Сказки и иже с ними

Как в доброй сказке

– Девушка, уберите собаку!

«Сам ты собака», – подумала Настя, за ошейник оттаскивая Джока от приглянувшегося ему сугроба. Сугроб неожиданно сверкнул ярко-синими глазами, Настя смахнула с ресниц налипшие снежинки и обнаружила перед собой кошку – белую-белую, пушистую-пушистую. Ясно, почему Джок заинтересовался – он обожает заводить новые знакомства, причем биологический вид потенциального друга ему совершенно неважен. Кошка, ворона, соседский ребенок – какая разница, сенбернары ведь добрые и дружелюбные, все это знают.

Кроме хозяина белой кошки.

– Белка, ты цела? – он подхватил любимицу на руки, словно спасенную от дракона принцессу, бегло осмотрел и повернулся к Насте: – На собак, между прочим, положено надевать намордник, вы в курсе?

Ага, и на некоторых людей тоже надо бы.

Джок, уловив мысли хозяйки, фыркнул, потом вздохнул – кошка была хороша. Наверное, случайно выскочила из квартиры, вряд ли этот тип ее так выгуливает – в тапках на босу ногу, шортах и расстегнутой куртке.

Тип тем временем добежал до подъезда, остановился перед дверью, охлопал карманы, шипяще выругался. Кошка, до тех пор наблюдавшая за Джоком через хозяйское плечо, с любопытством обернулась – что-что сказал?

– Извини, Бель, – вздохнул тип, развернулся и лицом к лицу встретился с Настей и Джоком, которые как раз тоже дошли до двери. Снова вздохнул. Помялся, но решился: – Девушка, а вы… тут живете, да?

Настя хмыкнула и вынула из кармана ключи. Соседей она более-менее знала в лицо, а этого парня видела впервые. Впрочем, загадка раскрылась сразу же – дверь на первом этаже оказалась открыта.

– Стёп, ты куда ломанулся-то? – поинтересовалась немолодая женщина в цветастом халате, выглянувшая из квартиры. – О, Настюша, доброе утро!

– Доброе утро, теть Лиз, – на ходу поздоровалась Настя. Соседка на той неделе упоминала о приезде племянника… ага.

Парень молча нырнул в квартиру, где-то внутри хлопнула дверь.

– Ишь ты, – хмыкнула тетя Лиза. – Не поверишь, Насть, так над этой кошкой трясется, словно она из золота у него. А она, зараза, шустрая такая, так и норовит выскочить, второй раз за утро ловит. И все ругается – ему какую-то работу закончить надо, весь день за компьютером сидит, а приходится бегать… Говорю: какая работа, тридцать первое число, – а он только отмахивается, деловой, – соседка укоризненно покачала головой.

Джок шумно вздохнул и встряхнулся, во все стороны полетели мелкие капли и не успевшие растаять снежинки. Тетя Лиза ойкнула, рассмеялась, потрепала его по макушке и, попрощавшись, захлопнула дверь.

Настя пожала плечами и выкинула странного типа вместе с его кошкой из головы. Тридцать первое, да. Дел сегодня еще куча.

***

Второй раз белая кошка попалась Насте днем. Девушка как раз возвращалась из магазина, когда над головой раздалось приветственное «мяу». Настя взглянула вверх и обнаружила, что часть снега на растущей у подъезда березе снегом вовсе не является.

– И что ты там забыла? – укоризненно поинтересовалась девушка. – Слезай, кис-кис!

Кошка фыркнула и одним невесомым прыжком соскочила с ветки. Легко взбежала по ступеням, остановилась, обернулась на Настю – что смотришь, открывай уже!

– Я к тебе швейцаром не нанималась, – проворчала девушка, прижимая ключ-таблетку к замку. Кошка грациозным облачком вспорхнула вверх по лестнице, села на коврик у своей двери, снова обернулась. Синие глаза смотрели требовательно и, как показалось Насте, насмешливо. Девушка вздохнула и нажала на кнопку звонка.

Дверь распахнулась.

– Теть Лиз, тут… – начала она, подняла глаза и нос к носу столкнулась с новым соседом. – Ой.

– Вы? – удивился парень.

– Мяу, – сказала кошка.

Сосед посмотрел вниз и издал мученический стон:

– Бель, ну что такое?! Как ты…

– Она на дереве сидела, – подсказала Настя. Кошка с независимым видом проскользнула в квартиру мимо хозяина.

– Спасибо, – буркнул тот и захлопнул дверь. Из квартиры донеслось приглушенное: «Я же просил закрыть форточку!»

– Пожалуйста, – сказала Настя закрытой двери и медленно пошла вверх по лестнице.

Странная кошка.

***

– Да, мам, конечно, и елку нарядила, и салаты нарезала. Ну как, президента послушаю и спать лягу. Почему одна, Джок со мной. Ой, ну не начинай. Ага, хорошо. И тебя с наступающим.

Настя потерла уставшее от телефона ухо. До нового года оставалось полтора часа. За окном то и дело взрывались фейерверки, в доме напротив задорно перемигивались огоньками праздничные гирлянды. Мама, конечно, переживает – сама мысль о том, что дочь будет встречать новый год в одиночестве, едва не заставила ее бросить все и приехать – ну и что, что четыреста километров, это же семейный праздник! Еле удалось отговорить. Увы, работа под конец года навалилась не только на племянника тети Лизы и сама Настя приехать к родным не успевала никак.

– Ну и ничего, отметим вдвоем, – пробормотала Настя, отставляя в сторону миску с салатом. Оливье Джок любил не меньше, чем она, а мандарины – даже больше. – Да, малыш?

Тишина.

– Джок?

Настя обернулась, но на кухне, кроме нее, никого не было. Зато из коридора послышалось поскуливание и странное царапанье.

– Эй, ты чего?

Джок при виде хозяйки слегка приподнял голову и тут же снова уткнулся носом в порог.

– Мяу, – донеслось из подъезда.

Настя открыла дверь, уже зная, кого увидит.

Белая кошка сидела на коврике и нахально щурилась.

Джок немедленно высунул нос на лестничную площадку. Кошка с легкостью увернулась от приветственного обнюхивания и отскочила в сторону. Обернулась, призывно мяукнула; Джок восторженно тявкнул и, когда гостья легкими прыжками понеслась вниз по лестнице, рванул следом.

– Джок!

Настя, путаясь в тапочках, бросилась за ними. Ну вот ведь глупое животное, куда его понесло? А эта… провокаторша хвостатая, она сквозь стены ходит, что ли?! И когда уже хозяин научится за ней следи-и-и-ть!..

На последних ступеньках она все-таки споткнулась, пальцы соскользнули с перил, и Настя с размаху впечаталась во что-то мягкое. Мягкое охнуло, поймало Настю за плечи, не давая упасть, и оказалось… Ну конечно, племянником тети Лизы.

– Вы?! – ахнула Настя, выпрямляясь так резко, словно не она свалилась на бедного парня с лестницы, а он на нее набросился из-за угла. – Вы вообще за вашей кошкой следите? Я ее уже третий раз сегодня вижу, а если она вот так на улицу выскочит и под машину попадет?!

– Вам-то что за дело до моей кошки? – возмутился парень. – Лучше на собаку намордник наденьте, и вообще…

Что «вообще», Настя не узнала. Джок издал недовольное «ф-ф-ф-фр-р-р-р-р-р-р», сосед машинально шагнул назад, уткнулся спиной в дверь…

Щелкнул замок.

Парень замер, обернулся, безуспешно подергал ручку и так тоскливо вздохнул, что Насте стало его жалко.

– Ну что, добегалась, дура ты пушистая? – обреченно спросил он, поворачиваясь к кошке.

За спиной послышалось сухое шуршание, сосед удивленно округлил глаза, и Настя тоже обернулась.

Джок лежал на ступенях и облизывался. Маскироваться он и не думал, наоборот, встопорщил спинной гребень, расправил крылья, вытянул хвост, чтобы ни у кого уж сомнений не возникало – перед ним настоящий, всамделишный дракон. Чешуйчатый, темно-зеленый, с кирпично-красной грудью и таким же гребнем. Длиной ровно от лестничной площадки до двери подъезда.

В первую секунду Настя удивилась. Джок редко принимал истинное обличье, а чтоб при посторонних – так и вовсе впервые. Во вторую секунду она удивилась еще больше.

Белая кошка пропала.

Дракон цвета лунного камня вытянулся на лестничном пролете между первым и вторым этажами. Он, вернее, она была чуть поменьше Джока, но кроме цвета и размера особенной разницы между ними не было. И эти двое явно вознамерились познакомиться поближе.

Зеленый дракон потянулся носом к новой знакомой, та фыркнула, но позволила себя обнюхать. После чего с кошачьей грацией развернулась, сжалась в комок и прыгнула. Настя рефлекторно съежилась, ожидая удара и звона стекла, но бывшая кошка, похоже, и впрямь умела ходить сквозь стены. Джок издал басовитое мурлыканье и прыгнул следом. За окном в свете фонаря мелькнул длинный хвост.

– А тетя Лиза только утром придет, – отстраненно сообщил сосед, не отрывая взгляда от стены, сквозь которую удрали драконы. – Она к подруге на праздник пошла.

– А у меня три килограмма мандаринов и тазик оливье пропадают, – тем же тоном отозвалась Настя. – Может, зайдешь?..

– Ночью к незнакомой девушке?

– Настя.

– Степан.

– И торт. Шоколадный.

– Уговорила.

***

Они сидели у открытого окна и вглядывались в праздничную ночь. Погода была совершенно новогодней, метель закончилась, куранты отгремели, и народ высыпал на улицу запускать фейерверки, совершенно не догадываясь о том, что где-то над городом кружат два дракона.

– А как он у тебя появился? – спросил Степан, поправляя на плечах плед – за кошкой он опять выскочил в майке и шортах, даже тапочки забыл.

– Обычно, – Настя пожала плечами. – Шла домой, подхожу к подъезду, слышу – скулит кто-то…

Кто-то оказался щенком, грязным, тощим, с огромными грустными глазами. Январь, мороз, метель – ну разве можно было оставить его замерзать? Отмытый и накормленный, щенок перестал скулить, доверчиво уткнулся носом в ладони спасительницы, и та поняла, что выгнать это чудо не сможет.

Щенка пришлось возить по ветеринарам, лечить от простуды, ставить прививки. Попытки найти прежних хозяев успехом так и не увенчались. Три месяца Настя возилась с найденышем, а однажды тот взял – и распахнул крылья…

История Степана и Белки, вернее, Анабель, была в чем-то похожей. Приятель подарил девушке котенка, той подарок не понравился, зверюшку пришлось срочно пристраивать в добрые руки… и самыми добрыми оказались руки Стёпки.

– Она уже три года со мной живет – и никогда не убегала, вот честно. А сегодня – не знаю, что на нее нашло… хотя теперь знаю, – парень смущенно хмыкнул. – Ты извини, что накричал утром, перепугался – вдруг и правда под машину… Умом-то понимаю, что скорее машина перевернется, но все-таки…

Он улыбнулся, и Настя отметила, что улыбка у него приятная. И вообще, при близком рассмотрении сосед оказался вполне симпатичным. Настя улыбнулась в ответ, потом тревожно взглянула в окно.

– Они ведь вернутся, правда?

– Конечно. У Белки в прошлом году был… кавалер, тоже в новогоднюю ночь. Его хозяин много чего знает о них, интересный мужик. Он сказал, что драконы на самом деле очень сильные – и волшебные, даже детеныши. Такое материальное воплощение доброй сказки, – он усмехнулся. – Знаешь, они ведь только притворяются маленькими несчастными зверюшками, ищут людей… ну, вроде как с добрым сердцем. А когда находят своего человека, помогают ему, приносят счастье… – Степан вздохнул и облокотился на подоконник, вглядываясь в ночное небо. Грохнуло, свистнуло, рассыпались над домами алые искры. – Я никому не говорил, но… я тогда только из армии вернулся, а мне с порога новость – мол, девушка твоя замуж вышла. Ну, я психанул, собрал вещи и уехал из города. Если бы не Бель, спился бы, наверное, или еще чего хуже.

Он умолк. Настя сочувственно покивала. Джок тоже появился в ее жизни очень вовремя – она пару месяцев как приехала в город, по работе перевели. Ни друзей, ни знакомых, хоть волком вой. Не спилась бы, конечно, но… девушка передернула плечами, и Степан, заметив это, поднялся.

– Давай уже закроем, – предложил он и потянул Настю от окна. – Они и сквозь стену пройдут, а у тебя губы посинели.

– Неправда.

– Правда. Вот вернется твой дракон и съест глупого рыцаря за то, что не уберег его принцессу от простуды.

Он картинно завернулся в плед, словно в плащ, и за неимением меча взмахнул чайной ложечкой. Настя рассмеялась и соскочила с подоконника.

– Значит, нужно срочно напоить замерзшую принцессу горячим чаем.

– Легко, если принцесса расскажет, где именно в ее замке найти чай.

Чай нашелся, а к нему – торт, печенье, шоколад, бутерброды и традиционный тазик салата. Как раз тот запас еды, чтобы сидеть всю новогоднюю ночь возле мерцающей огоньками елки, болтать, смеяться, рассказывать истории и придуманные тут же сказки…

***

Насте показалось, что она всего на пару секунд прикрыла глаза, а когда открыла, за окном уже начало светать. Рядом в кресле сопело, положив голову ей на плечо, что-то большое и теплое.

Лохматый бело-коричневый пес и пушистая белая кошка спали на ковре под елкой, свернувшись в один уютный клубок.

Они приносят счастье, вспомнила Настя сквозь сон. Стёпка зашевелился, зевнул и накрыл ее краем пледа и своей рукой.

– А в новогоднюю ночь рождается новый дракон, – сонно пробормотал он. – И отправляется на поиски…

Настя глянула в окно. Значит, где-то там, на заснеженных улицах города, появился крошечный котенок. Или щенок. Юное, невероятно доброе и мудрое создание, которое ищет своего человека.

А где-то ждет одинокий, несчастный, но добрый и заботливый человек. Которому жизненно необходим свой дракон.

Или котенок.

Или щенок.

Скоро они встретятся и будут жить долго и счастливо.

Как в доброй сказке.

Настя улыбнулась и закрыла глаза.

По эту сторону границы

В день Середины зимы над Драконьей башней вновь засияли огни.

Этот день считается праздничным. За три дня к башне съезжаются люди – жители города, что раскинулся неподалеку, и деревень, ютящихся на побережье, скотоводы с отдаленных пастбищ и странствующие охотники. В небе играют цветные сполохи – алые, зеленые, синие, – вокруг шатров загораются костры, а женщины, надев лучшие наряды, танцуют зимние танцы, веселые, быстрые. И звенят браслеты и ожерелья, развеваются на морозном ветру косы и ленты, и пронзительные голоса скрипок прославляют Хозяйку Зиму.

А в последний, самый короткий день старейшая из Провидиц называет имя той, что отправится к дракону.

Родная моя… Всего два дня прошло, а кажется, будто целую вечность назад у главного костра прозвучало твое имя. Ты вцепилась в мою руку, так крепко, что пальцы побелели, а дикий зверь, что живет в душе каждого охотника, выл и рычал, пытаясь вырваться из моей груди наружу, раздирая когтями мое сердце.

Но ты не дала ему выйти. Ты всегда была мудрее меня, моя серьезная девочка с ласковой и немного грустной улыбкой. Если бы не твое слово, я бросился бы вперед, и меня убили бы, пристрелили, как бешеного пса. А ты отправилась бы к дракону, чтобы вернуться через год – седой, истощенной, с порезами на руках, с даром ясновидения. Тебя ждало место в Совете Провидиц, власть, почет, уважение.

Но ты плакала всю ночь. А я сидел рядом, обнимал тебя, вдыхая запах твоих волос, такой родной, такой знакомый. Молчал, бестолковый и беспомощный перед твоими слезами.

Зачем они выбрали тебя? Возле этих костров немало женщин, мечтающих о даре и месте в Совете – и среди совсем юных девчонок, и среди почтенных матерей семейств. Они вьются вокруг шатра Провидиц в те дни, когда Совет принимает решение о новой жертве, ждут, надеются. Их не отпугивает ни дракон, ни год в заточении, ни то, что девять из десяти умирают в первый год после возвращения.

Драконья кровь принимает не всех.

Зачем ты им? Ты, тонкая, хрупкая, светлая. Ты учишь детей – музыка не помогает выживать в нашем холодном мире, и кое-кто думает, что нет толку от этих занятий. Но дети все равно тянутся к тебе. И я сам не могу думать о плохом, когда слышу твою скрипку. Могу лишь сесть у твоих ног – и слушать, завороженный, зачарованный, как смычок выводит Песню Зимы.

Ты держалась лучше всех – тогда, на последнем пиру, который по традиции должен был быть праздничным. Твои подруги прятали слезы и пытались поздравлять. Твой отец, с трудом подбирая слова, говорил о чести и долге, а голос его дрожал: он в один миг постарел, когда узнал. Твоя мать плакала. Она так хотела внуков, но у Провидиц не может быть детей.

А ты улыбалась – так ласково, как только ты и умеешь. И утешала их, и уговаривала подождать, и обещала, что вернешься. Но я видел твои глаза, и отчаяние в них, ты так не хотела уходить, и боялась, что тебе не позволят взять скрипку…

Светлая моя, все так любят тебя.

