале он захочет наиграться с жертвой, – подумала Чумазка. – Этим и воспользуемся».

Широко размахнувшись, девушка послала меч в атаку. Начался бой.

Она ничего не могла! Двуручник сам по себе не приспособлен для стремительной схватки, а при скоростях князя, это было совершенно обреченное дело! Серия вращений, смена траектории, атака – в пустоту! Работа на реверсе – князь спокойно уходит от возникшего из ниоткуда клинка! Резкое сокращение дистанции, укол – враг с улыбкой скользит назад.

Он даже ни разу не защитился секирами.

Чумазка кусала губы и не знала, что еще сделать. Ее спасало только то, что враг не атаковал.

«Ну нет! Это еще далеко не точка! Резкий рывок вперед. Смеется, гад! Ой, я поскользнулась! Левая нога ушла в сторону, меч лег на землю, и самой мне приходится сделать переворот, чтобы спастись. Поднимаюсь на ноги, а он уже рядом, улыбается. Да только у меня свободная левая рука не пустая, в ней – незаметно подобранный песок. Получай, сволочь!».

Князь моментально скручивается, и песок бессильно стучит крупинками по его спине. Чумазка перехватывает двур в обе руки, а ненавистный смешок раздается уже где-то справа.

– Вот этот талант мне интересен! Давай, девка, нападай!

Развернувшись, Лорина положила клинок на правое плечо, чтобы руки отдохнули. Все-таки это конец. «Не получишь! Сама не съем, но и тебе не дам!», – вопила в ее голове маленькая девочка, которую дубасил великан. И это оставалось ее единственным планом.

Самоубиться двуручным мечом весьма трудно. Это, наверное, самое неподходящее для таких целей оружие. Но умелые руки способны на многое. Вот они почти незаметно разворачивают плоскость меча горизонтально. Клинок остается на плече, а гарда плавно поднимается почти до уровня подбородка. Руки на рукояти уже лежат правильно – перекрестно. Глубокий вдох – и на выдохе меч приходит в движение. Ровный удар в горизонтальной плоскости с осью вращения вокруг гарды. Как раз на уровне шеи. Шестифунтовая полоса стали набирает в движении такую мощь, что жалкие шейные позвонки не станут преградой движению.

Это очень быстрый удар. А, главное, непонятный. Так что среагировать на него вовремя, остановить не сможет никто….

Почти.

– Нет! – завопил князь голосом ребенка, у которого отбирают игрушку. Двуручник уже завершал траекторию, но невероятным усилием Самоделишный почти догнал меч, его руки поднырнули под лезвие, а секиры взметнулись вверх, останавливая удар по шее Лорины.

Звонкое «данннц!» раздалось вместо мерзкого «хруппп!». Клинок еще не остановился, как Чумазка повернула лезвие кромкой вниз и без замаха изо всех сил ударила по рукам…

Наверное, он успел бы и здесь. Великие бойцы читают движение каждой мышцы у противника. Это почти тоже самое, что читать мысли. Изображая самоубийство, Лорина заставила себя полностью поверить в то, что она на это готова. Она и была готова, и только поэтому князь поверил движению каждой мышцы. И кинулся остановить смерть НЕ ОТ СВОЕЙ РУКИ, забыв о защите. Только так у Чумазки появился самый мизерный, самый невозможный шанс. Но, наверное, он успел бы и здесь. Меч шел вниз, а князь уже начал отдергивать руки. Но помешали секиры, а бросить их князь не догадался.

Меч врубился в живую плоть. Конечно, сила удара была слабой, но тяжелый клинок рассек мышцы, да и кости, похоже треснули. Враг завопил от боли, секиры запоздало полетели вниз, а Чумазка уже повела меч возвратным движением – прямо в горло. Князь смог увернуться, но девушка заметила: скорость совсем не та. Двуручник запел в ее руках!

Не дать уйти гаду! Меч рассек мышцу на бедре, и противник упал на колено.

– Остано… – тонкое жало острия двуручника заткнуло крик о пощаде. Самоделишный Князь умер. Чумазка пристально глядела в его прекрасные затухающие глаза, и чувствовала, как чужая жизнь наполняет ее. С радостями, страхами, желаниями. И талантами.

Над ямой зависла тишина. Затем собравшиеся – придворные, гости, бойцы и служки – стали спускаться в яму. Они окружали девушку, оставаясь на почтительном расстоянии, и, один за другим, опускались перед ней на колени, падали ниц. Наконец, сквозь густой частокол торчащих кверху задов протолкался Кород. Кряхтя преклонил колено и, глядя деве в глаза, улыбнулся.

– Не ожидал, – у жаба запершило горло, и он закашлялся. – Похоже, Чумазка, ты добилась своего. И стала королевой.

– Еще нет, – ответила дева. – Но ты привыкай.

– Какие будут твои приказания, королева?

– Собирай войска! И найди мне Вельги, этого специалиста по лазам и норам. Мы идем за моим королевством!

Как скажешь

Новая земля По-Ту-Сторону была сочной и аляповатой. А еще совершенно не знавшей войны. Даже удивительно, что ее армию заметили до того, как вся страна была покорена. Но смогли. Даже войско выслали. Бойцы Чумазки смеялись в голос, глядя на то, как какие-то глупые солдатики в дурацких белых прямоугольных доспехах с черными и красными символами неуклюже махали алебардами.

– Вперед!

Воины передового отряда – все ее собратья по ямам – шли вразвалочку, ухмыляясь. Затем рывок – и кривые мечи уже вспарывали белые доспехи, заливая их кровью. Это было избиение младенцев. Даже не потребовалось вводить в бой все силы. Последние недобитки сгрудились вокруг своей правительницы – Королевы Сердец. Та истерично вопила:

– Это что такое? Кто позволил? Голову с плеч!

– Как скажешь, – Чумазка закрутила двуручник, и голова, словно огромный мяч для крикета, покатилась по изумрудной траве. Делая ее грязно-бурой.

– Теперь это наша земля! – закричала Лорина, взметнув вверх руку с оружием. – Разнесем страну Чудес, а потом я отведу вас в Зазеркалье!

И тихо добавила:

– Здесь будет только одна королева. Королева Мечей*. Вот так-то, сестренка.

–––––––––––––––––––––––––––––––––––––––

* В некоторых карточных системах масть «пики» называется «мечи». Равно как и «червы» называются «сердца». Именно поэтому королева страны Чудес, переведенная у нас, как Червонная Королева, в оригинале именуется Королевой Сердец.

Круги на воде

УСТАЛ, УСТАЛ, У СТАЛ, УСТАЛ... УСТАЛ.

Я открыл полированную дверь орехового дерева. Мелодично звякнули колокольчики, и передо мной возникла секретарша – томная роскошная блондинка. Элегантно выгнувшись к свету, она неуловимо медленным движением обводила своей помадой прихотливо изогнутую линию губ. Мое появление она проигнорировала.

– Мне назначено, – выдавил я из себя.

Секретарша небрежно качнула свободной рукой, не прерывая своего занятия. Я направился к следующей двери с бронзовой табличкой «Редактор». Бесшумно открывшись, она явила моему взору холеного лысеющего человека. Человек поднял на меня глаза. Сытые, ленивые, но очень глубокие глаза. Редактор протянул руку вперед жестом, приглашающим сесть. На его пиджаке приятно скрипнула замша.

– Вот рукопись, – обреченно произнес я, положив перед гостеприимным хозяином несколько распечатанных листков.

Мои глаза умоляюще вперились в лысый лоб, но редактор привычным жестом, легко и небрежно перекинул верхний лист и начал читать:

«Я открыл дверь, крашенную ореховым лаком. Где-то за стеной что-то бухнуло, и предо мной возникла секретарша – прекрасный образец работы с синтетическим пластиком. Неестественно вывернувшись к лампе торшера, она старательно вырисовывала губы ярко-красной помадой, которая аляповато смотрелась на бледной резине ее лица. Мое появление она проигнорировала.

МОЛЧИ, НЕ ГОВОРИ НИЧЕГО, МОЛЧИ, МОЛЧИ, МОЛЧИ ЖЕ...

– Мне назначено, – просипел я.

Секретарша вся неуловимо напряглась и неправдоподобно небрежно махнула свободной рукой. Я направился к следующей двери, где через трафарет ядовито-сочной краской было выведено «Редактор». Нехотя открывшись, она явила моему взору холеную фигуру, чья силиконовая лысина ярко блестела в свете лампы. Редактор поднял на меня глаза. Сытые, ленивые, отливающие стеклянным блеском глаза. Приглашая меня сесть, он излишне резко выбросил руку вперед. Та отозвалась полимерным скрипом.

– Вот рукопись, – произнес я с плохо скрытой тоской, положив перед равнодушным хозяином несколько распечатанных листков.

Мои глаза с лютой ненавистью смотрели, как редактор с безупречной механической равномерностью движения перевернул верхний лист и начал читать:

«Я всем весом надавил, открывая неподатливую дверь из плохо оструганных досок. Мерзко взвизгнули несмазанные петли, и передо мной возникла секретарша - грубое железо-брезентовое создание в нелепом белокуром парике. Криво скособочившись, она непрерывно дергала рукой, размазывая по серым лицевым пластинам темно-зеленую губную помаду. Мое появление она проигнорировала.

– Мне назначено, – вздохнул я.

Секретарша сделала несколько судорожных попыток махнуть свободной рукой, пока конечность, наконец, не вывернулась в направлении двери, на которой углем коряво было выведено «Редактор».

НЕ ПОЙДУ. НЕ СДВИНУСЬ С МЕСТА. ЭТО ВСЕГО ЛИШЬ КУКЛЫ, ПУСТЫШКИ. МИРАЖИ СОЗДАННЫЕ И ПОДЧИНЯЮЩИЕСЯ ЧЬЕМУ-ТО БОЛЬНОМУ ВООБРАЖЕНИЮ… НО Я УЖЕ ИДУ! НЕТ... НЕТ!!! ВЕДЬ Я НЕ КУКЛА! ВЕДЬ Я ЖЕ НЕ КУКЛА?

Открывшись с третьего толчка, дверь явила моему взору мощное бронежелезное тело, округлая выпуклая макушка которого излучала стальной блеск. Голова с тихим жужжанием развернулась, и на меня из глубины металлоломного черепа уставились бессмысленные лампочки глаз. Приглашающим сесть жестом тело выставило перед собой руку. Заскрипел проржавевший локтевой сустав.

– Вот рукопись, – выдавил я из себя, положив перед равнодушным хозяином несколько распечатанных листков.

Мой взгляд лениво скользил по плохо сваренным кускам стали, кое-где прикрытым кирзачной тканью, изображающей то ли кожу, то ли одежду. А редактор меж тем перевернул верхний лист и начал читать:

«Я выбил ногой фанеру, которой забили дверной проем. Ультрированно зазвенела о кафель упавшая пустая пивная бутылка, и передо мной возникла секретарша – томная роскошная блондинка из воска. Некрашеная батарея подтопила ее левый бок, отчего та уродливо изогнулась. Рука ее была согнута и подведена вплотную ко рту, словно, секретарша неуловимо медленным движением обводила своей помадой прихотливо изогнутую линию губ. Мое появление она проигнорировала.

НЕМАЯ. МЕРТВАЯ. ЭТО КОНЕЦ. КАКОЙ БЫ НИ БЫЛ, НО КОНЕЦ. СЕЙЧАС Я ВЫРВУСЬ ИЗ ЭТОГО ПЛЕНА.

– Мне назначено, – произнесли мои губы неизбежное.

Подплавленная теплом батареи рука секретарши небрежно качнулась в сторону, не прерывая своего бездеяния. Я направился к следующему дверному проему, где ничего не было написано, вследствие отсутствия двери. Моему взору явился холеный лысеющий человек. Его сытые, ленивые, но очень глубокие глаза, были направлены на меня, а восковая рука протянута вперед в приглашающем сесть жесте. Опасливо скрипнул стул под лепным задом, облаченным в замшевые брюки.

– Вот рукопись, – отрешенно произнес я, положив перед редактором несколько распечатанных листков.

ВСЕ СНОВА. ВСЕ СНОВА. НО ВЕДЬ ЭТО НЕ СМОЖЕТ ОТКРЫТЬ И СНОВА ПРОЧЕСТЬ. ВЕДЬ НЕ СМОЖЕТ...

Мои глаза бросали затравленные взгляды из стороны в сторону, как вдруг легкий сквозняк пронесся по помещению и легко и небрежно перекинул верхний листок… Кто-то начал читать:

«Великий Творец прибыл к извечному морю и кинул в него камень. Возникли круги на воде, и стали они волнами расходиться по миру. В каждом круге, как в кривом зеркале отражались и мир, и Творец. А каждое новое отражение всё меньше походило на оригинал. Потрясен был Творец творением своим. Творческий Акт стал обретенным смыслом существования, а жизнь Творца стала жизнью его отражений. И нет им числа...»

