Сказки могильного камня

Беспробудный сон

Иголка была слишком острой. Девочка отдёрнула от веретена руку и сунула палец в рот. Вкус крови показался ей не металлическим, как это обычно бывает, а уж очень странным: как будто подмешали диких трав.

Кормилица не поверила, но отчего-то нахмурилась. Во дворце издавна ходил слух, что карга-ведьма наслала проклятие на королевскую дочку, когда та была ещё совсем младенцем. За что – неизвестно. Просто не понравились ей ясные глаза малютки, бесстрашно глядящие в её отвратительное лицо. С тех пор всякая неприятная случайность вызывала тревогу в окружении принцессы. Но вот уже как четырнадцать лет подряд беды обходили стороной её золотистую, озорную голову.

Девочку увели и больше то веретено не вспоминали. Но именно тогда загадочная болезнь накинулась на неё.

На следующий день принцесса устала раньше обычного. Через неделю стала вовремя засыпать, а через две – проситься в опочивальню с первыми лучами заката. Кормилица была рада: неугомонная девица наконец-то перестала носиться с утра до ночи по саду и дворцу. Но время шло и спустя месяц-другой состояние принцессы начало тревожить.

Юная девушка избегала появляться на публике, предпочитая тёмные углы и старые кресла. Шумные мероприятия её утомляли. Равнодушным взглядом красавица провожала снедаемых любопытством придворных. На прогулках она стремилась найти удобную поляну или хотя бы сук дерева, на котором можно если не прикорнуть, то посидеть в спокойствии. Он стала лениться на занятиях, хотя прежде проявляла интерес и такие способности к наукам, какие и в юношах не часто сыщешь. Ела мало, спала зато часто. Так шёл год за годом, и когда королевской дочери минуло двадцать лет, она была похожа на собственную тень. Родители не утруждали её больше наставниками и учителями. Они ждали возможности поскорее выдать дочь замуж. Но увы: все иностранные государи, их сыновья и братья были заняты.

Наконец рядом с этой прекрасной как роза, но вялой как омертвевший лист девушкой не осталось никого, кроме старой кормилицы.

Вскоре после двадцать первого дня рождения принцессы её состояние ухудшилось. Она спала целый день, и еле добудились её к вечеру.

Девушка уже не напоминала даже себя прежнюю: с вечно сонного лица исчез румянец, неподвижные обычно глаза казались неживыми. Даже золотистые волосы не колыхал ветерок. Всё, о чём могла думать принцесса, это сон. И хоть на задворках сознания она понимала сколь плачевно такое положение, бороться с этим наваждением не было сил. От природы добродушная, принцесса горевала, что доставила своим родным столько разочарований, но ничего не могла сделать.

Волю её парализовало. Кровь стала двигаться медленнее. А веских причин чтобы сопротивляться проклятию она не находила.

Да, это было проклятие. То самое, о котором много лет назад судачили болтливые языки, упоминая иглы веретён и поцелуи чистокровных принцев. Считалось, что одно разрушит чары другого. А принцессе было всё равно. Ей не хотелось ничего менять, всё, что ей было нужно – это сон. Провалиться, сгинуть в тёмных царствах своего сознания, не слышать, не видеть окружающего мира. Пребывание в нём приносило лишь неудобства, усталость и раздражение. Безразличны стали лица родных и близких, не трогал больше голос старой кормилицы. Принцесса зарывалась лицом в перину и отключалась.

Ах, какое это было упоение! Чувство сладостное, томящее, хотелось спать ещё и ещё. И больше никогда не просыпаться. Это было похоже на лучшее из вин, которым упиваешься до смерти. На величайшее из наслаждений, которое стоит того, чтобы потерять всё. На избавление от горестей и бед.

Однажды вечером принцесса скушала пару виноградин, кинула долгий взгляд на окно и закрыла веки. Больше она не просыпалась.

Паника утихла во дворце так же быстро, как и началась. В меру погоревав, родители приказали сколотить красивую башню рядом с дворцом, окружить её рощей высоких деревьев, да и разместить там принцессу. На лучших перинах, в тепле и уюте.

Каждый день кормилица приходила проведать своё чадо. Каждый день она докладывала королю и королеве, что изменений нет.

И так шли месяцы и годы. Кормилица дряхлела, у родителей спящей красавицы не переводились важные дела. Со временем они перестали призывать к себе старую женщину, а затем и вовсе о ней забыли. Да и о дочери тоже.

Кормилица умерла. Умерли король и королева. Почили в бозе их дети, внуки, придворные, заморские послы. Исчезли все свидетели проклятия принцессы. Не осталось даже тех, кто знал, какой секрет скрывают замкИ старой башни. Да и до того ли было людям? Столица переживала не лучшие времена. Маленькое княжество отступало под напором диких лесов и полчищ разбойников. Настал день, когда все жители покинули город, отправившись в другие, более благополучные места.

На улицы пришла разруха. Обваливались крыши домов, крошились каменные стены, песок и высокие травы проникали во все щели, погребали под собой историю и память этого места. Только башня гордо возвышалась, венчая собой руины.

Рубин в короне запустения.

Нередко одинокие путники забредали сюда. Одних вела любознательность, других – жажда славы, а третьи просто заблудились. Таким был и принц.

Это был принц той же страны, но трижды поменявшей название и дважды – династию. Нерадивый юноша отбился от остальных охотников и теперь слонялся по лесу. Вид развалин удивил его. Не сведущий в истории, королевский сын и знать не знал, что отыскал древнюю столицу. Всё, что он увидел – груды камней, да указующий в высь перст башни. От нечего делать, к ней принц и направился.

Рискуя сломать себе ноги, юноша отважно поднимался по старинной лестнице, неловко наступая щёгольскими сапогами на осколки камней. Добравшись до верхнего яруса, он увидел запертую дверь. В характере принца было отступаться от сложных задач, однако он заметил, что доски обратились в труху, а замок поела ржавчина. Юноша лихо справился с препятствием и вскоре оказался в заветной комнате.

Ещё не успела улечься пыль, ещё не закончил принц отряхивать свои пышные рукава, как взору его предстала дивная картина.

В роскоши, достойной королев, на изысканном ложе, в окружении шелков и мумифицированных роз лежала девушка. Прекрасная, как весенний цвет. Казалось, что это правительница лесной страны прилегла отдохнуть.

Из стрельчатых окон и полуразрушенной крыши тянулись вьющиеся растения. Солнечный свет ласкал золотистые волосы, оживлял бурную зелень. Воистину волшебная картина, достойная кисти лучшего живописца. Но таково было лишь первое впечатление принца. Переборов волнение, он подошёл ближе.

На волнистых локонах и нежной коже покоилась вековая пыль. Жемчужины отрывались с бархатных рукавов и падали на покрывало, оставляя после себя рваные серебряные нити. Глаза были плотно прикрыты, и принцу показалось, что на густых ресницах виднеются другие нити – паутинки.

Ему вдруг стало тошно. Девушка, безусловно, была жива. Её грудь равномерно вздымалась, а от тела исходило тепло. О, это пышная грудь, нежная шея и изящные руки! Незнакомка не казалась измождённой, как большинство аристократок, но обладала станом упругим и гибким – юноша был без ума от женщин, подобных этой.

Пресытившись в компаниях знатных дам и безвестных простолюдинок, уже замечая признаки болезни от неуёмных развлечений, принц рассматривал лежащее перед ним тело. Мысль порезвиться с этой лесной нимфой, этой феей древних руин показалась ему забавной. Однако нездоровое любопытство тут же сменилось отвращением. Удобное ложе было засыпано сухими листьями, ветками, мёртвыми мухами и мотыльками. Ткань в нескольких местах порвалась и расползалась волокнами. Меж подушек новые пауки сплетали лабиринты над окоченевшими трупами предшественников. Десятилетиями, а может даже сотнями лет пыль опускалась на кровать безымянной красавицы. Переведя взгляд на её лицо, принц нервно усмехнулся. Коралловые губы были манящи, но бледны. Глаза, нос и лоб безупречны, но фарфоровая кожа давно стала тонкой и голубые вены поступали на висках как у покойника.

Отступив на шаг, пришелец усмехнулся снова: какое безумие! Ему вдруг пришло в голову, что он мог бы припасть к этим тёплым, но таким бескровным губам. Какое-то чувство, пришедшее извне и будто внушаемое кем-то, подталкивало сделать это. Казалось, что тогда глаза спящей распахнутся и щёки вновь наполнятся румянцем.

Но принц был упрям. Отвращение завладело им и избавило от наваждения. В насмешку над неизвестным, он поднял крупную ветку и грубо ткнул девушку в бок. Она не проснулась и её дыхание не нарушило ритм. Зачарованная сном, незнакомка продолжала ждать то единственное, что вернёт её к жизни. Но юноша не желал в этом участвовать.

Удобнее перехватив свой охотничий рог, принц стал осторожно спускаться по разрушенной лестнице.

Он не обернулся ни разу.

Крестьянка и монстр

– Слазь с повозки.

На истлевших, покрытых инеем досках сидеть было холодно, да всё ж лучше, чем на промёрзлой земле. Но Абелия послушно спустилась.

– Куда же мне идти? – уныло поинтересовалась она у отца.

– Куда хочешь. Мне до этого уже нет дела. Только не вздумай возвращаться домой.

– Я всё равно не разберу дороги.

Отец будто не услышал.

– Кормить тебя нечем. И так пять малых ртов растёт. Из них ещё авось и выйдет толк, а уж на тебе поставлен крест. Работница из тебя неумелая: и руки слабые и стряпаешь скверно. И двадцать семь годков уже, в таком возрасте мужей не находят. А мы не можем всю жизнь содержать старую деву. Ступай в лес! Сгинь, пропади.

После смерти матушки отец сильно изменился. А когда у Абелии появилась мачеха, переменился он ещё больше, и далеко не в лучшую сторону. Околдовала его будто эта ведьма.

– Я ж ведь погибну в этой чаще.

– Не ты первая, не ты последняя. На нашей улице двоих детей вон отвезли сюда. Уж эти точно обречены. А ты здоровая девка, может ещё выйдешь куда.

– Выйду? Куда? К разбойникам, от которых не видать быстрой смерти? Или может к проклятому замку? Зря ты пожалел карчети на меня. Так было бы честнее.

Эти пришлись речи отцу не по нраву. Когда-то он радовался тому, какая у него растёт бойкая девчушка. Но матушка умерла и радость оборвалась словно нить старых бус. Девочка из бойкой превратилась в замкнутую, только иногда смела перечить, за что не раз получала нагоняй от родителя. Попробуй сказать слово такому человеку. Даже первая жена опасалась, и смело говорить могла только когда оставалась с дочерью наедине. Матушка хотела назвать её Бэль, но муж не разрешил: что за блажь такая, деревенской девке давать господское имя?

– Иди, иди. Была бы не такая честная, авось и замуж бы выйти успела.

Абелия развернулась и молча поплелась в самую чащу.

Бродила она долго. Дырявые ботинки проваливались между камней, наступали в сугробы. Абелии было холодно и больно, но она не переставала идти.

Она знала, в какой стороне находятся развалины. Много нехороших слухов ходило. Будто их хозяин был проклят и не имеет права появляться при свете дня. Впрочем, его сроду никто не видел, и не знал наверняка, имеет он там что-то или нет.

Абелия внезапно вышла на окраину леса. Впереди маячил большой холм, а на его вершине – то, о чём девушка думала все последние часы и надеялась увидеть: замок. Большой, до сих пор крепкий, хотя в некоторых местах стены были порушены, а крыша обвалилась. Серая, неприступная крепость. Ей следовало внушать неприязнь, но Абелии почему-то захотелось поскорее туда попасть. И дело даже не в том, что в замке наверняка теплее, чем в лесу – просто было в нём нечто. Нечто такое.

Через три четверти часа девушка стояла на пороге, шумно переводя дыхание.

Дверь была дубовой и тяжёлой, но всё же поддалась. Пахнуло сыростью и пылью. Казалось, здесь не осталось следов жизни, но если присмотреться, можно было заметить, что паутина в некоторых местах сорвана, а на полу видны неразборчивые следы. Возможно, тут нашла приют банда головорезов, но Абелии было уже всё равно: ни за что на свете она не вернётся в лесную стужу.

Долгие часы ходьбы и пустой желудок дали о себе знать. Найдя самый тёмный, самый грязный уголок, где, как ей казалось, её нельзя будет сразу заметить, крестьянка забилась туда и уснула. Её убаюкивала жалобная песнь собственного живота, да завывания ветра.

Абелия проснулась с сумерками. И вместе с ней пробудилось странное чувство: ощущение чужого взгляда. Девушка осторожно пошевелилась и сразу наткнулась на что-то рукой, тихо вскрикнув. Это оказался кусок мяса на потемневшей, но безусловно серебряной тарелке. Плохо прожаренное – точнее, едва опалённое огнём. Но всё-таки, это еда. Пища, которую кто-то принёс для неё, для Абелии. Если головорезы, живущие здесь, так добросердечны, то с ними можно иметь дело. Если же они решили просто поиздеваться над незваной гостьей, то к издевательствам она привыкла ещё в отчем доме.

Внутренне содрогаясь, она впилась зубами в жёсткое мясо. Спустя полчаса девушка насытилась и вдоволь насиделась в своём тёмном углу. Если уж о её вторжении известно, чего ради прятаться дальше, подобно дикому зверю?

И Абелия отправилась изучать замок.

Казалось, что он полностью необитаем. В некоторых местах пыли было меньше, виднелись следы, но в остальном – ни звука, ни шороха, ни одного огонька, и паутина загораживала каждый второй коридор.

В замке находилось много комнат. Некогда роскошно убранные, теперь они были лишь тенью былого величия. Гобелены прохудились, ткани осыпались как пепел, металл и древесина потускнели. Каждая лестница грозилась обвалиться под весом хрупкого тела. Но Абелия упрямо шла вперёд, проникала во все спальни, гостиные, будуары. Сумела отыскать библиотеку. Девушке показалось странным, что некоторые полки, на которых стояли книги на родном языке, находятся в лучшем состоянии, чем остальные.

Наконец, после долгих блужданий её снова начало клонить в сон. Побродив ещё немного, Абелия выбрала комнату, в которой решила остаться на ночлег, а может быть и дольше. В меру скромную – занять роскошные, пусть и заброшенные покои гостья ни за что бы не решилась.

Весь следующий день Абелия занималась тем же, что и в предыдущий: бродила по замку. Много времени провела в библиотеке. Читала она с трудом, но охотно – в её родном доме книги появлялись редко и почти сразу же куда-то исчезали. Так что уделять чтению достаточно времени крестьянка раньше просто не могла. Девушка зябко куталась в попадавшиеся тряпки и ела едва прожаренное мясо, которое кто-то невидимый оставлял то в одном, то в другом месте – но непременно так, что Абелия находила угощение сразу, как только чувствовала голод. Вечером к мясу прилагался печёный картофель, сожжённый чуть ли не до углей, и кувшин воды.

Следующим утром Абелии надоело слоняться без дела. И она принялась убирать.

Наводить порядок в отчем доме было непросто. Абелия уродилась неловкой, неумелой, всё падало из её рук. Что уж говорить о целом замке, в котором десятки заброшенных комнат. Однако, не смотря на непосильную задачу, дело пошло споро. Девушка ловко и быстро вытирала пыль, начищала серебряную утварь, да смахивала паутину по углам. Иной раз она что-то роняла, разбивала, ломала. Ей очень не хватало воды. Однако ощущение лёгкости, непонятно откуда взявшееся, наполняло её энергией. Казалось, сами стены замка придавали сил. А невидимый хозяин молчаливо поощрял перемены в своём доме, и даже колодец отыскался во внутреннем дворе.

В первую пору это казалось девушке удивительной игрой, танцем и представлением, в котором она играла ведущую роль. Но чем больше проходило времени, тем страннее всё это казалось.

Дни катились, неопределённость её положения смущала и раздражала Абелию. Полусырое мясо и картофельные угольки набили оскомину на зубах, хотя без этого угощения смерть была бы голодной и медленной. Гостья была признательна, но уже не чувствовала той священной благодарности, которую испытывала в первые дни. Нестерпимо мучило любопытство и совсем немножечко – страх. К тому же, до развалин стали доходить отголоски крестьянских волнений. Местные селяне были с норовом. Иногда они устраивали бунты, требуя отмены очередных налогов или же попросту хлеба. А иной раз причины не были до конца понятны им самим. Вот и сейчас кто-то пустил слух о чудовище в замке. Уже несколько раз Абелия видела старых знакомых, шныряющих вокруг развалин – с ружьями и кривыми охотничьими ножами. Из обрывочных речей она поняла, что городское духовенство вновь пустило по окрестностям слух, будто бы всю нечисть – даже ту, которой отродясь никто не видел, следует истребить. Так старые байки обрели новую жизнь.