А меня – только ты.

Твоя мать впервые за три года обняла меня, и назвала сыном, и рыдала, когда я сказал, что пойду вместо тебя.

Она сумела принять меня ради тебя. Кто я? Охотник, одиночка, изгой без роду и племени. Все, что я умею – стрелять без промаха, в оленей ли, в снежных ли волков, в ледяных людей, что порою спускаются с гор бешеными ордами, чтобы убивать – или умирать от моих стрел. У этих дикарей тоже красная кровь. И я знаю, что за глаза свои же зовут меня убийцей. Еще говорят, что мой лук зачаровали духи ледяных гор – и каждая душа, пронзенная моей стрелой, достается им. Они боятся меня – но не ты.

Двадцать шкур снежных волков принес я твоему отцу, когда пришел просить твоей руки. Все думали – откажешь, а ты – согласилась.

Потому, что полюбила.

Разве был я достоин тебя? Я любовался тобой, как снежинкой на ладони, боясь потревожить неосторожным вздохом. Но ты сумела приручить зверя в моей душе, своей лаской, своей нежностью.

И все, что я могу сделать для тебя сейчас, я сделаю.

Я шел к Драконьей башне, сквозь метель, по колено в снегу. Мороз обжигал лицо, а ветер, казалось, пел голосом твоей скрипки и толкал в спину – иди же, скорей! И я шел, сжимая рукоять кинжала, готовый убить любого, кто посмеет встать на моем пути.

Странно, но никто так и не попытался меня задержать. Может быть, боялись тех сказок, что когда-то сами сочинили обо мне. А может быть, они просто надеялись, что дракон сожрет меня, и дело с концом?

Боялся ли я? Тогда – нет. Я и не соображал ничего, меня гнали вперед ярость и ненависть. Смешно, но когда я шел по заснеженному полю сквозь ночь, я и сам был готов сожрать хоть Совет в полном составе, хоть дракона – если эта тварь посмеет хотя бы подумать о том, чтобы причинить тебе боль.

У подножия башни всегда, даже в самый лютый мороз, клубится густой туман. Он расступился, когда я подошел ближе, словно приглашал войти. И странная, круглая дверь раскрылась лепестками, как диковинный ледяной цветок, и вспыхнули светильники, озаряя голубоватым дрожащим сиянием длинный коридор с гладкими белыми стенами. Я шагнул вперед, и дверь закрылась за спиной.

Я знал, что меня ждут. Я больше не верю в богов – если бы они и вправду были, твое имя не было бы названо. И я шептал его вместо молитвы, пока шел, думая, что иду на смерть.

Новая дверь распахнулась передо мной, и я на миг ослеп от яркого света, заливавшего круглый зал. А потом я увидел дракона. Огромного, крылатого, покрытого тусклой чешуей цвета старой бронзы от кончика носа до кончика хвоста. За окнами позади него наливалось алым закатное небо, солнце палило нещадно, и сами камни, казалось, оплавлялись под его лучами. А у меня за спиной бушевала метель, и окна были засыпаны снегом до середины.

Я был готов нападать или защищаться, но дракон опустил голову ко мне, и я застыл, завороженный переливами огня в глубине его добрых, умных глаз. Кинжал выскользнул из пальцев, упал на пол со звоном, и я знал, что моя рука не поднимется на это создание.

Потом я услышал его голос. Он шел со всех сторон сразу, а может быть, звучал внутри моей головы. Он был рад мне. Намного больше, чем череде женщин, которых год за годом направлял сюда Совет, в надежде, что, выпив драконьей крови, они получат дар, а дракон, получив их кровь, даст нашему холодному миру еще немного тепла.

Наш мир замерзает, родная. Ты и сама это знаешь. А мир драконов давно сгорел бы, такова сила его солнца. Но драконы мудры. И одному из них удалось совершить почти невозможное – разорвать границу между двумя мирами и выпустить жар злого солнца, чтобы обогреть им нашу холодную землю.

В том месте, где два мира соприкоснулись, драконы выстроили башню. А чтобы крепче привязать наши миры друг к другу, два стража, человек и дракон, добровольно вошли в нее и перешли границу, зная, что никогда не смогут вернуться обратно.

Дракон сложил крылья, и за прозрачной стеной, делившей зал надвое, я увидел странное, высокое ложе. На нем, накрытый стеклянным куполом, спал человек. Бледная кожа его казалась похожей на тонкий лед, и сквозь нее было видно каждую жилку, а воздух над ложем дрожал и светился.

Больше двухсот лет Драконья башня хранила равновесие между мирами. Но драконы бессмертны, а люди – нет. И даже драконья кровь, дающая человеку силы и здоровье, не может дать вечную жизнь.

А еще у людей слишком короткая память.

Человек за прозрачной стеной умирает. Он давно умер бы, но магия драконов бережет его сон до того дня, когда появится новый страж. Глупо и странно вышло – дракон хотел просить помощи у людей, но его не поняли. И вместо одного мужчины отправляли год за годом женщин. Дракон поил их своей кровью, чтобы они сумели выжить здесь и вернуться. А они отдавали взамен свою – чтобы дать человеку за стеной прожить еще немного.

И ни одна из них не сказала людям правды. Почему? Может быть, они и сами со страху не поняли, что нужно дракону. А может быть, желание стать Провидицей, жажда власти и почета затуманили разум настолько, что удобнее оказалось придумать новую сказку.

Но сегодня все закончится. Драконам нужно мое согласие, чтобы заменить стража по ту сторону границы – и я дал его, не задумываясь. Я так надеялся, что тебе никогда не придется появляться здесь.

А ты пришла вслед за мной. Сбежала тайком, как и я сам, отважная моя. Обессиленная, замерзшая, ты лежала у меня на руках, а я прижимал тебя к себе, пытаясь согреть, звал по имени и впервые в жизни не знал, что делать. Если бы не дракон, ты бы умерла.

Но драконья кровь творит чудеса. Он сказал, что достаточно одного глотка – и я вливал странную темную жидкость в твои губы, осторожно, по капле. Он обещал, что ты будешь жить – ты и дитя, которое ты носишь.

Ты ведь и сама не знала. И Совет не знал, иначе бы тебя не выбрали. И ты ни за что не согласилась бы вернуться домой без меня. Но наш ребенок не выживет здесь. И тебе придется уйти.

Зачем ты пришла, упрямая моя? Нет, не говори, я и сам знаю, что ты слишком любишь меня, чтобы отпустить. Ты всегда верила, что я особенный, что я герой – и я стану им ради тебя. Я никогда и ничего не боялся – ни в схватке с ледяными людьми, когда каменное копье вонзилось в дерево на ладонь правее моей головы, ни в лесу, когда стая снежных волков взяла мой след. И сейчас я сделаю то, что должен.

Ты все-таки взяла с собой скрипку. Ты играешь для меня в последний раз, а я сижу на полу, обняв твои колени, и изо всех сил стараюсь запомнить – твою музыку, твое тепло, твой запах. Дракон подходит ближе, с еле слышным шелестом ложится рядом с нами, и от его чешуи пахнет железом и сухой травой. Кажется, он тоже любит музыку. Думаю, мы с ним поладим.

Но время уходит, а тот, за стеной, долго не протянет. Тебе пора идти, пока я еще здесь, в этом мире, и могу обнять тебя на прощание. Я целую тебя в последний раз, долго, жадно, чтобы запомнить вкус твоих губ на ближайшие двести лет. А потом стою, прижавшись к холодному оконному стеклу лбом и ладонями, и смотрю, как ты уходишь – крошечная фигурка на белом поле. И теперь, когда тебя уже нет рядом, можно кричать и бить кулаками о стены, и хочется то ли плакать, то ли напиться, чтобы заглушить боль и тоску.

Дракон молчит, и я благодарен ему за это.

Граница между двумя мирами дрожит и немного светится, и обдает жаром, когда я подхожу к ней вплотную. Кубок с драконьей кровью ждет меня, и я выпиваю залпом густую ледяную жидкость с привкусом железа и карамели. Дракон легонько подталкивает меня крылом в спину, и я понимаю, что пора идти. Я делаю вдох – и шаг. Вперед.

В первый миг меня обжигает, и тут же обдает жгучим холодом, а в кожу словно впиваются мириады игл – изнутри. Невидимые лучи, исходящие от границы, не опасны для тех, кто пил драконью кровь, но и она не избавляют от боли. Я кричу в голос, ноги не держат, и я падаю – на пол другого мира.

Пути назад больше нет.

Страж открывает глаза и улыбается тонкими бескровными губами. Он уже не может говорить, но дракон слышит его мысли – и передает мне благодарность и пожелание удачи.

А потом человек делает последний вдох – и выдыхает, и вместе с воздухом из тела уходят последние крохи жизни. Прозрачный купол над ним затуманивается, ложе с мертвым телом медленно опускается в пол, а потом выплывает наружу, прямо сквозь стену. Все давно решено, его похоронят там, в мире драконов. Я подхожу к окну и вижу, как они собираются, странные, изящные, похожие в свете злого алого солнца то на языки пламени, то на струи жидкого металла, а то и вовсе на полупрозрачные тени. Ложе вдруг вспыхивает белым пламенем и сгорает, и белый пепел летит по ветру, а дракон за моей спиной издает низкий, гулкий звук, от которого мурашки бегут по коже.

Они были друзьями двести долгих лет. И теперь моя очередь молчать.

Новое ложе уже выросло из пола металлическим бутоном, гостеприимно распахнуло лепестки, и я осторожно опускаюсь на белое покрывало. Драконья кровь изменит меня, и когда я проснусь, то уже не буду больше человеком.

Прощай, солнечная моя. Я останусь здесь, хранить наш мир от холода. А ты будешь хранить память обо мне. Ты расскажешь людям правду, и однажды, через много-много лет, кто-то придет сменить меня на посту.

Надо мной сгущается из воздуха прозрачный купол. Пахнет свежей травой. Мир дрожит и расплывается, и на самой границе сна я слышу, как поет твоя скрипка.

Я закрываю глаза.

Мне, наверное, все-таки страшно. Немного.

Но кто-то должен быть по эту сторону границы.

Сплету тебе сон

– Лидка! Спишь, что ли?

Лида поспешно поднимает голову, встряхивает растрепанной челкой: нет, не сплю, как можно! Маргарита Павловна неодобрительно хмурится, выразительным взглядом окидывает стол, нитки, ножницы, горсть бусин, поблескивающих в лучах лампы. Передергивает плечами, велит заканчивать с ерундой – новую партию лекарств сегодня привезли, разобрать нужно. Лида послушно кивает, смахивает бусины и нитки в ящик, прикрывает почти готовый ловец снов журналом и встает.

Ничего, ночь только началась. И осталось-то совсем немного.

Свет в коридоре приглушен, только над постом медсестры горит лампа. Лида идет, проводя кончиками пальцев по запертым дверям палат. В третьей – пятилетние близнецы, Сережка и Саня. Одинаковые рыжие макушки, одинаковые улыбки на одинаковых мордашках – как только мама различает! Бронхит тоже одинаковый, острый, антибиотики, ингаляции…

В четвертой, пятой и шестой – круп, совсем малыши лежат, самому старшему и трех нет. Октябрь, сыро, холодно, так и липнет к детям разная дрянь. Из-за двери слышится сухой хриплый кашель, Лида вздрагивает, закусывает губу и ускоряет шаг. Нужно поскорее разобраться с лекарствами.

Седьмая и восьмая пусты. Лестница уже рядом, но Лида делает еще несколько шагов вперед и останавливается перед дверью девятой палаты. Анечка, десять лет, двусторонняя пневмония. Даже из коридора слышно тяжелое, прерывистое дыхание. Лежит одна – сказала родителям, что она уже большая, а маленькому братику мама нужнее. Лида проводит рукой по двери, решительно поджимает губы и быстро идет к лестнице.

Ночь только началась.

Она возвращается за стол через пару часов. Маргарита Павловна и дежурный врач негромко переговариваются в сестринской, позвякивают ложечки о чашки. Лида прислушивается, не к тихим ночным звукам инфекционного отделения, а к чему-то иному, далекому. Дар у нее слабенький, но его хватает, чтобы понять – в ближайшие пару часов ничего не случится. Значит, можно заняться делом.

Нитки, бусины, круглая деревянная основа. Работа привычна, Лида даже с закрытыми глазами может плести паутинку. Она действительно зажмуривается, наугад тянет из раскрытого пакета бусинку и тянется еще дальше – туда, где в ночном небе над городом парят добрые сны.

Сны мерцают, переливаются, хихикают. Шелестят морскими волнами, звенят весенней капелью, звонко перекликаются целым хором лесных птиц, мурлычут сонными кошками. Пахнут ванилью, и шоколадом, и первой весенней грозой, и печеными яблоками, и любимыми мамиными духами. Лида вдыхает – глубоко-глубоко, стараясь по запаху найти именно тот сон, который…

Анечке в девятой палате добрые сны не снятся. Анечка борется со своей болезнью, маленькая, но такая храбрая! Она верит, что обязательно победит, но силы тают, тают, несмотря на все уколы, ингаляции и фрукты, которые приносит мама. И снится Анечке что-то тяжелое, мутное, порожденное болезнью и ее же питающее…

Но не сегодня.

Лида ловит чужие сны, крошечными кусочками прячет в бусинки, вплетает в паутинку. Сны недовольно колышутся, путаются в пальцах, как нитки, и уплывают – теперь кто-то за всю ночь не увидит ни одного сна, а кому-то приснится лес без деревьев, зато с кораблями, или радужные квадратные облака из мороженого, или синий кофе без воды и чашки, сухой, колючий и хрустящий на зубах. Люди утром проснутся в недоумении и будут рассказывать друг другу – экая чушь приснилась! Лида улыбается, виновато и смущенно, и посылает теплую волшебную благодарность всем, чьи сны она сегодня позаимствовала.

Бабушка Лиды была настоящей феей добрых снов, она и без чужой помощи сумела бы сделать такой сон, чтобы Анечка сразу выздоровела. А Лида может лишь сплести свой сон из кусочков чужих, на время смягчить боль, заставить притихнуть коварную болезнь, дать усталой девочке отдых и новые силы. Этого мало, очень мало, и дар у Лиды намного слабей, чем у бабушки. Но она старается.

Спи, малышка. Пусть тебе приснится море, теплое, ласковое, с горьковатым запахом соли, с привкусом меда, с горячим песком, в котором прячутся пестрые ракушки и гладкие кусочки янтаря. Пусть небо над ним будет бирюзовым-бирюзовым, а в нем парят волшебные золотые драконы и жар-птицы с длинными радужными хвостами. Пусть скользят по волнам легкие парусники, и на самом красивом приплывет к тебе…

– Лидия!

Последний кусочек выскальзывает из пальцев, рвет плетение, рассыпает бусины и едва законченный сон уносится в ночь через открытую форточку. Лида с досадой вздыхает. Маргарита Павловна что-то говорит о дежурстве, о работе, о том, что недопустимо и невозможно, а Лида с тоской думает о том, что ночь скоро закончится, и, значит, сплести для Анечки новый сон она уже не успеет. И строгой начальнице не объяснишь ведь, что не спит она, просто ловить сны с открытыми глазами совершенно невозможно. Не поверит, а то и вовсе сумасшедшей сочтет…

За окнами начинает светать. Лида бездумно глядит в окно, пожелтевшие деревья старого парка окутаны туманом, и сами похожи на чей-то сон. Спать уже хочется…

– Теть Лид!

Она оборачивается. У стола стоит Анечка, тоненькая, бледная, кутается в пушистый халат, смотрит внимательно.

– Что, золотко?

– Теть Лид, а вы волшебница?

Лида хлопает сонными глазами, и вместо привычно-лукавого «Почему ты так думаешь?» с губ срывается испуганное «Откуда ты знаешь?»

– Ко мне тут залетело ночью, говорит, ваше…

Анечка протягивает руку. На ладони сидит убежавший от Лиды сон – пушистая светящаяся бабочка с крыльями цвета моря и песка. Поводит усиками, смотрит на Лиду радужными глазами – соврешь? Или признаешься?

Теперь-то уж какой смысл врать…

– Мое, – вздыхает Лида. – Тебе подарить хотела, а он сбежал.

– Он?

– Это сон. Добрый сон, чтоб ты скорей выздоравливала.

Анечка хрипло вздыхает, подносит бабочку к глазам.

– Красивый… Теть Лид!

– Что?

– А можно… – Анечка оглядывается на коридор, и Лида, сама не зная, как, понимает, о чем думает девочка. Третья палата, четвертая, пятая, шестая…

– Кому?

Девочка сосредоточенно хмурится, потом кивает:

– Туда.

Малышке в пятой – всего четыре месяца, но она идет на поправку. А вот ее мама, переживая о дочке, почти не спит, вымоталась, бедняжка, того и гляди молоко пропадет. Лида кивает, и Анечка осторожно сдувает бабочку с ладони. Сон вспархивает, рассыпая искрящуюся пыльцу, летит, ныряет в дверь. Анечка улыбается и робко глядит из-под ресниц.

– Я тебе еще сплету, – обещает Лида, но девочка мотает головой:

– Лучше научите!