УСТАЛ, УСТАЛ, УСТАЛ, УСТАЛ... УСТАЛ.

Тень

Солнышко, ласковое золотое солнышко нежно светило с высоты, и мальчик радостно смеялся. Хорошенький маленький мальчик с льняными торчащими на макушке волосами, в выходных, но уже подранных дважды штанах и ярко-красных сандалетах. Подобно ветру он носился по переулку, гоняясь за своей тенью.

А тень убегала. Она вечно убегала, жалко стелясь по земле, асфальту, траве. Но не давала себя догнать. А как хотелось подпрыгнуть и со всех своих пацанячьих сил топнуть новыми сандалетами по черному пятну. Прямо, как здоровый Петюня из 46-ой вчера... не, как Ван Дамм. Точно, как Ван Дамм!

Но не удавалось мальчику повторить легендарный удар Ван Дамма, хотя противником его была всего лишь какая-то плюгавенькая тень. При каждом его прыжке она в последний миг уходила из-под удара в сторону. Мальчик пыхтел, потом рычал и, наконец, начал кричать, топоча ножками в клубах поднятой им пыли. Игра всё меньше и меньше становилась для него игрой.

Окончательно разозлившись, он менял правила игры, загонял тень к забору или стене дома и вот уже там от всей души давал ей хорошего пинка по положенному месту. Оказавшись на вертикальной поверхности, тень сразу останавливалась и подчинялась избиению во все своей беззащитности. Получая удар за ударом, она жалко съеживалась, но молчала. Это еще больше раззадоривало мальчика, который бил снова и снова.

Ага! Боишься, трусиха! Плоское ничтожество! Будешь знать, как убегать и увертываться!

Своей безропотностью тень словно сама напрашивалась на новые побои. Порозовевший от усердия мальчик подогнал ее к мягкой оббитой дерматином двери, чтобы было сподручнее лупить ее не только ногами, но и руками, и начал мутузить жертву прямо по голове.

Прошел не один час, а игра мальчику не надоедала. Вновь, в который уж раз, он начинал гонять тень по переулку. И вдруг... Мальчик даже не понял, как это случилось, но... но тень вдруг юркнула в открытую дверь темного подвала и затаилась там.

Не долго думая (вот еще глупостями заниматься!) мальчик погнался за ней следом. И замер. Кругом было темно, очень темно, может быть, даже абсолютно темно. И уж, конечно, никакой тени не было видно и в помине. Тут мальчик подумал, что вот здесь-то она чувствует себя как дома. Темнота. Не нужно всё время стелиться по земле, прятаться от солнца за телом мальчика. Каждый миг за этим следить, чтобы не сожгло ее горячее солнышко. А здесь тень свободна. Она может перемещаться куда угодно, принимать любые формы. Вот прямо сейчас она могла огромным шаром зависнуть за его спиной – огромным грозным шаром с тысячей зубов в пасти! – а он ее даже не замечал. Он вообще ничего не мог здесь сделать. Мальчик стал беззащитным.

Роли поменялись.

И мальчику стало страшно. Он вспомнил, как бил, обижал, мучил свою тень и понял, как она сейчас его ненавидит, как хочет отомстить ему за все свои беды. Необычайно ярко мальчик представил, как ее по-закатному длинные руки тянутся к нему, кривые черные ногти, с которых что-то капает, впиваются в его плечи, шею, лицо. Дико заверещав, испуганный мальчик заметался, но всюду натыкался на замшелые стены.

Тьма сгущалась. Мальчику вдруг стало предельно ясно: никакая это не темнота. Это десятки, сотни теней, которые тоже сбежали от других мальчиков и девочек, дяденек и тетенек, из-за того, что те их обижали. И вот, сейчас их новая подруга рассказывает им о тех жестокостях, что вытворял с ней мальчик. Хмуря черные брови на черных лицах, тени слушали и обступали ребенка непроходимой стеной тьмы. Огромная тяжесть опустилась на его плечи, холодные иглы начали колоть со всех сторон. До смерти перепуганный мальчик вжался в сырую бетонную стену и замер. Как тень. Белая от страха тень в мире черных теней. Ребенок был абсолютно неподвижен, и только маленькое сердечко подобно плененной птице бешено колотилось в груди.

Вдруг тишину тяжеловесной тьмы рассек протяжный вздох. Раздался такой знакомый звук: невидимая спичка чиркнула о черкаш коробка. И перед лицом мальчика зависла крохотная капля огня, которая смело разгоняла прочь темень.

Спичка висела в воздухе!

– Ладно уж, – прошелестел прямо в ухо мальчику бесплотный голос. – Живи...

И ныне, и присно

Тетка Степанида остановилась и, привалив литовку к плечу, утерла платком пот со лба. Покос – прекрасная пора. Дурман свежескошенных трав окутывает тебя душной, терпкой пеленой, и невольно начинаешь целиком отдаваться потаенным думам, тайным мечтаниям, что рождает в голове таинственный аромат. Даже однообразная работа протекает как-то незаметно. Равномерное движение косы – вправо-влево, вправо-влево – срабатывало что тот маятник гипнотизера и лишь усиливало общее состояние.

Степанида, конечно, не углублялась в подобные измышления. Ей было хорошо, она жадно ловила мгновения покоя, а память возвращалась в те далекие времена, когда…

– Теть Степа! – оборвал ее мысли писклявый детский голосок. – У меня полотно затупилось!

Степанида обернулась ко второму косарю – маленькому тощему мальчонке – и крикнула:

– Брусок под навесом, ступай наточи… Да там еще молоко в крынке, так испей чуток, а то притомился же!

– Неа, – гордо заявил ребенок и, волоча за собой косу, потащился к навесу. – Я скоренько!

Степанида с нежностью посмотрела ему вслед. Какой же он худенький! Кожа на кости натянута, да дырявая старая холстина поверх, даже на одежду не очень-то похоже. Женщина вздохнула. Мекешка. Батрачок. Это было, пожалуй, всё, что она про него знала. Вот уже семь годов, каждую весну приходил он в село откуда-то с севера и нанимался (всегда неизменно к ней) в батраки за харч. Степаниде батраки не нужны были – не того полета у нее хозяйство. Но каждый раз она охотно брала его к себе, откармливала за лето, всячески заботилась, уговаривала остаться. Однако с листопадом Батрачок снова уходил неведомо куда. Странно, но, когда находился Мекешка рядом, было ей светло и спокойно на сердце. И, казалось, все беды-кручины обегали ее стороной.

Семь годов, семь долгих и тяжких годов, в аккурат с того времени, как царя скинули, а большевики в Кремле сели и Россией править начали. Сколько с тех пор всего понаслучилось, сколько пришлось пережить Степаниде. А вот Мекешка совсем не изменился: впервой-то пришел десятилетним крохой, а сейчас ему и двенадцать-то лет трудно дать. «Не хотить взрослеть», – говаривал про мальчонку дед Платон.

Из-под навеса потекли скрипуче-визгливые звуки – взжик-взжик… А потом вдруг раздался безумный детский вскрик. Всё пространство будто взорвалось от разрывающей его боли. Лес стих, даже трава пожухла и перестала источать аромат. Побелевшая Степанида отбросила косу и ринулась под тень навеса.

Батрачок сидел, закусив губу, по его грязненькой мордашке текли слезы, промывая светлые дорожки на щеках.

– Что с тобой, крошечка? – со страхом в голосе спросила Степанида.

Мекешка, морщась и бледнея, размотал холстину на правой руке. Было заметно, что ему самому боязно увидеть, что под тряпицей. Мясо на указательном пальце было практически срезано до самой кости и висело на полоске кожи. Кровь уже не хлестала, она прямо лилась, как льется вода с рукомойника. Увидев рану, мальчик заскулил, слезы страха брызнули из глаз.

Степанида просто онемела, она не в силах была ни реветь вместе с пацаненком, ни орать на него, как обычно поступают женщины, когда им страшно. Дрожащими руками крестьянка схватила лист подорожника, поплевала на него и резко пришлепнула к ране. Батрачок взвыл от боли, а Степанида уже отрывала лоскут от юбки, чтобы прочнее примотать траву к пальцу. Только завязав узлом концы тряпицы, она как-то вся осела и вдруг, обхватив Мекешку руками, заревела-заголосила-запричитала по-бабьи:

– Ой ты, горе-сиротиночка! Да за что ж тебе эти горести-печали! И за что отвернул Господь от тебя лик свой! Крошечка ты моя разнесчастная, словно былиночка во поле ветром гонимая!

Мальчонка доверчиво прижался к большой женской груди и изредка всхлипывал, утопая в объятьях.

– Теть Степа, – севшим голосом лихорадочно зашептал Батрачок. – Ты такая добрая, такая хорошая. Я тебя пуще всех люблю, потому как ты самая-самая лучшая! – он симфонически шмыгнул носом, а потом его детский фальцет вдруг наполнился такими завораживающими интонациями, что Степанида невольно вздрогнула.

– Ты достойна награды. Твои желания будут исполнены. Говори.

Женщина опешила, но, стараясь забыть необъяснимое, заворчала:

– Тьфу, Мекешка, горе ты мое! Желания, – она фыркнула. – Ой, матерь Божья, какие там желания! Было бы хоть тебе хорошо, избави тебя Бог от страданий твоих – по мне и славно будет, – и Степа вновь запричитала почти неразборчиво.

Мальчуган слегка высвободился из тесных объятий и, коснувшись тонкой ручонкой ее лица, стал утешать:

– Не плачь, теть Степа. Всё будет хорошо, мне уже совсем не больно. Вот смотри, – и Батрачок стал разматывать пропитавшуюся кровью повязку.

Степанида не остановила его, но вся внутренне сжалась, ожидая увидеть неприятную картину. Наконец, рана открылась, и женщина от удивления открыла рот. Кровь уже не текла, израненная половина пальца была покрыта засохшей корочкой. С чисто детским любопытством, мальчик начал ее сколупывать, и под ней обнаружилась молодая розовая еще сморщенная кожица.

– Чудеса твои, Господи, - Степанида перекрестилась и придвинула крынку с молоком к Батрачку. – Испей, Мекешечка, испей, славненький.

Мальчуган жадно приложился к сосуду, а седеющая крестьянка, именуемая в деревне не иначе как тетка Степа, гладила полной рукой непокорные вихры мягких детских волос. Глаза ее заблестели, и со светлой грустью она вновь стала думать о давно ушедшем.

Вова, ее Вовочка… Тогда он был такой же крохой, может, чуток повыше да покурчавей, а сейчас… Сейчас он был бы уже совсем большой. Настоящий мужик, жених. Да, был бы…

– Теть Степа, – вдруг вернул ее к действительности Мекешка. Он пристально вглядывался в глаза женщины. – Ты ведь мне неправду сказала. Есть у тебя желание.

Батрачок замолчал на мгновение, словно решая что-то.

– Идем за мной! – резко приказал он, и в голосе ребенка явно слышались уже совсем иные, но не менее удивительные отзвуки. Отзвуки стального звона, рокота горы.

Он решительно взял женщину за руку. И такой сильной показалась Степаниде его рука, что она испугалась. Батрачок встал и уверенным шагом пошел, пошел прямо сквозь вкопанный в землю стол. И – о чудо! – по-прежнему сидя на лавке, Степанида почувствовала, что движется с немыслимой скоростью, пронзая своим телом саму суть пространства. Всё вокруг нее сгустилось в подобие камня. Она, как и ранее, видела небо, навес, луг и березы вокруг, но всё это стало уже не тем, чем было раньше, а уплотнилось в гранит. Вот сквозь эту волшебную твердь и продиралась Степанида, ведомая сильным, уверенным в себе Мекешкой. Постепенно окружающий пейзаж стал исчезать, растворяться, будто они всё дальше уходило в туман, а на смену ему пришли другие краски, рисующие странные картины. Мрачное красно-черное пространство сменялось ослепительным светом, в котором вообще ничего нельзя было разглядеть, а оно, в свою очередь, уступило место какой-то густой липкой фиолетовой слизи, где всё переливалось, переходя из одного состояния в другое. Степанида крепко сжала хрупкое детское запястье, боясь лишиться проводника.

Наконец, Батрачок остановился. Полуобморочная от пережитого страха женщина не могла описать цвет, не могла описать форму, не могла описать вещество, окружавшее ее. Она поняла лишь одно – это было замкнутое пространство, помещение. Каждую секунду всё вокруг нее как бы размывалось на мгновение – словно на глаз слеза наворачивалась. Окружавшие ее предметы беспрерывно меняли свои очертания, превращаясь то в гранитные глыбы, то в античные колонны, то в поблескивающие оцинкованным железом жуткие механизмы. Лишь в самом центре помещения стоял неизменно круглый каменный цилиндр, украшенный жутковатой резьбой.