К односельчанам девушка не выходила. Они никогда не относились к ней хорошо, да и она их недолюбливала. К тому же неизвестно, что будет, если и отец с мачехой узнают, что их подопечная не только жива, а ещё и обустроилась в заброшенном, но, тем не менее, господском замке.

Абелия раздражённо захлопывала те окна, которые не успели разбиться и отправлялась читать.

Любопытство раздирало на куски. Кто же приносит еду и наблюдает безмолвно за её передвижениями? Чей-то взгляд неизменно преследовал девушку и становилось совсем не по себе. Кроме того, ведь недурно и поблагодарить за радушный приём хотя бы кивком головы. Однако, как это сделать, ежели хозяин дома таится во мраке?

И она всё упорнее звала – шептала, спрашивала, кричала. Вглядывалась в тёмные углы, вторгалась в самые дальние комнаты.

И молчание было ей ответом. Только вековая пыль разлеталась в разные стороны. Уносилась прочь по длинным коридорам и ехидный сумрак смотрел оттуда немигающим глазом. С Абелией не желали говорить. Это приводило её в неистовство. Проклиная всё на свете, девушка грозилась уйти из замка. Но вместо этого просто гневно меряла шагами пространство, переходя из одной комнаты в другую. Каждое новое помещение встречало её с готовностью, словно уговаривая не обижаться. И лишь одна дверь была заперта крепко-накрепко.

Должно быть, за ней скрывался какой-то секрет.

***

Спустя долгое время такое упорство увенчалось успехом. Ночью на едва освещённой лестнице Абелия заметила силуэт. Она подошла ближе и задрала голову.

– Я вижу вас. Не прячьтесь.

– Нет, ты меня не видишь. Только тень. Иначе ты бы не стояла так спокойно.

"Чой-то" – в недоумении прошептала выросшая в деревне Абелия, но спохватилась.

– Прошу простить. О чём вы?

Любопытство подогревало кровь.

После минутной паузы ей ответили. Незнакомец говорил басом. Громкий голос, гулкий и даже рычащий. Но по-своему приятный и успокаивающий.

– Мой вид внушает ужас. Он может напугать тебя.

От чего-то Абелии захотелось горько рассмеяться.

– Меня отдал на съедение волкам родной отец. Меня уже ничто не может напугать.

В это время со стороны леса донеслись чьи-то яростные вопли. Крестьяне снова бродили по округам в поисках нечисти. Абелия слегка вздрогнула – скорее от отвращения, нежели от страха, но таинственный сверх меры собеседник заметил это и усмехнулся. Это её разозлило.

– Хватит прятаться в тени! – сказала она приказным тоном, забыв о том, кто здесь хозяин. – Выходите.

– В таком случае, изволь.

Ещё до того, как от лестничной площадки отделилась большая косматая тень, у Абелии перехватило дух. А потом она увидела, что вышло к ней из тьмы.

Молодая крестьянка не стала кричать. Потому что из лёгких вдруг пропал воздух, да и некоторое упрямство не позволяло показать всю полноту ужаса. А ужасаться было чему.

Всё тело существа было покрыто пепельно-чёрным, густым мехом. Как у медведя, только длиннее. Кабаньи клыки выпирали из пасти, глазищи темны как ночь и круглы как полная луна. Однако в целом строение морды напоминало человеческое лицо, если не брать в расчёт шерсть. Фигура казалась огромной.

Кровь прилила к вискам. Абелия пошатнулась и подумала, что сейчас упадёт, но тут разглядела уши: они были с кисточками, как у большой белки. Мягкие, должно быть, на ощупь. И этой мысли девушка удивилась и даже обрадовалась. В голове прояснилось.

– Отчего ты молчишь? Хоть бы вскрикнула.

Кажется, чудовище даже обиделось. Но вместе с тем осталось вполне довольно.

– Не знаю. Не получилось, – честно призналась Абелия. Она таращилась во все глаза. Животный страх почти испарился. На его место пришёл лёгкий испуг и жгучее любопытство. Прошла ещё пара минут, прежде чем девушка криво усмехнулась.

***

С тех пор жить в замке стало интересней.

Хозяин появлялся преимущественно ночью, боясь при солнечном свете показаться более ужасным, чем он был на самом деле. Но со временем Абелию перестал пугать его облик. Иной раз девушка вздрагивала, завидев жуткий силуэт. Но не от того, что её ужасала внешность, а от того, что мир оказался достаточно жесток, чтобы породить подобное. Часто она смотрела на большие беличьи уши и их нелепый вид отчего-то её успокаивал.

Существо оказалось разумным и по-своему добрым, Абелия находила, что этого достаточно, чтобы уважать его. Монстр утверждал, что некогда принадлежал к людскому племени, но даже не сказал имени, которым его можно называть.

По прошествии нескольких дней он поразил свою гостью неожиданным предложением.

– В замке есть несколько парадных покоев. Одни по традиции занимает хозяин дома, а другие – хозяйка. По очевидным причинам вторая комната пустует. Забирай её себе. К чему ютиться в тесной комнатушке?

Бедная крестьянка, которая до изгнания из дома сроду не спала ни на чём роскошнее соломенного тюфяка, потеряла на мгновение дар речи.

– А это не насмешка?

– Я от природы не смешлив. Забирай её, если понравится, а нет – так живи в той комнате, которую уже заняла. Ты вольна делать что хочешь в этом жилище. Ты можешь его покинуть, когда захочешь или остаться навсегда подле меня, если твои нежные глаза привыкли к такой образине. Я никогда не стану принуждать тебя к чему-либо. А взамен прошу лишь отвечать мне тем же и не насмехаться.

– Да мне-то над чем насмехаться? – раздражённо спросила Абелия.

– Над моим лицом, – спокойно ответил зверь. – Над тем, что не могу предложить тебе иной еды, кроме полусырого мяса и подгоревшей картошки. Над тем, что не смотря на родство с принцами крови я во многом уступаю простым крестьянам, с которыми ты раньше жила.

Он погрустнел. И Абелии захотелось сказать что-то утешающее.

– Так и быть. В следующий раз готовку возьму на себя. Но только сразу говорю, что не шибко будет лучше! Это одна из причин, по которой меня выгнали из дома.

***

Девушка относилась к нему с почтением, но так и не смогла воспринимать как человека – даже в далёком-предалёком прошлом. Странный, говорящий зверь, ни больше и ни меньше. Наверное, ему было обидно. Казалось, он хотел в чём-то оправдаться, будто боясь, что его принимают за монстра больше, чем он есть.

– Я подбираю лесное зверьё, которое попадает в капканы ваших крестьян. И, если в пищу мне не подходит, выхаживаю его. В детстве доводилось наблюдать, как работают наш домашний врач и коновал. Мне не разрешили помогать им, так как это было недостойным герцога занятием. Но я всё равно смотрел и даже чему-то учился. С тех пор мне нравится помогать ни в чём неповинной животинам. От этого чище душа.

Это был необычный дуэт. Каждый раз, встречая монстра, Абелия терялась. Настолько противоположными выглядели его черты. Хотя чему удивляться, когда имеешь дело с чудовищем?

Читать оно умело только по слогам, но с лёгкостью рассуждало на серьёзные темы. Разрывало мясо когтями и зубами и через минуту пользовалось вилкой и ножом словно аристократ. Абелия чувствовала себя рядом с ним то принцессой, то обыкновенной крестьянской девкой со скотного двора. В любом случае к этому созданию она привязалась. Как к любимой собаке, а может и к родному брату.

Однажды девушка совсем осмелела.

– Что хранится в запертой комнате? – спросила она.

Чудовище недовольно рыкнуло, почти злобно, но тут же погрустнело.

– Роза. Мёртвая роза под колпаком из стекла.

– Скажи мне, зверь, зачем тебе мёртвая роза?

Абелия часто назвала его так и монстр не противился. Он и сам относился к себе как к зверю, хоть и пил вино из хрустальных бокалов.

– Когда-то она была живой на протяжении многих лет. Каждый год один из лепестков усыхал, некоторые падали, скукоживались. Это была волшебная роза, но даже ей не помогал хрустальный саркофаг. Едва упал последний лепесток, как я навсегда остался в таком обличии.

Абелия поправила свои жиденькие, не знающие хорошего ухода волосы. Она и сама не была красавицей, хотя многие графские дочки уродились ничуть не лучше. Просто у них были и эфирные масла, и чудодейственные мази и хорошая пища. Но даже самая последняя дурнушка, ходи она хоть в рубище, выглядела лучше, чем этот некогда герцог. Примерь на него роскошные одежды и золотые кольца – только смеху оберёшься. Должно быть, он это понимал и потому не скрывал свою наготу, если можно так назвать поросшее длинной шерстью, лишь в общих чертах напоминающее человеческое, тело.

– Кто наслал на тебя такое страшное проклятие?

– Ведьма. Как же иначе.

– За что?

– Я был богаче других детей. Её сын умер от голода, в то время как меня наряжали в шёлк.

– А как давно это случилось?

– Так давно, – хрипло сказал монстр, – что умерли мои родители, мои братья и сёстры и все, кто помнил о том, что некогда я был человеком. Разбежались слуги, пришёл в запустение замок, а короли этой страны сменили на троне друг друга трижды по три раза.

Зверь помолчал, как будто припоминая события, которые когда-то происходили в самом сердце этого замка, а после отдалялись и отдалялись от него, пока не стали чужими жизнями, чужой историей, в которой чудовищам не нашлось места.

– Так значит, ты так стар?

– Мне неизвестно. Вступив в расцвет лет, я перестал изменяться и не видел признаков увядания. И я боюсь, что вечное уродство сопряжено с бесконечно длинной жизнью.

Они помолчали. Звякнул хрусталь. Капля крови с растерзанной заячьей тушки звонко упала на серебряную ручку ножа.

– Когда же я попался на глаза старой ведьме, – задумчиво добавил монстр, – было мне всего шесть лет отроду.

У Абелии сжалось сердце. Ведь ей думалось, что перед тем как стать проклятым, это существо успело прожить может не долгую, но хотя бы достаточно длинную жизнь. Она залпом допила вино: зверь нашёл в подземелье несколько бутылок – таких, из каких наливали и королям, – и принёс их, рискуя свернуть шею на скользких ступенях.

Он сделал это ради неё.

***

Тем временем волнения в деревне усиливались. Всё чаще слышались вопли разгорячённых проповедями и вином крестьян. Мелькали силуэты вил в лесу. Абелия прокрадывалась ближе к опушке и наблюдала из зарослей. Она тихо выглядывала из окон и сразу опускала уцелевшие портьеры. Уходила в дальнюю башню с обвалившейся крышей и читала там книги, завернувшись в шерстяной платок. В замке воцарилась мгла – ещё более тёмная, чем до прихода Абелии. Но им с чудовищем было уютно. Девушка не знала, как прежде безумствовал монстр в своём одиночестве: крушил мебель, бил зеркала, рвал себя когтями. Шрамы испещрили всё тело, Абелия смотрела и не понимала, откуда столько глубоких борозд, почему у этого зверя столько боли в глазах.

В один из вечеров они ужинали за уцелевшим дубовым столом. Полуразрушенная столовая когда-то видела и званные обеды, и приёмы. Комната сохранила остатки былого величия. При свете изуродованных подтёками свечей Абелия побледнела, услышав крики из леса. Она бы не испугалась так сильно, если б не заметила, что и зверь тоже вздрогнул.

Вопли скоро заглохли. Но тягостное впечатление осталось. Девушка внимательно всматривалась в мутные окна и встревоженное, отдающее детским испугом лицо монстра. Такой большой и грозный – он выглядел затравленным щенком.

Ей вдруг стало особенно жаль его. Как можно жить, столько лет являясь объектом нечеловеческой ненависти людей? Как можно жить, имея такой облик и не сойти с ума?

А это существо не было сумасшедшим, разве только немножко озлобленным. И немудрено. Зато оно обладало острым умом и способностью сильно привязываться. Абелия надеялась, что вся неловкая, топорная забота, которой её окружают – свидетельство привязанности, не более того. Но в этот вечер, под напором переживаний за судьбу хозяина замка, эта надежда ослабла. В груди что-то сжалось: пришло понимание того, что хоть девушка и допускает что-то большее со стороны монстра, но сама не испытывает ничего, кроме жалости. Жалость была так сильна, что хотелось позволить сделать из себя объект поклонения, недосягаемую мечту.

К тому же, ведь когда-то он был чуть ли не принцем. А какой полуграмотной крестьянке не будет приятно внимание столь важной особы?

Она горько усмехнулась. Монстр заметил, но ничего не спросил.

***

Когда Абелия проснулась, то сразу поняла, что в замке что-то изменилось: не хватало хозяина.

Он никогда не появлялся при ярком свете солнца, но его присутствие ощущалось всегда. Теперь девушку окружали одни только голые стены.

Погода стояла холоднее, чем вчера. Снега намело по щиколотку. Абелия укуталась потеплее в поеденную молью шаль и принялась бродить по комнатам, отчего-то не подумав надеть башмаки. Время шло. Она выглядывала из окон, ёжилась от холода, волнения и голода. В желудке ныло.

На улице как будто было тихо, не считая завывания ветра, но постепенно Абелия стала различать и другие звуки. Это были звуки удаляющейся толпы. Чьи-то вскрики, сдавленная брань и тихий визг собак. Люди словно испугались не пойми чего, передав свой ужас животным, и спешно удалялись прочь от замка. У Абелии заныло под рёбрами и холодок прополз по хребту. Девушка вдруг подумала, что если постараться, то можно услышать и другой звук: угасающее дыхание раненого существа.

Она прислушалась – однако ничего. Когда толпа совсем отдалилась, воцарилась полная тишина, и даже ветер не нарушал её. Казалось, мир отмирает по частям.

Недолго думая, крестьянка спустилась по лестнице и бросилась к тяжёлой двери. Только пробежав несколько метров по свежему снегу, она поняла, что совершенно боса. Голые ступни мёрзли на белоснежном ковре.

Как ей хотелось услышать вороний крик или треск сухой ветки! Хоть что-нибудь, что нарушит погребальную тишину. Но ничего. Даже собственные шаги глохли на тонком слое снега.

Абелия незаметно для себя перешла с шага на бег. Она миновала осиновую рощу и побежала мимо леса к замёрзшему озеру: предчувствие манило её именно туда.

Не нужно было подходить близко к берегу, чтобы увидеть: на середине небольшого водоёма кто-то лежал. Большой, покрытый шерстью и бесконечно одинокий. Он истекал кровью.

Не думая об опасности, Абелия бросилась вперёд. Лёд мог не выдержать дополнительного груза, и она рисковала провалиться под воду. Девушке казалось, что каждую секунду из-под её пяток раздаётся треск.

Ноги начало сводить судорогой, но она заставляла себя бежать. Она бежала к другу и понимала, что для неё он уже кто-то другой. Ни понятие о дружбе, ни понятие о пресловутой любви не отвечали тому, что клубилось в сердце крестьянки. Абелия вспоминала последние недели и понимала, что они затмили собой всю её предыдущую жизнь. Заполнили нелепой заботой, разговорами по ночам, неисчислимым количеством книг. Приятным хриплым смехом и абсолютной преданностью, не смотря на многие невысказанные обиды.

Крестьянка и чудовище были разными как демоны и агнцы божие. Но при этом Абелия с опозданием поняла: она только что потеряла частичку собственной души. Так недавно обретённую, и уже навсегда отнятую. Жестокость людская не дозволяла покоя ни уродам, ни тем, кто так и не нашёл себя.

Абелия больно ударилась коленями, опустившись на лёд. Девушка протянула руку и ужаснулась тому, как она бледна. Казалось, что жизнь вот-вот покинет ещё одно тело.

Шерсть была ледяной. Капли замёрзшей воды соседствовали со снежинками. А на ледяной глади озера уже застывала кровь. Такая тёмная. Как дорогое вино, как поздняя черешня.