Лида кивает:

– Обязательно. Ночью.

Анечка снова улыбается и уходит, то и дело оглядываясь. Лида тоже улыбается. Сон не помог девочке выздороветь, но разбудил ее собственный дар, и, значит, одной феей в мире стало больше. Анечка теперь скоро поправится, феи микробам не по зубам, и Лида обязательно научит ее всему, что знает сама.

Потому что людям очень нужны добрые сны.

Бюро исполнения желаний

Здравствуй, милок. Ты пришел в Бюро исполнения желаний, да. Чем могу, значитца, помочь? Рыбки тебе? А-а-а, золотая рыбка… дык в декрете она, икру мечет. Давай-давай сюды заявку свою… как это – нет? Я – сотрудник, вишь, надпись на этом… ох, слово мудреное, заграничное… бэйджик, точно. Яга, да, и нынче я твой мен… мин… ме-нед-жер по исполнению желаний, во! Шо значит – помоложе? А в глаз?! Вот то-то, смотри у меня.

Так-с, чагой-то ты хочешь, аж на двадцать пунктов списочек… Ага, ага, так, значит… Ну, ясно, все как у всех, ничо сложного. Только зелье надо варить, мил человек. Долго, конечно, у меня ж таких как ты – знаешь, скока?

Что? Какой джинн? А, этот. У него техосмотр лампы, это до конца недели. Почему-почему, по кочану! Джин – из Персии, лампа – оттуда же, а ты знаешь, сколько бумажек надо оформить, чтоб сначала туда, а потом еще и оттуда? Да чтоб еще ракетой не шмальнули по дороге? Вот-вот.

Так, зелье… ставлю тебя в конец месяца, и радуйся, что мне жучиные глаза вовремя завезли да дохлых кошек со скидкой купила, оптовую партию. Зелье-то? Пить, конечно. Ну как сколько, по стакану на каждый пункт. Да ты не боись, не боись, я без заказу не травлю никого. Может, только Кощея, раза два, ну или три. Перепутала сослепу бутылки, с кем не бывает. Да шо ему сделается, он же все равно бессмертный, хе-хе.

Шо значит – не хочешь? А хто ж тебя спрашивать будет, милок? Ты заявку подал, я обязана ее удовлетворить. Мы организация сурьезная. Вот наварю цельный котел и буду удовлетворять, прям по списку, начиная с…

Что говоришь? Заявку забираешь? А ты правила-то читал, яхонтовый мой? Вот те самые, что мелким шрифтом. Мы тебе заявку только в одном случае возвернуть могем – ежели дашь письменное обязательство все желания исполнить самолично. Как-как, вот этими самым ручками. И дом построить, и на агрегат свой заморский, яблочный, заработать, и повышения на работе добиться – все сам. Жена? А что жена? Али не знаешь, что делать, чтоб баба ласковая да любящая была? Ну так я тебе по секрету скажу, есть у меня еще зелье, из моченых тараканчиков да свежего козьего… Тоже пить, верно. Не хочешь? Точно? Ну как знаешь.

Пиши тогда – я, такой-то, обязуюсь… вот-вот, как на образце, и весь списочек свой, по порядку. Конечно, будем проверять, а как же, у нас строго. Желаний неисполненных быть не должно. Другие загадать хошь? Ну, милок, ты уж определись. А то списочек накатал, вынь да положь, потом передумал, а я ж на работе, между прочим, и даже съесть тебя, пакостника, не могу… Куды в обморок? Ох, шо ж за люди пошли…

Иди уже, болезный. И смотри, не забудь – ты обещал, весь списочек до конца года. Уж не ленись, уважь бабушку. А то сожру ж с потрохами, тудыть тебя.

И как там… да, спасибо, шо воспользовался услугами нашего бюро.

Цветочки

– Весна наступила, – задумчиво говорит Ленка, глядя в окно. За окном еще никакой весны и в помине нет, но Ленка так соскучилась по теплу, что легко представляет вместо сугробов зеленую траву и цветы. Цветов-то как хочется…

– Угу, весна, – Макс рассеянно смотрит на телефон. Что-то там было такое, с весной связанное… А, точно, позвонить Чибисову по поводу летней резины, а то в прошлом году на две недели очередь была. – Все, солнце, до вечера, я побежал.

Макс целует жену в щеку, подхватывает сумку и ключи от машины и уносится на работу.

Ленка легонько вздыхает.

Вечером после ужина Макс обнаруживает на рабочем столе своего компьютера новую картинку, вместо соснового бора – пышный букет в корзине. В ответ на его вопросительный взгляд супруга пожимает плечами:

– Надоела зима. У меня в организме острая нехватка тюльпанов.

Макс хмыкает и разворачивает поверх букета окно с онлайн-игрушкой. Ага, весенние акции начались, амулеты со скидками! Ну, теперь держитесь, игровые монстры!

Тюльпанов не хватает. Они прорастают сквозь стены картинками в рамках, украшают вышивкой салфетки и скатерть, выглядывают из-под покрывала рисунком на постельном белье.

– Однако, дизайн, – удивляется Макс, оглядывая квартиру. – На ужин, надеюсь, не тюльпаны?

Ленка вымученно улыбается. Дурак бестолковый, неужели вот совсем-совсем непонятно?..

Тюльпаны проявляются на кружках, тарелках, полотенцах, любимое домашнее платье заросло цветами. Ленка заплетает волосы, и тюльпаны сами собой возникают между пальцев, вплетаются в косу…

Макс открывает дверь и настороженно замирает на пороге, окидывая жену встревоженным взглядом. Обои в тюльпанах, ковер в тюльпанах, плафоны люстры изогнулись, расправились лепестками…

– Солнышко, – осторожно окликает он, не отпуская дверной ручки, – а ты мне сказать ничего не хочешь?

Да что ж такое!..

Ленка в сердцах топает ногой:

– А что, незаметно?!

По полу и стенам проходит рябь.

В следующую секунду тюльпаны начинают расти по-настоящему, сквозь ковер, сквозь обои, сквозь Ленкины ладони, зеркало взрывается цветочными стрелками, дверь покрывается зелеными ростками, даром что стальная, а не деревянная…

«Жалобу производителю напишу», – зачем-то думает Макс, выскакивает на лестничную площадку и бежит вниз, перепрыгивая через две-три ступеньки.

Возвращается он через пятнадцать минут. Опасливо топчется у входной двери, но открыть сам не решается, нажимает кнопку звонка.

Дверь, снова нормальная и стальная, распахивается.

– Ой, какая прелесть! – восхищается Ленка, принимая огромный букет тюльпанов – алых, сочных, пахнущих свежей зеленью и весной. – Какой ты у меня молодец! И как только догадался?..

Макс облегченно вздыхает и вслед за женой входит в квартиру. Как-как… Жить очень хотелось.

Ленка, счастливая и сияющая, сидит за столом, время от времени зарывается носом в букет и блаженно жмурится. С тарелок тюльпаны уже пропали, на салфетках – выцвели с алых до бледно-розовых.

– Обои оставь, – просит Макс. – Завтра шефу покажу, классный рисунок вышел. И это, солнц… А давай ты мне в следующий раз просто словами скажешь, мол, милый, купи мне цветочков. А? А то я ж с твоими намеками поседею раньше времени.

Ленка хихикает, встает, целует мужа в макушку и идет заваривать чай, попутно разгоняя тюльпаны с чашек и мебели.

А никто и не обещал, что семейная жизнь – это просто.

Особенно – с настоящей ведьмой.

Веселая Адель

Самая старая таверна в нашем городе зовется «Веселая Адель». На вывеске ее изображена пышногрудая рыжеволосая красавица, в обеих руках сжимающая по большой кружке эля. И эль здесь, надо сказать, весьма неплох.

Откуда взялось название? Если так уж интересно, зайдите да спросите у рыжего верзилы за стойкой, правду ли говорят, что его прапрабабка на спор перепила великана. И если у хозяина будет хорошее настроение, он поведает вам прелюбопытнейшую историю…

В те давние времена таверна еще носила имя «Великаний угол», а собирались тут все больше рыбаки да охотники. Эль тут и в те далекие времена, сказывают, подавали отменный. А еще больше, чем эль, привлекала внимание гостей красавица Адель, дочка хозяина.

Ей тогда только-только минуло семнадцать весен. Собой была хороша – да не то слово, что хороша, первой красавицей в городе считалась! Стан тонкий, грудь высокая, кудри рыжие до пояса, а уж улыбка!.. Сватались к ней, конечно. Да никто по сердцу девице не пришелся, а папаше и тем более – тому-то хотелось в зятья не охотника, не рыбака, а человека солидного. Только солидным людям-то на кой невеста почти без приданого, пусть даже и раскрасавица? А надо сказать, что после смерти хозяйки, матушки Адели, дела в таверне шли не так чтобы уж очень хорошо. Начали уже и долги потихоньку копиться…

Адель выглянула из кухни, окинула быстрым взглядом полутемный зал. Гости давно разошлись, и только старый, проверенный партнер отца, виноторговец Гийом, еще составлял компанию подвыпившему хозяину. На стойке перед ними в ряд выстроились шесть бутылок из темного стекла – гость пришел со своим угощением.

– Э, старый ты лис! – отец стукнул пустой кружкой о стойку, сам пошатнулся, но на стуле усидел. – Сам знаешь, какие тут у меня дела!

Девушка вышла в зал, быстро улыбнулась обоим и принялась за уборку. Раньше этим занималась Жаннет, но на прошлой неделе ушла и она – у отца не было денег, чтобы рассчитываться с прислугой. Теперь в таверне оставались лишь он сам, Адель да старуха кухарка, которой и идти-то было некуда.

Девушка принялась собирать со столов посуду, краем уха прислушиваясь к беседе у стойки.

– Сам знаешь, времена нынче… – хозяин развел руками, не находя слов. Собеседник согласно икнул:

– И не говори, друг… Куды ж деваются только эти деньги? Вроде раз – есть… – он вынул из кармана монетку, покрутил в пальцах, но ловкости у пьяного поубавилось, и медный кругляшок выскользнул из руки, со звоном покатился по полу. – А вот раз – и нету…

Адель подобрала подкатившуюся к ногам монетку и протянула владельцу. Тот расплылся в слащавой улыбке, но девушке было не до общения. Она ловко подхватила уставленный кружками и тарелками поднос и скрылась в кухне. Надолго, впрочем, она там не задержалась – вернулась с метлой и принялась мести пол в зале, то и дело с неудовольствием ловя на себе взгляд Гийома.

– Рррраз – и нету… – пьяно кивнул отец. – Да мне-то самому что – много надо? Не-е-е-ет… У меня вон, – он мотнул головой, указывая на дочь. – Ее и кормить, и одевать, и еще чего… Вишь, какая выросла?

– У, я тя понимаю… – виноторговец хлопнул приятеля по плечу. – Своих трое… было, замуж отдал. Пущай теперь у их мужей головы болят! – он расхохотался и приложился к кружке.

Адель выбросила сметенный мусор и ушла обратно в кухню. Осталось перемыть посуду, и можно спать. А отец – тот еще посидит. Он жаловался на нехватку денег все чаще, да и пил, признаться, тоже все больше. С Гийомом, с тем лавочником, или по-простому, с охотниками. А то и вовсе в одиночестве сидел над кружкой, глядя на портрет покойной жены и утирая бородой пьяные слезы…

– Так и я б – замуж… – донеся до девушки тяжелый отцовский вздох, а за ним – бульканье наполняемой кружки. – Да только кто ж ее… без приданого-то?

– Приданое-то у нее о-го-го, – многозначительным шепотом возразил виноторговец. – И спереди – во, и сзади…

– Я те как дам щас! – грозно вскинулся хозяин. – И по переду, и по заду! Много таких, охотничков… У меня все строго, до свадьбы – ни-ни! А то вьются тут… сами – голытьба, а все туда же…

– Ну да ты что, друг, я ж с понятием… – забухтел гость. – Я ж того…

Адель вздрогнула и едва не выронила из рук кружку, которую мыла. Это с каким же таким понятием явился нынче старый Гийом?

– С каким еще… понятием? – озвучил тот же вопрос отец.

– С тем самым, – виноторговец многозначительно помолчал. – Сам же знаешь, Марты моей уже два года как нет… А без хозяйки в доме как? А никак! Ты видел, какой у меня дом?!

– Видел.

– Во-о-от! Жены нет, дочки – замуж повыскакивали, совсем отца забросили… Сижу один, как… как… не знаю, как кто!

– Ну и че? – не понял намека отец. Он их и стрезву не всегда понимал, а теперь и подавно. А вот Адель – поняла. Она замерла, не замечая, как с мокрых рук на юбку капает вода.

– Ну и то! – Гийом тоже стукнул кружкой по стойке. Не рассчитал силу, и Адель услышала жалобный звон разлетевшихся по полу черепков. Собеседники примолкли, потом до девушки вновь донесся голос гостя:

– Ты не подумай что… Я ж не такой уж и старый. Я ее уважать буду, беречь, ты ж меня знаешь! Не обижу уж! Да и с тобой сподручней будет – неужто я да собственному тестю цены не скину?! И приданого мне не надо, я ж понимаю все…

Некоторое время отец молчал, размышляя. «Не соглашайся!» – мысленно взмолилась Адель. Она оперлась руками на стол, до боли в пальцах схватившись за его край. Замуж за Гийома?! Да он же отца старше! А какие слухи ходят о том, почему служанки в его доме надолго не задерживаются…

– Любишь ее?! – вдруг с надрывом вопросил хозяин.

– Люблю! – с пьяной уверенностью ответил гость. – Вот те крест!

– Добро… – отец стукнул по стойке кулаком. – Дочка! Дочка, поди-ка сюда!

Ну уж нет. Адель на цыпочках прокралась к двери, на ходу стягивая с себя старый фартук. Дверь открылась бесшумно – не зря с утра смазала петли, как чуяло сердце…

– Адель! Доченька! – снова позвал отец. – А, видно спать уже ушла. Ну да ладно, завтра обрадуем…

Ночной воздух, пахнущий липовым цветом, прохладой обдул разгоряченное лицо девушки, когда она вышла на задний двор таверны. Прикрыв за собой дверь, Адель секунду постояла, бессмысленно глядя перед собой, потом бесшумно всхлипнула и, прижавшись к стене спиной, сползла по ней в мокрую от росы траву. Отдал! И за кого – за старикашку богатенького! Да, дела идут не очень, но так-то – зачем?! И ведь не возразишь отцу…

Передняя дверь скрипнула. Друзья с шумом вывалились на крыльцо, распрощались, и Гийом, фальшиво насвистывая, двинулся по дороге домой. Дверь хлопнула, видимо отец вернулся назад. Через приоткрытое окно Адель слышала, как он, мрачно бурча под нос, бродит по залу, невесть зачем двигая стулья. Затем он снова позвал ее по имени, ответа не дождался и, шумно выругавшись, ушел, наконец, в свою комнату.

Адель осталась сидеть у задней двери, прислушиваясь. Наконец, из окна сверху послышался отцовский храп. Девушка встала, безуспешно попыталась стряхнуть с намокшего подола прилипшие травинки и повернулась к двери, чтоб войти в дом. Но не вошла – ударила кулачком по нагретым за день доскам, уткнулась в них лицом и горько зарыдала.

Сколько времени она проплакала – Адель не знала. Пришла в себя она лишь тогда, когда почувствовала на своем плече чужую руку. Почувствовала, испугалась – а вдруг Гийом вернулся?! – и отскочила, как кошка.

Но это был не Гийом.

– Прости, не хотел тебя пугать, – виновато произнес мужской голос, показавшийся девушке знакомым. А когда мужчина шагнул вперед, в пятно лунного света, она узнала и лицо.

Это был Жан, молодой охотник, частенько заходивший по вечерам в «Великаний угол». Отец относился к нему с пренебрежением – мальчишка, неизвестно кто, неизвестно откуда. А сапоги, сразу видно, старые, штаны и куртка потертые, рубашка в латках. Поговаривали, что живет он в шалаше в лесу, потому что денег на жилье в городе нет. Впрочем, за еду и эль Жан платил исправно, а оружие его, – уж Адель в этом разбиралась, насмотревшись на охотников, – было качества отменного и содержалось в порядке. А еще замечала Адель взгляды, которые бросал на нее молодой охотник, задумчивые и мечтательные. Другие посетители смотрели с жадностью, с азартом, будто тут же взглядом и раздевали, а вот Жан – он просто ею любовался.

Да и она любовалась – украдкой, и вряд ли он сам подозревал о том. Полюбоваться было на что – статный, высокий, кудри темные до плеч, а сами плечи широкие, и спина прямая. И надо сказать, Жана в «Великаньем углу» уважали – хоть и молодой, а стрелок отменный, и рассказчик прекрасный, и если кому помощь нужна – не откажет…

Кажется, один лишь хозяин и не одобрял молодого охотника. Да и то – кого ж он одобрял?

Адель вспомнила Гийома, и унявшиеся было слезы вновь потекли по щекам. И сквозь слезы девушка выложила Жану все – и о том, что денег у отца нет, и о предложении старого виноторговца, и об отцовском согласии…

– И нет у меня теперь выбора, – всхлипнула напоследок Адель.