– Трон четырех сторон, – прошептал Мекешка, и был шепот его таким жутким, что Степаниду затрясло.

На троне сидело Нечто. Зловещий сгусток неопределенности, бурлящая тьма неразгаданности. Нечисть.

Конечно, оно не говорило, разве могло говорить то, у чего нет даже намека на рот, но женщина изо всех своих сил зажала руками уши, только бы не слышать этот нечеловеческий крик. Крик боли? Радости? Злобы?

Батрачок поднял руку, и всё разом стихло. Тело Степаниды обмякло, и, еле-еле волоча ногами, женщина укрылась за хрупкой детской спиной. Сила, невероятная, ни на что не похожая сила, шла от немощного тела мальчонки, и закутавшейся в ее потоках женщине стало тепло и спокойно.

– Отдай мне его, – сказал Батрачок-гранит нечисти. – Он нужен ей.

В воздухе вспыхнули картины. Вот молодая еще, покрытая родовым потом женщина нежно обнимает пищащее сморщенное розовое тельце. Вот она же белоснежной грудью кормит уже пухлощекое дитя. А вот дите само, сверкая золотыми кудрями, скачет по деревне без порток. Вот первый синяк, первая обида, первая тайна, нашептанная в материнское ухо. А вот морозный декабрьский день, спина иссеченная розгами, мохнатые шапки казаков и выстрел. Громоподобный выстрел, гнев Божий.

Степанида вскрикнула. Она не видела смерть сына. Господь миловал. Раньше.

Черный сгусток заколыхался и съежился.

– Заткни смертную, – просвистел бестелесный голос. – Она меня деструктирует. И не показывай свои картинки. Я знаю, кто тебе нужен. Ты его не получишь.

– Твои слуги забрали его, – Батрачок был непреклонен. – В твоих силах вернуть его назад. Я заплачу. Сделай это, и твои усилия будут вознаграждены.

– Мне нужен равный обмен, – зловещий свист заледенил сердце Степаниде. – Дай мне свою силу.

Повисла пауза.

– Ты ее получишь.

Воздух замерцал. Вспышка – и в воздухе возник скелет. Женщина вздрогнула, но не могла оторвать от него взгляд. А скелет стал обрастать плотью, наливаться кровью. С ужасом узнавала Степанида знакомые черты. Мерзко засипев, еще недоделанное тело стало дышать, налитые кровью глаза открылись и уставились на людей, а безгубый рот со скрежещущей мукой в голосе прохрипел:

– Ма… ма!...

Пронзительно закричав, Степанида рухнула на пол без сознания…

– Мам! Маманя! Ты чего, заснула что ль?

Степанида отняла тяжелую голову от стола.

Навес. На покосе. Слева Батрачок. Прежний, шаловливый, веселый Мекешка с непокорным хохолком на макушке. А справа…

Вытаращив глаза, измученная предыдущими событиями женщина уставилась на сидящего справа невысокого, но крепко сложенного парня. Знакомые русые кудри, знакомая ямочка на подбородке.

Господи. Сыночек. Вовочка!

– Мамань, что с тобой? – парень явно забеспокоился.

– Нет, ничего… Всё в порядке… сынок, – Степанида безуспешно пыталась успокоить бешено колотящееся сердце.

– Так, слышь чего, – продолжил парень как будто ранее начатый разговор. – Сено я уже всё скосил, а в скирды мы завтра скидаем. Пусть преет.

– Так по росе отсыреет, – возмутился Батрачок, но Вовка неприметно зыркнул на него.

– Ничего, солнце жаркое, к полудню всё высушит. А сегодня всё одно не успеем. Хорошо, ма?

Степанида неотрывно смотрела на своего сына, не в силах поверить счастью, и не сразу отреагировала на вопрос.

– Что? А, да! Конечно, хорошо, сынок.

– Ну, тогда я до Хоромичей пойду.

– Скажи уж лучше: к Вальке намылился, – поддел старшего Мекешка, и тут же схлопотал подзатыльник, но только фыркнул, показывая, что ему-то уж всё нипочем.

– А заявится Карась, так ты скажи, что, мол, до колхоза я подался, трудодни зарабатывать – чтобы искать не стал.

– Скажу, не переживай, – заверила его Степанида, внутренне поражаясь, как этот непутевый Карась смог стать другом его сына.

– Ну, я побежал. К ужину буду, – подхватив пиджак и щелкнув по лбу зазевавшегося Мекешку, ее сын побежал в сторону деревни.

Проводив неверящими глазами удаляющуюся фигуру, Степанида развернулась и пытливо уставилась на Батрачка. Некоторое время тот упорно не желал встречаться с ней взглядом, изображая удивительную заинтересованность пойманным кузнечиком, но всё же, не выдержав, поднял глаза. Степанида вздрогнула от неуловимого превращения милой детской мордашки в то твердокаменное выражение, с которым Мекешка ТАМ прикрыл своей щуплой грудью испуганную женщину.

– Спрашивай, – сказал он одно только слово.

– Ты сделал? – с трудом подбирая слова, спросила Степанида.

– Я.

– Но как? Ты ангел Господень?

– Нет, – в лице ребенка не было и тени усмешки. – Я – джинн. Ты спрашиваешь: как? Всё просто: джинны исполняют желания. Три желания. Первым ты исцелила меня. Потом я прочел твое второе желание, и выполнил его... Пока ты не потратила его на какую-нибудь… какое-нибудь другое доброе дело.

– Ты… – у Степаниды с трудом ворочался язык, равно, как и мысли в голове. – Ты вернул мне моего сына. Убитого. Много лет назад. Ты можешь всё?

– Я скажу иначе: невыполнение желания невозможно. Великий повелитель послал меня оберегать тебя. Он знал тебя еще до того, как обрел власть над нами, и хотел помочь тебе. «Курфиджандар, – сказал он. – Твоя великая сила нужна мне, но я жертвую ей, ради той, что дороже жизни».

– Ты уникальная женщина, теть Степа, – на «теть Степе» на краткий миг женщина услышала любимые детские интонации Батрачка. – Нет больше таких, как ты. Вот уже семь лет я живу подле тебя, но только сегодня услышал твои желания. Мне очень жаль, что твое первое желание пропало впустую, но оно было таким мощным.

– Глупости, – Степанида недовольно фыркнула. – Главное, тебе полегчало.

– Такие повреждения для меня несущественны.

– Повреждения, – проворчала Степанида. – Говоришь, будто и не человек вовсе.

– А я, действительно, нечеловек. Совсем нечеловек, – дребезжащая печаль прозвучала в его голосе. – Я – гигантский сгусток силы. Такие, как я, созданы для того, чтобы превращать мысль в реальность. Чужая мысль. Огромная сила – для исполнения желаний.

Степанида жадно слушала. Она не понимала многое из сказанного, но уловила главное. И ей стало жалко этого маленького могучего джинна. Пробужденный с невиданной силой материнский инстинкт, побуждал ее обнять, утешить эту кроху, но едва Степанида вглядывалась в эти усталые, пропитанные невообразимой древностью глаза, то не могла сделать и шага к мальчишке. Нет, теперь уже никогда она не сможет прижать к себе Батрачка, ласково ерошить его непокорный хохолок, шептать нежные слова. Перед ней было нечто совершенно другое, чуждое, пугающее, хотя и принесшее ей столько радости.

– Как же ты сумел вернуть… Вовочку? Неужели ты умеешь людей оживлять?

– Нет. Мне это недоступно. Однако невыполнение желания невозможно. Поэтому я нашел того, кто это может. Люди называют его Смертью, хотя, правильнее было бы называть его Жизнью. Но не в вашем понимании. И не дай бог людям достичь этого понимания. Я купил у него жизнь твоего сына.

– Да, я помню, – Степанида мучительно переживала в памяти те жуткие мгновения. – Он потребовал твою силу. Что это значит? Он не убьет тебя, забрав ее?

– Нет. Я – как золотое яйцо из «Курочки Рябы». Целый намного ценнее разбитого. К тому же, не так это просто: убить джинна. Мне лично такой способ неизвестен. В какой-то степени я даже вечен. Так что Смерть может только использовать мою силу. Но, конечно, он не ограничится тремя желаниями.

– Бедненький, – вздохнула Степанида.

– Теть Степа! – прежние мекешкины интонации вновь сорвались с детских губ. – Ты за меня не переживай, я знаешь какой сильный! И не такое выдержу. Но я хочу, чтобы ты знала: годы служения тебе, были для меня самыми лучшими. Мне было так хорошо с тобой!

Что-то тягучее и холодное заныло в груди у Степаниды. Только что она думала, что никогда уже не сможет обнять Мекешку-джинна, а тут кинулась к мальчику, сгребла его своими руками и сильно-сильно прижала Батрачка к своему большому женскому сердцу.

– Ты всегда будешь со мной, родненький, – прерывисто, на вдохе прошептала она. – Никому я тебя не отдам. Ни Богу, ни черту, ни Старухе Белой. Я оберегу твое сердечко. Слышишь?

– Ага, – радостно согласился Мекешка и затих. Потом шепнул. – Вечереет. Теть Степа, пошли домой?

– Пошли, дитятко, – утирая глаза, Степанида завязала остатки хлеба в узелок, сунула туда пустую крынку и с оханьем поднялась. – Пошли.

Солнце еще не село, и деревенская площадь была заполнена густым липким зноем. Двое усталых косарей как раз пылили через нее, как вдруг, несколько раз мерзко кашлянув, с крыши сельсовета заговорил недавно поставленный селектор:

«Внимание, внимание! Говорит Шушенский сельсовет. Сегодня прошло ровно полгода со дня трагической преждевременной кончины нашего дорогого Владимира Ильича Ленина. Предлагаю почтить его память ударным…».

Звук смолк. Вернее, Степаниде показалось, что смолкли лишь обычные живые звуки. А на ее уши стал наваливаться монотонный, всё нарастающий звон, словно она стояла внутри колокола, по которому ударили кувалдой. Только это был не чистый звон, а скрипящий хриплый звук, постепенно перерастающий в жуткий вопль. Вопль Нечисти.

В тот же миг густое марево заколебалось в самом центре парализованного пространства. Грязно-бесцветные ошметки завертелись вокруг него, постепенно превращаясь в Смерть.

– Иди ко мне, – зазвучал голос, и женщина со страхом поняла, что Нечисть пришла за Мекешкой. Руки ее крупно задрожали.

– Подожди, – сказал Батрачок. – Ты не можешь взять меня. Осталось последнее желание.

– Меня не интересуют эти трупы, – выплюнул слова сгусток тьмы. – Ты мой, ты нужен мне. Иди.

– Нет, нет, – тихонько заскулила Степанида.

– Я не должен идти, сам Великий послал меня исполнять ее желания. Его слово нерушимо.

– Повелитель джиннов?! И где же он? Отчего не придет к вам на помощь? Возможно, потому что повелитель уже давно не повелитель? И нашлись те, кто свалил его с трона! Ну же, Повелитель, где ты?

– Я здесь.

Голос был тихий. Усталый. Но такой, что тьма резко вздрогнула и съежилась. Степанида с вскриком оглянулась на голос. В стороне от Смерти, в тени дуба стоял потасканный жизнью старичок в такой же потасканной черной «тройке». Жиденькие усы и бородка на его желтом сморщенном лице были неухожены и всклокочены, волос на голове почти не было.

Но глаза пылали бешеной силой.

– Боже мой, Володенька…, – только и ахнула Степанида.

Уж больше 20 лет прошло с тех пор, как в деревню к ним привезли молодого «политического» Владимира Ульянова. Веселый, открытый, он всегда величал Степаниду сударыней, целовал ей руку, а она смущенно смеялась. И глаза его так нежно смотрели на нее, еще совсем молодую девку… Господи, неужели это он?!

Старик наступал на Нечисть.

– Чего, не ждал? Думал, в твоих я уже владениях? Ну нет. Я жив! И, если кто имеет право на джинна, так это я.

– Володенька, не надо. Зачем он тебе? – женщина даже не знала, как говорить ей с этим одновременно близким и чужим человеком. – Ну, зачем? Что ты всего вечно хочешь? Почему гонишься за неведомым? Неужто нашел ты другое счастье? Неужто дом мой тебе опостылел, что ты и не вспомнил о нем? Вот ты уехал, а у нас сынок родился…

– Сын? – старик вздрогнул.

– Да. Вовочка. Убили его казаки. После революции. Только вот Мекешечка его вновь оживил. Он сейчас у Хоромичей. Хочешь, сходим? – Степанида не понимала, что говорит, она лишь сердцем чувствовала, что надо увести ее любимого отсюда.