Чудовище лежало ничком, лица его было не видно. Со стороны могло показаться, что оно просто спит. Большие уши, со смешными, наподобие беличьих, кисточками напоминали чёрные ветки. Вся фигура казалась срубленным, мёртвым деревом, которые вытащили из родного леса и бросили.

Абелия отвлечённо почувствовала, что плачет, не издавая ни единого звука. Весь мир сжался в одну тёмную точку посреди белоснежной зимы.

Снег равнодушно засыпал согбенную фигуру и мёртвое тело. Было холодно, а ветер всё не завывал и ничто не нарушало царства тишины.

Морская пена

Её грузное тело в последний раз выплыло из дворца. Коралловые стены почтительно приняли прощальный взгляд. Старая русалка царственно махнула рукой и устремилась наверх.

Сквозь толщу воды виднелась луна. Та самая луна, на которую когда-то смотрела юная морская дева, принявшая человеческий облик. Она была младшей дочкой подводного царя и любимой внучкой старой русалки. Не задумываясь, Русалочка променяла триста лет беззаботной жизни на жалкий людской век и бессмертную душу. Теперь морская владычица искренне надеялась, что девочка получила то, чего так желала.

Болезнь подкралась незаметно и своевременно. Хотя вряд ли это можно было назвать болезнью: просто время пришло, истёк отпущенный срок. Старая русалка чувствовала, как её могучие жизненные силы тают словно капля воды на раскалённом камне. Ей не хотелось умирать, было тоскливо. Но и жизнь уже не увлекала, не втягивала в свой водоворот.

Русалка плыла вверх, мимо смотровой башни. Двенадцать устриц на её хвосте впервые со времён юности стали тяготить и приносить болезненные ощущения. А ведь как прежде она ими гордилась! У всех вельмож было по шесть, а у неё целая дюжина! Это был не только отличительный знак, но ещё и изысканное украшение.

Украшений было много у них у всех. Жемчуг в волосах и на запястьях, раковины на шеях, неисчислимое количество золота, добытого с затонувших кораблей. Царские дочери купались в роскоши, но до бабушки им было далеко. В юности она была неотразима, да и много позже тоже. И всегда говорила: будем жить, не тужить. Триста отпущенных лет стоят того, чтоб потом превратиться в морскую пену. Вместе с жемчугом, золотом и устрицами. Пускай.

И очень долго она думала так, и никак иначе.

Море – родное, близкое, но неподвластное. Луна стала больше и рябила от воды. Манила, притягивала словно за леску. Так вытягивают рыбаки своих жертв. Белая парчовая ткань, полосами обвивающая большое, но грациозное тело, свободным концом извивалась будто угорь. Она словно тянулась обратно ко дворцу, испуганная тревожным предчувствием.

Старая русалка чувствовала, как давление воды уменьшается. Ещё немного, и наконец она вынырнула на поверхность.

Подлунный мир оказался прекрасен. Последний раз мать подводного царя поднималась сюда годов восемь назад – впервые за долгую сотню лет. Ей хотелось увидеть свою внучку. Лишённую голоса, лишённую данного природой серебристого хвоста и страдающую от каждого шага, что делали её полученные такой страшной ценой ноги. Ведьма без всякой жалости рассказала, что ступни Русалочки словно пронзают кинжалы и из нежной кожи сочится кровь. Но бедное дитя не пожелало вернуть свой настоящий облик. Не пожелало избавиться от боли и вновь обрести голос и любящую семью. Потому что любила людей и любила принца. Но больше всего любила свою мечту о бессмертной душе.

Морская госпожа увидела скалистых островок и поплыла туда. Не так далеко волны лелеяли корабль. Большой, полный огней и возбуждённых голосов. Играли скрипки. Должно быть это был королевский корабль, может быть даже тот самый, с которого Русалочка бросилась в море. Дрогнула её рука, сжимающая нож. Это был последний шанс вернуться в отчий дом, но жизнь принца Русалочка оценила выше своей. Дальше неясные намёки, легенды и слухи давали надежду на то, что морская дева унеслась далеко-далеко, эфиром отделившись от пены.

Руки опёрлись о влажный камень. Снаружи прохладный, но казалось, что внутри он ещё хранит остатки дневного тепла. Старая русалка полностью вынырнула из воды и расположилась на плоском участке островка, заняв собой всю поверхность. Чёрный камень блестел в свете полной луны.

Вздох. Корабль подходил ближе, возможно, моряки даже видели необычный силуэт. Кто-то из них пугался и совершал крестное знамение, кто-то любовался с замиранием сердца, а кто-то дивился: люди привыкли думать, что все русалки по определению юны и прекрасны. Откуда им знать про срок в триста лет и про то, что с возрастом охота подниматься на поверхность пропадает? Однако многие предпочитали прощаться с жизнью именно наверху. Может, так было проще – не видеть до боли родных лиц и мест, а созерцать безучастную водную гладь. Ей всё равно, кто смотрит на неё. Жалкий человек, который обречён на безрадостное существование, но обладает бессмертной душой? Или же сама мать подводного царя, сотни лет царствующая в глубинах, но не имеющая после смерти даже могилы? Вода принимает всех. И убаюкивает на своих волнах тех, кто покорен.

Когда-то все они осуждали Русалочку. Но теперь морская госпожа была рада, что это пугливое создание дерзнуло добиваться чего-то такого, о чём остальные не смели и мечтать.

Что-то плеснуло в воде. Должно быть, это была маленькая рыбка. Старая русалка пыталась найти её глазами и так увлеклась, что не заметила, как быстро и безболезненно стала обращаться в пену.

Гарпия

Тварь прилетела на рассвете.

Она могла бы похвастать изощрённым чувством юмора, ведь обычно исчадия тьмы предпочитают ночь. Однако дело было в распорядке времени: лишь на рассвете гарпия могла выполнять свою задачу.

– Ты всё сидишь? Каков глупец!

Когда-то она казалась ему невыносимо уродливой: крылья и лапы грифа, острые когти, волосы в полнейшем беспорядке. Потом привык. Лицо гарпии выглядело молодым и привлекательным, не смотря на хищное выражение. Обнажённая грудь была красивой.

– Могу сидеть, где мне угодно, – огрызнулся Финей. – Делай, что должна, и убирайся в свою преисподнюю, тварь.

Чудище захохотало – крикливо, как птица. Финей отвернулся и уставился на утопающие в тумане берега. Пусть смеётся. Всё равно хуже уже не станет.

– Я бы делала, да ты всё повода не даёшь. Остаётся только наблюдать. Смертная скука царит в мире смертных, – глубокомысленно выдала гарпия и сдула соринку с плеча. Кожа у неё была синеватой.

Река весело бурлила. Материк вдали казался тучей. Люди, которые жили там, воспринимали остров Финея иначе: для них он был мелкой, бесформенной кляксой. Место, которое уже много лет никто не смел посещать – за единичными исключениями. Летучее отродье не в счёт.

Первые лучи солнца коснулись воды, являя ежедневное чудо. Волны смешались с туманом, засеребрились. Со всех сторон на том берегу потянулся народ. Одни несли кувшины, другие кубки и вазы. Самые незатейливые тащили вёдра, хотя вряд ли это достойный сосуд. Люди припадали к живой воде, пили, набирали её в посуду и уносили с собой, смеясь и распевая песни. А спустя пару минут река становилась самой обыкновенной рекой.

Финей сплюнул. Многие годы пытался он добыть хоть капельку этой воды, но стоило только приблизиться к ней, как появлялась гарпия. Отнимала бронзовую тару, разбивала глину, хлестала по сложенным чашей ладоням. А когда мужчина попытался броситься с обрыва в реку, тварь поймала его и швырнула об камни. Было больно. На голове так и остался рубец.

– Ты помнишь условия. Не пить тебе живой воды и не смеяться как они, если не хочешь обречь родных на страдания. А впрочем, продолжай пытаться! Так мне веселее.

О, как тогда он злился. Условие звучало вовсе не так!

Тогда, ещё в молодости, чёрный жрец явился ему и предложил сделку. Мол, никакой беды не будут люди знать, будут пить живую воду, да радоваться день и ночь. И даже смерть станут встречать с улыбкой на устах. Однако друг, придётся за это примерить роль жертвы. Да-да, тебе придётся, не верти башкой! Не сможешь веселиться без причины, не разучишься чувствовать боль и видеть несправедливость. Будешь, в общем говоря, жить как прежде.

"А что такого? Да разве ж это плата?" – подумал молодой Финей и с готовностью согласился. Экий дурак. Оказалось, что он обречён быть терзаемым жадной гарпией. Никто не запрещал ему пить воду – просто чудище мешало. Не женщина, не птица. Ужас подземного мира, с гортанным голосом и тягой к общению.

– Чего ты там задумался?

– Не лезь.

– Повторюсь, ты знаешь условия и можешь отказаться. Хватить мучить себя напрасно. Видишь ведь, они как идиоты. Радуются как дети, а всё из-за водички. Несправедливо, что один-единственный человек должен за это платить.

– Да.

– Хочешь отказаться?

– Нет.

– Ну и сиди! Презренная жертва! Безропотная овца!

Гарпия взмахнула крыльями и убралась на всё четыре стороны. Такова её природа: она обожала хаос и не терпела даже намёков на людскую привязанность или любовь. Да и в целом людей едва выносила. После того как Финей смирился и прекратил попытки отведать живой воды, она заскучала. И всякий раз, прилетая на рассвете на берег, пыталась склонить его к отказу от самопожертвования. Риторикой чудовище владело слабо и всё талдычило одни и те же насмешливые фразы. А что с него взять? Тварь, она тварь и есть.

День загорался, туман не редел. Материк чернел и внушал беспокойство: а вдруг кто-то из родни решит навестить? Только его дети имели на это право, да и то не чаще нескольких раз в год. Остальных Финей отвадил, припугнув, что в противном случае вернётся жить в селение, и гарпия будет прилетать туда. Сработало. Люди улыбались, кивали головами и были уверены, что это лучшее решение. Финей – гений-отшельник и, должно быть, счастлив на своём острове также, как они у себя дома. Любое другое предложение встретило бы точно такую же реакцию. Они не боялись смерти, забыли боль, не понимали, что такое неравенство. Даже преступление обретало вид детской шалости. Страшные люди. В некотором роде скоты. Финей видел это безумие и ненавидел их.

А ведь с какой горечью он некогда покидал материк. Причин тому было две: нарастающая неприязнь к своим близким и страх за них: гарпия устраивала охоту на людей. Для неё они были как зайцы. Увидит, догонит, раздерёт в клочья. Человек ничего не успеет понять, так и умрёт с вопросительной улыбкой идиота. А родные споют песенку и будут радоваться тому, что он теперь пирует в облаках.

Финей поставил вопрос ребром и спросил, что надо сделать, чтобы гарпия прекратила эти кровавые игры. Он не ожидал ответа иного, кроме как хохота, но тварь рассудила иначе. Она заявила, что мужчина должен покинуть родной дом и переселиться на во-он тот остров. Где нет ничего, кроме нескольких кустов, камней и дюжины овец, которых она милостиво разрешила перевезти с материка.

Тяжело же было Финею покидать жену и четырёх детей. Но с годами он понял, какое это огромное благо.

– Откажись в любой момент, хоть сейчас. И я позволю тебе испить живой воды, а это место займёт твоя жена или ребёнок. А быть может, твой престарелый отец. А сам ты не погибнешь, пока замена не найдётся, даже не мечтай! Единственное, что тебе доступно – ждать, пока они помрут. Один за другим. А вот когда любимых не останется – так и быть, рано или поздно замена найдётся другая. Найдётся сама, и тебе до неё дела уже не будет.

Она сосредоточено щёлкала когтями, выковыривая засохшую кровь. И даже не глядела на собеседника.

– О ты, единственный несчастный человек! Наступит счастливейший день твоей жизни, когда припадёшь к реке волшебной! Но будешь ты тогда древним старцем. Посмотрю я, успеешь ли доползти. Хо-хо!

– Тебе почём знать? Я может завтра с крыши упаду, да сверну шею. Ты и сама меня когда-то едва не угробила, бросив на камни.

Гарпия потешалась пуще прежнего, и копошилась очищенными когтями в своих перьях.

– Ах, смешной Финей! Мы видим, какой срок отпущен вам, смертные. Ты не молод, но и не стар. Свеча твоей жизни не сгорела даже наполовину.

Так годы и шли. Его тошнило от людей, от их незаслуженного счастья, которое зиждилось на его, Финея, страданиях. А страдал он от зависти, недоедания, болезней и тоски. Раньше такова была судьба для всех. Теперь – лишь для него.

Жена нашла себе другого спутника. Скончался отец. Дети выросли и обзавелись своими семьями. И все были счастливы, даже те, кто стоял одной ногой в могиле. Глядя на румяных сыновей и дочерей, которые нет-нет, да посещали его, Финей наконец осознал всю горечь проклятия. Ну не может он переложить на их юные плечи то бремя реальности, которое нёс сам. Не знали они ни бед, ни страданий. Так пусть же никогда и не узнают, стервецы.

Финей ждал, когда умрут его дети, а внуков запретил к себе пускать. А то что ж, появятся на пороге эти пострелята, он и подобреет. Проникнется к ним теплотой, а то ещё полюбит – что тогда? Увы, ждать гибели очередных потомков сил не хватит.

Со временем гарпия поняла его план. И, как ни странно, одобрила.

– Вы, смертные, тупы, но всё-таки не так безнадёжно, как считают мои сёстры. Давай-давай. Давай подождём! Ты мне надоел, а если твоё потомство окажется таким же скучным, то лучше уж и правда пусть проклятие падёт на кого-нибудь другого. А ты мне ух как надоел, овца жертвенная!

Гарпия плевалась, но не забывала об обязанностях, и каждое утро прилетела следить за Финеем, готовая в любой момент всадить в него когти.

С тех пор и повелось. На рассвете он приходил и садился на берег, глядя на материк. Из тумана появлялись люди, склонялись над живой серебряной водой, а после уходили счастливыми. Где-то там были и его внуки, которых Финей ни разу не видел и надеялся не увидеть никогда.

Гарпия плевалась и скучала. Туман наконец чуть-чуть отступил.

Майя

Давно уже Майя не порхала с цветка на цветок. Не смеялась беззаботно. Она предпочитала ютиться у подножия какого-нибудь широколистного растения или забиться в угол развалин. Стала вялой и молчаливой. Какой-то неживой. Это было уже даже неприлично, и сильно расстраивало других эльфов. Им не нравилось кислое лицо королевы.

Супруг её тяжко вздыхал какое-то время и простирал к ней руки. Но вскоре привык и отвлёкся на другие дела. Мало ли дел может быть у такого крохотного, но такого важного человечка.

Раньше миниатюрную королеву эльфов звали Дюймовочкой. Втайне она до сих пор именовала себя так. Все остальные же теперь называли её Майей. Ею восторгались и повторяли, какие чудные крылышки трепещут у неё за плечами. Много комплиментов говорили. И про звонкий голосок, и про красивые платья из лепестков роз или пионов. Но именно слова про крылышки западали в душу и отзывались печалью. Эльфы этого, конечно же, не знали. Они продолжали возбуждённо и весело щебетать.

А Дюймовочка вспоминала Белого мотылька, которого течение уносило на верную гибель.

Крылья Белого мотылька были мягкими. Бархатным казалось тельце. А глаза – большие-пребольшие, полные детской, непосредственной преданности. Дюймовочка могла позволить ему сидеть на том же листике кувшинки, на котором плыла по реке. Хватало места, да и веселее ведь в компании. Но это не показалось ей достаточно привлекательным. "Каретное" путешествие выглядело более интересным. И она привязала мотылька своим пояском к листу кувшинки.

И вдруг налетел чёрный вихрь! Это был Майский жук. Он схватил её и утащил высоко-высоко, пока мотылька уносило течением. Хрупкая Дюймовочка накрепко его привязала и не успела освободить. Течение становилось сильнее и бедное насекомое отчаянно билось, от чего узел только становился крепче.

Как сверкали его мягкие белые крылышки, помятые и измученные! Бедный маленький мотылёк. Ему так хотелось быть рядом с этим прекрасным дитём, как ласкался он к Дюймовочке! Будто двухмесячный котёнок к человеку. Многим нынешняя королева эльфов невольно принесла страдания. Но это было самым беззащитным из них.