– Выбор есть всегда, – уверенно возразил охотник. Девушка подняла на него заплаканные глаза и запоздало удивилась – когда это она успела оказаться в его объятиях? А охотник обнимал крепко, уверенно, как-то даже по-хозяйски. – Хочешь, я тебя увезу? Вот прямо сейчас – возьмем и сбежим!

Адель шумно вздохнула. Сбежать? Куда? А отец? Он же вовсе разорится без нее, сопьется… Нет, так нельзя.

– А как можно? – нахмурился Жан.

– Вот что, – Адель задумчиво прикусила губу. – Есть один способ… Крестная моя – колдунья, знаешь? Вот к ней и пойду.

– Ночью, через лес, одна? – усомнился охотник. – Не боишься? Давай хоть провожу!

– Не боюсь! – девушка вздернула подбородок, вывернулась из кольца державших ее рук. Он что же – думает, будто она из тех глупых девиц, что от каждой тени шарахаются да визжат? Ха! Адель сделала шаг в сторону, потом, не удержавшись, взглянула на Жана из-под ресниц. – Но ты все равно проводи, мало ли…

***

Колдуний в те времена уважали крепко. Да попробуй ее не уважь – обернет лягушкой, и останешься квакать в болоте! А то и чего похуже…

Та, что поселилась недалеко от нашего города, особо не зверствовала. Лечила, советовала, а с матушкой Адели, говорят, большими подругами были. Вроде как и эль в «Великаньем угле» был так хорош оттого, что колдунья в давние времена поделилась с подругой секретным рецептом, а хозяйка уже передала его дочке. И дочке этой колдунья крестной стать согласилась, хотя, говорят, в церкви-то ее лишь раз и видели, на этом самом крещении. Старый пастор вроде сперва пускать ее не хотел, да только и пастору в болоте квакать неохота…

Дом колдуньи стоял на опушке, за лесом. Сюда и днем-то мало кто ходил, а уж ночью – и вовсе страх. Адель уж на что не в первый раз шла этой дорогой, но, хотя ночь и выдалась лунной, светлой, холодок нет-нет, да и пробегал по спине. Но девушка только прямей эту спину держала, еще не хватало, чтоб новоявленный защитник решил, будто он храбрей ее!

Защитник, впрочем, шел молча. А когда показался на опушке дом колдуньи, и вовсе приотстал.

– Ты чего? – удивленно обернулась девушка.

– Да я ничего, – отозвался охотник. – Только… Это тебе она крестная, а я человек чужой. Негоже мне в дом к колдунье среди ночи ломиться. Я тебя лучше тут подожду.

– Да ночь-то почти закончилась, – лукаво улыбнулась девушка. – Вон и светает уже… Лучше скажи – боишься!

– Боюсь, – со вздохом признался парень. – А ну как превратит в лягушку – и что мне делать тогда? Лягушкам с луком охотиться несподручно.

– На комаров – и без лука можно, – фыркнула Адель. Жан неловко улыбнулся и развел руками – мол, на комаров как-то не хочется. Девушка рассмеялась и толкнула калитку – за разговорами они как раз дошли до ограды.

Сама Адель точно знала – ни в каких лягушек крестная никого не превращает. И не боялась она колдунью ничуть, да и та в дочке покойной подруги души не чаяла, и повидаться всегда была рада.

Вот только нынешняя встреча вышла невеселой. Не успела Адель подняться на крыльцо, как дверь распахнулась.

– Ну здравствуй, доченька, – колдунья, высокая, худая женщина в темном платье, с порога шагнула к девушке, обняла крепко-крепко, и та сердцем почуяла, что крестная уже о ее беде все знает. – Вот ведь олух немытый, отец твой! Давно б ему в болоте квакать, да уговорила меня твоя матушка зла ему не чинить… Идем, детка, в дом. Там и посидим, и подумаем, как беду отвести.

В доме у крестной Адель бывала уже не раз, и все тут было по-старому. Все так же висели под потолком сухие травы в пучках, все так же глядело стеклянными глазами чучело совы с высокого шкафа. Колдунья усадила крестницу в кресло у разожженного очага, дала кружку с теплым молоком и села напротив.

– Беда твоя, детонька, не новая, – размеренно начала она. – Да ведь и не только в том дело, чтоб за нелюбимого замуж идти. Коли все так просто было бы – ты бы и сама сбежала, совета моего не спрашивая. Вон, хоть бы с тем молодцем, что тебя за изгородью дожидается, – колдунья подмигнула, и девушка почувствовала, как стало жарко щекам. Откуда ж крестной знать, что Жан предлагал ей убежать? Неужто мысли читает? – Вот только сбежишь – и разорится твой батюшка, по миру пойдет. А ты его, пьяницу горького, любишь ведь?

– Люблю, – кивнула Адель. И вправду – любит. Нет у нее никого не свете, кроме отца и крестной.

– Вот и матушка твоя любила, – вздохнула колдунья. – Так что простой способ нам не подходит. Значит, будет нам способ сложный.

Крестная задумчиво помолчала, прикрыла глаза, пошевелила губами, будто сама с собой советуясь. Затем встала и пошла к шкафу. Распахнула резные дверцы, сняла что-то с полки, вернулась в кресло и посмотрела на Адель:

– Ты, девочка, молоко пей, оно полезное. Пей и меня слушай…

Девушка увидела в руках крестной серебряную шкатулочку, крохотную, с пол-ладони.

– Будет тебе способ сложный, путь долгий, но верный… Не побоишься?

– Чего?

– Судьбы, детка, – крестная печально улыбнулась. – Есть у меня вещица, которая может тебе помочь. Да только чародейские вещи – они своей волей обладают, сами решают, к кому в руки идти, сами дорогу себе выбирают. Нельзя, к примеру, волшебным мечом капусту строгать или дрова рубить – он битвы потребует, и битву найдет. И кто знает, не сложит ли голову в этой битве хозяин меча…

Колдунья умолкла, и девушка, оторвав взгляд от шкатулки, поспешно сделала несколько глотков, чтоб смочить внезапно пересохшее горло.

– Помочь тебе эта вещица поможет, – продолжила крестная. – И от старика избавишься, и дела отцу поправишь. А что взамен – то мне неведомо.

– Я не боюсь! – Адель выпрямила спину и решительно отставила кружку. – Лучше уж в битве голову сложить, чем… – она запнулась, вспомнив женишка, но крестная поняла.

– Дай руку, – велела она. Девушка послушно протянула ладонь, и колдунья вынула из шкатулки и надела ей на пальчик серебряный перстенек.

Адель поднесла руку ближе к огню, рассматривая подарок. Красивый, словно из тонких серебряных ниточек, а ниточки те переплетаются и держат квадратный камень цвета темного вина. Налюбовавшись, девушка подняла вопросительный взгляд на крестную.

– Носи этот перстень, не снимая, на левом мизинце, – велела колдунья. – И покуда ты его носишь, никто – ни человек, ни дух, ни волшебное создание, – не сможет одолеть тебя, если вызовешь его на питейное состязание. Сколько бы тебе ни нужно было выпить, эля ли, вина ли, все в перстень уйдет, тебе вреда не причинит, а тот, с кем соревноваться будешь, еще сильней захмелеет. Теперь слушай. Как придешь домой, так и объяви отцу – мол, замуж выйду лишь за того, кто меня перепить сумеет! А кто проиграет – тот за выпивку и платит. Победить тебя никто не сможет, будь спокойна. А отцу твоему, чтоб ему икалось, поганцу, будет прибыль.

Адель ахнула. Такого подарка она и не ожидала! Девушка бросилась на шею крестной, сбивчиво шепча благодарности, и снова потекли по ее щекам слезы – теперь не от горя, а от радости.

– Еще два совета дам тебе, доченька, – прошептала колдунья, нежно гладя девушку по волосам. – Никому тайну свою не раскрывай, ни отцу, ни даже тому, за изгородью. Не то перстень силу потеряет. Обещаешь? Умница. И второй совет. Есть у этого перстня и другое волшебное свойство. Когда надумаешь замуж идти, урони перстенек в кубок избранника. Выпьет – и будет любить тебя горячо, крепко, до самой смерти. Никогда не бросит и не предаст. Запомнила? Ну а теперь, доченька, пора тебе, вот уже и солнышко встает. Отец тебя скоро хватится, да и парень твой заждался уже. Пойдем, провожу тебя до калитки, заодно и гляну на него.

– Не мой он, – возразила Адель. Крестная лукаво улыбнулась, покачала головой, но промолчала. Поднялась с кресла и пошла к двери, и девушке не оставалось ничего другого, кроме как последовать за ней.

Солнце уже вставало, и лучи его позолотили макушки лесных деревьев. Жан ждал Адель у калитки, как и обещал. Увидев колдунью, охотник побледнел слегка, но остался на месте, еще и калитку услужливо распахнул, и поклонился вежливо. А та взглянула на него, внимательно и долго, а потом вдруг рассмеялась:

– Ишь ты, какие нынче охотники по моему лесу ходят! Небось, богатую добычу ищешь?

Адель из-за спины крестной весело подмигнула охотнику, и тот заставил себя улыбнуться:

– Неудачливый я охотник, тетушка. Добыча-то перед глазами ходит, а у меня на нее и стрелы нет.

– Будет тебе стрела, – загадочно улыбнулась женщина. – Будет и добыча. Вот только настоящему охотнику всего важней терпение. Сумеешь своей удачи дождаться – будешь счастлив.

– Спасибо, тетушка, на добром слове, – охотник вновь низко поклонился. Колдунья с усмешкой потрепала его по волосам, обняла крестницу на прощание и вернулась в дом. Жан, задумчиво сощурившись, проводил ее взглядом, и вдруг показалось девушке, что говорили они вовсе не об охотничьей удаче, и знает крестная о Жане что-то, чего не знает сама Адель.

Ну да об этой тайне в другой раз поговорить можно.

– Вот видишь, и бояться было нечего, – Адель с веселой улыбкой хлопнула спутника по плечу. – Теперь давай веди меня назад, а то вдруг нападет какой… комар!

Они успели вернуться как раз вовремя – стоило девушке шагнуть во двор, из дома послышался голос отца:

– Адель! Где ты, дочка?

– Здесь, батюшка, – звонко откликнулась та. – Уже иду!

Жан успел поймать ее за руку:

– Так что, помогла крестная?

– Помогла, – улыбнулась Адель. – Приходи вечером – сам увидишь!

Ух, что творилось в таверне вечером! Охотники да рыбаки ушам своим не поверили, когда красавица Адель пообещала выйти замуж за виноторговца Гийома, если тот сумеет ее перепить! Расхохотались гости, развеселились. А девчонка стоит, да улыбается жениху – осмелишься ли?

Кажется, Гийом пришел в «Великаний угол» уже навеселе. Иначе хитрый старый лис наверняка заподозрил бы неладное. А может, и нет – ну кто в здравом уме поверит, что семнадцатилетняя девчонка и впрямь победит?

– А, будь по-твоему, чертовка! – расхохотался Гийом, швыряя оземь шляпу. – Все слыхали? Скоро будет у меня молодая жена!

Руки девушки почти не дрожали, когда она наполняла кружки темным, крепким элем. И улыбка на губах держалась, словно приклеенная. Она смело взглянула в глаза жениху, и от его жадного, масленого взгляда мурашки поползли по спине. Адель двумя руками подняла тяжелую кружку и протянула Гийому.

– За тебя, красавица, – усмехнулся виноторговец. Пил он быстро, с глухим бульканьем. Выпил, перевернул кружку, чтоб было видно – все честно. Темная капелька собралась на краю, сорвалась, упала на пол. Зрители одобрительно засвистели, захохотали, затопали.

Адель поднесла к губам свою кружку, зажмурилась, запрокинула голову и сделала первый глоток… Вернее, попыталась. Горькая жидкость лишь смочила губы, колдовской перстень сжал мизинец, обдал кожу теплом. Девушка широко раскрыла глаза, счастливо, неверяще улыбнулась – кружка опустела. Адель рассмеялась, перевернула ее вверх дном – и шума стало в разы больше.

– Эй, одна кружка – это слишком просто, – скрипуче рассмеялся Гийом. – А для жены виноторговца – и вовсе мало! Наливай еще, детка!

И Адель налила. И еще, и еще, пятая кружка, шестая…

Виноторговца хватило лишь на семь. Восьмую кружку он лишь пригубил, покачнулся – и рухнул под стол. От громового хохота собравшихся едва не лопнули оконные стекла. Адель, раскрасневшаяся, разгоряченная, вскочила на стул, с него – на стойку, и взмахнула своей кружкой:

– Не гожусь я в жены виноторговцу! Разорится, бедняга! А что, есть еще смельчаки? А то что-то я не напилась еще!

Хохот усилился. Мужчины кричали, топали, стучали кружками и кулаками по столам. Адель нашла взглядом Жана, призывно улыбнулась – но охотник лишь с усмешкой покачал головой и сложил руки на груди. Соревноваться с ней он явно не хотел. Девушка нахально прищурилась – ах, так? Она обвела горящим взглядом взором собравшихся и крикнула:

– Ну так слушайте! Всех вас беру в свидетели, и клянусь, что выйду замуж лишь за того, кто сумеет меня перепить! Что, есть смелые? Или перевелись в городе мужчины?..

Жан покинул таверну одним из последних. Адель выждала, пока отец отвлечется на подсчет выручки, и тихонько выскользнула за ним следом. Охотник действительно ждал во дворе, и встретил девушку насмешливой улыбкой:

– Надо же, какие таланты в тебе открылись! Раскроешь секрет?

Девушка весело помотала головой:

– Не дождешься. Я тебе все расскажу, а ты меня и победишь – придется замуж идти!

– А ты не хочешь за меня замуж? – усмехнулся Жан, ловя Адель за руки. Девушка лукаво склонила голову к плечу:

– А перепей меня!

– Ну уж нет, – рассмеялся парень.

– Боишься?

– Ни капли!

– А что ж тогда?

– А то, что крестная твоя велела ждать. Вот я и подожду…

– Чего подождешь?

– Пока ты всех мужиков в городе споишь. Я один останусь – волей-неволей замуж за меня пойдешь!

Адель расхохоталась. Охотник обнял ее за талию, покружил, поставил обратно и заговорщически прошептал в самое ушко:

– Только ты мне обещай, что поддаваться никому не будешь!

– Никому! – заверила его Адель. – И тебе – тоже!

– А когда добыча не поддается, охота только интереснее, – шепнул парень. Девушка попыталась вывернуться из объятий, и он с явной неохотой разжал руки. И тут же из окна таверны послышалось:

– Где ты, Адель?

Девушка обернулась, потом взглянула на Жана – но во дворе уже никого не было. Адель непокорно фыркнула – ишь, нашелся охотничек! – и вернулась в дом. На душе у нее было легко-легко.

С тех пор и повелось, что Адель каждый вечер двоих-троих, а то и пятерых женихов под стол укладывала. А самой – как с гуся вода, не берет девицу ни добрый эль, ни вино, ни медовуха. Знай смеется да в кубки подливает. Пошли дела у «Великаньего угла» в гору – каждый жених оплачивал выпитое и за себя, и за неприступную невесту.

Долго ли, коротко ли, хозяин таверны разбогател. И служанок вновь нанял, и кухарку молодую, и потихоньку, полегоньку стал «Великаний угол» лучшим в городе заведением. А слава о девице, что способна за раз нескольких мужиков перепить, далеко за пределы города пошла. Все больше женихов приезжает, все богатеет трактирщик, уже и на богатое приданое дочке хватает, да разве отдашь ее теперь в чужие руки?!

Только несчастлива Адель. Думала – как разбогатеет отец, так подобреет, позволит ей выбрать милого по сердцу, ан нет. Увидел он однажды, как смотрит на его дочку бедный охотник, и какими взглядами она ему отвечает, осерчал да и прогнал парня со двора. Велел не появляться больше, не кружить голову девчонке. Тоскует Адель, и никакого другого жениха ей не нужно.

Да еще тяжелые мысли в голове ее бродят – а ну как вспомнит о ней судьба? Не зря же предупреждала колдунья о непростом нраве волшебного перстня…

***

И вот, пришли беда, откуда не ждали. Появился в нашем королевстве великан, громадный, как гора, руки – как толстые ветки, ноги – как стволы могучих деревьев. Вызвал великан на бой всех воинов королевства – если кто сумеет его, великана, одолеть, тогда он, так уж и быть, уйдет. А пока не победил его никто – пусть король платит ему дань, едой, вином да золотом. А не заплатит – так великан пойдет города рушить, людей убивать…

Что делать? Согласился король. Да только ни один славный рыцарь не смог победить великана. И призвал король всех воинов королевства сразиться со злодеем, и положил большую награду тому, кто сумеет его одолеть…

Адель вышла из шумного зала во двор. В таверне еще веселились пьяные гости, потешались над очередным ее женишком, но она сейчас чувствовала себя слишком уставшей, чтобы веселиться.

В небе уже зажглись звезды, крупные, яркие, кажется – протяни руку и достанешь. Ветерок теплый, ласковый, деревья листвой шелестят, словно хотят рассказать о чем-то…

– Здравствуй, Адель.