– Нет, – отмахнулся повелитель. – Почему я ушел, говоришь? Дело я хотел сделать. Понимаешь, дело! Для всех и на века. Да и силу я получил великую. Грех не взойти на вершину горы, когда так манит гора… Так, говоришь, сын жив? – владыка джиннов нахмурился. Что-то сбивало его с мысли. – Да, кстати, о Курфинджандаре – я за ним пришел. Сила мне его нужна. Эти предатели скинули меня, думают, им всё гладко сойдет. Да только со мной так просто не выйдет. Отсиделся я. Отлежался. Оклемался. И я им еще покажу! Они у меня еще попляшут! Джин только мне нужен. Они же не знают, что еще одного джинна я здесь припрятал.

– Он сыночка нашего спас, а ты его сгубить хочешь!

– Джинн мой, – прошипела Нечисть.

– Утрись, Костлявая, ты не получишь ни его, ни меня! Я – повелитель, он – часть меня.

– Никто не смеет сказать мне «нет»!

– Хватит! – Степанида отчаянно шагнула меж этими грозными существами. – Не троньте Мекешу! Никто больше не имеет на него прав! Я хочу, чтобы Батрачок был свободен на веки-вечные! И это мое желание!

Тьма дико завизжала и кинулась на мальчишку, но тот просто исчез, растворившись в воздухе. Нечисть завертелась волчком и, разочарованно завывая, ушла вглубь земли. Старик же вдруг как-то осунулся, закашлялся, вздрагивая всем своим телом, затем бессильно осел на площадную пыль. Степанида кинулась к нему, желая поддержать, и вдруг почувствовала, что нет больше в этом человеке той грозной пугающей силы, а сам он по-стариковски плачет.

– Всё… Конец… Ушла власть, совсем ушла. Последний шанс… Теперь всё пропало. Всё! Я отдал на это всю свою жизнь! А они, они всё погубят!

– Ну и ладно, – Степанида гладила его по голове, как ребенка. – Ну, и ляд с ними со всеми! Не переживай, любый мой, забудь о них обо всех. Что они принесли тебе? Лишь горе и страдания. Но теперь ты здесь, ты со мной. Всё будет хорошо, Володенька.

– Надо же: ты не забыла меня, – старик поднял глаза на женщину. – Степанида. Я помню твое имя. Твои густые косы. Глаза твои. Помню, как любил тебя. Как любил! Но не мог я тогда остаться. Категорически не мог! Понимаешь, меня манило дело. Нужно было найти силу и переломить ход судьбы! Для всех! И я нашел. И переломил… Отказавшись от тебя. А ты не забыла меня.

– Я всегда помнила тебя, – почти прошептала она, и тут в глазах у нее потемнело.

– Что случилось? – испуганно спросил Володя, вглядываясь во мрак. – Где мы?

Степанида осмотрелась. Они уже были не на площади, а в каком-то темном помещении. Узкие полоски пробивались сквозь щели заколоченных досками окон и слегка рассеивали полутьму.

– Да это же наша церква! – узнала она контуры большого зала. – Ее давно уже заколотили. Пришли твои большевики и запретили Бога.

Старик молча приблизился к Степаниде и, найдя в темноте ее руки, нежно сжал их в своих ладонях. Она замерла, ибо в сумраке совершенно непонятно было, чьи руки она чувствовала: чужеродного ей старика или молодого «политического» Володеньки.

– Словно и не было тех лет, да? – улыбнувшись, спросила она.

– Да, – отозвался он.

– А помнишь, как мы собирались здесь обвенчаться? – Степанида сделала шаг вперед.

– Я тогда уже не верил в бога.

– Но ты говорил, что ради меня сделаешь это.

– Да. Ради тебя я был готов сделать и это, и всё, что угодно.

– И ушел.

– Прости. Я был неправ.

– Давно простила.

Легкий ветерок пробежался по их лицам, обежал весь зал. Тихонько зазвенели лампадки, одна за другой зажглись десятки свечей перед покрытыми паутиной ликами.

Двое стояли у алтаря. Щуплый, интеллигентного вида мужчина с намечающейся лысиной восхищенно смотрел на молодую черноволосую девушку, одетую в белое материно платье с безвкусными кружевами. И венцы сияли над их головами, и свечи сердцами пылали в и руках, а бесконечно добрый голос говорил:

– Венчается раб Божий, Владимир рабе Божией Степаниде…

– Да, – в один голос ответили молодые, жадно глядя друг другу в глаза.

– И ныне, и присно, и вовеки веков, – вещал голос. То ли предлагал, то ли обещал.

…Маленький мальчик встал посреди опаляемой солнцем дороги. Почесав рукой загорелую шею, он склонил голову набок, словно к чему-то прислушиваясь. Довольная улыбка расплылась на его лице. Подняв лицо к небу, мальчуган залихватски свистнул, подняв в небо всех окрестных куропаток. Весело гикнув, он вырвал стебель лебеды с обочины и снова двинулся вдоль по дороге, вздымая лебедой клубы пыли и насвистывая какую-то песенку.

Третье желание было исполнено.

Две сферы

«Убей их», – предложил кто-то.

«Не хочу», – лениво отозвался он и потек дальше.

Эма вынырнула из круга с ним и посмотрела вслед удаляющемуся незнакомцу. Длинный. Нет, очень и очень длинный! Округлый с заостренными концами. Громадный, причем, особенно громадным он стал казаться Эме уже после круга с ним. И еще он был белым. Не ослепительно белым, не матово белым. Другим. Эма долго силилась понять его белый цвет, пока не вспомнила свое последнее посещение тверди. Конечно! Такой белый цвет бывает у трупов, многодневных и полуразложившихся. А еще у водянистых корней.

Итак, он был длинным, белым… и всё. Эма разочарованно взглянула вслед удаляющейся белой полосе. Она поднялась чуть выше – всего на пару путей – но его вид нисколько не изменился. Эма надула губы. Надо же быть столь однообразным и неинтересным! Если бы она не вошла с ним в круг, то вообще могла бы не признать в ЭТОМ – ЕГО. Но он думал, а значит он – это не НЕЧТО, а ОН. Правда, чужак даже не почувствовал круга, или ему было абсолютно всё равно, что Эма соединилась с ним. Просто думал себе дальше, как полный эгоист. Ой, а о чем же он думал?

Эма никому не позволяла считать себя дурой, ни в круге, ни за кругом, и потому решила вспомнить. Тело ее нелепо зависло посреди сферы, но Эму мало волновало, что это могут увидеть другие. Вспомнила! Он не хотел убивать. Что? Эма вслушалась в свою память, но это не помогло. Длинный и белый действительно не хотел убивать, но что такое убивать – она не знала.

Ну и ладно, спрошу в большом круге, решила Эма и сменила путь. Сфера сегодня была прекрасна. Искрил свет, всюду – вверху, внизу, с боков приветливо манили пути. Лети куда хочешь! И Эма летела. Красиво изгибая тело, она выискивала самые интересные направления, дарившие ей невероятное наслаждение. Ах, если бы еще началось едопадение!

Следующая мысль пришла в голову внезапно, и Эма долго не могла понять, откуда она у нее взялась. Почему Слим остается в артели? Мысль, действительно была странная. Как будто это не она сама, а кто-то вошел с ней в круг и спросил ее. Кто-то Другой. Но нет, это была мысль Эмы. Не знаю, сказала она себе, не желая забивать голову всякими… ну, всякими.., но уже невольно думала, думала. А, правда, почему Слим, такой большой и сильный, всё время оставался на тверди и работал? Сколько себя помнила Эма, он ни разу не воспарял на пути. Слим никогда не жаловался, не возмущался, он вообще никогда не вступал в круг и не делился своими мыслями. Хотя, наверняка мог. Что мог? Да все! И мыслить, и парить. Но все слишком привыкли к его немой туше, вечно развалившейся по поверхности тверди.

«Да дался мне этот Слим!» – озлилась уже на саму себя Эма. Мир прекрасен, сфера сверкает сетью замечательных путей, и… тень накрыла Эму. Она отшатнулась, но тут же улыбнулась, поняв, что это всего лишь ползун пролетал мимо нее. Дикие и примитивные существа, они тоже мечтали парить путями сферы. Изо всех своих маломощных силенок бесконечно долго ползут дурнопахнущие крохи вверх по невидимым натянутым нитям окрая – до самых вышних путей. И уже там отцепляются и, медленно покачиваясь, падают вниз. Наивные. Они думают, что выбирают пути. А на самом деле это путь их ведет.

Покружив вокруг ползуна, Эма и не заметила, как оказалась около леса. Невообразимое, вечно волнующееся переплетение зеленых исполинов пронизало собой сферу от самой тверди и до вышних путей. В лесу было хорошо: всегда уютный полумрак, и дышалось легко аж до головокружения. В любое время здесь было оживленно. Не только ползуны, но и подобные Эме любили проводить здесь время, вступать друг с другом в круг… и не только. Эма притворно вздохнула – время для размножения еще не пришло. И все же лес ее манил.

Однако в этот раз ей не удалось насладиться прелестями чарующей зелени. Началось едопадение. Едва раздались знакомые вибрации в сфере, тело ее само, не повинуясь командам разума, стрелой устремилось вверх. Это было одно из немногих действий, которые она не могла контролировать. Как сон или испражнение. И это Эму злило. Однако, злиться можно было сколько угодно, но ситуация от этого нисколько не изменится. Да оно и к лучшему. Почему? Эма взглянула вверх. Еда падала кучно. Еды было много. Но до тверди не дойдет ни единой крупинки. Наестся же лишь тот, кто доберется до нее первым. Вот потому и нужна быстрая подсознательная реакция тела.

И все же Эму обогнали. Обогнали многие, налетая перекрещивающимися путями на лениво извивающуюся еду. «Однако, – подумала Эма, нацеливаясь взглядом на еще не несъеденную порцию. – Сегодня достанется и мне». Попав в жесткие тиски хрящевых губ, еда задергалась, но, будучи расплющенной, стихла и покорно устремилась в утробу.

А ведь ОНО тоже только что было КЕМ-ТО. Было и перестало быть ИМ. Исчезло. Стало ЧЕМ-ТО. Благодаря Эме. Живое было убито.

Убито!

Притушенное было в сознании понятие, вновь всплыло на поверхность в ярком блеске понимания. Я поняла! – ликовала Эма. Я открыла новое! И тело ее радостно кружилось изощренными путями, совершенно забыв о едопадении. Убивать, убивать! Теперь она знает, что это такое, знает сама, первая! Надо непременно сообщить об этом в большом вечернем круге, что собирается возле Слима…

Эма замерла. Открытие ударило ее пудовым камнем. Только сейчас, когда из глубины памяти одновременно были вызваны два воспоминания: о длинно-белом незнакомце, нежелавшем убивать, и о Слиме, она вдруг поняла, что чужак – это и есть Слим. Точнее, не их Слим, а какой-то чужой, ранее в сфере не существовавший. Ах! Слим не единственный. Как есть подобные Эме, существуют и подобные Слиму… Потрясающе!

Эма ошарашено качала головой. Ей было тяжело от такого обилия открытий. Убийство, подобные Слиму… Но почему она сразу не опознала в Чужаке еще одного Слима? Ответ пришел не скоро, но все же Эма его нашла. Их Слим никогда не бывал на путях. Он всегда лежал, словно прикованный к тверди, и работал, работал. И еще, Эма ни разу не слышала его мыслей, он никогда не бывал в круге, хотя подобные Эме собирались в большой круг регулярно. Причем, всегда возле Слима. А Чужак плавал, Чужак думал, и Эма входила в круг с ним, правда, тот ей не ответил.

Но, если они оба Слимы, значит, они во многом должны быть одинаковы. Как одинаковы Эма и подобные ей. Верно? Верно, согласилась сама с собой Эма. Тогда и их Слим способен на то же, на что способен Чужак. Может парить на путях, может думать, может входить в круг.

А еще Чужак мог убивать. Делать из КОГО-ТО НЕЧТО. А Слим? Их Слим, мог ли он сделать то же самое? Такой большой, такой невероятно сильный, ни разу даже к еде не прикасавшийся, ведь он мог убивать не только мелкую еду, но и ползунов, и подобных Эме… и саму Эму! Она замерла и похолодела, вдруг представив, как огромные костяные губы расплющивают ее (ЕЕ!!!) тело, и она перестает существовать. От страха Эме захотелось забиться в глухие заросли леса, чтобы ее никто не мог увидеть, и никогда не выходить оттуда.

Страх. Страх за свою жизнь. Сколько нового узнала Эма за один день – а вот тебе еще открытие. Ведь в сфере у подобных Эме не было врагов, а потому что такое страх они не ведали. Но сейчас это чувство в сознании Эмы было настолько сильным, что она решила: страх сидел где-то в глубине нее всегда. Это не новое, это, напротив, нечто очень-очень древнее, забытое их предками за ненадобностью, но не исчезнувшее. И вот теперь ей пришлось вспомнить, что такое страх.