Нетвердыми руками она сняла с головы диадему и оставила её в центре цветка. Майя полетела к развалинам. Это был древний человеческий храм или, быть может, дворец. Она сказала всем своим фрейлинам и подружкам, что ей хочется побыть одной, и они привычно удивлённо хлопали глазами ей в след.

Здесь, под сводом, некогда свила себе гнездо ласточка. Та самая ласточка, которая подарила Дюймовочке её нынешнюю беззаботную жизнь. Каждую весну птичка покидала юг и отправлялась в другие края. Каждую осень встречала её королева эльфов, но однажды так и не дождалась. И случилось это именно тогда, когда Дюймовочка хотела открыть Ласточке свою заветную мечту.

Она рассеянно поправила диадему. Раньше Майя с радостью носила корону. А потом решила перейти на что-то не такое помпезное и тяжёлое. Супруге короля полагалось, конечно, носить отличительный знак, но в последнее время ей очень хотелось стать как можно менее заметной. Её грация и красота слишком много несчастья принесли другим. Даже Ласточка, спасённая некогда доброй девочкой, часто испытывала грусть: Дюймовочка нашла себе семью, таких же, как она, и птичка чувствовала себя попросту лишней.

Ну а каково было Полевой мыше? Она приняла замерзающую девочку как родную дочь, спасла её от верной гибели суровой зимой. Да, к сожалению, пожилая госпожа мышь была не без недостатков. При первом взгляде она казалась чопорной, если не сказать суровой. Но у неё было доброе сердце. И к Дюймовочке она привязалась всей душой. К сожалению, домовитой хозяйке немножко не хватило такта. Полевая мышь решила, что имеет все основания устроить свадьбу Дюймовочки со своим слепым и грузным соседом. Ах, разве мог Крот стать подходящей парой такому нежному созданию!

Но и сама Дюймовочка хороша. Вместо того, чтобы сказать твердое нет, она покорно согласилась с чужой волей, а затем сбежала, оставив Полевую мышь одну. Это не был отчаянный побег в неизвестность, требующий подготовки и обдумываний. Это получилось совершенно случайно. Милая Ласточка решила оплатить добром своей спасительнице. Дюймовочка знала, что путешествие её будет комфортным, а место, куда её доставят – солнечным и тёплым. И она быстренько взобралась на блестящую чёрную спину. Полевая мышь не удостоилась даже прощального взмаха руки.

Теперь Майе было стыдно за то, что она так поступила. Хрупкость её тела вторила вялости её души. Она с каждым днём замечала в себе эту черту: слабоволие. Всю жизнь она просто плыла по течению. И на удивление быстро забывала о горьких потерях. А теперь Майя вспомнила о них, всех вспомнила. И даже неповоротливого, смердящего земной тяжестью Крота теперь ей было жаль. Он не виноват в том, что эта тяжесть так ужасала Дюймовочку. Он верил, что она на всё согласна, что её, такую лёгкую и воздушную, вполне устроит жизнь в подземной норе.

Было холодно. Королеве эльфов следовало улететь от развалин. Надо было спрятаться в роскошный цветок и крепко спать до первых лучей солнца. Но она давно перестала восторгаться нежностью лепестков и сладким, убаюкивающим ароматом. Теперь она любила больше ночь. Для эльфов это казалось дикостью, но среди людей было распространено. А Дюймовочка хоть и недолго, но жила бок о бок с людьми.

Майя подумала, что она угрюма как болотная тина. И стоило только появиться этой мысли, как сразу вспомнился ещё один давний и несуразный жених.

Это было в самом начале. Старая Жаба выкрала Дюймовочку из колыбельки и навсегда унесла из родного дома. Ей нужна была невеста для её туповатого сына. Тогда Дюймовочка воспринимала свою похитительницу лишь как уродину без сердца и души. А ведь жаба была не так проста. Она вознамерилась украсить своё жилище, чтобы молодой невестке было комфортно. Неуклюжая забота, странная в таких обстоятельствах. Но всё же забота.

Дюймовочка с каждым годом убеждалась, что натура любого существа, даже самого незначительного и неказистого – гораздо глубже и сложнее, чем кажется на первый взгляд.

Сама Дюймовочка редко о ком-то заботилась. В далёком детстве заботились о ней, а в окружении эльфов и думать о таком не приходилось. Тут у всех всё получалось словно само собой, как по волшебству. Не случалось горя. А смерть если и была, то приходила как-то незаметно и так же незаметно забывалась. Весь пик трудов Дюймовочки пришёлся на время её коротких скитаний. А именно, когда она жила у Полевой мыши. Девочка ей помогала как могла, как умела, своими тонкими как травинка ручками. И мышь её хвалила. Скорее за рвение, чем за результат, ведь что там было той работы?

Но вот Ласточка! Спасение Ласточки было и спасением Дюймовочки. Как много сил она потратила, чтобы вернуть к жизни окоченевшую птичку. Как боялась, что её секрет раскроют. Это был величайший подвиг хрустально-хрупкого существа. И больше не совершала она в жизни ничего столь достойного.

Почему же не открылась она Ласточке раньше? Наверное, потому что сама ещё не могла понять, чего желает её сердце. А была это очень простая вещь.

Дюймовочка хотела к маме. К той самой женщине, которая соорудила ей колыбельку из скорлупки ореха. Которая пела ей и рассказывала сказки. И любила как родную дочь. Хотя Дюймовочка, как она знала, появилась на свет из цветка, выросшего из волшебного зёрнышка. Да так ли это важно! Женщина её любила и растила. Но вот однажды к ним на подоконник прыгнула Жаба...

С тех пор Дюймовочка не часто вспоминала своё детство. Жизнь закрутила её, как некогда Майский жук. И только в последний год королева эльфов отчётливо осознала, как сильна её тоска по дому. Что теперь случилось с той милой женщиной? Как она перенесла свою утрату? Пыталась ли найти свою Дюймовочку?

Сама Майя не предпринимала таких попыток и только совсем недавно загорелась этой идеей. Она могла бы вернуться! А перед этим могла послать Ласточку на поиски. Она хорошо помнила, как выглядел её дом, и даже смогла бы описать местность. Ведь из её окошка в детстве было видно целый мир. Небесная птичка летает высоко и видит многое. Она умеет подбираться близко к домам и щебетать людям, которые в них живут. Ласточка могла бы рассказать маме Дюймовочки о том, что пережила её дочь, что видела, что стало с ней и как она скучает. Если бы Ласточка не пропала, она бы обязательно поведала людям историю своей подруги. Она летала бы от дома к дому, а люди бы хвалили её белую грудку и удивлялись её необычному для ласточек пению.

Конечно, люди не умеют понимать язык птиц, но кто знает, может чуткое сердце смогло бы уловить в нём нечто.

Анубис

Холодные капли впивались в шакалью морду. Приятно холодили кожу. Загорелая рука крепче сжала золотой, но потемневший от нескончаемых времён посох, и в жилах её текла золотая кровь.

Дождь разбивался хрустальными иглами о шершавую поверхность крыши. В здании было десять, или около того, этажей. Каждый из них едва различимо гудел от потоков воды, но даже человеческое ухо легко это улавливало. Ветер освежал, но не холодил, и создание жарких пустынь несказанно радовалось этому. Невыразимый покой от суеты, от груза бесконечности и от песка. Ни одному, даже самому прекрасному оазису древности не сравняться с серыми тучами, которые обрушивают свои потоки на непривычные деревья, разбитые дороги и простые, даже примитивные квадратные дома, с вершин которых открывается однообразный, но по-своему прекрасный пейзаж.

Вечность ничто по сравнению с некоторыми мгновениям. Они так волшебны, что сами становятся вечностью.

Довольный снисходительный оскал. Шакал принимает далёкий чужой город в полчище своих воспоминаний. Он никогда не забудет – как и храмы священной земли Кемет.

Внизу мелькал род людской. Их было мало – большинство людей не любило мокнуть под дождём и уж точно никогда не вымаливало их у великой реки. Но попадались и такие, кто с удовольствием бродил в стенах ливня, а не бежал, сломя голову. Из клыкастой пасти раздалось тихое фырканье, означавшее усмешку: эти люди не были потомками жителей Кемет, но в чём-то они были похожи. Всё, так или иначе, повторяется.

Обнажённые плечи, на которых покоилось золотое ожерелье-воротник, расправились, а хищные, потусторонние глаза на мгновение закрылись, чтобы тело и слух как следует запомнили эти хрустальные иглы, которые впивались в кожу.

Опёршись о посох, Анубис поднялся и шагнул в видимую только ему бездну. Серая крыша поглотила его – безразлично. Так же, как принимала дар уплывающих туч.

Земляной гном

Машина заглохла. Дед вылез, поношенный сапог оставил на земле корявую вмятину. По её краям ощетинилась корка снега.

Дед полез разбираться, мама с тётей тоже вышли и стали переругиваться.

– Не отходи далеко!

Девочка покорно пискнула и пошла ходить по мёрзлой земле. Декабрь только начался, погода была соответствующей: морозно, ясно, но всё-таки настоящая зима ещё не пришла.

– Совсем чуть-чуть не доехали, а! Паскуда.

Толстый пожилой человек с гладко выбритым лицом полез за инструментами. Можно было оставить деда с машиной и дойти пешком. Но почему-то решили ждать починки. Девочка была рада, ей приглянулось это место. Мир здесь будто расширился: огромное вспаханное поле припорошено белой пудрой, голые деревья сбивались в могучие стены. Красота.

Под шумок она брела всё дальше. Пару раз её окликнули, но возвращать не стали: в открытой местности ребёнок потеряться не мог, да и опасностям здесь негде притаиться. Девочка шести лет прыгала с кочки на кочку и веткой била по земле. На снегу оставались маленькие следы. Будто воробей проскакал.

Что-то впереди привлекло её внимание. Какое-то копошение. Возможно, это был мираж в чёрно-белой массе, но девочка решила проверить. Вдруг это какая-то зверюшка?

– Ааа, паскуда! – донеслось издалека.

– Раньше надо было смотреть! Дурак старый!

С машиной не клеилось. Времени было вагон.

Подойдя ближе, девочка начала различать определённые контуры. Что-то некрупное вылезало на поверхность. Такое странное, что трудно было поверить глазам.

Маленькие грубые руки загребали комья земли. Чумазое, огрубевшее лицо жмурилось от яркого холодного солнца. Борода всклочена, а одежда – тряпьё. Девочка смотрела сверху вниз на это ожившее месиво. Она боялась, но совсем чуть-чуть. Страшнее было, что её опять окрикнут и не дадут рассмотреть подземное существо. Хотя издалека казалось, что это всего лишь камень.

– А ты кто?

Любопытство было сильнее страха.

– Земляной гном!

Глухой голос, негромкий.

– Ты тут живёшь?

– Я много где живу.

Гном бурчал, но отвечал охотно. Он жадно втягивал морозный воздух.

– А... А где ещё?

– Под землёй! Всюду под землёй.

Девочка никогда не видела гномов. Ей было интересно и неловко. Как общаться с ними? Иной раз она даже не знала, о чём говорить с другими детьми. А тут... Но всё же это слишком интересно.

– Вот прям всю-ду?

– Да!

– А много вас?

– Тут четверо.

– Четверо? Немного.

– Да. Я и остальные.

Вдалеке не смолкали голоса и звук мотора. На девочку никто не обращал внимания.

– Вы братья?

Она сама не знала, почему спросила именно про братьев. Ни сёстры, ни жёны. Странно. Хотя никакие вопросы не сравняется по странности с этим существом.

– Все гномы братья друг другу если так подумать. Кхм.

– А вообще много вас?

– Шестеро всего. Других не знаю.

Она посмотрела на свои пальцы, загнула несколько.

– Ты же сказал, вас четверо...

Гном вздохнул.

– Попробую тебе объяснить, – пробубнил он. – Но не всё же сразу!

Мало-помалу разговор завязался. Гном не отвечал на вопросы последовательно, но поведал много интересного. Например, девочка узнала, что жареные кроты весьма неплохи с луком. Что в норах под землёй достаточно воздуха благодаря вентиляции. Да и в целом там, внизу, надёжнее, чем тут. Однако хочется иногда подышать и на поверхности.

– Ещё мы ненавидим яблоки.

– Почему?

– Ненавидим, – снова уклончиво ответил гном.

Тогда девочка спросила, как давно они живут здесь.

– С лета. А вскоре вновь придётся менять место.

– Почему?

Она ковыряла башмаком мёрзлую землю. Гном помолчал, сверля взглядом горизонт. Глазки из-под густых бровей казались угольками.

– Потому что скоро грянут морозы и придёт Она.

– Кто-о?

Гном пытливо смотрел на свою маленькую собеседницу. "Почему бы не сказать" - подумал он. Да и много ли поймёт дитё? А что поймёт - года сотрут из памяти.

***

Она напоминала Белоснежку. Черноволосая, бледненькая, с большими глазами. Только не такая красивая и голосок был грубоват. И уж наверняка не короли её рожали. Гном харкнул, плюнул. Девочка поморщилась. Та делала так же. Может быть, поэтому она и предпочла забыть их, слишком уж гномьи манеры резали глаз.

– Осколки... – начал гном и запнулся. Ребёнок ничего не понял, да и как тут сходу объяснить. Сотни лет маленький народ рыл тоннели под землёй и перепрятывал эти ледяные осколки. А злая ведьма всюду находила их. Гномы слышали рассказы о жарких странах, в которых не бывает снега. Но какой-то злой рок не позволял им найти эти земли. Только на время получалось где-то остановиться и передохнуть, только на время лета. А с наступлением первых морозов приходилось вновь и вновь рыть тоннели. Ведьма заблокировала выход за границы подвластных ей территорий. Расставила ловушки, натравила подземных зверей. В их зубах погиб один из гномов. Оставшиеся решили разделиться из-за разногласий: двое самых отчаянных забрали часть осколков и скитались отдельно. Смерть друга и брата подкосила их и превратила в угрюмых отшельников – ещё более угрюмых, чем остальные.

Девочка задавала много вопросов, но сообразительностью не блистала. Лишь с трудом ей удалось объяснить, что хрустальные осколки скованы вечным льдом, что ведьма ищет их, надеясь собрать заветное слово. С его помощью она хотела обратить весь мир в ледник.

– Вы охраняете мир? – с волнением и восторгом спросила девочка.

– На мир нам плевать, так мы досаждаем ведьме, только и всего. Ничего на свете она так не желает как собрать это слово.

– А что это за слово?

– Вечность.

Забавно, что вечность должна была сложиться из осколков хрустального гроба.

В молодости ведьма не отличалась талантом. Чтобы что-либо наколдовать, ей приходилось использовать слишком сложные формулы, слишком мудрить и запутывать заклинания. Случались и казусы. Отсюда и вечная мерзлота в гробу Белоснежки и необходимость достать её любым способом. Ведьма была глупой и злой, а теперь она просто злая.

Гном погрузился в воспоминания. Они с братьями ненавидели колдунью, ведь если бы не её одержимость убийством падчерицы, Белоснежка так бы и осталась жить в лесной хижине. Не было бы ни принца, ни ухода их названной сестры. Она отправилась править в своём королевстве, а жилище гномов погрузилось во мрак.

Затем обнаружилась связь льда и хрусталя. Временно почившая Белоснежка каким-то образом нечаянно соединила сгубившее её колдовство со своим прекрасным, искусно сделанным гробом.

С тех пор они зарывались всё глубже в землю, унося ледяные хрустальные осколки в такие недра, где страшная мачеха не могла их найти. Кожа их грубела, покрывалась вековой грязью. Люди на поверхности оттеснили, а потом и забыли старых королей, чудовищ и героев, и превратили их в сказки.

И Белоснежка тоже стала сказкой. Было в ней что-то такое, что вселяло радость даже в угрюмых существ. И когда принцесса исчезла, вернуться к прежней жизни они не смогли.

***

– Я могу вам приносить еду. Вы любите варенье? – Девочку не проняла история старого гнома. Немудрено: рассказчик из него так себе, а уж какой слушатель из несмышлёного ребёнка.

– Едим мы всё без разбора! Но только не яблоки.

Еда не будет лишней. Девчонка обещала не рассказывать об этой встрече, да ей бы всё равно никто и не поверил. А уж скрываться и уходить от преследований гномы умели.

Девочку окликнули. Её родственники у вонючей клокочущей машины суетились и залезали внутрь. Со временем люди стали совсем несносными и всюду совали свой нос, в том числе и под землю. Их поганые машины были даже там.