Она резко обернулась на знакомый голос и убедилась, что не померещилось – это действительно был Жан. Адель не видела его вот уже несколько месяцев, в первый миг она радостно шагнула навстречу – и замерла. Узнать его можно было лишь по голосу, да куртка осталась прежней, а сам охотник, казалось, только-только встал после тяжелой болезни – исхудал, осунулся, вокруг глаз залегли тени.

– Что случилось? – девушка порывисто шагнула к нему и схватила за руки. – Ты ранен? Идем в дом, я…

Охотник покачал головой и чуть заметно улыбнулся – только в глазах его светилась тоска.

– Я пришел попрощаться с тобой. Надеюсь, твой отец меня не заметит… а если и заметит, хуже уже не будет.

– Причем тут отец? – нахмурилась девушка.

– При том, что ты его любишь, и бежать со мной не согласишься. Да я и предлагать уже не буду. – Он на мгновение умолк и горько вздохнул. – Взять тебя в жены твой отец мне не даст… А жить без тебя я не хочу.

Адель хотела возразить, но Жан быстро приложил палец к ее губам.

– Завтра, на рассвете, я пойду биться с великаном. И пусть он разорвет меня, раз уж не видать мне счастья в этой жизни!

Он крепко прижал девушку к себе, и Адель почувствовала, как неистово колотится его сердце. Или это ее сердце билось так, словно хотело выскочить из груди? Жан продолжая смотреть ей в глаза, наклонился, коснулся ее губ своими, сухими и горячими… потом отпрянул, шагнул назад, не отрывая от нее взгляда, и девушке показалось, что этот взгляд – нить, связывавшая их, и она натягивается, натягивается с каждым его шагом. А потом Жан повернулся, одним махом перескочил через калитку и исчез в темноте.

И нить оборвалась.

Адель сорвалась с места, подбежала к калитке, врезалась в нее, больно ударившись о доски.

– Жан!

Ее голос эхом раскатился по улице. Но за изгородью уже никого не было.

Никогда в жизни Адель еще так не боялась. Страшно было даже подумать о том, что завтра Жан выйдет на бой с великаном, и…. зачем ей самой так жить?!

Адель сама не помнила, как добралась до дверей, как вошла в зал. В ушах шумела кровь, в глазах темнело, кажется, она подошла к стойке, и отец что-то спрашивал, она видела, как шевелились его губы, как он хмурит брови… Девушка несколько мгновений смотрела на его лицо, потом зажмурилась и произнесла то, что глухим набатом звучало в сердце.

– Я вызову на состязание великана.

Сердце колотилось так, что за его грохотом Адель побоялась пропустить ответ и открыла глаза. Отец посмотрел на нее с недоумением, затем протянул руку, осторожно погладил дочь по растрепавшимся волосам, и она расслышала:

– Ты устала, милая. Пойди-ка, приляг.

Адель решительно помотала головой, шум в ушах стих, и она поняла, что в зале стоит тишина.

– Я вызову на состязание великана! – крикнула девушка, оборачиваясь. Люди смотрели на нее так, словно у нее вторая голова выросла, или крылья, или копыта. Адель вздернула подбородок, мысль ее работала так быстро, как никогда еще. – Меня победить никто не смог, да и его пока никто не одолел. Вот и проверим, кто из нас сильнее!

– С ума сошла, девка! – возмутился кто-то в углу, и собравшиеся согласно зашумели. – Где это видано, девицу на бой с великаном отпускать?!

– Адель, иди к себе! – строго повторил отец, надвигаясь на дочь. Девушка помотала головой и попятилась, мелькнула мысль бросить все и бежать – но тут ее схватили за руки, и отец одобрительно кивнул кому-то за ее спиной: – Держи ее, Пьер. Давай-ка в погреб, пусть остынет немного… Кажись, перепила-таки девка.

Бешено сопротивляющуюся девушку в четыре руки выволокли на двор, впихнули в стоящий отдельно погреб, грубо толкнули вниз по ступеням, и она, не удержавшись на ногах, полетела на холодный земляной пол. За спиной глухо лязгнул засов. Адель приподнялась на руках, ее била дрожь. Сквозь узкое окошко в двери падал лунный луч, такой яркий, что больно смотреть. Девушка сморгнула слезы, подняла руку, чтобы вытереть глаза, и свет заиграл на подаренном колдуньей перстне.

– Вот, значит, как… – прошептала девушка, уставившись невидящим взглядом в переплетение серебряных нитей. – Вот она, судьба моя…

Ее словно подбросило с пола. Адель взлетела по ступенькам к двери, и исступленно заколотила кулаками по доскам. Она кричала, угрожала, умоляла выпустить ее, и руки уже были разбиты в кровь, и с каждым вздохом девушка чувствовала, как по капельке утекает время, оставшееся ей – и Жану.

Когда Адель обессилено прислонилась к двери, небо за окошком уже начало потихоньку светлеть. Девушка сползла на пол, свернулась калачиком на холодных ступеньках.

Время вышло.

В дверь что-то с грохотом ударило, ломая доски, но Адель даже не подняла головы. Сил уже не было, все тело болело, холод, кажется, проник во все мышцы, в кости, в кровь, и она уже никогда не сможет встать… В погреб словно ворвался ледяной ветер, дверь распахнулась, и знакомый ласковый голос произнес:

– Ну же, девочка, поднимайся. Вставай, моя милая, вставай, моя хорошая…

Колдунья ласково гладила девушку по спине, и руки ее были горячими. Адель тихонько всхлипнула и позволила крестной сначала усадить себя, затем поднять на ноги. Вот только зачем…

– Жан… – прошептала она, слезы тихо заструились по щекам, а колдунья крепко прижала девушку к себе:

– Все знаю, милая. Ох, бедовый парень… Любишь?

Адель лишь молча кивнула. Любит. И только сейчас, когда стало ясно, что никакого будущего у нее и Жана нет, она вдруг поняла, насколько ей его не хватало. Как она, оказывается, скучала в эти несколько месяцев по его насмешливой улыбке, его голосу, его смеху… Кто еще мог выслушать ее, подбодрить, всего лишь двумя-тремя фразами вернуть ощущение, что жизнь – вот она, и она прекрасна?

– Я больше никогда его не увижу, – одними губами прошептала Адель, уткнувшись лицом в плечо крестной. Та отстранилась и строго взглянула девушке в глаза:

– Захочешь – увидишь. Хочешь?

Безумная, невероятная надежда словно пронзила Адель насквозь, она широко раскрыла глаза и быстро закивала. Колдунья ласково провела ладонью по ее щеке, затем обернулась и свистнула.

Конь, казалось, сгустился из предрассветного сумрака, огромный, вороной, грива и хвост – клоками тумана. Он ударил копытом, заржал, и Адель сама не поняла, как оказалась в седле.

– Поспеши, – сказала колдунья. Черный плащ ее развевался, словно стояла она на сильном ветру, но сама Адель ветра не чувствовала. – Конь мой непростой – обернуться не успеешь, как домчит тебя до королевского замка. Там и найдешь великана. Скорей, девочка, может, еще успеешь…

Как неслась Адель через лес верхом на волшебном черном скакуне! Казалось, не скачет конь, а летит, быстрее птиц, быстрее ветра, только отскакивают с дороги деревья и убегают вдаль по обе стороны дороги. Да и по дороге ли они скачут? Может, несет ее вороной сквозь стволы и ветки, и копыта его стучат по предрассветному туману, по листьям, по застывшей воде озера…

А за озером – вот уже и королевский замок видно. А над замком встает солнце…

К замку Адель не поехала. Пустила коня шагом вдоль кромки леса, настороженно оглядываясь по сторонам. Утро было тихим, лишь в отдалении слышался не то рев, не то рык…

Или – храп?

Адель тряхнула головой и сообразила, что то, что она сперва приняла за груду замшелых валунов, оказалось дремлющим на траве великаном. Конь, настороженно фыркая, обошел тушу по кругу. И не такой уж громадный этот великан, замковая стена повыше будет…

Поодаль, между великаном и замком, стоял навес, и возле него лежали сложенные в пирамиду бочки – королевская дань. Девушка пересчитала бочки – двенадцать штук. Интересно, это ему на день? Или накопилось? И сможет ли справиться волшебный перстень?..

Адель решительно прикусила губу, а потом крикнула:

– Эй ты! Туша!

Великан сонно заворочался, приподнял взлохмаченную голову:

– Кто тут еще шумит?

Голос у него был под стать росту – глухой, раскатистый. С ближних деревьев, заслышав его, сорвалась в небо стая птиц, а на замковой стене замелькали фигуры людей.

Великан сонно прищурился и рассмотрел рядом с собой всадницу.

– Чего тебе, девка? – зевнул он, отчего по лугу прошел порыв ветра. – Драться, что ли, со мной хочешь? Хе-хе…

– Драться, не драться, а соревнование предложу, – крикнула в ответ девушка. – Только один вопрос сначала задам. Что стало с воином, который приходил к тебе на рассвете?

– На рассвете? – задумчиво переспросил великан. – Не помню… ну да что с ними со всеми бывает – махнул спросонья дубиной, да и нет больше никого. Будут знать, как меня будить! – он раскатисто захохотал, сел и потянулся. – И что ж ты мне предложишь, красавица?

Адель почувствовала, как ее обдало холодом. Не успела… не успела! Она зло стиснула зубы. Ничего, подумать об этом можно будет и позже. И поплакать тоже. А сейчас…

– А предложу я тебе соревнование – кто кого перепьет!

Великан расхохотался, да так, что завалился обратно в траву, и земля вздрогнула, а волшебный конь сердито заржал.

– Кто кого перепьет?! Ой, не могу… уморила, девка… Ты что ж, меня – и перепить хочешь?! А не лопнешь?!

– Гляди, как бы самому не лопнуть! – дерзко ответила Адель. – Или боишься?

– Тебя-а? – пуще прежнего захохотал великан. – Щас помру со смеха… Да я тебя, козявку, одним щелчком перешибу! Нашлась противница, ишь ты! Да мне с тобой и состязаться зазорно!

– Болтай-болтай, – расхохоталась девушка. – Страшно небось проиграть, задразнят потом – мол, такой верзила, а пить не умеет, девке проиграл!

Страшно-то было как раз ей. Но у каждого страха есть предел, и она, кажется, уже шагнула за край. Бойся, не бойся – а никуда уже не денешься.

– Это я-то не умею? – возмущенно взревел великан. – Да я хоть десять бочек зараз выпью, а тобой – закушу!

– Ну так вот тебе мое слово! – ответила Адель. – Я выпью столько, что ты, тупая колода, наземь свалишься, и тогда не обессудь – головы лишишься.

– Ишь ты! А если свалишься ты?

– Замуж за тебя пойду! – рявкнула девушка. Великан от удивления вытаращил глаза:

– Ну дела-а-а… Это как же ты, девка, по мужской ласке соскучилась, что за меня идти готова? А то, может, и без состязания договоримся? – он вновь захохотал, потом стукнул кулаком по земле: – Согласен! Эй, там, в замке! – заорал он, и Адель, зажав ладонями уши, едва не свалилась с седла. – А ну, тащите сюда вина, да побольше! Сейчас будет вас девка от меня спасать, раз уж нормальных воинов нет в королевстве!

Услышали в замке о соревновании. Сам король вышел на стену, чтоб поглядеть на отважную девицу. И до него дошли уже слухи о девушке, способной перепить зараз нескольких дюжих мужиков. Рыцари королевские, что выжили после боев с великаном, не верили, что девица победить сумеет, ему ж бочка – что кружка! Но король посмотрел на нее, подумал – и велел выкатить на луг перед замковыми воротами сотню бочек с самым лучшим вином из королевских погребов.

И началось состязание. Пьет великан бочку за бочкой, да и Адель не отстает, бережет ее волшебный перстень. По десять бочек выпили, по двадцать – великан уже шатается, но все грозится заплетающимся языком, что вот-вот сейчас уже победит, и возьмет красавицу в жены. Хохочет Адель, дерзит, дразнит великана, мол, это ей зазорно с ним соревноваться – совсем слабый противник попался.

По тридцать бочек выпили, тридцать пять… Потянулся великан за тридцать шестой – да так с протянутой рукой и рухнул, мертвецки пьяный. Подбежали тут королевские стражники – да и отсекли великану голову, как и было уговорено…

***

Адель тихо опустилась в траву. Та сила, что вела ее сюда, к замку, истощилась, и ей больших трудов стоило хотя бы сидеть. Все, нет больше великана. Нашел свою битву волшебный перстень, да и ее голова на месте. Вот только Жан…

Девушка тихонько всхлипнула, и уже совсем было собралась расплакаться, но тут кто-то коснулся ее плеча. Адель обернулась и увидела одного из королевских рыцарей.

– Миледи, – почтительно поклонился он, – его величество желает переговорить с вами.

Адель вздохнула, поднялась на ноги и безуспешно попыталась отряхнуть с подола налипшую грязь. Вот ведь, к королю идет, а сама в грязном, разорванном платье, волосы после скачки на волшебном коне растрепались, руки в ссадинах… Рыцарь, впрочем, о ее виде ничего не сказал, учтиво предложил руку и повел девушку к замку.

Король вместе со свитой тоже вышел на луг перед воротами. Он был облачен в сверкающие доспехи, на голове – шлем с белыми перьями, за плечами – белый же плащ. Адель остановилась в десяти шагах от него, присела в реверансе, выпрямилась. Свита за спиной короля неодобрительно зашушукалась. Наверное, на короля не полагалось смотреть вот так – прямо и дерзко, но разве ей, победительнице великана, теперь его бояться?

Король поднял руку, веля сопровождающим замолчать, и сам подошел ближе к девушке, приподнял забрало шлема. Глаза у него оказались карие, смотрели они прямо, с веселым прищуром. Адель попыталась улыбнуться в ответ – и не смогла.

У Жана тоже были карие глаза…

– И какую же награду ты, девица, хочешь получить за свою победу? – спросил король. Голос его из-под шлема звучал гулко и глухо.

– Не нужна мне ваша награда, – вздохнула девушка. И правда, зачем ей королевское золото?

Да и зачем вообще жить дальше…

– Ради чего же ты решилась на встречу с великаном? – удивился король. Адель стиснула зубы и ответила:

– А вот это не ваше дело, ваше величество.

– Дерзкая ты, – усмехнулся он.

– Какая есть.

– А что ты скажешь, если я тебя в жены возьму? Я-то, наверное, не хуже великана?

Карие глаза искрились лукавством, и Адель возмущенно вздернула подбородок. Что он возомнил о себе? Решил, что раз он король, может одно слово сказать – и она тут же согласится?! Подумаешь, король!

– Клятву я давала, ваше величество, – медленно произнесла девушка. – Что замуж выйду лишь за того, что меня перепить сумеет. Рискнете?

– Рискну, – без промедления отозвался тот. – Такой девушке и проиграть не стыдно. Да и где еще мне найти такую королеву, чтоб сумела сделать то, чего не смогли мои лучшие рыцари?

Адель молча пожала плечами. Раз уж хочется ему так, пусть попробует.

Слуги вынесли из замка стол, скатерть, серебряные кувшины с вином и серебряные, чеканные кубки. Действительно, не станет же король из бочки пить, как какой-нибудь великан… Шлем-то ему не помешает? Адель хихикнула и взяла в руки кувшин, готовясь наполнять кубки.

– Что-то веселое вспомнила? – заинтересовался король.

– Да вот подумала – как ваше величество пить будет, в шлеме-то?

– А шлем наше величество сейчас снимет, – усмехнулся он. И действительно, снял шлем, отдал его ближайшему рыцарю, а когда повернулся – Адель застыла на месте, глядя на него, и не веря своим глазам.

Потому что лицом король был так похож на Жана – что и не отличишь сразу.

– Что ж ты не наливаешь? – улыбнулся он, и девушка вздрогнула. И голос похож, и улыбка… Она поспешно опустила взгляд, наполнила один кубок, молча подвинула его к королю, наполнила второй.

Все от вина, должно быть. Тридцать пять бочек – это не шутки, еще и не то померещится, даже с волшебным перстнем… Адель поспешно поднесла кубок к губам, сделала глоток – и закашлялась. Вино было густым, сладким, да только не вкус его удивил девушку. Адель взглянула на левую руку, и вновь глазам не поверила – перстня не было.

А король усмехнулся, в несколько глотков осушил свой кубок, удивленно заглянул в него, перевернул над ладонью…

«Когда надумаешь замуж идти, урони перстенек в кубок избранника, – зазвучал в голове девушки голос крестной. – Выпьет – и будет любить тебя горячо, крепко, до самой смерти. Никогда не бросит и не предаст. Запомнила?»

Адель медленно подняла свой кубок, осушила его – и упала без чувств.

Она пришла в себя только к вечеру, в незнакомой комнате, на мягкой кровати под пуховым одеялом. Очнулась – и тут же вспомнила до мельчайших подробностей все, что произошло. Великан убил Жана… Она убила великана… А теперь – она выйдет замуж за короля?

И почему он так похож на Жана?

И честно ли это – идти за него теперь… Ведь не сам он будет ее любить, а по воле перстня. И даже если сам он не будет знать о колдовстве, сможет ли она сама жить с ним?

Нет, не сможет. Не сможет врать, глядя в эти глаза…

Что же остается?

Убежать. И путь попробует отыскать, пусть посылает за ней рыцарей – знает она, на что эти рыцари годны! Даже великана одолеть не смогли, а уж ее и подавно не поймают!