«И все же, – задумалась вновь Эма. – Почему Слим (наш Слим), если он такой сильный и могучий, если он способен убивать, почему он никогда не протестовал, не стремился к свободе? Почему молча работал на наше благо, благо маленьких слабых и вечнобездельничающих существ? Ведь он мог нас просто… перебить».

Холод страха вновь прошел по телу Эмы, когда она вспомнила, как еще с глубокого детства беззаботно резвилась подле необъятной туши Слима.

Может, его устраивало такое положение? Может, подобные Эме просто чего-то недопонимают в их отношениях со Слимом?

Слим – сильный и щедрый, Слим – благодетель. Своим тяжелым трудом он обеспечивает счастье и радость всем. Лишь благодаря ему можно парить на путях сферы, жить в вечной беззаботности и веселье. Эти мысли-понятия вошли в голову Эмы с самого раннего детства. И только теперь Эма задумалась: а что, собственно, Слим сделал для них? Задумалась и поразилась, почему столь простой вопрос никому ни разу не приходил в голову. Ведь Слим никогда ничего не делал. Он лежал на тверди и совершенно не участвовал в жизни подобных Эме. Не связывать же с деятельностью Слима едопадение! Эма усмехнулась нелепости этой мысли. Еда падает и всё. Это столь же естественный процесс, как свет, освещающий им пути или тепло, согревающее их тела. И Слим тут ни при чем.

Но всё же он как-то связан с подобными Эмме. Иначе, откуда это почитание его, зачем эти ежевечерние общие круги около его тела, после которых все обессиленно засыпали на долгую ночь. Ведь это всё неспроста, не случайно. Эма долго ломала голову, пытаясь объяснить странности, и, наконец, ее озарило. Всё встанет на свои места, если представить себе всё наоборот. Не Слим существует для них, а они – для Слима. Конечно! Поэтому он терпит и не возмущается – ведь всё происходит так, как ему хочется. Потому и думают все, что Слим их благодетель, а тот не делает ровным счетом ничего. Потому и собираются все по вечерам в круг подле Слима, что это зачем-то ему нужно.

Он – Хозяин?

«И еще, – подумала Эма. – Он наверняка входит в круг с ними, только делает это незаметно. Или в детстве, когда мы еще неопытны в общении. Или во сне, когда мы все беззащитны. Иначе, откуда в наших головах могли поселиться эти абсурдные мысли о пользе Слима, о кротости Слима? А куда девались так и не созревшие вопросы? Те самые вопросы, что сейчас терзают меня, но которые, при всей их очевидности, никто не задавал? Несомненно, это Слим не давал им возможности созреть».

Да, не Слим для них, а они – для Слима. В этом Эма убедилась окончательно. Непонятно ей было лишь одно – зачем они нужны Слиму? Он их не ест, это Эма знала точно, не заставляет на себя работать… или заставляет? Вдруг (у Эмы даже дух захватило от разбушевавшейся фантазии) ему необходимо что-то такое, что они выполняют постоянно, считая обычным и естественным для себя занятием. Но что это может быть, сколько она не гадала, так и осталось для нее загадкой.

Потом мысль ее вновь вернулась к Чужаку. Его раньше в сфере не было – это неоспоримый факт, иначе кто-нибудь его да увидел и рассказал об этом в круге. Пришелец явился извне и явился не просто так. Если их старому Слиму для жизни зачем-то нужны подобные Эме, то, возможно, это же нужно и Чужаку. Мысли Эмы неслись всё стремительнее, и от них становилось всё страшнее. Она и подобные ей нужны обоим Слимам. И никто из них друг другу не уступит. Не станут же они делить подобных Эме между собой? Эма поежилась, она уже начала думать о себе и собратьях своих, как о каких-то вещах или о тупых ползунах. Б-р-р, крайне унизительно! Еще сотню вздохов назад считать себя хозяином сферы, и вдруг понять, что ты никто, что-то вроде еды, весь смысл существования которой – обеспечение жизнедеятельности иных более высших существ. Еда…

Не о том, не о том надо думать! Два Слима, два больших и сильных Слима, желающих подчинить себе (и только себе) подобных Эме, в одной сфере. Больших, сильных и… умеющих убивать! Что сделают они, когда столкнутся между собой? Что станет с прекрасной сферой, что станет с ними, маленькими и абсолютно беззащитными? Что станет с ней самой?

Вот тут Эме стало по-настоящему страшно. Новый страх не шел ни в какое сравнение с прежним. Он сковал все ее члены, парализовал разум. Это была не просто боязнь за свою маленькую серенькую жизнь. Само существование мира, вечность и незыблемость которого воспринималась как должное, теперь оказалось под угрозой.

Если Слимы встретятся, они же…

Жгучий огонь волной затопил обезумевший разум Эмы. Невероятная сила расплющила, растоптала, размазала ее сознание, и лишь одна мысль пудовым молотом била по ней: «Где он?!!! Где новый Слим?!!! Где?!!!». В голове ревело, боль скрючивала и корежила измученное тело, а кто-то шарил в ее разуме словно в куче ила, нетерпеливо разрывая в клочки судорожные мысли, ища ответ на заданный вопрос. Наконец, ответ был получен и обессиленное тело оставлено. Измученная Эма, подобно ползуну, начала безвольно падать вниз, но, взглянув туда, в страхе задергалась и нашла в себе силы встать на путь.

А внизу взорвалась твердь. Эма даже не подозревала, сколь огромен был их Слим, ибо большая часть его оказывается была под землей. Теперь в гневе он выбирался наружу, вздымая вверх целые кучи тверди. Ринувшись вверх, Слим взбурлил всю сферу, перемешав пути. Огромные валуны, подобно мелким песчинкам, летели и кружились в ее водоворотах. Покореженный, смятый лес взбаламученным гигантским клубком вырвало из развороченной тверди, а потом разметало по сфере. Своей необъятной массой Слим заполнял всё большее пространство, словно бы раздуваясь. Его огромные щупальца, которых ранее никто не видел, хаотично рубили пространство, уничтожая все на своем пути.

Подобные Эме истерично носились по путям взад-вперед, прижатые к окраю и, ничего не понимая, гибли под ударами валунов и щупалец.

Это конец – было последней связной мыслью Эмы.

***

– Господи! Что случилось? – влетевшая на шум мать, ошарашено уставилась на судорожно подрагивающий аквариум, в котором бурлила непроглядная смесь воды, камней, песка и водорослей.

– Не знаю, – испуганный мальчик не мог оторвать взгляд от бушующего месива. – Я просто запустил в аквариум еще слима – для пары, а тут такое началось.

– Что ты наделал?! – мать кинулась вперед. – Не нужна слиму никакая пара! – и, схватив маленький сачок, она начала вылавливать радужных рыбок, перекладывая их в отдельную банку с водой. Однако, почти все рыбки уже умерли и всплывали брюшками вверх. Мама вздохнула.

– Бесполезно. Теперь уже ничего не сделаешь, осталось только ждать, – она накрыла аквариум листом прозрачного пластика, придавив сверху грузом.

Подрагивания стихли. Но вода в аквариуме по-прежнему продолжала бурлить.

– Дорогой, ты разве не знаешь в чем разница между рыбками и слимами?

– У слимов нет плавников и хвоста? – улыбнулся догадливый малыш.

– Да, милый, но это не главное. Рыбки – они все земные, а слимы – с Марса, с другой планеты. Поэтому они совсем непохожи на рыбок и живут по-другому. Даже питаются не мотылями и мучными червями, а ноесным полем.

– Чем? – не понял мальчик.

– Ноесным полем – то есть энергией наших мыслей, нашего разума. Неужели вам про это в садике не рассказывали? – сын замотал головой. – Странно. Так вот, слимы питаются именно этой энергией мысли. У любого существа есть ноесное поле, но чем оно разумнее, тем больше и мощнее у него поле.

– И вкуснее для слимов? Да, мам? – подхватил малыш.

– Верно, сынок. Потому-то, видно, слимы и научились делать других более разумными. Они направляют свои ноесные волны на чужой мозг, и тот начинает мутировать (хоть про мутации вам рассказывали? Ну, слава богу!). Существа после такой мутации становятся более разумными, и вот их-то полями слимы и питаются. И не хотят делиться друг с другом своими существами. Понимаешь, что ты натворил, когда запустил второго слима?

– Теперь понимаю, – мальчик опустил голову. – Извини, мам, – и после паузы. – Скажи, мам, а слим может пускать свои ноесные волны не только на наших рыбок, но и на людей? Может он подчинить человека себе?

– Да нет, – мама улыбнулась. – Мы же такие большие. Иди погуляй, а я тут все уберу.

Бурление в аквариуме уже прекратилось. Труп старого слима вместе с взвесью медленно оседал на дно, и лишь кое-где еще хаотично метались радужные пятна уцелевших рыбок.

«Убей их. Она ни о чем не догадывается».

Дверь

Она манила. Не давала пройти мимо, приковав взгляд, заставив невольно замедлить движение. Привлекала даже не вывеска (странная сама по себе): «Исполнение всех желаний». Нет, невероятное чувство – смесь ужаса и вожделения – вызывала сама Дверь.

И он остановился, автоматически превращаясь в Клиента. Хозяин аттракциона, проявив мгновенную реакцию, змеей устремился к нему.

– Желаете посетить «Комнату желаний»? Право же, вы сделали замечательный выбор! Поверьте мне – жалеть не придется.

Правильный или нет, но выбор Клиент уже действительно сделал. Однако он не мог и не хотел отказать себе в вечном праве всех клиентов поломаться.

– И что, вот прямо любые мои желания там будут исполняться? – в вопрос был вложен весь возможный скепсис.

– Вне всякого сомнения, – доверительно сообщил Хозяин, изогнувшись в угодливой позе.

– Наверное, какая-нибудь иллюзия? – столь же доверительно поинтересовался Клиент, всем своим видом давая понять: ну-ну, ты другим-то заливай, но со мной-то уж можно быть пооткровенней!

– Не буду вас разубеждать, ибо по своему опыту знаю – это бесполезно. Можете полагать, что все случившееся с вами за этой дверью будет иллюзией. Но поверьте, – Хозяин внезапно придвинулся к самым глазам Клиента, как-то сразу став огромным и даже немного пугающим. – Вы никоим образом не сможете отличить это от реальности.

– Что ж, вы меня убедили, – ответил Клиент, которому как-то сразу расхотелось играть в игру, только что казавшуюся забавной. – Я посещу ваш аттракцион.

...Дверь стремительно сомкнулась за ним. Клиент даже не заметил, как оказался... Где? Кругом была кромешная Тьма. Тьма настолько плотная и непроглядная, что, казалось, ее можно нащупать. Смять в руках и лепить, словно пластилин. Более того, Тьма была словно живая. И, словно учуяв появление Клиента, она резко устремилась к нему, обволакивая собой, ощупывая, проникая в него.

Клиенту стало страшно. Сдерживая истерические нотки, он крикнул:

– Эй, кто-нибудь, включите свет!

И стал свет. И увидел Клиент свет, что он хорош...

(Но это еще не конец)

…Дверь тихонько заскрипела, и на свет дня вышел Клиент. Щурясь на слепящее светило, он долгое время ошарашенно молчал.

– Ну, что? – тихо и с неподдельным интересом, даже затаив дыхание, спросил Хозяин.

Клиент перевел на него недоуменный взгляд.

– А?.. А! Да ничего не получилось. Пришлось апокалипсис устроить.

Клиент говорил с нарочитой небрежностью, но блеск слез в глубине его глаз заставлял усомниться в искренности показного равнодушия.

– Ну... До свидания.

– Всяческих благ! – улыбчиво распрощался Хозяин, вновь угодливо изогнувшись.

А Клиент двинулся дальше, с недоумением оглядывая мир, который был не его.

Вечером в уютном модном кабаке он будет напиваться. Чтобы забыть. Не видеть снов. Но каждая порция алкоголя будет делать картины только более яркими: сожженные города и затопленные страны, кровь любимого Сына, и потоки крови, проливаемые за Него. А потом – поле битвы у Мегиддо с пылающей землей и несущийся в пене безумия Зверь. И тишина. Абсолютная. Мертвая.

(И это тоже не конец)

Хозяин достал из складок одежд длинный свиток с бесконечным списком, выписанным аккуратным столбиком. Часть слов в была зачеркнута. Глаза суетно забегали по нему в поиске нужного, радостно блеснули, обнаружив искомое – и длань тщательно замазала еще одно слово:

«Человечество».

(И даже это не конец)

Дверь за его спиной тихонько приоткрылась, замерла в ожидании, словно губы ждущей любви женщины (только больно уж уродливые губы, ждущие совсем не любви). А потом хлопнула, вызвав сравнение уже не с губами, а с жадной пастью.

Хозяин (Хозяин?) испуганно вздрогнул, обернулся.