– Мы живём недалеко отсюда, можно дойти пешком. Я приду сюда завтра?

Сразу было видно: ребёнку не с кем играть. Гном существо, конечно, волшебное, необычное, но ведь по сути это просто сварливый карлик. Да, он старался быть мягче, дружелюбнее, но выходило достаточно скверно. Однако девочка хотела снова его увидеть. "Пусть её приходит" – решил гном.

И она приходила. Не каждый день, а только когда удавалось вырваться из-под надсмотра. Никто другой не приходил на вспаханное и оставленное до весны поле, а её шаги легко было узнать. В разное время дня, всегда с гостиницами. У гнома не было подарка, которым он мог бы отблагодарить девочку за еду и он рассказывал ей истории. Сначала это были веселые истории о том, как они с братьями были юны и веселы, как на закате их молодости вдруг появилась Белоснежка и вдохнула в них жизнь. Как она это делала – бог знает. Ничего необычного. Просто пела, слоняясь по лесу, да худо-бедно убрала в их хижине. Дело было в её детской непосредственности. Гномы привыкли называть её сестрой, но, по сути, относились как к дочери.

Но милые рассказы быстро закончились. И пришлось доставать на свет запасы тяжких воспоминаний. И смерти были там, и предательство. Гном не находил эти истории неподходящими для ребёнка: зло не смотрит на возраст, к нему надо быть готовым всегда. И девочка слушала, задумчиво разглядывая грязные ногти. А после весело вскакивала и спешила домой.

Недели полторы так продолжалось. Наступила пора прощаться.

– Мы не можем оставаться долго на одном месте. Снежная ведьма неизменно приходит и ищет свои хрустальные льдины. Мы должны уйти туда где теплей. Норы укреплены, ходы прорыты. Пора отправляться в путь.

Девочка погрустнела.

– А вы сюда вернётесь через год?

Гном пожевал губами. Дети растут быстро и не все, взрослея, остаются такими же беззлобными какой была Белоснежка. А впрочем, эта девочка ещё так мала.

– Можем и вернуться. Не через год, пораньше, в начале осени. Но только при условии.

– Каком?

– Никогда не ешь яблок.

***

Лето было в самом разгаре. Девочка срывала листья и представляла, что это прекрасные дамы в пышных платьях. Периодически скука мешала игре и тогда прекрасных дам сминали, рвали на кусочки и выбрасывали зелеными катышками на землю. Хотелось создать волшебство хотя бы в своем воображении. Но волшебство не приходило.

– Иди есть! – позвали её.

На столе стояла полная тарелка густого, переваренного супа. Больше это напоминало месиво, но съесть сказали всё – а иначе даже не вставать из-за стола. А чуть подальше дразнилась миска, полная яблок.

Девочка просидела за столом два часа. Тарелка опустела наполовину, в середине блестело дно, а вокруг – остывшее, размазанное месиво. Полдень был в самом разгаре. Дню предстояло ещё очень долго тянуться, но заполнить его было нечем.

– Ладно, иди. Яблоко возьми, смотри какое!

Она остановилась, машинально взяла одно. И отправилась в сад.

Там девочка слонялась из угла в угол, не решаясь ни выкинуть яблоко, ни съесть его. А съесть хотелось очень. Как награду за последние два часа. Аппетитное, круглое, красное, без единой вмятинки. Девочка и не видела таких яблок никогда. Может быть, один кусочек? Или половину? Если только половину, тогда гном не сможет сказать, что она съела яблоко и нарушила уговор.

Она осторожно откусила и воровато оглянулась. Было так вкусно! Ещё один, ещё и девочка сама не заметила, как в её руке остался лишь тощий огрызок.

Сразу же пришло раскаяние. Ребёнок застыл на одном месте, боясь пошевелиться. Так прошло минут пятнадцать. Затем девочка оглянулась, сделала шажок, ещё один. И через полдня уже и не думала волноваться. Всё хорошо, да и вообще, наверное гном просто пошутил.

***

Наступил сентябрь. Каждый раз, как только выпадала возможность, девочка прибегала в поле. Тут вовсю шёл сбор урожая, но гном объяснил ей, что может оставаться незамеченным даже в гуще людей.

Она бродила по всему периметру, и долго-долго стояла у того места, где прошлой зимой гном появлялся из земли. На неё смотрели с недоумением, но не прогоняли. Дома ругались.

Так прошли октябрь и ноябрь, и первый месяц зимы уже был у порога. Девочке сказали, что теперь она с мамой будет жить в городе и что последние деньки осталось дышать свежим деревенским воздухом. Ей было весело и грустно. Большой мир готовился открыться ей, показать множество соблазнов и разочарований. А также много-много других детей! Это вселяло предвкушение и трепет.

В последний раз на уже вспаханном и оставленном всеми поле она появилась в новой курточке, купленной специально для города. Как бы хотелось хотя бы попрощаться с гномом! Расспросить ещё про те волшебные ледяные осколки. Раньше девочка была слишком мала и не очень поняла его рассказ. Теперь она была куда сообразительней.

Она оглядывалась, надеясь увидеть силуэт, который уже начал стираться из памяти. И стал даже казаться фантазией.

Она смотрела во все глаза. Но никто не ждал её кроме мёрзлой земли.

Профессионал

В первый раз, когда Джен пришла в этот бар, она принципиально напилась. Ей хотелось привыкнуть к этому месту, почувствовать себя здесь своей, завсегдатаем. Чтобы в следующий свой визит быть более смелой. Как итог – она намертво выучила припев похабной песенки и напрочь позабыла, почему блондинка в лиловом зарядила ей наотмашь по лицу. Для других посетителей в этом не было ничего из ряда вон. Они даже не заметили ничего, одурев от отличного джаза и второсортной выпивки.

Это было примечательное место. Весь город пропитался за последние лет пять криминальным флёром. Проститутки, гангстеры, покойники в самых неожиданных местах и самых необычных видов. Всё это встречалось на каждом шагу. Успело приесться, людей утомило и притупило. Всюду была атмосфера упадка – всюду, от школ до борделей. Но в этом баре царило веселье. Всегда. Так говорили другие, а теперь и Джен убедилась лично. Она не была любительницей таких заведений, ей нравились немноголюдные и тёмные места. Но тут был особый резон.

Так что когда Джен пришла в бар второй раз, она снова выпила. Но уже меньше. И весь вечер исподлобья смотрела на цель своего визита. Джен догадывалась, что Патрон её видел, видел её пристальный взгляд и посмеивался. Да и как не заметить одинокую девушку в таком платье: длинное, чёрное, закрытое спереди и с потрясающим вырезом на спине. Джен сидела вполоборота. Острый треугольник обнажал кожу от плеч до середины спины.

Патрон пригубил из своего стакана. Говорили, что он не пьянеет, как бы много не пил. Джен подумала было, что сейчас он станет разглядывать её лицо – в открытую, как не раз делал уже раньше, в других версиях их встречи. Но вместо этого мужчина раскрыл газету и откинулся на спинку стула. Джен поджала ярко-красные губы. На её месте другая женщина оскорбилась бы таким невниманием. Как можно предпочесть газету красотке? Да и бар не лучшее место для чтения. Однако Джен знала, что такой жест – это знак. Знак того, что Патрон готов принять новый заказ.

Газета была неотъемлемым атрибутом. Как что-либо красное в образе Джен или как перестрелки в этом городе.

Девушка прищурилась. На развороте газеты красовалось сообщение об очередных гангстерских разборках. Сейчас все новости были такими. Больших преступников многие знали в лицо благодаря журналистам. Контрабандисты и убийцы были звёздами, кумирами, персонажами увлекательных историй. Однако преступники менее заметные тоже составляли важную прослойку. Они действовали скрытно, аккуратно, сдабривали и разнообразили городской пирог. И Патрон был частью этой приправы.

Кто-то хлопнул дверью. С улицы потянуло холодной, сухой осенью.

Джен ещё какое-то время смотрела на фигуру в сером костюме. Он всегда ходил в сером, и это тоже была часть давно запущенного цикла. Патрон не знал об этом. Он жил своей волчьей жизнью и не утруждал себя мыслями о том, почему обладал именно такими привычками.

В тот вечер Джен снова ушла. Несмотря на то, что газета была раскрыта, она не решилась сделать заказ.

Зато на третий раз она собралась с духом. Ничего не пила и оделась неброско и по-деловому. Однако всё равно весь облик девушки являлся вопиющей элегантностью. А ещё – свидетельством достатка. То и дело кто-то засматривался на неё, но это были не взгляды восхищения, а завистливый подсчёт: сколько стоила красная сумочка, сколько взяла швея за серый приталенный комбинезон. Волнистые светлые волосы до плеч аккуратно уложены, а на шее – шёлковый платок.

– Долго же вы подбирались к моему столику.

Патрон ничуть не удивился, а, к изумлению Джен, даже обрадовался. Точнее, снисходительно улыбнулся, но для такого человека это уже было неплохо.

– Не знала, как к вам лучше подступиться. И я не привыкла находиться в таких местах.

Она передёрнула плечами, достала тонкую сигарету и закурила. Тут все курили. Город и так был пронизан запахом дыма – от машин, пожаров и крематория.

Джен непринуждённо шлёпнула сумкой по столу и уставилась на музыкантов. Мелодия, которую они сейчас исполняли, была ей особенно по душе – отчаянная и немного сказочная.

Патрон разглядывал девушку. Сначала он забавлялся её видом, нерешительностью и неумением пить. Но взглянув на неё вблизи, он почувствовал себя уязвлённым. Незнакомка робела вовсе не перед его персоной, а отчего-то своего, тайного. Её рассеянный взгляд то и дело заполнялся космической тоской.

Джен кивнула на новый заголовок и броскую статью. Труп обычного водопроводчика был найден на фабрике со следами насильственной смерти. Художественно одарённый журналист выстраивал логическую цепочку, пытаясь связать эту смерть с итальянской мафией и местными гангстерами.

– Неужели этот бедолага правда был замешан в их делах?

Патрон изящно смахнул соринку с рукава. Вообще его внешность была достаточно грубой, даже чуть-чуть звериной. Но он обладал ловкостью, которая опять-таки казалась не совсем человеческой.

– Вы удивитесь, но отчасти это правда. Я не знал этого человека лично, но слышал о нём от сведущих лиц. Он был мелким, однако шпионом. Это не отменяет, конечно, того факта, что в этой газетёнке насочиняли поверх правды чёрт знает, что ещё.

– Да, действительно, – как-то невпопад и рассеянно ответила девушка, всё ещё внимательно слушая музыкантов. Затем она резко изменилась в лице. Стала собранной и деловой, никакой робости уже не осталось.

– Я намерена предложить вам работу и, если желаете, выпить. Что вы предпочитаете, водку или виски?

– В первую очередь я предпочитаю мясо, а напитки выбираю по настроению. Благодарю за предложение, однако от выпивки откажусь. Что за работа, Джен?

Она холодно улыбнулась своими краснющими губами. Патрон узнал её не сразу, но узнал.

– Вы знаете меня?

Внешне спокойная, внутри Джен содрогнулась: неужели она опоздала и круг снова завершится как всегда? Неужели те, другие заказ уже сделали?

– Видел вашу фотографию в газете. Там писали о вашей замечательной бабушке и её богатом любовнике, который оставил вам с ней огромное состояние. Прошу прощения, вероятно, вы привыкли называть этого человека дедушкой.

Джен перевела дух. Она уже и думать забыла о том снимке, после которого её стали узнавать на улицах. А что касается бабушки – она всегда была известной персоной.

– Нет, мы с ним не родственники. Мой дед был беглым каторжником.

Кем он только не был. Дровосеком, часовщиком, бароном, капитаном корабля, калекой или вовсе неизвестно кем. Сколько кругов, столько и судеб. Не только у деда, но и у самой Джен. Неизменным оставался лишь финал – и даже не её самой.

Патрон рассматривал её лицо. Красивое, но простое. Мужчина невольно снова и снова обращал внимание на сумку девушки и её губы: красного не так уж много, но он слишком кричащий. Этот цвет выбрали не случайно, тут скрывался некий посыл. Патрон почувствовал, как густые волосы на его спине встают дыбом. Этот красный был не просто олицетворением намерений Джен, не иллюстрацией "работы", которую она хотела поручить. Это было нечто другое, старое, очень старое... Он тряхнул головой. Если раньше Патрон насмехался над этой молодой женщиной, то теперь она забавлялась его замешательством.

– Раз выпить не хотите, перейдём к делу.

Джен нервно хрустнула пальцами и заговорила стальным голосом. Как же причудливо сочетались в ней нервность, хрупкость и напористость. Для такого возраста достаточно много психических дефектов.

– Вы спрашивали, какая работа? Вполне по вашей специальности.

Патрон улыбнулся. Он умел это делать красиво, так, что женщины иногда заглядывались на грубоватое и хищное лицо. Джен отразила улыбку, и у неё получилось это так хорошо, будто она знала собеседника уже много лет.

"Нет, это точно не отважная модистка", – подумал Патрон. Отважными модистками он называл барышень, которых обманул любовник, замучил опекун или которым страшно наскучил состоятельный муж. Эта девушка была из другой категории и заказ её будет необычным. Патрон это точно знал. Наверняка, думал он, какие-то кредиторы. Ну или наследники того старика, что сделал богачками Джен и её бабку.

– Кто моя цель? – спросил мужчина, выжидающе глядя на собеседницу. Обычно этот момент нагонял на него скуку. Убийство тоже может стать рутиной. Но сейчас всё было иначе. Он знал Джен, он точно где-то и когда-то её видел, хотя бы мельком. Не на недавней фотографии в дешёвой газете, а много раньше. Но где? Патрон никогда не жаловался на плохую память на лица. Всё это будоражило и тревожило. Он ждал, готовясь взять след как собака, ждал имени и жадно разглядывал лицо Джен.

– Вы только не удивляйтесь уж слишком сильно. Цель – это я. Задание надо выполнить через два с половиной месяца.

Он не послушался и удивился.

– Вы? Как это понимать?

Нет, ему доводилось слышать об эксцентричных выродках, которые пресытились жизнью и хотели ещё и от смерти взять самое интересное. Одна дамочка, например, просила ровно в полночь подогнать роскошную машину под её окна на двадцатом этаже, затем подняться и столкнуть вниз. Однако подходящей машины не нашлось, да и грешно было швырять тяжести на такую дорогую вещь. Сделка сорвалась, а дамочка то ли отравилась в окружении алых роз, то ли уехала Мюнхен – версии расходились. Как бы то ни было, а город помешался на убийствах. Что ж, тем больше прибыли. Но эта девушка, она не была похожа чокнутую, на извращенку. Даже на человека, страдающего депрессией. Однако без проблем с нервами тут не обошлось.

Джен закинула ногу на ногу и посмотрела на Патрона с сожалением. Вся её фигура выражала это чувство. "Гибкий стан", как сказали бы поэты прошлого, и если бы Патрон только мог, то вожделел бы Джен. Но вместо этого автоматически прикидывал, как легко сломаются позвонки у неё в шее.

– Я бы хотела объяснить вам это. Очень хотела. Но как никчёмно это не прозвучит, вы не поймёте.

Джен смотрела в давно потерявшие блеск жизни янтарные глаза. Как он устал. Во всех циклах, на каждом круге он был таким. Уставшим, матёрым, голодным. И безмерно хитрым. Но на этот раз хитрость отступила под давящей усталостью. Так же, как и Джен растеряла свою беззаботность. У обоих остался только расчёт. Но, в отличии от неё, Патрон не знал, что живёт снова и снова по одному сценарию. Он не помнил.

– Вы неплохой парень, Патрон. Согласитесь на эту работу и не вдавайтесь в подробности. Вы всегда держались этого правила, не изменяйте ему и теперь. Поверьте, для вашего же душевного равновесия это лучше. И, кстати, знаете? Я закажу себе выпить.

Мужчина усмехнулся. Он наблюдал, как Джен делала заказ, как официант со стеклянными глазами кивнул и беззвучно исчез. Бедняга утомился. Ни томная женщина с красными губами не заинтересовала его, ни убийца на против. Он всё видел, ко всему привык. Интересовали его только чаевые.

– Душевный покой? С чего вы взяли, что у такого как я есть душа?

Ему хотелось добавить в конце "милочка", чтобы снять напряжение, которое преследовало его весь разговор. Но всё же сдержался, так как терпеть не мог похабщины в деловых беседах.