Адель выбралась из-под одеяла, вскочила на ноги, подбежала к окну и распахнула его. Свежий воздух ворвался в комнату, растрепал ее кудри, холодной волной обнял ноги – и Адель вдруг поняла, что стоит у окна в одной нижней рубашке.

– Ах ты… – прошипела девушка, и добавила еще пару выражений, из тех, что порой слышала в таверне.

– Не к лицу будущей королеве такие слова говорить, – насмешливо произнес у нее за спиной знакомый голос. Адель повернулась – и встретилась взглядом с королем, стоявшим в дверном проеме. Он улыбнулся и, закрыв за собой дверь, подошел ближе. – Сбежать хотела?

– Хотела! – Адель тряхнула непокорными кудрями.

– Что ж тебе, и король в мужья не годится?

– Годится, только… – девушка опустила взгляд и прикусила губу. – Только неправда все это!

– Что – неправда?

«Никому тайну свою не раскрывай, ни отцу, ни даже тому, за изгородью. Не то перстень силу потеряет…»

А и пусть потеряет. Может, тогда король передумает ее в жены брать.

Адель собралась с духом – и выложила все-все. Как отец хотел отдать ее замуж за старика, как ходила она к крестной, как помогла ей колдунья. Рассказала, как отвадила всех женихов, как попрощалась с Жаном, как бросилась ему на помощь – и опоздала. Как победила великана, и как уронила перстень в королевский кубок…

– Так что не можете вы, ваше величество, быть мне мужем, – закончила девушка, упрямо глядя в пол. – Нечестно это. Вы меня любить по-настоящему не будете, да и я вас – не смогу…

Он засмеялся – тихо-тихо, затем громче, и вот уже расхохотался, прислонился к стене. Адель недоверчиво подняла взгляд на короля:

– Что смешного-то?

От только отмахнулся. Наконец, отсмеявшись, король подошел к девушке и ласково положил руки ей на плечи:

– Глупая… Глупая девочка. Я тебя полюбил без всякого перстня, с того самого мига, как впервые увидел в таверне у твоего отца. Мне предлагали в жены прекраснейших принцесс – а я отказывался. Твой отец не хотел отдавать тебя за меня, да и кто бы мне позволил взять в жены дочку хозяина таверны? Короли могут многое – но не все…

Адель подняла изумленный, недоверчивый взгляд, и он грустно улыбнулся:

– Я ведь забыть тебя хотел. Нарочно сказал, будто еду к великану. Думал, ты забудешь меня, выйдешь за другого, будешь счастлива…

– Быть не может…

– Не веришь? – рассмеялся король… Жан? – А твоя крестная сразу меня раскусила, спасибо, хоть не выдала. И совет верный дала – ждать.

– Дождался? – неласково спросила девушка. Еще полчаса назад она готова была броситься на шею Жану, если б тот чудом оказался жив… А он, оказывается, жив!

– Дождался, – усмехнулся он.

– Ах ты… – девушка, вскипев, попыталась вырваться, но в этот раз Жан ее не отпустил. – Я думала – ты погиб! Я всю ночь думала… скакала на этом сумасшедшем коне, я за тебя великану мстила, а ты… ты… Да не пойду я за тебя! Никогда!

– Пойдешь-пойдешь, – усмехнулся король, крепче прижимая к себе невесту. – Ты клятву давала? Давала. Я тебя перепил? Перепил. И к отцу твоему уже гонцы высланы, и к крестной, и для свадьбы готово все. Та, что сумела победить великана, достойна быть королевой!

Адель в последний раз дернулась, пытаясь освободиться, взглянула в глаза жениху, а потом уткнулась лицом ему в плечо и разрыдалась, сама не зная, от горя или радости…

Свадьбу сыграли через два дня. И народу на ней было – едва ли не полкоролевства! Праздновали шумно и весело, только молодая королева ни на свадьбе, ни потом больше в рот ни капли спиртного не брала.

Старший сын Адели и Жана унаследовал престол, и стал править королевством после смерти отца. А младший не захотел заниматься государственными делами, а пошел в помощь деду, в таверну, которую переименовали из «Великаньего угла» в «Веселую Адель». Говорят, королевич и вывеску сам рисовал. И с тех самых пор все хозяева таверны – сплошь рыжие верзилы с веселыми карими глазами.

А заветный перстень так и хранится в королевской сокровищнице. Дело он свое сделал, да и силы лишился – ведь Адель все-таки рассказала о нем Жану. Правда, так ли это на самом деле, никто больше не проверял.

Только вот чародейские вещи – они своей волей обладают, сами решают, к кому в руки идти, сами дорогу себе выбирают. И кто знает, вдруг вновь понадобится королевству помощь волшебного перстня?

Только это будет уже совсем другая сказка…

С друзьями, в гриднице высокой...

Тема сочинения была дурацкой: «Что бы я делал, если бы был Русланом». Вообще-то была и вторая тема, но писать о том, что бы он, Санька, делал, если б был Людмилой, не поднималась ручка. Поэтому оставался Руслан, заменив собой на весь вечер футбол во дворе, «Бэтмена-3» по телевизору и книжку «Властелин колец».

– Если б я был Русланом… – в который раз пробормотал Санька, рисуя на полях тетради эльфийский кинжал. Если б Ольга Паловна не была фанаткой Пушкина – или хотя бы преподавала литературу в седьмом «А», оставив в покое седьмой «Б», – то тема могла звучать иначе, или вообще не звучать – Алла Дмитриевна, молодая учительница, предпочитала не перегружать класс лишними заданиями, а себя, соответственно, их проверкой. Стоит в программе «изучение поэмы…» – изучим. Выучим по отрывку и прочитаем, проблем-то…

Санька вздохнул и поглядел в тетрадь. Одинокий эльфийский кинжал на полях подозрительно напоминал орочий ятаган и служил слабой заменой сочинению. Это понимал даже Санька, не говоря уже об Ольге Павловне. Может быть, ей меч Руслана нарисовать?

Санька старательно вывел в тетради «Если б я был Русланом…» и задумался. Пальцы механически начали вырисовывать меч под кинжалом. Ольга Павловна советовала сесть, закрыть глаза и представить себе…

– С друзьями, в гриднице высокой… – нараспев продекламировал Санька, зажмуриваясь и изо всех сил стараясь представить себе эту самую гридницу.

…Санька-Руслан сидел за длинным праздничным столом, край которого терялся где-то в конце освещенного факелами зала. Брякали гусли, шумели гости, довольно кивал плечистый усатый дядька в темно-красном кафтане, сидевший слева и опознанный как Владимир Красно Солнышко. Справа сидела Людмила, как две капли воды похожая на Светку Еремееву из седьмого «А». Правда, Светкой Людмила быть не могла, потому что, когда Санька на нее посмотрел, она не показала по обыкновению язык и не спросила: «Чего пялишься, Иванов?», а ласково улыбнулась и сжала его руку тоненькими пальчиками.

Санька-Руслан улыбнулся в ответ, потянулся за кубком – но тут гусляр ударил по струнам, князь встал, гости встали, пришлось тоже вставать и куда-то идти. Насколько Санька помнил поэму – в опочивальню. Светка-Людмила улыбалась так, что перехватывало дыхание, поэтому Санька старательно смотрел в сторону, изо всех сил пытаясь вспомнить, а что, собственно, дальше у Пушкина.

Пушкин, видимо, решил припомнить Саньке все невыученные вовремя стихи и вспоминаться отказался наотрез. Дверь опочивальни за спиной захлопнулась, Людмила улыбнулась особенно ослепительно и, нежно обняв своего Руслана, потянулась губами к его губам…

Завопить: «Ты что, дура?!» Санька не успел. Внезапно налетел порыв ветра, погрузив комнату в темноту. Людмила взвизгнула, совсем как Светка… и пропала. И тут же в опочивальню ввалилась толпа народу – все шумели, ахали, охали, ругались, орали, и лишь два человека молчали – князь, еще не до конца поверивший в исчезновение дочери, и Санька, временно лишившийся дара речи. В голове ехидно, нараспев прозвучало: «раздался дважды голос странный…»

– А пораньше нельзя было? – возмутился Санька, запрокидывая голову и успевая заметить тающий под потолком лик поэта. – Тьфу…

Дальше вспоминалось само и без усилий. По всему выходило, что Людмилу упер коварный колдун Черномор, и Руслан, а значит, и Санька, по сюжету должен, надев доспех и прихватив верный меч, оседлать лихого коня и немедленно мчаться на спасение супруги. Санька всесторонне обдумал сей вариант, ехидно прищурился…

– Спокойно, папа, – сказал Санька князю, пока тот не начал возмущаться по поводу того, что зять не уберег его дочь. – Ща все будет…

Князь недоуменно округлил глаза, высунувшийся из стены Пушкин – тоже. До Пушкина дошло раньше.

…А Санька уже мчался вслед за похитителем верхом на гигантском орле. Его белый плащ развевался по ветру, меч сверкал, с посоха то и дело слетали молнии, а внизу неслась грозная роханская конница, грозя смести с лица земли нахального чародея.

– А ну стой, гад, наур ан эддрайт амен! – рявкнул Санька, взмахивая посохом. Черномор успел пригнуться, молния со свистом пролетела над ним, испугав птеродактиля. Колдун грязно выругался по-мордорски, перебросил бороду за спину, поудобнее пристроил на седле Людмилу и ударил птеродактиля шпорами. Тот возмущенно каркнул, но скорость прибавил, конники внизу начали отставать. Санька прошептал несколько слов, орел ответил гулким криком и рванулся вперед, догоняя врага. На горизонте замаячила тонкая игла черной башни с нестерпимо ярким огнем на вершине…

Черномор тоже увидел башню, торжествующе захохотал, взмахнул булавой, обернулся и помрачнел, увидев на хвосте доблестного Саньку. Санька грозно потряс посохом, тот плюнул пламенем, птеродактиль взвизгнул и поджал опаленный хвост, разлетевшиеся искры чуть не опалили чародею бороду, тот едва успел ее отдернуть со злобной руганью.

Поняв, что от Саньки (или Руслана?) так просто не отделаться, Черномор решил принять бой. Птеродактиль, угадав мысли хозяина, злобно зашипел и рванулся на сближение, явно надеясь отомстить за хвост. Орел взмахнул крыльями, готовясь ударить врага сверху, Санька поудобнее перехватил меч, одновременно вспоминания слова заклинаний…

Все закончилось очень быстро. И вовсе не так, как хотелось бы заинтересованным сторонам. Все испортила Людмила. Или Светка? Впрочем, имя неважно, а важно было то, что пришедшая в себя девица огляделась, осознала, что происходит, и завизжала едва ли не на ультразвуке. Санька чуть не уронил меч, Черномор поперхнулся заклинанием, а птеродактиль резво шарахнулся в сторону, и обеспокоенный сохранностью себя любимого чародей не успел вовремя подхватить истеричную княжну…

Под теряющийся где-то внизу визг Людмилы перед Санькиным внутренним взором всплыла надпись: «Game over».

– Это не есть хорошо, – глубокомысленно заявил Санька, рассматривая тетрадь. К кинжалу и мечу пририсовался хмурый птеродактиль. Дальше сочинение не продвинулось – и продвигаться, похоже, не желало.

Из соседней комнаты раздалась стрельба, потом что-то взорвалось и кто-то крикнул: «Сдавайся, Джокер!» Санька выбрался из-за стола, с тяжелым вздохом закрыл дверь, за которой сражался со злодеями великий герой Бэтмен… Подумал. Задумался.

– А что, – вслух сказал Санька портрету Пушкина на обложке книги, – ведь тоже мысль!

Пушкин сделал вид, что он тут вообще ни при чем. Впрочем, Саньку это не огорчило.

– Итак… С друзьями, в гриднице высокой Владимир-Солнце пировал…

Гридница была все та же – все те же гости, тот же стол, довольный князь и улыбающаяся Людмила, все так же похожая на Светку. Вот только Руслан – вернее, Санька, – был другим…

Гости встали, Санька тоже встал, откинул черный плащ за спину и галантно предложил руку Людмиле. Та улыбнулась; тоненькие пальчики княжны осторожно сжали его ладонь. Санька тоже улыбнулся и неспешно повел Людмилу уже известным путем…

Вот только на сей раз он точно знал, что делать.

– Спрячься куда-нибудь и не высовывайся, – велел Санька княжне, как только захлопнулась дверь опочивальни.

– Что? – переспросил она.

– Спрячься, говорю! – рыкнул Санька, сквозь инфракрасные очки сканируя комнату. Правая рука сжала рукоять пистолета, левая нащупала в кармашке метательную звездочку, смазанную паралитическим ядом.

Княжна надула губки:

– Это почему еще?

– Да потому что…

Ответить Санька не успел. Стена опочивальни рухнула, и в появившемся проеме возник смазанный силуэт. Людмила взвизгнула – по счастью, коротко, – и спряталась за Санькиной спиной.

– Ты ее не получишь, – медленно произнес Санька, алый огонек лазерного прицела замер на фигуре злодея.

– Ты мне не помешаешь, – зловеще прошипел чародей, вытаскивая из-за спины здоровенный пистолет и наводя его на Саньку.

Следующие три минуты шла перестрелка. Княжеская опочивальня была достаточно большой, и Саньке с Черномором нашлось, где побегать, через что попрыгать, чем пошвыряться и обо что споткнуться. Наконец Санька умудрился загнать врага в угол – чародей запутался в собственной бороде и рухнул на пол.

– И ты еще пытался мне угрожать? – с презрительным пафосом изрек Санька, направляя на злодея пистолет. – Что ж, это была твоя последняя ошибка…

Может быть, Санька сказал бы чародею еще что-нибудь красивое и уверенное. Может быть, просто пристрелил бы и подарил голову тестю. Но все опять испортила Людмила – услышав, что выстрелы стихли, она выбралась из-под кровати, огляделась и, увидев, во что превратилась комната, испуганно вскрикнула…

Санька рефлекторно обернулся. Черномор, не будь дурак, выкрикнул заклинание.

Надпись «Game over» появилась на фоне растерянной улыбки Людмилы…

– …Ерунда какая-то, – сердито сказал Санька, захлопывая книгу. Ничего умного в голову не приходило, спасти Людмилу иным способом, чем Пушкинский Руслан, Саньке не удавалось. В тетради появились изображение летучей мыши, космического скафандра, гигантского робота и автомата Калашникова.

– А может, не надо иначе? – устало подумал вслух Санька. – В конце концов, Сан Сергеич ведь тоже не дурак был… Ну, значит… С друзьями… в гриднице…

Снова гридница. Снова стол. Снова гости, вина, кушанья, гусли, князь…

Снова улыбающаяся Людмила.

Или Светка.

Улыбающаяся.

Саньку перекосило.

На Саньку снизошло озарение.

Через пятнадцать минут черновик сочинения был готов.

Санька получил четыре с минусом. Ольга Павловна заявила, что сочинение, конечно, неплохое и жизнь Руслана вполне могла бы сложиться именно так. Однако Пушкинская тематика в работе отсутствует, а поэтому ставить за ЭТО выше тройки – уже нонсенс.

Санькино сочинение начиналось так: «Если бы я был Русланом… Я бы не женился!!!»

О проблемах трудоустройства в сказочном средневековье

Ох, да кой же черт меня дернул пойти в рыцари?!

Престижная, говорили, работа. Совершай себе подвиги, береги венценосную персону от всяких там разных. Менестрель придворный, говорили, песни про тебя петь станет, сказки складывать. Девки, говорили, рыцарей любят, а если повезет, и принцессе можешь приглянуться. Да и платит король, говорили, золотом…

Да лучше б я менестрелем стал, чесслово!

Рыцари… Рыцарей у короля – пруд пруди, чуть зазеваешься, сразу и заменят. Нет у нас незаменимых. Среди рыцарей так точно нет, расходный мы материал. Ну ладно еще – разбойников ловить или там монстров – от подвигов хоть польза есть. А у опочивальни на страже стоять, когда Их Величество с бодуна?! Чуть не так вздохнул, чуть не так глянул – и пинком под зад из дворца! И хорошо, если с полным комплектом конечностей.

Девкам рыцари тоже не особо. На кой тебе, спрашивается, муж, который с работы может вернуться без ноги или без руки? Хорошо, если вообще вернулся. Принцесса – та даже не глянула ни разу, мы для нее так, сродни мебели. А чтоб целоваться, на балконе да под луной, так для того у нее заезжий менестрель. И главное, чтоб батюшка не заметил, а что тут какие-то доспехи стоят – ну да мало ли, дизайн такой.

Менестрель этот – скотина вообще. Песни пел, да. Про любовь, страдания и все такое. Задурил принцессе голову, она с ним и сбежала. Ну так я-то при чем?! Я ж на посту стоял, у ворот, и по уставу – ни шагу в сторону, а они – в окно да через стену… Ори – не ори, не стрелять же в королевскую дочь! Пока хоть кто-то спохватился, их и след простыл. А над нами весь город уже неделю ржет и песенки поет – мол, такая-сякая, сбежала из дворца, а охрана прозевала. На что угодно готов спорить – этот гад песенки и сочиняет.