– Сквозняк, – поежился он. Хозяин аттракциона никогда не говорил то, что думал.

Отвернувшись от двери, он цепкими глазами прошелся по толпе зевак, выискивая нового Клиента.

(Конца не будет)

Рас-сказ о Чудо-Самоцвете

Это было очень давно, когда день был светлым, человеческое сердце – пламенным, а зло – очевидным. Жил тогда среди людей самый обычный человек (ну, допустим, Иван). Еще в детстве от стариков услышал он про Чудо-Самоцвет, что размером с конское копыто. Сиял этот камень ярче звезд на небе, а переливался цветами ярче радуги. И говорили старики, что нет на свете ничего желаннее того Чудо-Самоцвета. Ибо в горести он людей утешит, а в радости и веселии сделает вдвое счастливее. Но скрыт камень от людей. Оберегает его в чертогах своих Великий Дракон, Отец всех драконов и змеев. Каждого, кто пытался отнять Чудо-Самоцвет, предавал он мучительной смерти.

Запала история в душу Ивану. Днями не мог есть он, ночами не спал. Все помыслы у него об одном: как отнять Чудо-Самоцвет у Великого Дракона. Утешатся тогда горести людские, а радостям не будет предела. Так и вырос Иван с мечтой своей неразлучно, а когда вошел в пору молодецкую, и пришелся по руке его отцовский меч (ну, допустим, кладенец), решил юноша найти Чудо-Самоцвет и отнять его у Дракона.

Долго ли, коротко ли бродил Иван по лесам, степям да болотам – то нам совсем неинтересно. Главное, нашел он гору драконову. Встал Иван супротив хором драконовых, что в высях сияли, топнул ногой по мшистому валуну, раскрошив его в пыль, да присвистнул молодецки, опрокинув орлов, в небесах парящих.

Увидел Дракон врага невеликого, взмыл в небеса, сверкая чешуей своей радужной, и изготовился к бою. Но взмахнул Иван мечом и прикрикнул:

– А ну ниц пади, Великий Дракон, Отец всех драконов и змеев! Я пришел к тебе – Иван, роду-племени людского! А в деснице моей – меч, огнем пылающий! Сложи крыла свои радужные да пасть свою клыкастую сомкни! А не то отсеку я тебе голову и волкам диким брошу на съедение!

Взглянул с небес на крохотного человека Великий Дракон, отец всех драконов и змеев. Всеми девятью зелеными глазами. Зоркие глаза у Дракона, даже с облаков увидел он не только маленькие ручки и крошечный мечик. Разглядел змей неистовый пламень в очах Ивана. Который провел его к горе тернистыми путями. Который наполнил невиданной силой его руки. И который не затушить. Ни сталью булатной. Ни когтями алмазными. Ни огнем нутряным.

А Иван меж тем смело глядел на парящего в недостижимых высях Дракона. Огромен тот был, и сила его казалась беспредельной. Мощно загребали воздух многосаженные крылья, сверкали на солнце многовершковые алмазные когти, многопудовыми мехами вздымалась чешуйчатая грудь, полная нутряного огня – невольно в сердце должен был рождаться ужас. Но и на миг не усомнился Иван. Не возникло страха в сердце его, не проползла в разум подлая мыслишка уйти обратно. Топнул он второй раз ногой, пробив расщелину в земле, и присвистнул вдвое сильнее, повалив дубы вековые.

– Али не услышал ты меня, ворог человеческий! Проси живота и немедля отдай мне в откуп Чудо-Самоцвет, что сияет ярче звезд на небе и переливается цветами ярче радуги!

Гнев обуял Дракона. Ибо больше всего на свете не хотел он расставаться с Чудо-Самоцветом. Вспыхнули семью цветами его огромные крылья, засверкали на солнце алмазные когти, заклубился в пасти нутряной огонь.

Но в третий раз топнул Иван ногой – и посыпались облака с небес наземь. В третий раз присвистнул он – и обвалились черные горы Драконовы к ногам Ивана.

– В последний раз говорю тебе: пади ниц и дай мне Чудо-Самоцвет. Не послушаешься сейчас – не потребую более от тебя почетной сдачи, а выйду супротив тебя на честной бой. И не проси тогда уже пощады.

Взмахнул Иван мечом на солнце, да так, что увидел враг в сиянии клинка смерть свою. Во всех мельчайших деталях. И с небес заоблачных низвергся испуганный Великий Дракон, отец всех драконов и змеев. Вжался он в камни и взмолился жалобно:

– Не убивай меня, Иван! Коли лишишьты меня жизни, то придется тебе самому Чудо-Самоцвет добывать. А находится он на высокой горе, за семью дубовыми дверями, за семью пудовыми замками, в пламени негасимом. Покуда на гору поднимешься – все ноги свои издерешь, как все замки переломаешь – все пальцы свои искорявишь, двери пока выбьешь – плечи все порасшибешь, а пламени коснешься – сердце свое навеки опалишь.

И тут Иван впервые усомнился. Не хотелось ему ноги кровавить, пальцы корявить, плечи расшибать да сердце палить. Забыл он, что за мечтой надо до конца идти. Самому идти. И нет к ней иного пути.

А Дракон подполз поближе к Ивану и говорит вкрадчиво:

– Твоим будет Чудо-Самоцвет, Иван. Только не сразу. Разделю я его на тридцать кусков и еще три кусочка, и каждый год будешь ты получать по одному из них. Вот пройдет тридцать лет и три года – будет у тебя весь Чудо-Самоцвет, что сияет ярче звезд на небе и переливается цветами ярче радуги. И без всяких мучений и страданий.

Долго думал Иван, глядя на гору высокую. Подумал и согласился.

Не обманул Великий Дракон Ивана. Каждый год получал он осколок Чудо-Самоцвета видом слезы каменной. И складывал их в кошель, что висел у него на поясе. Вот прошло тридцать лет и три года. Стал Иван благолепым старцем, убеленным сединами, и полон был его кошель. Весь Чудо-самоцвет собрал он, да только в глазах старика царила тоска. Ибо не стоили осколки ни по отдельности, ни вместе взятые целого камня. Не сияли они ярче звезд, не переливались красками ярче радуги.

И до боли в ладонях сжимал Иван свой кошель. А думы его были только о том, что прожита жизнь напрасно. В ожидании мечты, от которой сам отказался.

* * *

Обычно мораль сказок не рассказывают, но…

Все мы входим в эту жизнь, имея свою мечту. Единственную. Прекрасную.

Смысл жизни.

И горят наши глаза, и бешено бьется сердце, лелея ее. Но жизнь проникает в нас все сильнее. И ты уже не заглядываешь за горизонт, а видишь лишь то, что тебя окружает. И другие, не в пример, мелкие мечты-желания постепенно наполняют тебя: хочу любви, хочу образование, денег хочу! Не такие светлые, не такие хрустальные, они заполняют твою жизнь, заслоняя ту, единственную Мечту.

И дробятся мечты, становясь все мельче и мельче: хоть бы сессию сдать, хоть бы вон с той брюнеточкой познакомиться или лучше с ее подружкой! Хоть бы комп купить получше да подешевле!

Вот и проходят так… да-да, тридцать лет и три года. Ты оглядываешься. А что, неплохо. Образование получил, карьеру сделал, семью завел, хату обставил, да и тачка приличная. Ой… а как же мечта моя, единственная и прекрасная?

А никак.

Не бросайте мечту, друзья. Не разменивайтесь.

Доктор Стрэйнджлавкин

– Лишь бы не рванула.

– Боишься?

– Ещё бы! Пот холодный прошиб, когда понял, что под лавкой в пакете бомба. В обычном, блин, пакете! Не где-нибудь в новостях, а прямо подо мной. И тикает что-то.

– Да уж. Жопа случается. Ты главное, не шевелись. Не двигай жопой. Даже не шелохни! И не ори – вдруг от голоса детонация сработает.

– Что ж делать-то? План какой?

– А не двигаться – уже не план, что ли?

– Я уже не двигаюсь, а толку? Тикает ведь! Рано или поздно дотикает – и что тогда?

– Взрыв. Но ты ведь ничего сделать не можешь. Поэтому не двигайся. Другие всё сделают за тебя.

– Знаешь, не в том мире живу, чтобы на других надеяться. Кому я тут нужен?

– В метро?

– Да вообще тут! Волчий мир, разве не видишь? Никто руки не подаст. Как-то раз видел: на лавочке сидит старичок. При пиджачке, даже медальку нацепил по какому-то торжественному случаю. Сидит косо, и лицо бледное. Каждая складочка как восковая, словно его из запасников мадам Тюссо выбросили за ненадобностью. И вот сидит он, глаза прикрыл и потихоньку сползает набок. А люди идут себе мимо. Косятся и идут. Не прям совсем бездушные, но уверены, что другие помогут. Да и не 9 мая было – чего надрываться! Это как жене цветы дарить не 8 марта.

– А ты чего ж не помог?

– Так я это из автобуса увидел. Старичок как раз на остановке сидел.

– Что, выйти никак нельзя было?

– Теоретически, конечно, можно. Но я на работу спешил. Думал, другие помогут – кто ближе.

– Ну да, на работе, наверное, не поняли бы. Опоздал, потому что помогал старичку не умереть. Да еще даже не на 9 мая. Действительно, волчий мир.

– Ну да… Слушай, у меня уже вся жопа от пота мокрая – так страшно!

– Да ты не трухай. Все-таки тебя лавка отделяет. Может, вся взрывная волна не вверх пойдёт, а в стороны? Жопа, глядишь и уцелеет.

– Ага, а ноги оторвет нахрен?! Блин, по больницам лежать – да на что я лечиться буду? Что дети мои жрать будут?

– С работы могут уволить?

– Не смогут. Уже уволили. Сократили, якобы. Но по бумагам – по собственному желанию. Оптимизация, мать ее! И куда теперь в мои 36 лет? Я даже не замечал раньше, что почти во всех объявлениях требуются «опытные работники до 35 лет». Что за возраст такой роковой? Уже три недели в закрытые двери стучусь. Никому не нужен… Слушай! А, может, можно проводок там какой-нибудь перерезать?

– Не, не вариант. Тут можно только питание перерезать, а к батарее передатчик подключен – подаст сигнал, и другое взрывное устройство где-нибудь ещё рванет.

– Ты уверен?

– Да уж кому знать, как не мне!

– Ну, и пусть рванет!

– Но там же могут быть другие люди!

– Ха! Что я тебе говорил о других людях?

– А ты представь, что это не абстрактные люди, а твои жена с детьми.

– …

– Чего стих?

– Да поставил их на свое место. Мне кажется, они согласились бы, чтобы «другое взрывное устройство» бомбануло подо мной.

– Может, наговариваешь?

– Да вряд ли. Жена терпит, дети подросли – тоже научились. Терпеть. Не оправдал мечтаний и надежд. Гордиться мною трудно. Пользы от меня тоже маловато. Причем, я тут с ними во многом согласен. Знаешь, я помню, как женился. Помню, как конверты с розовыми ленточками из роддома выносил. Оба раза. А радости не помню. А ведь была она.

– Да уж, хреново, когда вот так с самыми близкими людьми.

– Точно. С друзьями разбежался. Иногда пересекаемся, и трудно поверить, что раньше мы ради друг друга и в драку лезли, и последними деньгами делились. Родители совсем старые. Теперь каждая поездка к ним – это куча грязной неприятной работы под непрерывное ворчание. А тут еще и президент совсем не радует.

– А чей – наш или вражеский?

– Да оба!!! И ты вот под лавкой лежишь. Как будто без бомбы в жизни говна мало.

– Так, может, я тогда рвану?..

– Рвани, дорогая!

О свойствах белой эмали

…«Света – сука»

Полустертая корявая надпись привычно мазнула по глазам Петра Андреича. Корявый шедевр спермоинтоксицированного подростка давно уже стал маячком-флажком.

«До выхода из подъезда осталось три пролета» – машинально осознал очевидный и малоприятный факт Петр Андреич. Скорость движения не изменилась.

Вот уже второй год этот молодой, но нещадно поучаемый жизнью, человек был убежден: Ньютон – лох. Потому как всю эту галиматью с теорией всемирного тяготения, с гравитацией Петр Андреич похерил одним неотразимым аргументом: ежедневно он просто взлетал вверх по ступенькам своего подъезда, зато вниз шел с неизменной усталостью в членах. Поникшие плечи говорили весьма красноречиво: ну какое нафиг «к центру Земли тянет»? Вы только посмотрите, как тяжело спускаться вниз! А как легко потом взбегать на восьмой этаж!

И, если не уточнять, что путь вниз по лестнице всегда был сопряжен с началом очередного ненавистного рабочего дня, а вверх – непременно означал окончание постылого трудового будня, то логика петроандреичевского постулата казалась незыблемой.