– Поверьте, она есть!

Она воскликнула это так уверенно, что даже испугалась, как бы он чего не понял.

Патрон тоже закинул ногу на ногу и откинулся на спинку стула, зеркаля позу Джен.

– А что ещё вы знаете?

Одной его стороне хотелось дразнить её, задевать, хотелось чуть ли не схватить за шкирку и проглотить. Другая боялась Джен. И определённо обеим сторонам она нравилась. Но не как женщина, даже не как человек. Казалось, что это какой-то давно потерянный и теперь нежданно обретённый элемент самого Патрона.

Хотя как женщина она и правда была очень ничего. Эффектная.

– О вас я знаю многое. Например, что вы сменили несколько прозвищ, и первое из них было Волк. Вы ненавидите сладкое и до одури обожаете мясо. А в юности боялись ружей.

Он смотрел на неё и молчал. Не так уж удивительно, что Джен раскопала его старое имя, и даже что она в курсе его предпочтений в еде. Он и сам ей говорил про мясо. Но откуда этой девице было известно про давний, давным-давно побеждённый страх?

– Откуда вы знаете? – даже слишком грубо спросил Патрон.

– Не могу сказать.

– Потому что я не пойму? – фыркнул он.

– Может и поймёте. Но не думаю, что вам это нужно. Могу только сказать, что если вы откажете мне, то примите заказ от других. Думаю, где-то через полгода. Может позже. Целью будем мы с бабушкой. Нам начали поступать угрозы, как вы уже могли догадаться, от других наследников, и исполнителем выберут именно вас. Только для вас эта работа выйдет боком.

Джен твёрдо решила не обнажать всей правды.

– Да где вы этого набрались?!

Она снова закурила. Патрон обратил внимание на то, что девушка выкуривает сигареты только до середины. Привычка богачей.

– Будет погожий летний денёк, я приду навестить свою бабушку. Наверное, вы успеете её оглушить или ранить. Но не убить. Вы, конечно, подготовитесь безупречно, но копы окажутся умней. Вы ведь привыкли, что они подкупленные, тупые, незрячие? Привыкли к тому, что вы профессионал? Тогда последним вашим чувством будет разочарование. Уж не знаю как, но вы живым не уйдёте, а я останусь невредимой. Бабушку вылечим. Хотя знаете, это могут оказаться даже не копы, а случайные грабители или что-нибудь ещё. Возможно, взорвётся газ.

Он смотрел на её алую сумку. Полоски кожи напоминали корзиночное плетение. Назойливое чувство дежавю раздражало.

– Вы сумасшедшая.

– Не стану отрицать, – Джен впервые улыбнулась. – Жизнь, которая идёт по кругу, сводит с ума.

Ей бы очень хотелось всё объяснить. Про круговорот времени, про то, что неисчислимое количество раз она переживала один и тот же сюжет. У Джен было много жизней, в разных эпохах и с разной судьбой. Неизменным оставался только финал Патрона. Он пытался убить Джен и погибал сам.

Конечно, раньше она его боялась и ненавидела. Но с каждым кругом корректировала своё мнение о Патроне. И постепенно он превратился в старого знакомого, в некотором роде даже в брата. Кем бы он ни был – убийцей, палачом, солдатом и даже зверем – он действовал по необходимости. Необходимости выживать самому. А главное, с каждым кругом становился человечнее. Джен больше не хотелось, чтобы он так погибал. Патрон заслуживал шанса умереть тихо, в своей постели. А она – выйти из нескончаемого круга. Невыносимо было постоянно видеть его смерть и жить дальше долго и счастливо, зная, что ещё не раз увидишь это снова! Джен устала.

Странно, что из всех троих только она помнила предыдущие круги. Ни бабушка, ни Патрон понятия о них не имели и потому так не мучились. Хватало всякой другой головной боли. Но это была боль, о которой можно рассказать другим. А Джен таким похвастаться не могла. Цикл можно было остановить только сломав систему, позволив волку получить наконец свою жертву. Джен не могла это аргументировать, она только чувствовала.

– Пожалуйста. Не задавайте вопросов относительно причин моего поступка. Вы можете подумать. Я приду сюда завтра.

Она схватила сумочку и хотела было уйти прочь из бара. Джен случайно врезалась в какого-то посетителя, и он расхохотался ей прямо в лицо, обдав перегаром. Патрон внезапно остановил её.

– Мне не нужно время до завтра. Я принимаю ваш заказ.

Джен покорно села обратно за столик. У Патрона возникло желание протянуть руку и стереть с её губ эту паршивую помаду. Она была слишком вызывающей. Ему хотелось видеть Джен более простой, хотелось предложить ей выпить.

– Я хочу вас угостить. Пейте и рассказывайте мне детали. И учтите, что я беру дорого.

Мужчина ждал, что она улыбнётся, ведь он старался говорить как можно мягче. И дождался. Джен скромно улыбнулась и кивнула. Музыканты взяли новый бодрящий ритм.

***

В назначенный срок Джен лежала на земле и смотрела на падающие снежинки. Холод притупил боль. Свет уличного фонаря падал прямо на распростёртую фигуру. Превращал её в красивую скульптуру, в чёрный иероглиф. Как в кино. Конечно, при свете фонаря целиться удобнее. Но возможно, это было сделано не только из-за удобства. Вероятно, не смотря на свою некогда звериную натуру, Патрон научился понимать красоту.

Красная шаль слетела с головы. Рядом с Джен протекал маленький ручеёк крови. Пуля сделала всё быстро и точно, А ночь не подпустила лишних свидетелей.

Где-то вдалеке нестройные голоса пели рождественскую песню. У людей был праздник. Хоть город и погряз в грязных делах, многие ещё тянулись к теплу и свету, которые олицетворяло рождество. Джен любила это время. Очередной круг подходил к своему пику, и не согласись Патрон на эту работу, то вскоре бы погиб. А потом всё началось бы заново. Но Джен смогла. Джен обманула систему, взломала судьбу. Её предыдущие жизни пытались отобрать насильно, а эту она отдавала сама. В надежде, что перестанет перерождаться в постоянную жертву невольного убийцы. И он тоже заслужил покой, возможность родиться кем-нибудь другим. С красивым лицом и мягким характером. Или, на худой конец, отправиться к праотцам. Джен верила: теперь они оба смогут быть счастливы, не зная ни друг друга, ни этого города.

Где-то зазвонил рождественский колокольчик. Джен не могла понять, слышит она звон на самом деле или это прощальная причуда её мозга. Снег всё падал и падал, а от асфальта пахло бензином. Близилась полночь. Патрон ушёл, так и не показавшись в поле зрения Джен. Он выполнил её просьбу. Он – профессионал.

Снежинка тихо приземлилась на ресницы. И столько нежности было в этом.

Краска, кровь

Свечей было немного, но видела она хорошо. Цвета менялись, тряпки покрывались жирными пятнами, а баночки со стуком опускались на деревянный настил. Кисточка уверенно выводила узоры.

В покои проникала музыка. Она доносилась из сверкающей канделябрами и зеркалами залы. Клавесин не умолкал ни на секунду, а скрипки то начинали свою песнь, то стихали, отчего во всеобщее торжество проникали нотки тревоги.

Гостей было много. Маркиз устроил новоселье, хотя не во всех комнатах новенького дворца успели завершить отделку. Тем не менее, праздник произвел фурор. Маркиз, герой-любовник, интриган, богач и полнейший идиот – больше всего славился тягой к роскоши. Никто не воспринимал его всерьёз из-за неказистой родословной и скандальных выходок. К тому же, в украшательствах стареющий маркиз меры не знал. Он как сорока тащил в дом всё, что считалось модным и дорогим. И большая часть гостей прибыла сюда не иначе как чтобы посмеяться над огромным и безвкусным дворцом.

Художница плотнее сжала губы. Заказчик отвалил внушительную сумму денег и обещал ещё столько же после окончания работы. Но все именитые мастера не желали сотрудничать с маркизом, так как это было ударом по их репутации. Ничего не понимая в искусстве, он мог поместить прекрасную картину рядом с вопиющим уродством, мог одновременно сделать заказ как маститому живописцу, так и дилетанту. Хотя на самом деле главной причиной нежелания работать на маркиза была мода. Несмотря на то, что миром всегда правили деньги – Галантным веком правила она. А последним писком была насмешка над безвкусицей.

Да, только безумные гонорары могли примирить лучших художников Прованса с маркизом. Но этот случай был особенным.

Ей нравилось рисовать. Любые заказы, даже самые сомнительные, казались возможностью выпустить в мир волшебство, сделать его осязаемым. А затем оставить на всеобщем обозрении. Магия линий. Поэзия красок. О, ей дьявольски нравилось это занятие.

Шорох за её спиной был намеренным. Гости маркиза время от времени заглядывали в залу, привлечённые стройной тенью среди свечей. Большинство гостей было пьяным-пьяно, но они не позволяли себе вольностей. Повезло. Обычно женщина-художник в мужской одежде вызывала жгучее любопытство. Тем более, что работала исключительно по ночам. Такое явление было диковинкой, люди нередко лезли кто с вопросами, кто с сальными шуточками. Лишь изредка зевак останавливал пристальный взгляд исподлобья – взгляд больших карих глаз. Это было красиво. Красиво то, как она смотрит, как рисует, как выглядит. Густые волнистые каштановые волосы собраны лентой в высокий хвост. Белая рубашка, коричневый сюртук. Всё с иголочки и ни одного пятнышка краски – с годами пришло умение работать аккуратно.

– Я знаю, что вы меня заметили.

Незнакомца, казалось, позабавило то, что даже преднамеренный шорох она оставила без внимания. – Заметили сразу как я вошёл.

Она не думала, что мужчина заговорит. Это было неожиданно, но рука её не дрогнула и продолжила выводить идеально ровную линию.

– Заметила.

У неё был мягкий и негромкий голос, однако с примесью некой безапелляционной резкости. Голос незнакомца же был глубоким и поглощающим. Он успокаивал, но тоже обладал жёсткостью, если не сказать жестокостью.

Перед помостом стояло тяжёлое вольтеровское кресло. Пришедший стукнул тростью по полу и грациозно сел.

– Как давно вы стали бессмертной?

Кажется, этот вопрос она ждала. Ждала, потому что угадала своего. Не по голосу, нет. Это ощущение появилось даже до того как он вошёл из бальной залы под звуки музыки и смеха. Чувство не покидало весь вечер и теперь достигло своего пика. Когда вопрос был задан, она почувствовала разрядку, закрыла глаза и выдохнула. В этом было своё упоение. Экстаз. Слишком уж редко доводилось встречать "своих".

– Без малого полвека.

Она наконец обернулась и подняла взгляд.

– О, вы ещё совсем дитя.

Это верно. Мужчина оказался не молод. По человеческим меркам ему можно было дать уже больше пятидесяти, но как бессмертный он был старше. Много старше. Тем не менее, его лицо притягивало. Это была не просто красота, оставшаяся от молодости, а что-то магнетическое. Что тоже говорило в пользу почтенного возраста. Хотя это и не отменяло классически правильных черт лица и блестящих глаз. Мужчина был одет в тёмный камзол. На ногах – чёрные туфли, на голове – белый парик с косичкой, в руках – массивная трость. Строгий и сдержанный облик, никак не сочетающийся с яркой и куртуазной публикой, которая набилась в дом маркиза. А кожа белела, словно у восковой фигуры. Она была белой сама по себе, а не из-за популярной ныне пудры. Да, лицо истинного аристократа. Ну а речь казалась слишком монотонной для нового времени.

– А вы, как я могу судить, обрели бессмертие гораздо раньше.

– О, намного.

Он помолчал, разглядывая замысловатый сюжет на стене.

– Вы усердно работаете, побывали во многих городах Франции и не только. В разное время, под разными именами. Но ваш стиль угадывается сразу. Я специально посетил несколько мест, чтобы удостовериться, что на протяжении последних сорока лет эти картины написал один и тот же человек. Я даже опасался, что это мог быть смертный, но со временем рассказы о живописце не менялись: молодая женщина, красивая, странная. Как вам удаётся устраиваться с таким ремеслом и такой внешностью в обществе?

Разговор завязался естественно, будто у старых знакомых. Она вытирала одни кисти и подбирала новые, не собираясь бросать работу даже ради интересной беседы. И разглядывала собеседника. Он внушал некоторый трепет, так как был Старшим. Возможно, на целые сотни лет.

– По-разному. Женщине действительно труднее заявить о себе, занять то место, на котором она должна находиться, а не которое разрешает ей занять общество. Иногда я эксцентричная аристократка, которой нравится писать картины в своём особняке. Иногда – дочь или жена художника. На этот раз я сама по себе. В последнее время нравы стали свободнее и можно уже не делать вид, что есть мужчина, который стоит надо мной.

Бессмертный слушал её с иронично-печальной улыбкой.

– Да. В эпоху моей молодости женщины не смели даже борделями управлять самостоятельно. Им не разрешали играть на сцене, не допускали до образования. Моя жена считала до десяти. А мать была неграмотной. И обе происходили из знатных семей.

На её лице отразилось презрение.

– Вам не понять, что это за унижение покупать у бездари право состоять в его гильдии.

– И чем же вы платили?

Она гордо отвернулась и продолжила работу.

– Сначала собой. Потом деньгами, а затем и бессмертием. Последнее было ошибкой. Десятилетиями один из них преследовал меня, но после нашёл новый интерес на другом континенте. Теперь я сама по себе.

Они замолчали. Пожилой незнакомец с неопределённым выражением разглядывал рисунок. Он словно не просто анализировал сюжет и мастерство. А проникал в самую душу автора. Перебирал там, распутывал.

– Вы рисуете с детства, – сказал он утвердительно.

Невысокий каблук чиркнул по деревянному помосту. Почему-то в этой фразе слышался приговор. Старик продолжал.

– Вы рисуете с детства и со временем эта страсть не угасла. Я давно вас искал.

Она вопросительно посмотрела на него. Из глубины дома раздался истеричный смех: маркиз затеял игру в догонялки. Красивый старик в вольтеровском кресле смотрел на стену. Взгляд его пылал. Воистину, чем старше бессмертный, тем более он отличается от людей.

– Я тоже живописец. Многие ныне признанные художники и скульпторы у меня в долгу. Сейчас они мертвы и знамениты, но когда-то именно от меня получили свои лучшие уроки. Среди них был даже Боттичелли. Должен признать, Сандро не соглашался с этим и считал, что это его гений позволил мне увидеть красоту мира новыми глазами. Хотя, отчасти он был прав.

– Вы не слишком скромны.

– На скромность, как и на гордыню у меня уже не осталось сил. Я лишь объясняю вам положение вещей. А оно таково, что в отличии от восторженного Боттичелли или буйного Буонарроти, я не обладал природным талантом.

– Но как же...

Странный человек. Даже для бессмертного он странный. Впрочем, чем старше становятся такие как они, тем более походят на чудаков. Притягательных и смертельно опасных.

– Я родился со склонностью, некой одарённостью. Это не было чистым талантом. Своим мастерством я обязан лишь времени. Десятки, сотни лет практики – и любой идиот преуспеет. Вся моя заслуга лишь в том, что я не бросил живопись окончательно. Время от времени брал работу, иногда рисовал, чтоб утолить огонь в своей душе. Не знаю, есть ли у таких как мы душа, но в пламени, которое её пожирает, я не сомневаюсь. Вы уже успели обжечься об него?

– Нет. Да. Не знаю. Много было внутренних и внешних потрясений. Но я чувствую, что вы говорите об ином огне.

Мужчина кивнул. Руки его покоились на резной деревянной трости с тяжёлым набалдашником.

– Вы ещё слишком юны. Кроме того, ваше искусство не даёт разгореться пламени слишком сильно.

– А ваше даёт?

Он помолчал. Нахмурился, направив взгляд в дальний тёмный угол.

– Да. Потому что я владею лишь мастерством, а не искусством.

От лёгкого сквозняка свечные огоньки колыхались в разные стороны, создавая гнетущую игру теней. Старик продолжал.