Я потом уже узнал, что король менестрелю специально приплатил, чтоб эту дуру замуж выдать. Королевству наследник нужен, а она все женихов перебирает – этот не нравится, тот не нравится. Потому мне голову и не сняли… сразу. Выговор только объявили – и к дракону.

Ах, да – платит король, конечно, золотом. Вот только добывать его надо самостоятельно.

Раз в месяц одного из рыцарей отправляют за золотом к дракону, в башню на холме. Дракона этого еще королевский прадед на должность казначея нанял, лет пятьдесят назад, давно пора бы привыкнуть – но нет, все боятся. Положено к дракону ходить с копьем и в доспехах – заткнись и иди. И что, что пуд железа, ты ж рыцарь, ты ж тренированный. И нет, лошадь мы тебе не дадим, лошади – они животные нежные, драконьего запаха не любят, а у тебя – приказ. И чтоб без глупостей и все по инструкции, дракон шуток не понимает, живьем сожрет и не подавится...

А хоть бы и сожрал. Достали эти приказы, инструкции, уставы, и работа эта достала тоже.

Пока поднялся на холм во всем этом железе да по жаре – сам чуть не помер, а бояться уже и сил нет. Ну дракон, подумаешь. Вон он, двери распахнул, морду чешуйчатую высунул, гребень встопорщил, смотрит, щурится этак нехорошо. Что, говорит, за золотом явился, человечишка? А ведомость где? А список работников? А королевский приказ на отпуска? А печать гербовая? А почему размазанная такая? А заявку с личной подписью забыл, олух? А голову ты дома не забыл?! Как я тебе, бестолковому, без заявки средства казенные выдавать буду?!

И так мне вдруг обидно стало, чуть не до слез. Отправит сейчас обратно, за заявкой, а до города часа два пути, а потом опять подниматься, ну вот же… бюрократ чешуйчатый… да ты… да я… Да я ж тебя сейчас!!!

Чхать он, конечно, хотел на мое копье, на один зуб ему оказалось. Обломки выплюнул, хвостом под коленки долбанул, на землю повалил, лапой припечатал, ох и грохота от моих доспехов, чуть сам не оглох… Сожрет, думаю. И поделом.

Лежу, жду – не жрет. Глаза открываю – нависла надо мной морда, с клыками, пар из ноздрей валит… Чего ты, спрашивает, нервный-то такой?

Чего я нервный?!

Взял – и рассказал. И про короля, и про принцессу, и про менестреля, гада… И про то, где я видал все эти приказы, инструкции и заявки. И про всякую чешуйчатую дрянь, которая обзывается, а я, между прочим, образование получал, я ж не просто читать-писать умею, я алгебру учил, книжки умные читал, законы и историю знаю. Только непонятно, зачем оно, образование, сдалось, даже поговорить толком не с кем, потому что большинство товарищей хорошо если буквы знают да на пальцах считать умеют. Ржут еще – ты, говорят, умный больно, от того у тебя и проблемы.

Ну и на кой оно мне все сдалось?!

Дракон слушает, хмыкает. И что, говорит, ты меня совсем не боишься? А я уже ничего не боюсь. Жри, говорю. Даже сопротивляться не буду.

А он дымом фыркнул от смеха – ты ж, говорит, жесткий и невкусный наверняка. Чем ты там питаешься, на свою зарплату? На, говорит, заполняй свою заявку, раз грамотный.

Сижу, заполняю, успокаиваюсь помаленьку. Самому уже стыдно – закатил истерику, как девка, аж дракону смешно. Вон, до сих пор фыркает, как чайник. Держи, говорит, свое золото. Пересчитывать будешь, образованный?

И буду. И плевать, что три мешка – вся дворцовая зарплата за месяц. Буду сидеть и считать, и пусть только попробует с ведомостью не сойтись...

Пересчитали, сошлось. Сложили обратно, расписался, где нужно, дракон уже не фыркает, смотрит серьезно. Слушай, говорит, а чего тебе в рыцарях делать? Иди ко мне в помощники. Будешь документы заполнять, а то мне когтями неудобно, а секретаря с образованием в этом средневековье знаешь, как сложно найти? У тебя, говорит, и почерк вроде неплохой....

Я так и сел, где стоял, только доспехи брякнули. Рыцарь – к дракону в помощники?!

Он на меня смотрит, вздыхает грустно. Да не, говорит, не согласишься небось. Боятся меня все, за своей же зарплатой никого не затащишь. Да и не особо это престижно, у дракона в подручных сидеть, никакой тебе карьеры, никаких подвигов, и песен о помощнике казначея петь никто не будет. Да и жить во дворце, наверное, удобнее, в башне разве что библиотека побольше… Вам, говорит, молодым, героическую работу подавай, чтоб перед девками выпендриваться.

Разворачивается – и в башню. А у меня как вспышка в голове – вот он сейчас уползет, а мне обратно во дворец, к приказам, подвигам и менестрелям… Да шло бы оно все лесом! Лучше к дракону, в башню с библиотекой, чем назад в этот дурдом!

Сам не понял, когда успел вскочить – и хвать его за хвост. Героически. А он как обернется, как оскалится, как будто голову сейчас откусит…

А я не боюсь. Совсем. Стоять, говорю. Я согласен.

А, нет, это он не скалится. Это он так улыбается. Широко улыбается, радостно, все клыки наружу. Ну тогда идем, говорит.

Я тоже улыбаюсь – надо же, не забыл еще, как это делается, – и иду.

И пусть кто угодно другой ведется на престижность, песни и принцесс.

***

Мораль ясна и бегемоту. Работа – дрянь? Меняй работу!

Сказочка про ёжика

Скажу сразу – я не оборотень.

В принципе, я их и не видел-то ни разу – в смысле, настоящих, природных, которые сходят с ума в полнолуние и кусают кого ни попадя. В нашей стране вообще кусаться без предварительной договоренности с укушенным не позволяется, а нарушителей ловят и изолируют, чтоб неповадно было.

Проблема в том, что из-за этих, кусачих, проблемы потом появляются у всех остальных.

Например, вот этот бар – одна большая проблема.

Да, я не оборотень, и даже не волк. Но в стае состоять приходится. Все городские перевертыши обязаны хотя бы раз в месяц явиться к Олегу, отметиться. Он – вожак, ныне бармен, в прошлом – спецназовец, и шрамы на широкой, квадратной физиономии складываются в такие характерные полосы, что с первого взгляда ясно, кто есть кто. А для тех, кому неясно, на вывеске снаружи написано большими буквами – «Берлога тигра».

Задавать дурацкие вопросы типа «А спят ли тигры в берлогах?» – я не советую. Во всяком случае, задавать их напрямую Олегу.

Вообще, среди нас много таких, чья вторая ипостась буквально написана на лице. Вот, например, Света – тонкая, изящная, длинноногая, с большими темными глазами. Превращается в газель. Живет, как ни странно, с Олегом, и, насколько мне известно, обоих все устраивает.

Или Лис. Настоящего имени его я не знаю, да и его самого с удовольствием не знал бы тоже. Наглая рыжая морда – это еще мягко сказано. Волосы собирает в длинный хвост, руки – в татуировках с лисицами, в ухе – серьга с клыком. Является в бар едва ли не каждый вечер с компанией приятелей, пьют, ржут, как идиоты, до всех доматываются. Кто-то говорил, что после бара Лис догоняется чем-то посерьезнее, и я даже готов поверить – вид у него порой совершенно наркоманский. Но у Олега строго, ничего крепче пива в баре нет.

Есть, правда, и такие перевертыши, чью ипостась не угадаешь ни за что, а узнав – не поверишь. Алечка, к примеру. Пухленькая, маленькая веселушка-хохотушка, всем улыбается, со всеми шутит, кокетничает напропалую и даже Олега зовет Барсиком. Глянешь и думаешь – ну, пандочка, кошечка, хомячок… А вот шиш – королевская кобра. Любимое Алечкино развлечение – пугать новичков. Вот так сидит девушка за столиком, строит глазки, восторженно ахает, смеется всем твоим шуткам, наклоняется ближе, взгляд собеседника волей-неволей соскальзывает с лица в декольте… И вдруг – р-р-р-раз! – и на столе змея, пасть клыкастую распахивает, шипит, капюшон раздувает. Пару раз впечатленные юноши аж со стульев падали.

Я, кстати, не упал. Просто шарахнулся и сломал стул. Ну а что – рост сто девяносто пять, вес под центнер. Меня пугать – себе дороже. Увы, мою вторую ипостась тоже с первого раза угадать нельзя.

Здравствуйте, меня зовут Виктор, и я – ёжик. Блин.

Всего нас в городе человек сто пятьдесят. Именно человек – официально мы считаемся магами-перевертышами, и, в отличие от тех же оборотней, у которых, по слухам, все как-то само происходит, нам приходится всему учиться с нуля. В принципе, развивать свои способности никто тебя не заставлять не будет, хочешь – учись на юриста и работай всю жизнь помощником адвоката. Просто в один прекрасный день в безлюдном переулке подходит здоровый мужик, молча превращается в тигра, потом – обратно, смотрит на твою ошалевшую физиономию и спрашивает: «Хочешь так же?..» А тебе двадцать, ты читаешь фэнтези, и письмо из Хогвартса, конечно, уже не ждешь, но на Ночной дозор все еще тайком надеешься. Разве можно тут отказаться?

Вот только заранее угадать свою вторую ипостась мало кому удается. А спустя три года занятий внезапно оказывается, что твой учитель под «так же» имел в виду процесс, а не результат. И быть тебе, приятель, не гордым хищником, а мелким колючим недоразумением.

Впрочем, ладно, жаловаться-то особо не на что. В конце концов, о моей ёжиковости знает не так уж много человек, да и с теми можно не общаться. Вернее, можно было бы – если б Олег не припахал помогать ему с отчетностью. Сказал: «Ты ж юрист? Вот и займись».

Вот и занимаюсь. И в бар приходится являться два-три раза в неделю, а последние десять дней и вовсе торчу тут безвылазно – Олег свалил в отпуск и бросил на меня все бумаги. Хорошо хоть пиво наливать не запряг…

Пиво наливает Алечка. Она, правда, нынче не в духе, почти не улыбается, не шутит. Жаль, я не умею развлекать девушек. И вроде чувство юмора есть, а вот применять его по назначению, глядя в глаза красивой девушке, не умею, глупости только горожу. Ладно уж, посижу молча в своем уголке, никого не трогая, может, за умного сойду. Чаю выпью, почту проверю…

За окном темнеет, обычные люди собираются по домам, необычные – стягиваются на огонек. Лис с компанией, сладкая парочка Таня с Ваней, вечно мрачный Ворон – лето на дворе, а он, как всегда, в черном пальто и все пуговицы застегнуты. Всего человек двадцать – Олег, правда, велел в двенадцать всех разгонять, но еще только половина одиннадцатого. Да и когда еще веселиться, как не в пятницу вечером? Танцы, музыка, игры – отличная возможность побеситься с себе подобными.

Мне, правда, веселиться неохота. И не мне одному. Алечка все мрачнеет и мрачнеет, танцевать не идет, разговаривать ни с кем не хочет. Но пока я размышляю, как повежливее поинтересоваться, не случилось ли чего, наша змейка неожиданно стаскивает фирменный фартук с оскаленной тигриной мордой и идет ко мне. Встает перед столиком, кусает нижнюю губу, думает. Решается.

– Держи, – говорит. Протягивает сложенный вчетверо листок. Разворачиваю – заявление. На имя Олега, как полагается, число, подпись. А в заявлении русским по белому безукоризненно-ровным почерком сообщается, что маг-перевертыш Александра С. сменила вторую ипостась и превращается теперь…

В ужа.

В обычного зеленого ужа.

После кобры-то.

М-да, теперь ясно, что у нее с настроением.

– Я сюда больше ходить не буду, – решительно сообщает Алечка, пока я хлопаю глазами и пытаюсь подобрать слова. – И смотри, Ёжик, никому. Понял? Разболтаешь – прибью.

Я не успеваю даже кивнуть. Вот такой я сегодня тормоз, привык, что у Олега все под контролем и в полном порядке. Расслабился, дубина.

– А что у нас тут такое? – развязным тоном интересуется неслышно подобравшийся Лис, выхватывая листок из моей руки. – Ух ты. Ух ты-ы-ы-ы…

Он оборачивается, смотрит на Алечку – и я по глазам понимаю, что сейчас будет. Дразнила, насмешничала, и со стула упал в свое время именно Лис, и ржали все, даже Олег. А еще я понимаю, что в баре кроме нас троих и Лисовой компании остались человек пять-шесть, и музыка грохочет так, что Лиса никому не слышно. А если б и было слышно, его это не остановит.

– Ну что, киска, – вкрадчиво произносит Лис, – прогуляемся?

– Пошел ты, – негромко, но зло говорит Алечка. И добавляет, куда именно, чтоб не ошибся с направлением.

– И туда тоже можно, – мурлычет Лис, делая попытку обнять Алечку за талию. Та уворачивается и неожиданно залепляет Лису пощечину. Неумело и несильно, но на пальчике – массивный перстень с драконом, и парень отшатывается, трет поцарапанную щеку.

– Бесишь, киска, – произносит он, как-то даже не зло, скорее укоризненно. – Я ж к тебе по-хорошему. Или, ты что думаешь, за тебя кто заступится? Типа этот, что ли? – он небрежно кивает в мою сторону.

Алечка тоже смотрит на меня.

И я осознаю, – вечер прозрений, блин, – что если не встану сейчас, то потом останется только одно. Пойти и утопиться со стыда.

Встаю.

– Отстань от девчонки, – говорю. – И вообще, валите уже отсюда, бар закрывается.

Лис так удивляется, что даже оборачивается. Смотрит на меня – я выше, и все равно ему удается смотреть сверху вниз, с этаким презрительным удивлением.

– Ёжик, – говорит, – ну че ты нарываешься? Ну огребешь же. А девочка сама знает, что за слова свои нужно отвечать, правда же, киска?

Алечка поджимает губы и молчит. Ужик – не кобра, да. А ёжик – ни разу не тигр, и беда в том, что все это знают.

– Валите, – повторяю я, выходя из-за стола. Ох, как же я не люблю все эти разборки. Не зря я, наверное, ёжик. Мне б свернуться клубочком, и пусть враги задолбаются разворачивать колючий шарик, плюнут и уйдут. Проблема в том, что сам я, может, и свернусь, я-то им ни за чем не сдался. А вот Алечка…

– Ёжик, не дури, – ласково-ласково говорит Лис и кладет мне на плечо ладонь. Вернее, пытается – я перехватываю руку.

– Я ж и сломать могу, – говорю тихо, но, надеюсь, убедительно. Ну же, Лис, ты ж не совсем идиот…

Встречаюсь с оппонентом глазами – и понимаю, что фиг там. Не просто идиот, а чего-то накурившийся. Зрачки расширены, взгляд бешеный и улыбочка как у Чеширского кота.

– Не сломаешь, братец, – говорит. – Тебя большой босс заругает. Дядя Олег не разрешает драться. И вообще, ты ж юрист, ты ж сам понимаешь, что со сломанной рукой я иду в травмпункт, оттуда – в полицию… так ведь, Ёжик?

Так. Именно что так. Олег запретил разборки между своими – и втягивать в оные обычных людей запретил еще строже. Но соблюдать все эти правила придется мне, а никак не Лису. Чхать он хотел на правила.

Кроме, пожалуй, одного.

Я отпускаю его руку. Дожидаюсь, пока улыбка станет шире в полтора раза. Улыбаюсь тоже.

– Тогда, – говорю, – я тебя вызову. Официально.

Лис округляет глаза, смотрит секунды полторы. А потом начинает хохотать.

Единственный более-менее силовой способ разрешения проблем, который нам позволен, – это поединок во второй ипостаси. Удобно – в том смысле, что после превращения все полученные травмы заживают, как будто и не было. Вроде и подрались, а вот в полицию идти уже не с чем. Хотя, конечно, если сильно потрепали, даже с нашей ускоренной регенерацией придется несладко.

Ёжик, конечно, зверь не боевой. Но, во-первых, не знаю, кто учил Лиса, а со мной Олег неплохо поработал – в обеих ипостасях. А во-вторых, закон сохранения массы на перевертышах работает плохо – но работает. Так что из рыжего выйдет обычная такая лисица, а вот на мне иголок хватит аж на шесть стандартных ежей. Так что повоюем.

Алечка хватает меня за рукав, тянет назад и шипит в ухо:

– Не связывайся с ним!

Ох, как бы я хотел не связываться…

А может, и нет. Лис ржет, его приятели хихикают, народ вокруг начинает соображать, что что-то происходит. А я чувствую, как сами собой сжимаются кулаки и где-то внутри пробуждаются дремучие инстинкты, под руководством которых еще мои древние предки миллион лет назад били морды оппонентам – за мамонта, за пещеру, за самку…

– Вызов? – каркает Ворон. Он даже в человеческом обличье умудряется не говорить, а именно каркать – хрипло, отрывисто. Когда он успел оказаться рядом, я не заметил, да и Лис тоже. Рыжий оглядывается, хмыкает, косится на меня. Кто-то приглушает музыку, Алечка вцепляется в меня крепче.