Домофонная дверь со скрипом исторгла из себя человека. Исторгнутый с прищуром оценил по-летнему высокое солнце, не увидел в радостной улыбке светила ничего хорошего и двинулся. Хотя, о последнем прискорбном факте, как о давно свершившемся, Петру Андреичу вот уже много лет твердят все знакомые... Уточню: автор имеет в виду тот факт, что Петр Андреич давно и надежно двинулся.

Он и сам прекрасно понимал, что во многом этому способствовала мама. Например, она с юных лет именовала его именно Петром Андреичем. Почему-то обладательнице гран-при всех конкурсов «Миссис Неадекват» казалось, что это выработает у сына (У кровиночки! У родненького!) самоуважение. И ладно бы этот Макаренко и Спок в юбке и в одном флаконе тешил свои педагогические заскоки в интимной домашней обстановке. Так нет! Тетя Марина вопила на весь двор: «Петр Андреич, на ужин! Немедленно!» Неудивительно, что мальчик мечтал вырасти. Чтобы сбечь за горизонт.

Автобусная остановка, к которой направлялся наш герой, была по левую сторону от дома. У ближайшего к подъезду «кармана» – стоило Петру Андреичу... исторгнуться – тут же загорелась ядовито-зеленая надпись «Здесь могла быть ваша машина». Неон издевательски подмигивал, переливаясь светофорно-растафарианскими цветами.

«Опять бабушки балуются» – вздохнул юноша и нащупал в портфельчике осиновый кол. Гарант уверенности в себе метафаллически торчал у левого края портфеля, практически готовый впрыгнуть в руку любимого хозяина и отстоять его жизнь. Или, в крайнем случае, честь. Потому как...

No battery...

...«Света – сука»

Совсем уже быстро «проскочила» на этот раз мимо подсознания «развратная Света». Что поделать: сегодня особый день. Петр Андреич торжественно проспал. Смачно. Со вкусом. На выговор с занесением, как минимум. И теперь летел вниз, не считая пролеты и позабыв, что, тем самым, подмывает фундамент своей антиньютоновской теории.

Запрыг в «Газельку» стал особенно приятным. Потому что, несмотря на неизбежно грядущее аутодафе, позади пораженческим флагом свисала с балкона зазевавшаяся бабушка в полураспахнувшемся халате и с осиновым колышком, торчащим из правой глазницы.

Перуанский гастарбайтер-водила весело напевал «упс, а дид ит эгейн» на ловко переделанном суржике. Ощущение нехорошести почти ушло из мочевого пузыря, уступив место тому, что, собственно, и должно там бултыхаться.

Завершенный архитектурный ансамбль Работы был до безобразия целостен. Разве что не хватало надписи «Оставь надежду... (и так далее)» готическим шрифтом. Бесконечные ряды шкафчиков в холле живенько выстроились в наглядную перспективу с намеком на бесконечность. Летом ими почти не пользовались. Это студеной зимой они были необходимы. Валенки там, лыжи ныкать. А летом что? Летом ничего. Но Петр Андреич был не таков. Умен был Петр Андреич. Так что родной шкафчик он не миновал ни единожды. Левая рука привычным полупохотливым движением погладила наклейку-клубничку над замком, правая машинально накручивала шифр; влево - три, вправо - три, влево - три, вправо - три, влево - три.

Из-за раскрытой дверцы пахнул носкаин. Петр Андреич аккуратно вынул свой мозг и положил его в ящичек. Это было его великое открытие и страшная тайна. Работа не кажется столь постылой, если не делать ее с умом. Мозг отдыхает, мозг не погружается в эту муть, красиво именуемую «работа». Конечно, не обходилось без неудобств. Мозг в аккурат занимал ящичек под кулек с традиционным перекусом. Так что по обедам приходилось голодать. Но молодой человек сознательно вел себя к язве желудка, считая ее меньшим злом, нежели семичасовое истребление разумного, доброго, вечного по пять дней в неделю. Минус отпуск.

Студенистое тельце плюхнулось в ящичек, а Петр Андреич, вызвав крачку, привязал к ней кабину лифта и кинул в разверстый зев шесть кусков сахара.

– Шестой этаж! – завопил зуммер на макушке крачки, и та рванула вверх по лифтовой шахте.

Как обычно, остановка была неизбежно неожиданной и резкой. Опоздавший работник выполз из кабины лифта и замер в раздумье перед двумя запертыми дверями. Маленькая комнатка из мореного дуба с золотистыми барочными лепнинами и мягким – совсем не дневным – светом ламп всегда пугала. Точнее, пугали двери. Левая или правая? За одной из них всегда стояли гладиаторы, которым лучше не попадаться. Для таких вот опоздавших они и выставлены. И горе тому, кто не угадает!

Петр Андреич опаздывал шесть раз. И горе испытывал тоже шесть раз. Временами ему казалось, что гладиаторы находятся за обеими дверями. Но радостные байки коллег, счастливо избегнувших кары, выглядели слишком убедительно. Наш герой по тянул дверную ручку…

За дверью сидели двенадцать гладиаторов. Закрытые гребенчатые шлемы с бронзовыми накладками, классические лорики, по-самнитски забранные в железные пластины боевые правые руки. Мечи. Короткие, но это вполне хватит даже на пятьдесят Петровандреичей.

– Нешкаев П.А.? Четвертый отдел? Вы снова не угадали, – гладиаторы уже вставали в шеренгу, раздвигая свои трансформерные плечи.

Конечно, хотелось пискнуть, вылететь назад, плотно затворив за собой неудачную дверь, и устремиться во вторую... но если бы всё было так просто! Началось...

Каким-то чудом Петр Андреич принял первый удар на портфель. Увы, только первый. Конечно, опоздай он не шесть раз, а раз пятнадцать, он бы отбил портфелем и пять ударов... Да он бы вообще с монтировкой на работу ходил!.. Но что толку «быкать»? Опоздал Петр Андреич лишь седьмой раз. И отхватил по полной.

Мечи гладиаторов были тупыми. Но даже тупая полуторакилограммовая железка на полном замахе так сильно превращает кинетическую энергию в потенциальную где-нибудь на мясистой попе опоздавшего, что невольно приходили мысли: лучше б зарезали! Гладиаторы свое дело знали: по лицу били только плашмя, не горячились, давали поучаствовать в избиении каждому – так сказать, чувство локтя в действии. Когда Петр Андреич упал...

No battery...

...«Света – сука»

Изображение двигалось не так ровно, потому что Петр Андреич ну очень сильно припадал при ходьбе на левую ногу. И на правую. Зато на работу он теперь мог и ползком вовремя добраться – настолько заранее вышел Петр Андреич. Кажется, даже бабушки еще не проснулись.

Подъезд – перуанская «Газель» – «Оставь надежду» – клубничка на кабинке – крачка – и наш герой уже трется носом о дверь четвертого отдела. А до начала рабочего времени еще почти десять минут!

«Все-таки в это треклятое сидение вмонтирована кнопка» – простонал Петр Андреич. Ибо, едва он сел, дверь, ведущая в кабинет начальника отдела, с радостным предвкушением распахнулась, выплюнув наружу гиббона. Совсем настоящего, только огромного, толстого, курящего и матерится.

Вращая белками глаз, зверюга нащупала ими Петра Андреича и, плотоядно хрюкнув, запрыгнула на блестящие металлические трубы, которыми крест-накрест был украшен потолок всего отдела. «Эх, сколько стриптизерш без шестов остались» – вздыхали по этому поводу мужики в отделе. Да и бабы через раз. Обезьяна, тем временем, перебирая длинными руками, зловещим маятником устремилась прямо к столу Петра Андреича. В правой ноге у нее была крепко зажата пачка бумаг, скрученная в рулончик.

– Еншульдиген зи битте, – с сильным швабским акцентом заявила она во всеуслышание. – Скажите мне, любезный Эфраим Нибелунгович, что это у меня в руке?

Обезьяна махнула перед самым носом Петра Андреича волосатой ногой с рулончиком, и тот, даже не заметив, что его переокрестили, вяло выдавил:

– Видимо, мой отчет, Зося Ванимельдовна...

– Не угадал, мракобес! Это портативный подтиратель слоновьих жоп! Это искусственная трахея боксера Валуева! Это подставка под качающийся столик, с которого на улице презервативы продают! Но это не отчет! Не отчет! Не отчет! Не отчет! Не отчет!

Гиббон Зося из свободного виса стала наносить рулончиком удары по голове Петра Андреича. На каждый «Не отчет!» приходилось ровно по одному смачному шлепку. Юноша понуро опустил голову и читал тихим шепотом любимые выдержки из «Майн Кампфа». Помогало плохо. А рулончик внезапно взял да и...

No battery...

...«Света – сука»

Медленно и величаво проплыла надпись вниз – Петр Андреич шел домой. Шел наслаждаясь неизбежными тапочками, маминым борщом, уютным креслом, самым чудесным образом расположенным прямо напротив телевизора. А, если мама будет в состоянии вселенского добра – то можно понаслаждаться и парой банок темного пива, томящихся в застенках холодильника.

«Да, я их всенепременно освобожу!» – решил Петр Андреич.

На площадке предфинального этажа стоял мальчик. Лет четырех, в синей матроске времен развитого монархизма, коротких светлых штанишках и панамке, что была писком моды в фильме «Добро пожаловать или посторонним вход воспрещен». Увидев молодого человека, он неспешно обернулся, рассмотрел 'дядю' с головы до ног. Потом засунул руки в карманы штанишек, спустился на одну ступеньку. Сел на холодный бетон, расставив коленки в стороны.

– Ну здравствуй, Петенька. Поговорим?

Петр Андреич молчал. Пауза затягивалась. Почти анимэшные голубые детски глазки спокойно сверлили туловище «Петеньки», а тот отвел взгляд в сторону, изучая перила.

– О чем? – наконец не выдержал последний.

– Домой идешь? Тупить? – равнодушно продолжил серию безответных вопросов малыш.

– Отдыхать, – буркнул Петенька.

– Да сходи ты в парк, бабы косяками же! Толпятся у справочной: где Петенька? Где эта тварь шарится? Почему не греет койку одинокой женщины в самом соку?!

– Надо оно мне, – совсем под нос себе пробубнил Петр Андреич.

– Чего? – сипло вопросило дитя. – Ты с кем там разговариваешь? С соплями своими? Шести часов нет – а он уже в квартирку чешет! Половымытую, пылевытертую, выстиранную мамочкой. На мамочкин же борщик. Мужик! Да!

– Вот не понимаю я этого! – вскинулся было Петр Андреич, пряча слезы в глазах. - Еще пару лет назад я был в другой ситуации. Так же ничего не делал. Так же варила, стирала, убирала всё в доме моя жена. Но почему?! Вот почему в той ситуации меня все считали настоящим мужиком? А когда все тоже мне делает моя мать – я сразу лузер, неудачник и...

Ребенок смачно харкнул сквозь щербины молочнозубого рта. Сгусток слюны (и чего там еще умудрилось подмешать дите) попал точнехонько в коленную чашечку его собеседника. Собеседник срезался на полуслове и утух, уткнувшись в анонимную художественную резьбу на перилах.

– Уйди, – почти нравоучительно процедил малыш. – Ну, будь ты мужиком. Сними квартиру, ну, комнату. Жену верни. И дай, наконец, матери пожить. На нее вон и Геннадий Соколов заглядывается из соседнего подъезда. Между прочим, с дипломом мелиоратора! Кажись, даже красным...

– Она ведь молодая еще! – с неожиданным жаром вдруг потянулось дите к Петру Андреичу. - Плодоносная она! Она ведь меня еще родить может...

Затянувшаяся пауза. Оба смотрели куда-то в сторону, старательно не замечая друг друга.

– Пей.

– А? - испуганно вскинулся Петр Андреич.

– Пей, говорю, – приказным тоном исподлобья повторил ребенок.

Прямо между ними на одной из ступенек, лежала коленная чашечка, до краев полная... чем-то не таким уж приятным.

– Пей!!! А потом...

No battery...

...«***** – судьба»

Петр Андреич замер. Веки нахлобучили свою биомассу на глаза, губы нервно просчитали до десяти. Потом щипок в наименее избитую часть тела, дабы осознать уровень реальности: спим или бдим.

– А! – взвизгнула от боли ротовая полость.

Бдим. Еще как. И при этом ясно видно, что несчастная «Света» была практически стерта с лица стены. Лишь белые разводы, как недостертая кровь на месте убийства. Второе же слово осталось. Но на месте белесой «к» были старательно впихнуты три красненькие «дьб».

«Судьба»

Петр Андреич всё понял. Всё естество неудачника взбурлило в нем при виде столь очевидного Знака. Судьба! Надо просто найти свою судьбу. Перевернуть к чертям всю свою жизнь. С ног на голову. И Петр Андреич был уверен, что это будет яркая, светлая судьба. На зависть всем.