– До обращения я редко покидал своё жилище. Я не был затворником, но предпочитал уединение. Меня манила мистика, интересовала алхимия и многое другое. Искусство было моей профессией, только оно заставляло меня оставаться частью общества. Писать мне нравилось, но это не было призванием, не было тем, ради чего я пробуждался ото сна и жил. И когда час пробил, после обращения я не знал чем себя занять. Слонялся, отбирая чужие жизни, чтобы поддержать свою. Мучился этим. Прятался от солнца, и лихорадочно искал себе подобных. Тот, кто создал меня, был поглощён своими демонами, до моих переживаний ему дела не было. Я барахтался в вопросах морали, пытаясь отделить зло от добра. И сейчас, видя спокойствие в ваших глазах, думаю, что вам, должно быть, повезло с учителем.

Впервые её рука дрогнула. Воспоминания острым пером царапали на сердце старые шрамы.

– Да, это так. Та, что создала меня, заменила мне мать и сестру. Сама она была обращена незадолго до меня, но успела где-то набраться мудрости. Она поддерживала меня и наставляла. Многое я поняла уже после её смерти, но лишь благодаря этим урокам. Отчего-то её называли Безлунной. Должно быть потому, что даже от ночных светил ей становилось не по себе.

– Сочувствую вашей утрате. Как бы не погибла эта полная достоинств женщина, это, разумеется, было преждевременно и трагично.

– Да, и в тоже время очень глупо. Она повздорила с другими бессмертными. Им не нравилось свободомыслие, они погрязли в тайнах и ритуалах. Удача то, что на мне не стали вымещать свою злость. Смерти Безлунной оказалось достаточно. Я покинула те места, и с тех пор редко вижу бессмертных. Вы – первый за много лет. Должна признать, ваша компания приятней остальных, во всяком случае, пока что.

Он усмехнулся и отвесил лёгкий поклон, не вставая с кресла. До чего же всё-таки были грациозны жесты таких как они! Но этот бессмертный превратил движение в настоящее искусство.

– Я рад.

Из глубины дома донеслась новая порция криков и смеха. "Веселятся" – подумала она.

– Также я счастлив, что вы нашли свою дорогу. При помощи своей создательницы, и, несомненно, своему призванию. Если позволите, тут я продолжу свой рассказ.

Он медленно опустил голову. Вопли стихли. Общая, изначально игривая атмосфера, теперь соответствовала душевному состоянию старика.

– Много десятков лет я слонялся по земле таким образом. Иногда забывался – и вдруг обнаруживал, что отстал от жизни, что не поспеваю за техническим прогрессом. То и дело моя одежда выходила из моды, речь становилась архаичной. Иногда, чтобы лучше понять время, мне приходилось обращаться к предметам искусства. Они многое объясняли и восхищали меня. Некоторые приводили в неистовый, сродни религиозному, трепет. С тех пор я стал задумываться о гении.

Гений! Это то, что горит в человеке, является его наивысшим выражением. Даже, в некотором роде, преступлением через людскую суть. Это кристальный талант, который сильнее всех горестей и страстей. И даже сильнее времени. Истинно талантливый поэт или живописец не забросит своё призвание и в том случае, если ему не надо будет зарабатывать себе на жизнь. Не надо кому-либо что-то доказывать. И даже – не надо умирать.

Он поднял голову и сверкнул глазами. Худая женщина на подмостках бросила работу и смотрела, не мигая. В её взгляде читалось и любопытство и страх.

– Я много лет искал такого бессмертного как вы. Который, вкусив вечной жизни, не лишился рассудка и не предал своё призвание. Я достиг большого мастерства, но лишь благодаря скуке и упорству. Я взрастил в себе талант искусственно, а в вас он открылся с малых лет, но и трудолюбие присуще вам. И вы не размениваетесь на мучительные вопросы морали.

– Как же это понимать?

Он был странным. Говорил словно не только своему собеседнику, но и будто бы кому-то третьему, невидимому, далёкому. Она усмехнулась и переспросила.

– Сомневаетесь в моей добродетели?

– Напротив. Скажите мне, что вы чувствуете, вкусив тёплой крови?

Она помедлила с ответом. Этот вопрос впервые прозвучал в её жизни. Даже среди бессмертных он не пользовался популярностью.

– Восхищение. Восторг.

– И вы упиваетесь? Стала ли кровь вашим кумиром? Насколько одержимы вы ей?

– В минуты необходимости да, упиваюсь. Но когда жажда утолена, возвращаюсь к насущным вопросам. Чего ради становиться маньяком? Мы хищники, только и всего.

– Прекрасно! Позвольте сказать, что в этом и есть ваш дар. Вы не развратились кровью, но и не уподобились тем бессмертным, которые отрицают свою суть. Вы не пытаетесь напялить шкуру праведника, которая на вас не шита. Но живёте искусством. Засим прошу: примите мой подарок.

– Подарок?

Мужчина поднялся с кресла.

Она непонимающе посмотрела и в ту же секунду осознала смысл этих слов. Девушка отшатнулась. Недоверие, трепет. Да и достойна ли она? Однако в словах Старшего звучала уверенность. Он шагнул ей навстречу.

– Десятки лет искал я того, кому смогу передать свою силу.

Старик потянулся к широкому карману. В тусклом свете блеснула рюмка.

– Всегда с собою носите посуду? – делано бодро спросила она.

– Перевожу из города в город, из страны в страну. Когда-то и сам из сего хрусталя принял дар своего создателя. Это случилось, когда бессмертие совсем наскучило ему. Разумеется, я не ношу в своём камзоле рюмку постоянно. Но сегодня я предвидел, предвкушал эту встречу. Теперь не отвлекайте. Рассвет близко. Изволите принять мой дар?

Краска капнула с кончика кисти на обтёсанные доски. Смех и крики, вспыхнувшие было с новой силой, удалились вглубь дома, будто гости маркиза чувствовали свою неуместность. Красивая молодая женщина отложила кисти и медленно, но решительно подняла голову.

– Приму. Если вам угодно. Если ваше бессмертие вам тоже так уж надоело.

Пожилой мужчина усмехнулся, поднимаясь на помост. Оказалось, что старик высок и статен, и магнетизм его глаз вблизи усиливался многократно.

– Я просто устал... О, жизнь прекрасна! Как прекрасна кровь, и как прекрасны картины, что вы рисуете. Как ваше лицо. Но всему своё время. Хищники вроде нас слишком надолго задерживаются на земле. Мне надоело обманывать время. А вы ещё молоды и горите искусством.

Он умолк и без дальнейших промедлений расстегнул манжет. Небольшие, но острые клыки бессмертного с выверенной годами ловкостью прокусили кожу. Никогда прежде она не была его собственной.

Кровь полилась в старинную рюмку. Заполнила её до краёв и остановилась.

– Тонкая работа. Как вы это сделали? У Старших более густая кровь?

Он улыбнулся. Его лицо в этот момент показалось ей прекрасным. Как же он был красив в начале своего бессмертия! А теперь так быстро уходил.

– Это секрет, очаровательная миледи. Пейте, пока не остыла.

Она приняла кровь и выпила её. Вкус отличался от крови смертных. Казался более пряным.

Эффект не заставил себя ждать. Энергия, необузданная, первобытная, наполнила вены художницы. Она пошатнулась и широко открытыми глазами воззрилась в потолок. Ей казалось, что он раздвинулся и звёзды глядят с небес на её неоконченную роспись. "Ах" – то ли сказала, то ли подумала она.

Несколько секунд и буря улеглась. Энергия преобразовалась в силу и разлилась по всему телу. Лепные своды потолка скрыли звёзды. Наконец она сфокусировалась на бессмертном, отдавшем ей свою силу.

Его глаза потухали. Тонкие губы подарил ей последнюю снисходительную улыбку.

Когда гости ввалились в комнату, девушка продолжала невозмутимо рисовать. Кто знает, что их привлекло сюда. Возможно, что-то почувствовали, а может просто решили посмотреть на необычного живописца.

Смех стих. Голоса перешли в шёпот, никто даже не вскрикнул, но все благоговейно смотрели на лежащее у подмостков тело.

– Что случилось? – спрашивали люди. Кто-то подошёл проверить пульс, но хватало и взгляда, чтобы понять, что это ни к чему.

– Он внезапно упал, – ледяным тоном сообщила женщина. – Должно быть, стало нехорошо с сердцем.

Она не оборачивалась, их присутствие оскверняло момент. Не обернулась и когда уносили тело. Но видела отражение в капле невысохшей краски: из расстёгнутого манжета свисала тонкая белая рука, но ранок на ней никто не заметил. А кровь не оставила ни единого пятнышка. С этим Старший справлялся так же хорошо, как художница справлялась с краской.

На странную молодую женщину косились, но никому не пришло в голову ещё о чём-то её расспрашивать. Напротив, всем хотелось поскорей уйти. Она внезапно обнаружила, что знает это, что ей подвластны порывы людей. Но использовать этот дар в каких-то своих целях не хотелось. Разве что только в одной: чтобы оставили в покое и дали спокойно заниматься своим делом. Тем, ради которого она существовала – хищник в мире людей.

Но делом этим была не кровь.

Дофина и горошина

Мария Антуанетта отдала служанке самое дорогое своё украшение. Оправленное в золотые завитки, с жемчужиной в форме слёзы внизу, на тонкой цепочке. Это была старая горошина. Девушка сначала даже не поверила своим ушам, но приглядевшись, убедилась, что королева над ней не смеётся.

Да и до смеха ли было. Те из слуг, кто был умнее, уже давно смекнули, что жизнь меняется стремительно и бесповоротно. Бедной Жули потребовалось пережить взятие Бастилии, чтобы наконец увидеть, в какую бездну её затягивает любовь к королеве. Весь двор был на краю этой бездны. Теперь все хотели одного: спастись. Жули тоже этого хотела, но не могла решиться. Пока сама Мария Антуанетта не дала ей своё благословение и это несуразное украшение.

"Вы не можете спасти мои платья и бриллианты. На них претендуют другие. Моя милая, спасите хотя бы эту горошину".

Служанка уже никогда не забудет этого бледного и нервного лица. Всего за несколько месяцев жена Людовика XVI постарела и подурнела так, как невозможно было ожидать от женщины такой красоты и грации. Однако при этом в ней появилась выдержка и сила, о которой Жули даже не подозревала. И в этот момент она была повержена, её сердце разрывалось от благоговения перед своей госпожой.

А тем временем толпы на улицах называли её австрийской шлюхой и смешивали с грязью её имя.

"Знаете, когда меня только привезли из Австрии, мой будущий супруг решил подшутить надо мной".

Жули знала, что в юности увалень Людовик обожал охоту и общество простых и грубоватых дворян. Да и в зрелом возрасте ему было не по себе ни на троне, ни на королевском ложе. "Австрийская шлюха" даже после свадьбы ещё долго оставалась невинной. Возможно, поэтому она так полюбила роскошь, заменяя ею отсутствие ласк.

"Представьте, дорогая, он подложил эту горошину мне в кровать, под перину. Кто-то сказал ему, что если я настоящая эрцгерцогиня, то помеха не даст мне уснуть. Так и случилось. Я долго ворочалась в своей постели. Я всегда спала очень чутко, но в этот раз словно камень под спиной мешал мне уснуть. С утра Людовик пришёл в мои покои и принялся расспрашивать. И страшно обрадовался, стоило мне только упомянуть о своих злоключениях! Сказал, что я настоящая дочь Священной Римской империи. Будто до этого он об этом не догадывался. Мой муж всегда радовался простым вещам".

После этой глупой истории между супругами завязалась дружба. Вскоре эрцгерцогиня стала дофиной, а затем и королевой. С горем пополам Людовик исполнил супружеский долг, но дальше приятельского союза их отношения не продвинулись. Что вполне устраивало обоих.

"Жули, поправьте причёску. Даже в таких обстоятельствах я хочу, чтобы мои дамы сохраняли шарм".

Это были её последние слова на прощание. Девушка припала к руке своей королевы. Надо же, её величество удостоила безродную служанку словом "дама"! Да, возможно, просто от растерянности. Всё равно приятно. Другие женщины из высшего света никогда бы не допустили такой ошибки.

Рука была холодной, а пальцы исхудавшими. Чтобы не говорила Мария Антуанетта, но шарм ускользал от неё, как и жизнь.

Витиеватыми путями Жули покинула дворец. Когда-то она гордо шла по центральным улицам, предвкушая, как будет перебирать ленты и булавки, чтобы помочь камеристке с гардеробом королевы. Теперь – боялась каждую тень. За каждым поворотом она ожидала увидеть толпу, несущую головы на пиках – завитые, напомаженные, с мутными мёртвыми глазами и открытыми ртами. Ждала ружейного залпа – смешанного с лязганьем шпаг и серпов. Дрожала при мысли о разгульной, разнузданной стае.

Однако всё было спокойно. Только разрозненные вопли и отдельные выстрелы. Бульвары и площади напитались кровью и находились в пьяном полусонном бреду. В подворотнях уличные шайки грабили именем революции. На баррикады то и дело взбирались ораторы. Сипло кричали. Одни призывали покаяться во грехах, предрекая скорый конец света, другие требовали казнить короля. Рабочие слонялись по Парижу, бросив свои дела. Дети топтали золу босыми ногами. Знать пряталась или в панике бежала, а в роскошных особняках царил хаос. Повсюду жгли костры, а убитые валялись где ни попадя. Многие так и закоченели в нелепых позах.

Служанка пробиралась через все преграды стремительно, словно птичка. На поясе у неё был маленький мешочек с деньгами. В корсете – драгоценность Марии Антуанетты. Если что-нибудь из этого у неё отберут, то лучше бы ей сразу умереть. Но всё же девушка уже не испытывала того звериного страха, который вкусила накануне. Хоть и шарахалась от выстрелов и криков.

Теперь всё это казалось затишьем. Потому что когда брали Бастилию, Жули увидела ад.

Королева не сказала, что делать с горошиной в золотой оправе. Наверное, не знала и сама. Это была одна из её отличительных особенностей: ждать исполнения очередного каприза, не зная даже, в чём он, собственно, заключается. Многих раздражала эта черта. Но Жули почему-то нравилась эта непосредственность. Ей нравилось всё в этой женщине. Ум, спрятанный за импульсивностью и ленью. Щедрость, растраченная на бесконечные кутежи. Доброта к тем, кто верен и искренняя любовь к своим детям. Она сама была вечным ребёнком, юной девушкой, несмотря на то, что ей было уже за тридцать. Если бы только Жули была хоть чуточку более весела и болтлива, королева могла бы сделать её своей фавориткой. Но скромная, невзрачная девушка не умела развлекать королеву. И потому довольствовалась своей ролью. Она наблюдала, прислуживала. И за восторг в её глазах Мария Антуанетта одарила Жули своей благосклонностью. И – горошиной.

Жули не пылала страстью к своей госпоже в обыденном и низменном смысле. Она поклонялась ей как античному божеству. И не ревновала её ни к супругу-монарху, ни к любовнику-графу, ни к бесконечным фавориткам, дружба которых таяла на глазах, стоило только Парижу встать на дыбы.

"Я брошу её в Сену" – подумала Жули про горошину. Она в смятении смотрела на воду, полную самого разного сора. Не кинуться ли следом? Жизнь менялась так быстро, так страшно!

Вдруг до неё долетел аромат жареной кукурузы.

Это потрясло Жули. Будто с неба опустилась длань божья и потрепала её по щеке. Словно давая понять, что есть ещё то, ради чего стоит жить. В последнее время город пах дымом и порохом. И тёплый, такой домашний и уютный аромат поманил Жули, и она пошла прочь от Стены, оставив мысли о смерти. Вечернее солнце ласково освещало её путь.

Какая-то сердобольная толстая горожанка угощала всех желающих. Дело было на площади, народ здесь не переводился даже по ночам. Париж много голодал и то, как робко и благоговейно люди принимали угощение, приятно удивило Жули. Никто не вырывал из рук, не бранился, не угрожал.

– Дайте. Дайте мне тоже, – потянулась девушка.

Ей достался один из последних початков. Подгоревший, грязноватый, но ещё горячий и так вкусно пахнущий! Впервые за последние месяцы Жули почувствовала себя счастливой. Она огляделась. Вокруг шумело море людское. Где-то по-прежнему слышались крики и брань, но в целом всё было спокойно. У каждого второго парижанина на груди красовалась кокарда. У многих мужчин виднелись следы побоев, некоторые даже ходили в окровавленных рубашках. Однако настроение у них было приподнятое. Женщины выглядели более раскрепощенными, чем обычно: распустили косы и ослабили корсеты. Совсем недавно покинувшая королеву собранная и аккуратная Жули чувствовала себя монашкой, случайно забредшей на весёлую улицу. Периодически люди затягивали полюбившиеся всем народные песни, каждую из которых можно было назвать гимном революции. Кто-то деловито носил золочёные рамы, кто-то мебель. Догорал костёр с портретами. Бегали дети. Им было плевать, кому принадлежит власть, они хотели просто носиться и скакать. Немытые лица смотрели на небо, щурились и даже улыбалась. Чуть улыбнулась и Жули.

– Эй!

Кто-то тронул её за плечо и девушка в ужасе обернулась. Инстинктивно она прижала руки, занятые кукурузой, к груди, защищая самое дорогое, что у неё было. Горошину Марии Антуанетты.

– Это я, Жули. Не ожидал тебя здесь увидеть.

Карие глаза смотрели с теплотой и девушка с облегчением вздохнула.

– Здравствуй, Арно.

Это был старый знакомый, они дружили с детства. Арно занимался лошадьми, носил кокарду и был писанным красавцем. Он всегда подвязывал лентой каштановые волосы и одевался чисто, что было редкостью для конюха.

– Ешь скорее, пока тёплое! – засмеялся юноша. Жули поняла, как забавно выглядит сейчас, вцепившись в жёлтый початок. – Ты, конечно, привыкла к дворцовой кухне, но ведь теперь придётся отвыкать?

В голосе Арно звучали и насмешка, и надежда. Он уже давно оказывал знаки внимания этой девушке, но все его старания разбивались о её непонятную, странную любовь к королеве. Верность была в крови у Жули: её дед был гвардейцем короля-солнца, и был ему безгранично предан, хотя ни разу в жизни с ним не разговаривал. И эта служанка ничуть не уступала ему в фанатичности.

"Прости, если у меня появится муж, я не смогу быть рядом с королевой. По правде говоря, мне даже чьей-то любовницей быть некогда. У меня много работы. А каждую свободную минуту я стараюсь быть рядом с ней. То есть, нет, конечно, не каждую. Ведь мы с тобой видимся, я гуляю по Парижу, навещаю сестёр. Но связывать себя отношениями я не могу".

Он и не хотел, чтобы она становилась его любовницей. Он хотел посадить её у своего очага, дать дом и семью. Но Жули упрямо тянулась к чужой семье – холодной, высокородной, всеми презираемой. К Капетам.

Не раз спрашивал Арно, за что Жули так любит всеми ненавидимую королеву и каждый раз девушка сама не знала, что и отвечать. "Может, именно поэтому и люблю? Она – богата, избалована, и всё-таки так добра. Но никто этого не видит".

И Арно каждый раз уходил прочь с ноющим сердцем. Он ещё давал Жули время. Возможно, вскоре он сумел бы смириться с её одержимостью и переключить внимание на кого-нибудь другого. Но тут случилась революция.

Жули смотрела то на тёплое вечернее солнце, то в карие глаза. Она разломала кукурузу и поделилась ею с Арно. Так они и стояли на площади, возле какого-то постамента, затерянные в толпе. Смешанные с ней. Опьянённые. Недавний страх куда-то подевался.

– Ты вернёшься во дворец?

– Нет. Королева отослала меня. Вероятно, я уже никогда с ней не увижусь.

– Отчего же?

Жули промолчала. Она только крепко стиснула руку Арно и глубоко вздохнула, прикрыв глаза. Горошина жгла грудь, золотая оправа, казалось девушке, сияла так, что пробивалась через ткань одежды и затмевала солнце.

Мгновение. И стало легче. Жули открыла глаза и посмотрела на Арно. Впервые в жизни она не просто отрешённо поняла как он красив и обходителен, но вдруг осознала это. За последние годы девушка привыкла к напудренным парикам и набеленным, истомлённым лицам. Живой румянец и загорелая кожа простого конюха показались ей глотком свежего воздуха. Жули поняла, что целому миру потребовалось перевернуться, чтобы вытрясти её наконец из золотой клетки. Она видела Версаль и Тюильри, но только на этой шумной, полной хаоса площади почувствовала себя свободной. Конечно, никуда не делась ненависть к тем, кто хулил её королеву, обзывал шпионкой и шлюхой. К тем, кто отрубал головы и глумился над телами своих жертв. Она их ненавидела, боялась. Но лютая горечь от расставания сменилась сладкой тоской и осознанием: Жули может жить дальше.

Она робко улыбнулась Арно и потянула куда-то через поющую гимны толпу.

– Пойдём к моим сёстрам. Они угостят нас свежим хлебом, а я налью тебе молока.

Они побрели. Жули не догадывалась, что пройдёт совсем немного времени и они снова окажутся неподалёку отсюда и будут так же держаться за руки. Но при других обстоятельствах.

Марию Антуанетту привезут на открытой повозке, подурневшую, в скромном платье. Она нетвёрдым шагом поднимется на эшафот и скажет палачу, случайно наступив ему на ногу:

– Простите. Я, право, не специально.

Сердце Жули будет биться, как никогда прежде, пока её королеву будут привязывать к деревянной перекладине. За считанные секунды перекладину повернут горизонтально.

Долгое, бесконечно долгое падение огромного лезвия. Несколько секунд растянулись на многие часы.

Стук. Жули вздрогнула. Ручейки крови струились по дереву и вытекали из корзины. "Им следовало взять металлический сосуд" – горестно подумала служанка. Слёзы крупными градинами катились по её лицу.

Если бы не рука, которая крепко, но ласково сжимала её ладонь, возможно девушка бросилась бы к эшафоту. Ползала в ногах у палача и умоляла тоже казнить её, как и госпожу. А может быть, просто рыдала, испачкавшись драгоценной австрийской кровью. Как сумасшедшая.

Но Жули ничего этого не сделала. Она уже решила, что продолжит жить. От Марии Антуанетты у неё остались щемяще-сладкие воспоминания и горошина в золотой оправе. Это украшение Жули будет бережно хранить всю свою жизнь, и возможно, расскажет когда-нибудь внукам сказку про дофину и горошину.

Они медленно пошли с Арно прочь.

Ласточка

Она оставляла окно открытым каждую ночь. И надеялась однажды проснуться и найти скорлупку пустой.

Пожалеешь после, – предупреждала её ведьма. – Все сначала чего-то страстно желают, а потом начинают раскаиваться.

Тогда молодая женщина горячо воскликнула:

– Нет, нет! Дайте мне зерно! Дайте мою девочку! И точка.

Она была упряма. Ей нужна была помощь старухи. Волшебное зёрнышко могло избавить простую горожанку от чувства одиночества и неполноценности.

У неё никак не получались свои дети. Ни с мужем, – который много лет назад ушёл искать лучшей жизни и жены. Ни с теми, от кого ей не надо было ничего, кроме возможности зачать дитя. А ей так хотелось. Заботиться о ком-то, передавать свои скромные знания, своё понимание жизни. Делиться тем немногим, что у неё было. А ещё – рассказывать сказки и вместе смотреть на птиц. Она обожала птиц.

Девушка всегда была такой. Она любила всякую живность, и всё детство провозилась с ягнятами и щенками. В юности помогала старой бабушке и всем её престарелым подругам. Была отзывчивой и работящей. Одним словом, привыкла приносить пользу. И уже давно хотела быть как все прочие женщины, которых знала. Они казались счастливыми, дети тоже. Да, наверное ей просто не повезло видеть перед глазами сплошь и рядом удачные примеры. Ведь в жизни всякого горя полно, и долгожданные дети не исключение. Одни умирали, другие рождались калечными или блаженными. Третьи таки вырастали, а затем шли по наклонной дорожке. Предавали. Горя было полно. Однако всё это случалось где-то далеко, в далёких кварталах и неизвестных городах. А вокруг бойкой девушки жизнь кипела и плодилась. Ей хотелось участвовать в этом наравне со всеми. Но – увы.

"Посадишь в горшок и увидишь, что будет. И мне не забудь рассказать, мне тоже интересно". Молодая женщина открыла было в удивлении рот, но старуха уже пихала её к выходу. "Иди, иди. Задерживаешь очередь".

В самом деле, люди, которые домогались счастья, толпились у колдуньи день ото дня.

Девушка сделала всё, как ей говорили. Посадила семечко, поливала его и ждала. На всякий случай даже надела единственное красивое платье и стала причёсываться так, как это делали местные матроны. Это хорошенько освежило её вид. Тем более, что ей было всего двадцать пять: то, на что не хватало средств, заменяли молодость и задор. Конечно, все заметили, как она расцвела. Нескромные вопросы сыпались со всех углов. Девушка смеялась и быстро пробегала мимо, держа корзину с бельём и как всегда спеша заняться работой. И отпускала шуточки, многие из которых годились для матросов.

– Ох и бойкая девка, – доносилось ей вслед.

И вот, в горшке появился зелёный росток. Каждый день он тянулся вверх, поглощал тепло, наливался соками. А под конец обзавёлся тугим, ярким бутоном, и выглядел очень важным. Горожанка как в лихорадке ожидала чуда. Отходила, чтобы замесить хлеб или полить клумбы перед домом. Тут же возвращалась и садилась рядом. Вихрем металась по скромному домику, поправляя непослушный локон и кусая губы. И только когда она уже вконец изнемогла от волнения – тогда цветок раскрылся.

На ярких, совсем нездешних лепестках сидела девочка. Красивая, как голубка. В первые секунды молодая женщина обомлела от нахлынувших чувств. Было тут и удивление, и испуг и радость. Но прежде всего – искренняя любовь. Наконец-то в мир пришло её дитя.

Однако упоение длилось не долго. Уже к вечеру девушка начала замечать за собой лёгкую тревогу. Она заботливо и аккуратно помогла девочке забраться в немудрёную колыбель. Это была всего лишь скорлупка от грецкого ореха. С лебяжьим пухом и одеялом небесного цвета – как и глаза девочки. Кроха забралась в свою постель и тут же уснула, не дослушав колыбельную и до половины. Молодая женщина села на пороге и стала смотреть на звёзды, тихо напевая свою песню. Полная луна светила на измождённые руки. Сухие, узловатые, они казались белыми как у призрака. Люди тогда быстро увядали. Но, не считая усталости, в остальном горожанка была красива.

"Полнолуние. Не в добрый час случилось это чудо. Вон и собаки воют" – думала она, хотя вообще-то чудо случилось задолго до заката. Но всё равно было не по себе.

Девушка припоминала детали. Цветок необычайной красоты засох сразу после того как девочка вылезла из него. Да как засох! Почернел, обуглился и даже зашипел. Домашний кот тоже зашипел и удрал из дома. С тех пор полосатый негодник не возвращался. Но сама девочка... была прекраснейшим созданием. У неё было не только лицо ангелочка, но и характер. Тем тревожнее становилось на сердце. Ещё и видано ли это – чтобы дети рождались такими взрослыми? И пусть даже они не больше мизинца.

Что-то стукнуло у калитки. Девушка вздрогнула и пошла посмотреть, нарочно принимая беспечный вид. Ничего. Она устало потёрла лоб, но не отправилась спать, а вернулась на ступеньки. Хотелось ещё побыть наедине с ночью, хоть в ней и было что-то жуткое.

Молодая горожанка была уставшей лет с пятнадцати, когда её выпихнули замуж и пристроили на работу. Когда муженёк осчастливил её своим исчезновением, стало легче, но всё равно хотелось с кем-то разделить тяготы по хозяйству. Конечно, цветочное дитя не могло в этом помочь. Женщина тряхнула головой, отгоняя дурные, по её мнению, мысли: не для того же она так хотела ребёнка, чтобы свалить на него хлопоты.

Точёная, но крепкая фигура поднялась и на цыпочках вошла в дом, проверить свою подопечную. Та спала.

Потекли дни. Женщина любила девочку. Но как-то не так, как изначально планировалось. Она не называла её дочкой и ничему не учила. Девочка словно сама по себе обладала некими знаниями – ровно теми, которые ей нужны. Обзавелась именем. Оно было не настоящим, не тем, с которым можно крестить ребёнка в церкви. Однако очень ей шло.

Дюймовочка.

Разговаривали в основном о пустяках. Это было приятно, но казалось, всё какое-то не то. Теперь женщина думала, что даже если бы из семечка уродился самый обыкновенный ребёнок, странное чувство никуда бы не делось. Ни добрый нрав девочки, ни её звонкий голосок не могли успокоить. Зачем вообще понадобилось идти к колдунье? Вон соседка удочерила племянницу, мать которой умерла от оспы. Но у девушки не было ни племянников, ни хоть каких-то знакомых сирот. Однако она всё равно возвращалась к мысли, что старуха была права. "Пожалеешь" – так сказала колдунья. "Вы все потом жалеете".

Дюймовочка скучала. Она старалась не показывать этого, но часто можно было увидеть как девочка смотрит в окно с затаённым желанием узнать большой мир. Однако разве такую кроху можно пускать туда? Даже кот пытался её съесть. Паршивец невзлюбил девочку с первого взгляда и теперь почти не появлялся дома. Женщина опасалась, как бы крысы не прознали про это. Теперь надо было оберегать не только зерно.

И всё-таки, она стала ловить себя на мысли, что хочет избавиться от дара колдуньи. Горько корила себя за это. И с пущим рвением шила миниатюрные платьица и мастерила мебель из щепок. Ремесло успокаивало. Правда, только на время.

Беспокойство возрастало. Не раз подумывала горожанка сходить к старухе ещё раз, тем более что она её приглашала. Но не решалась. Девушка рассказала Дюймовочке все сказки, какие знала, спела все песни. За всё получила рассеянную благодарность. Кроха явно была не от мира сего. Другой мир, мир фейри и эльфов подошёл бы ей болшьше. Люди были для Дюймовочки слишком грубы. Женщина не винила её за это, но не знала как помочь: если и существовали другие такие создания, то никто не знал, как их найти.

Дошло до того, что до сей поры общительная и добросердечная горожанка стала избегать людей. Она никого не могла пригласить в дом, так как не хотела, чтобы девочку кто-то увидел. Прятать её тоже было совестно. А люди ведь так грубы. Даже не злой человек может причинить вред беззащитному созданию – по неосторожности или в шутку. Все мысли были о девочке, о том, какие загадочные мысли родились в её крохотной голове, и какое будущее ждало её.

Девушка стала замкнутой. Когда она встретила свою давнюю знакомую, то была с ней неприветлива. Когда с ней ласково поздоровался старый пастор – расплакалась. От природы застенчивая, теперь она страдала от одиночества. Одиночества, которое была вынуждена выбрать. А по ночам видела сны. Не страшные, но тяжёлые и серые. Однако в конце каждого из них появлялась ласточка и возвращала цвета. И женщина просыпалась в недоумении.

Так что однажды она перестала запирать окна на ночь. Сама не зная даже, зачем. Но что-то подталкивало её это делать. И каждый раз, просыпаясь и видя девочку мирно спящей, она вздыхала с облегчением и грустью.

Но однажды молодая женщина обнаружила скорлупку пустой. Она тупо смотрела на неё какое-то время, потом, потерянная, отправилась по делам. Прошёл день, другой, девочка не появилась.

Скорлупка постояла неделю или больше, потом её пришлось убрать. И крохотное одеяльце тоже. Девушка корила себя, но чувствовала, что теперь сможет вздохнуть полной грудью. Надо было только пережить потерю, свыкнуться с ней и вернуться к прежнему образу жизни. Так она и сделала. А что до пропавшего дитя – отчего-то казалось, что оно не только живое, но и обязательно найдет своё место в мире.

Горожанка более не помышляла о детях. Конечно, её сердце ещё тосковало. Как при виде молодых и деловитых матерей с ребятишками, так и при воспоминании о девочке. Но она решила, что к колдунье – больше ни ногой.

В одно воскресное утро девушка отправилась на рынок за снедью. На обратном пути недалеко от своего дома она увидела силуэт. Силуэт был маленьким, лохматым и грыз ноготь. Рядом мелькнуло что-то ещё. Горожанка подошла ближе и обнаружила двух детей лет пяти – мальчика и девочку. Оборванные и грязные. "Где же вы были раньше?" – промелькнуло в голове. Собравшись с духом, девушка подошла совсем близко. Всё равно её угораздило купить слишком много провизии. Слишком много для неё одной. А дом её, хоть и небогатый, был просторным и уютным.

"Они испугаются. Или просто не захотят со мной идти. Тогда просто оставлю им еду".

Однако дети не испугались. Застенчивые улыбки показались на их чумазых лицах. А с ближайшей крыши устремилась ввысь ласточка.