...Вот только как ее найти-то? Судьбу. Она может, быть где-то совсем рядом валяется, неприкаянная.. сидит под дождем на скамеечке, вся мокрая, неприглядная такая... Вот он и не приглядит ее никак. Проходит мимо.

Стало страшно. Страшно прожить жизнь, измеряя шагами подъезд: вверх-вниз. Прожить как попало, сдохнуть на старой тахте, да так и не найти свою судьбу.

Как же быть?! И мутное сознание Петра Андреича посетило просветление: гадалка! Ну кто же еще расскажет тебе твою судьбу, как не она. Вот только где ее найти? Мы, знаете ли, не в американском кино живем. Не сидят они по пугающим своим антуражем комнатам, не пялятся в хрустальные шары.

...Возле частного рынка чернявая тетка в характерной шали схватила его за рукав:

– Мужчина, подскажите, как пройти до Купреенко?

– Оставим формальности, – оборвал цыганку весьма довольный своим хитрым планом Петр Андреич. - Расскажи, мне мою судьбу, гадалка. Не надо мне всех этих прелюдий, и заговаривать меня не надо. Я сам хочу слушать тебя. Только гадай мне правду! По-настоящему. Деньги у меня есть, – одержимый юноша для убедительности похлопал по внутреннему карману пиджака.

Тем самым, он не кривил душой, но и не уточнял, что в том кармане у него лишь семь сотенных бумажек с видами на первопрестольную столицу России. В других же карманах – максимум мелочь на оплату услуг общественного транспорта.

Цыганка этого не знала, провидческий дар подвел женщину и подвел жестоко.

– Ну, хорошо, золотой да неженатый, – молвила она грудным альтом. – Ступай за мной. На базаре настоящей магией не занимаются.

Петр Андреич даже не представлял, что в самом центре города есть такие глухие трущобы. Цыганка шла уверенно, но при этом часто озиралась по сторонам. Увы, инстинкт самосохранения ударил в набат поздно. С первым ударом колокола молодой человек услышал шаги слева, а потом ему в голову постучались. Как сказал бы судмедэксперт – тяжелым тупым предметом.

...Сознание вернулось сразу и резко. Может быть, надеясь, что его отсутствие останется незамеченным. И узрело. Истыканное тяжелыми и тупыми предметами тело Петра Андреича лежало (хотя, нет – уже вяло трепыхалось) в комнате. Такой знакомой! Маленькая комнатка из мореного дуба с золотистыми барочными лепнинами и мягким – совсем не дневным – светом ламп. Которая всегда пугала. И две двери. Собственно, которые и пугали. Только теперь они были свежевыкрашенные. Одна в красный цвет, другая – в синий.

Усиленным кряхтеньем, подняв свое тело в относительный воздух, Петр Андреич сощурил припухшие глаза. На красной двери красовались совсем свежие каракули:

«Света нет»

«Света?! Знак!!!» – зазвенел звоночек в голове Петра Андреича, который уже забыл, чем для него предыдущий знак закончился. Не переставая поддерживать кряхтеньем витальность изможденного тела, наш герой смело шагнул к синей двери и повернул ручку. Два шага. Навстречу новой судьбе. Новой жизни.

– Нешкаев П.А.? Четвертый отдел? Вы снова не угадали, – гладиаторы уже вставали в шеренгу, раздвигая свои трансформерные плечи. И только пытливое око могло разглядеть в их садистских ухмылках толику виноватости. У Петра Андреича пытливое око было начисто отбито, да оно его мало бы утешило. Зарычав на весь опостылевший мир, он кинулся на строй ретиариев:

– На абордаж!!!!!....

No battery...

Пээслог.

Раннее утро. Еще не омраченное воплями молочников и хрюканьем автомобилей. Тихое, безмятежное. И только в подъезде – мощное сопение. Его обладатель очевиден. Молодой, но уже лысеющий человек. Высокий. С небольшим, однако некрасиво сползшим к самому брючном ремню брюшком. Расписанный под хохлому бесчисленными синяками и ссадинами. Так вот, этот человек яростно макал кисточку в литровую банку белой эмали и прямо на панели подъезда коряво, но совершенно не скупыми мазками выводил:

«Света – сука»

И, если вам не лень будет пройти весь тернистый путь этого господина по подъезду, вашему взору предстанет почти бесконечная череда:

«Света – сука» «Света – сука» «Света – сука» «Света – сука» «Света – сука» «Света – сука» «Света – сука» «Света – сука» «Света – сука» «Света – сука» «Света – сука» «Света – сука» «Света – сука» «Света – сука» «Света – сука» «Света – сука» «Све...

У ночного костерка

Вдали от Виталия Бианки

Таинственен и необычайно притягателен ночной город. На ровных бетонированных дорожках уже никого нет, свет многочисленных фонарей создает причудливые тени, и кажется, будто за каждой подворотней тебя поджидает новая тайна.

Людей уже нет. С наступлением ночи все они поспешили укрыться в своих квартирах. Даже таксисты давно в своих гаражах, а бомжи – в канализационных люках. На замерший город опустилась торжественная тишина. Только тихое жужжание проводов и посвист ветра нарушают ее безграничное господство.

Чу! – где-то неосторожно заиграла музыка.

Судя по голосу, заголосила не цифровая техника, а живые музыканты. Видно, где-то не спится нефорам. Гуляют. Зря это они.

Вот их уже и услышали. В ближайшем проулочке радостно посреди полночной тьмы затеплились огоньки походного костерка. Поначалу пламя долго не хотело разгораться, очень уж сырыми были человеческие руки и ноги. Только редкие волоски живо вспыхивали, но, пошипев и скукожившись, быстро угасали. Чтобы не простудиться прохладной ночью, приходилось снова и снова поджигать тела.

Наконец, свежая плоть прогрелась, кожа покрылась копотью и пошла пузырями – верный признак того, что скоро огонь вспыхнет со всей своей могучей силой, одарив светом и теплом окружающих. Вот уже на самых толстых ляжках зашипело горящее сало, первые яркие языки лизнули несколько голов, лежащих на самом верху – и приятно потянуло горелым мясом.

Обугленные люди потрескивали, распространяя вокруг себя жар, а лесные деревья сгрудились вокруг, протянув теплу озябшие ветви. Спасибо вам, щедрые и добрые люди! Только приходя сюда – в город – начинаешь жить новой жизнью, свободной от суровых законов леса. Это прекрасный мир, где знающий всегда найдет и ночлег, и тепло, и пищу. Как здорово хоть изредка выбираться сюда!

Деревья весело перетаптывались у горящих тел. Еще бы! Почти вся ночь впереди, где-то совсем недалеко по-прежнему играла неосторожная музыка. А значит, еще много радостных и приятных приключений ждет впереди опытных гостей города.

Это для нас

Когорта легионеров остановилась. От войск Божественного Тита отряд отстал безнадежно, так что придется разбивать отдельный лагерь. Только римляне поставили на землю оттянувшие левые руки скутумы и взялись за мотыги, как на поляну посыпались завернутые в шкуры бородатые дикари. Размахивая дубьем и рыча, они кинулись на потерявших строй квиритов. Тускло заблестело некачественное железо гладиусов, но души римлян дрогнули. Примитивное оружие варваров в узловатых руках вышибало щиты, сносило шлемы вместе с головами, проминало пластины лорик. Даже если короткий клинок входил в живот какого-нибудь дикаря, тот перед смертью добирался до противника и голыми руками сворачивал ему шею.

Гулдарибаррах, сын Чужой Мясистой Матери гордо оглядывал, как его охотники добивали чужаков. Мать-Земля всосала в себя много крови. Брат-Огонь сожрет их тела, а Отец-Небо напитается дымом. Духи будут довольны и не пошлют на этот раз суровую зиму. Жить бы и радоваться, да только что-то духам всё равно не понравилось. Среди ясного неба грянул гром, невидимая пчела пребольно ужалила Гулдарибарраха. И он рухнул на землю. Врагов Самолюды увидели, лишь после того, как рассеялся дым. На краю поляны ровными рядами стояли мелкие мужчины в шляпах с перьями и широких голубых мантиях с золотыми лилиями.

– Огонь! – скомандовал капитан роты мушкетеров д’Ориньи. Третий и четвертый ряды навели дула мушкетов на противника прямо над головами своих присевших товарищей, и гром грянул вторично. Хотя количество стоящих дикарей уменьшилось вдвое, страха те не выказали и с ревом кинулись на неведомого врага. Ветераны войны за испанское наследство, похолодев, смотрели на приближение живого бурана, но натренированные руки делали свое дело. Мушкеты быстро перезаряжались, а вперед выступили пикинеры, защитив роту плотным лесом сияющей холодной стали. Охотники всей массой обрушились на французов, буквально насев на пики, и почти смяли строй, но тут грянули тяжелые аркебузы. Куски железа вырывали куски мяса. Последние живые варвары попытались бежать, однако разгром довершил третий залп из мушкетов.

– Алийя! – леденящий кровь крик распорол воцарившуюся тишину. Всадники вылетели из леса и кинулись на победителей. Нукеры славного нойона Чжандатара били киданей и засевших за большой стеной чжоусцев, но таких чужаков еще не видели. Заскрипели натягиваемые на ходу роговые луки, и первая туча стрел взлетела в небо. Пущенные на полном скаку, они пробивали человека насквозь. Французы стали валиться наземь пачками.

– В каре! – закричал д’Орбиньи и захрипел с пробитой шеей. Номады врезались в смешавшихся мушкетеров, и сабли засвистели. Отдельные выстрелы не причиняли им существенного вреда, и кочевники спокойно закончили свою работу.

А потом вокруг засияли бесконечно длинные мечи. Они рассекали воздух, и тот шипел, мучимый ярким сияющим светом. Когда же такой клинок касался тела человека или коня, всюду разносился запах жареного мяса, а рассеченное надвое тело валилось на землю. Сияющими мечами управляли люди. Соединенное подразделение внешней защиты Солнечной системы рассыпалось в цепь, и десантники без особого напряжения водили лучеметами из стороны в сторону, сжигая вредоносную фауну.

– Поднять стволы! – прорычали сержанты, когда убивать стало некого. – Зачищаем поляну!

Цепь звездной десантуры двинулась вперед.

– Черт! – прошипел десантник, схватившись за плечо – из него торчал тоненький дротик. Выматерившись по-русски, он выдернул гадость, но тут же, весь взмокший, осел на землю и стал биться в судороге. А крохотные стрелки уже втыкались в других бойцов космического пространства. Беспорядочно стреляя вокруг и ругаясь, десантники падали наземь и умирали.

Воины тускарора осторожно вылезали из ложбинок, из-за деревьев и кустов, всё еще крепко сжимая в руках духовые трубки. Одетые лишь в плетеные полоски, прикрывающие пах, бронзовокожие американцы с удивлением смотрели на невиданную добычу. Больше всего звери походили на них самих, но люди ли это?.. На восток они повернулись одновременно.

Неспешно вколачивая мощные копыта в землю, недалекий предок першеронов вынес на поляну барона фон Аггерштау. Закованный в сталь феодал увидел перед собой безобразных обезьян и преисполнился омерзением. Ядовитая стрелка с глухим тиньком стукнула о его панцирь. «Они напали!» – оформилась в голове имперского рыцаря мысль, и барон послал коня в галоп. Его хоругвь пристроилась за ним клином. Опоясанные рыцари и их валеты набирали разгон, а следом трусили пешие кнехты. Тускарора открыли по каменным чудовищам беспорядочную стрельбу, но дротики отлетали от доспехов, застревали в черпаках. Бежать не успел никто.

– Бей контру! – раздался грозный крик в глубоком тылу цвета немецкого рыцарства. Красноказаки из 12-го эскадрона Первой Конной даже опешили, увидев железные спины. Но революционный пыл вел их только вперед. Схватившись было за шашки, они, наконец, рассмотрели бронированную конницу врага и потянулись за наганами и маузерами. Особенно спешили владельцы бердан и трехлинеек, которые дольше перезаряжались.

– По врагам пролетариата – огонь! – и свинец начал прошивать шлемы и кирасы германцев, которые пролетариат в глаза не видели. Стальной клин хоругви на этот раз не успел домчаться до врага – полегли все.

А потом на поляну выходили американские конфедераты, арбалетчики Цинь Шихуан ди, священная конница Мухамеда, фашистские каратели Великого Рейха, самураи Токугавы, орды диких галлов, только открывших секрет изготовления железных кельтов, чернокожие стражи королей йоруба, полицейские из Сараева, личная дружина венгерского короля Белы, краснокожие воины племени чейен, батальон сипаев, разбойники-туареги, хирд ярла Энсона, спартанцы, охотники на львов масаи, бунтовские казаки Степана Разина…

И так без конца.

Бог создал рай по мечтам человеческим. И люди наслаждаются.