Официальный бой по правилам хорош еще и тем, что за ним обязательно наблюдает кто-то из старших. А его результаты обжалованию не подлежат, кто победил – тот и прав, и тему эту больше не поднимают. Так что если я все-таки надеру рыжему хвост, то к Алечке он больше не подойдет. Иначе огребет уже всерьез и не от меня. Тот же Ворон так зачарует – мать родную забудешь, не то что к девчонкам приставать.

Лис улыбается, поднимает руки и делает шаг назад:

– Ёжик, ты чего себе в чай заварил, а? Я тоже хочу такую траву, чтоб прямо из ёжиков – в боевые дикобразы. – Вокруг смеются, и рыжий, оглянувшись на аудиторию, весело продолжает: – Расслабься, не буду я с тобой драться, да еще за эту дуру. У меня вообще лапки.

Он изображает полупоклон, не переставая издевательски ухмыляться. Типа – это не он псих, это я на людей бросаюсь ни с того ни с сего. Народ вокруг расслабляется, начинает шутить на тему нервов и долгого рабочего дня, и я тоже улыбаюсь. Во всяком случае, пытаюсь. Не очень-то мне верится, что этот тип просто так отступится.

Народ расходится быстро, но я успеваю поймать Алечку за руку:

– Не ходи одна. Я провожу.

– Больно надо, – огрызается она, но не уходит. Она явно нервничает, и мои собственные нервы отчего-то успокаиваются. Наверное, это тоже заложено где-то на уровне инстинктов – если рядом с тобой слабая женщина, которую нужно защитить, приходится срочно становиться бесстрашным рыцарем. А ну, где там мои доспехи, конь и знамя с саблезубым боевым дикобразом?..

Кстати о коне. По-хорошему, стоит вызвать такси – чтобы прямо от бара и до дома, но…

– Ты же проводить хотел? – неожиданно щурится Алечка. – Вот и провожай, герой. Или боишься?

Я смотрю в ее глаза, зеленые до невозможности, – и ведь не бывает у обычных людей таких глаз. Смотрю, как кривятся в насмешливой улыбке полные губки. И думаю, что такие улыбки и такие взгляды надо законодательно запрещать как оружие массового поражения. Я даже законопроект готов составить, но… когда-нибудь потом.

Потому что когда она так на меня смотрит, я готов пойти хоть на край света. И плевать на Лиса.

В современных городах даже ночью жизнь не уходит с улиц. Мы идем по проспекту, горят фонари, мерцают вывески, мигает подсветка на домах и фонтанах. Навстречу иногда попадаются прохожие – веселые компании, влюбленные парочки. Алечкины каблучки звонко цокают по асфальту, она о чем-то оживленно рассказывает, а я слышу хорошо если половину слов, а понимаю и того меньше. Потому что она снова улыбается, и встряхивает головой, убирая непослушную прядь с глаз, и от запаха цветущих лип перехватывает дыхание – а может, и не от лип…

Я предлагаю Алечке руку, чтобы помочь перебраться через лужу. Ее ладонь тонет в моей, и она не спешит убирать руку, смотрит на меня из-под челки, загадочно улыбается, и дальше мы идем вот так, взявшись за руки, и я тоже что-то рассказываю и смеюсь, черт, с пятого класса не чувствовал себя таким счастливым идиотом…

Реальность возвращается внезапно, словно ведро воды на голову.

– Какие люди! – насмешливо протягивает Лис, выходя под свет фонаря. Алечка вцепляется в мою ладонь, я оглядываюсь, словно только что проснулся. Мы в темном переулке между домами, под единственным на всю округу фонарем. Сзади – темный двор, окруженный спящими пятиэтажками, впереди – пустырь. Освещенный проспект остался далеко позади, ближайший пост полиции – и того дальше. Отличное место для засады, молодец, Лис.

А я – придурок.

Не потому он отказался от поединка, что не хочет разборок или передумал насчет Алечки. Просто хитрые рыжие бестии предпочитают играть по своим правилам – и без лишних свидетелей.

Лисовы приятели тоже подходят ближе, встают на границе света и тени. Волк, барсук, пара хорьков – хотя какая разница, превращаться никто не будет. У них, как справедливо заметил Лис, лапки – а с ножами и кастетами куда лучше управляться человеческими пальцами. Один на один я, пожалуй, справился бы с любым, но против пятерых – без шансов.

– Ёжик, – укоризненно говорит Лис. – Ну вот куда ты полез, а? Перед девкой выпендриться хотел? Было б перед кем… Или ты думал, тебе что обломится от нее?

Компания ржет. Алечкина ладонь дрожит, я слышу ее дыхание – прерывистое, быстрое. Вот теперь ей страшно по-настоящему, а мне…

Мне уже нет.

Мышцы напряжены, чувства обострены до предела. Думай, голова, думай, шапку куплю… если жив останусь. Ужика в траве ночью не поймают, главное – дать ей время отскочить дальше и обернуться. Отвлечь их так, чтоб и не думали за ней гнаться, а в идеале – чтоб и не могли физически.

Лис расхаживает взад и вперед, что-то говорит – любит он поболтать, трепло рыжее. Я не слушаю, только слежу – внимательно, как кошка за мышью, – и осторожно отцепляю от себя Алечкины пальцы. Ритм ее дыхания меняется, сообразила, собралась, умная девочка. Ну давай, еще один шаг, лисеночек…

Пора.

Резко подаюсь вперед, хватаю Лиса за руку – не ожидал, приятель? Рыжий теряет равновесие, я ловлю его изумленный взгляд – и тут же швыряю его вперед, на ближайшего из компании.

– Беги!

Алечка проносится мимо меня, один из парней пытается ее схватить, но получает от меня в челюсть.

– Быстрее!

Стук каблуков мечется между домами испуганным эхом, потом обрывается – догадалась обернуться, умница. Лис матерится, поднимается на ноги, смотрит на меня – и я понимаю, что убивать меня будут долго и больно.

Потому что с такими глазами дерутся только насмерть.

Все происходит очень быстро. Этому – локтем в лицо, этому – в живот коленом, пригнуться, увернуться. Этому кулаком в нос, под пальцами хрустит – может, как раз сами пальцы. Но – пятеро на одного, плечо обжигает болью, рука не хочет слушаться, тут же пропускаю удар в висок, в голове звенит, соображать сложно, и в следующий миг меня сбивают с ног, чей-то ботинок врезается в ребра…

Осознаю себя лежащим на земле мордой вниз. Под щекой – шершавый асфальт, на спине – чья-то нога, дышать больно, рука если и не отвалилась, то явно собираются. Но живой. Не знаю уж, радоваться этому или наоборот.

Кто-то хватает за волосы, тянет вверх, запрокидывая голову, и я, проморгавшись, различаю перед собой Лиса с залитым кровью лицом. Ага, так вот чей это был нос…

– Хотел поединок по правилам? – шипит рыжий, ладонью утирая кровь. Пальцы оставляют на щеках полосы. – Ну давай, Ёжик, превращайся. Посмотрим, на что ты способен.

Нога со спины исчезает, и меня поднимают на ноги. Черт, больно-то как… Пара ребер точно сломана, правой рукой даже пошевелить не могу, весь рукав в крови. Мутит, голова кружится, если б не держали, упал бы обратно – но держат, за обе руки. Лис стоит передо мной, скалится, аж мороз по коже от его ухмылки.

– Превращайся, – повторяет он, и я наконец понимаю, чего он хочет.

Если убить перевертыша в звериной ипостаси, он не превратится обратно. С моим трупом им придется долго возиться, а вот дохлого ёжика можно бросить в канализацию – никто и внимания не обратит.

Ну нет уж. Помирать – так человеком.

Выпрямляюсь, насколько могу, кое-как изображаю улыбку:

– Да пошел ты.

От удара в живот сгибаюсь пополам, насколько позволяют держащие меня руки. Во рту привкус крови пополам с желчью, от боли темнеет в глазах, вздохнуть получается не сразу.

– Превращайся, – шепчет Лис в самое ухо. Сил хватает только на то, чтобы молча помотать головой. Следующий удар приходится в скулу, голова безвольно откидывается назад, и я уже почти перестаю соображать, когда слышу на границе сознания испуганный женский крик:

– Вик!

В первый миг я радуюсь – надо же, она помнит мое имя. Во второй резко прихожу в себя, пытаюсь поднять голову. Она что, не убежала? Она что, дура совсем?!

Алечку подтаскивают ближе. Я ловлю ее взгляд, злой и испуганный одновременно, ну зачем, зачем она вернулась?!

Дурацкий вопрос. Как же сложно иметь дело с порядочными людьми…

– Отпусти его, – требует Алечка, указывая на меня. – Я… я пойду с тобой.

– Отпусти-и-и-ить? – удивленно тянет Лис, обходя ее по кругу. Смотрит на меня, снова на нее. – Ну нет, киска. Я этого урода теперь никуда не отпущу. Но тебе я рад. Слышишь, Ёжик? Превращайся. Или мы ее прямо тут, при тебе… употребим.

Вокруг смеются, Лис рвет Алечкину блузку, пуговицы разлетаются в стороны, у меня темнеет в глазах…

Я скорее чувствую, чем вижу, как из-за облака появляется луна. Полная.

Я правда никогда в жизни не видел природного оборотня. Отец погиб в горячей точке за месяц до моего рождения. Мама ничего мне не говорила – рассказал Олег, которого отец закрыл собой от пули. Так уж вышло.

Моих природных способностей никогда не хватало на превращение, разве что в полнолуние я становлюсь более нервным и агрессивным – черта с два иначе я бы полез на Лиса. Но не зря говорят, что стресс и адреналин творят чудеса.

По позвоночнику проходит дрожь. Кровь словно вскипает, по венам катится жидкий огонь – но мне не больно. Совсем. Меня скручивает, разворачивает, на загривке топорщится шерсть вперемешку с иглами, на руках прорастают шипы, ногти вытягиваются кривыми когтями. Я стряхиваю с себя чужие руки, легко и небрежно, словно не я только что висел безвольной куклой без сил и надежды выжить. Парней сносит в кусты – упс, извините, не рассчитал…

Рубашка трещит на плечах, швы лопаются, ремень брюк больно впивается в тело, и я рву его одним движением, словно шелковую ленточку, даже подумать не успеваю. Во рту становится тесно от зубов, запахи щекочут горло, опять эта липа, и кровь, и страх, и…

Алечка.

Говорить я уже не могу, но рык тоже выходит весьма выразительным. Лис шарахается в сторону, в глазах – ужас, и я рычу снова, только ради удовольствия видеть, как перекашивает страхом эту самодовольную рожу. Кто-то сзади пытается ударить меня ножом, сшибаю его одним движением лапы. Лис пятится, я наступаю, на четырех лапах куда удобнее, чем на двух ногах, и когда рыжий разворачивается и пытается бежать, я настигаю его в два прыжка, прижимаю к земле. Когти рвут куртку, впиваются в кожу, и уже Лис воет от боли…

Чья-то рука ложится мне на загривок, но прежде, чем я успеваю ее откусить, по спине проходит волна мороза.

– Уймись, – хрипло велит знакомый голос, и столько в нем силы, что я невольно прижимаю уши. – Я с ним разберусь.

С неохотой отпускаю Лиса. Демонстративно слизываю кровь с когтей – тьфу, дрянь какая. Ворон сдвигает брови, и я с недовольным ворчанием отхожу в сторону. Ладно уж, пусть разбирается сам, он старше, умнее, и вообще колдун…

Оборачиваюсь, нахожу взглядом Алечку и иду к ней. Медленно, еще медленнее, лапы кажутся ужасно тяжелыми, в ушах звенит…

Луна прячется за облако.

Я падаю.

От накатившей волны боли хочется орать в голос, но выходит только жалкий хрип. Чувство такое, словно меня выворачивают наизнанку – в буквальном смысле. Снова слышу Алечкино дыхание, чувствую, как прохладные пальцы касаются моего лица, и с коротким стоном прижимаюсь лбом к ее ладони. Как же меня отделали…

Алечка гладит меня по голове и шепчет, чтобы я держался, потому что Ворон вызвал целителей, и все будет хорошо, и «не смей умирать, придурок, понял ты меня?!»

Понял. Я вообще понятливый. Только иногда чушь несу…

– Алька, – шепчу. Она наклоняется, пушистые пряди щекочут мне лицо, я кое-как разлепляю глаза и встречаюсь с ней взглядом. – Выходи за меня замуж, а?

– Хочешь производить колючую проволоку? – нервно усмехается она. Я недоуменно хмурюсь, и Алечка поясняет: – Ученые скрестили ужа и ежа…

Я фыркаю и тут же охаю, едва сдерживая рвущийся сквозь сломанные ребра смех. Больно же…

– Я согласна, – шепчет Алечка. Я пытаюсь улыбаться разбитыми губами – и все-таки теряю сознание.

***

Лиса вышвырнули из города в ту же ночь. Не знаю, что там с ним сделал Ворон, но нам было обещано, что больше ни он, ни его приятели нас не побеспокоят.

Я неделю провалялся у целителей, а когда вернулся, с удивлением понял, что Ёжиком меня больше никто не называет, только по имени. Косятся с опасливым уважением. Как мне рассказали, превратился я не в волка, а в какую-то жуткую шипастую помесь непонятно чего непонятно с чем, и всем теперь ужасно интересно, смогу ли я так еще раз, и если да, то что со мной делать – вроде и не совсем оборотень, но уже и не обычный перевертыш.

Олег вернулся на следующий день, выслушал новости, поворчал: мол, на неделю оставить нельзя, – и пообещал мне новую программу тренировок.

Алечка продолжает приходить в бар и гордо носит на безымянном пальчике колечко, на котором обнимаются ужик и ёжик – знакомый мастер сделал на заказ.

Шутить на эту тему никто не решается.

Про личную жизнь гуманитарного диплома

Меня напечатали.

Нет, не так.

Меня – напечатали! Вот он я, настоящий, в твердой обложке, на официальном бланке – диплом педагогического вуза по специальности «Учитель русского языка и литературы»! Ох, как же хочется поскорее увидеть своего выпускника! Как там его зовут? Гусев Николай Васильевич… Почти как Гоголь! Он наверняка умный, талантливый, тонко чувствующий… как поэты Серебряного века! Я-то знаю, я – красный, с отличием, такие не выдают кому попало!

Ну вот, я смотрю в эти глаза, умные, светлые, лучащиеся радостью. Коля, мы с тобой просто созданы для великих дел! Мы пойдем в школу, мы будем нести детям свет родной литературы и…

***

Как – в армию?!

Какая армия, люди, вы что! Юноша хрупкий, интеллигентный, гуманитарий… кто сказал – «на всю голову»?! Коля, это плохой мальчик, не дружи с ним! Мало ли, что лучший друг!

Армия… ну она, наверное, полезна. И многие поэты и писатели служили, Лермонтов, Толстой… Ладно, Коленька, иди. Служи Родине, а я тебя дождусь. Буду лежать на полочке и ждать…

***

Коленька! Вернулся, дорогой ты мой человек! Ну что, как в армии? Помогло тебе знание родной литературы, ну скажи, помогло ведь? Пушкина читал сослуживцам? Умница, а что читал?

Ну Коля… Матом-то зачем?!

Ну, Александр Сергеевич, конечно, и не такое писал, но… Майору понравилось? В штаб взял? Ну ладно…

Но теперь-то ты вернулся! И мы можем пойти работать по специальности, в школу…

***

Как – грузчиком в магазин?!

Коля! Какой магазин, Коля? Ты диплом защищал по Блоку! Что грузишь? Блоки? Системные? И зарплата у грузчика больше, чем в школе?

Ну что за страна, а?

Коля, ты не сдавайся. И в школе будет зарплата, и… что? Коллегам тоже нравится Пушкин? Ну кто б сомневался…

***

Коля, ты пьяный. Ну куда, куда ты меня тащишь? Зачем я тебе на столе? Какая я тебе няня?!

Кружку ему… Чтоб его, этого Пушкина, всю жизнь парню испортил!

Не ставь на меня рюмку! Не ставь, кому… кму ск-зал… ик!

Выпьем, добрая старушка… иэх, не уважаешь ты меня, Коленька…

***

И мышь компьютерную на меня не надо… хотя чего уж там, клади. Хоть какая польза от меня будет. Ты вон уже в продавцы в своем магазине выбился, куда тебе литература…

Эх, прощай, школа, прощайте, дети. Коль, ты сам-то давно книжку в руки брал? Вчера? И про что? Про… программирование?!

Коля… ты меня убиваешь.

***

Да, девушка, это диплом. Красный, прошу заметить… а руки вы мыли, прежде чем хватать документ?

Коля, балбес, только не Пушкина! Во всяком случае, не то, что обычно!

Некрасова – девушке? Кому на Руси жить хорошо? Коля, твою ж мать, прости господи! А ну быстро Блока вспомнил, оболтус! И очи синие, бездонные цветут на дальнем берегу… Как – забыл «Незнакомку»?! Коля, я ж посинею от стыда за тебя!

Девушка… девушка, что вы сказали? Кто папа? Майор? Бизнесом занялся? Хозяин магазина?

Коля! Пушкина срочно! Это судьба!

***

Цветы, шампанское, снова цветы… Коль, ну на свадьбе-то я тебе зачем? Вон у тебя другой документ лежит, поважнее. А образование… ты у меня, Коля, и так молодец. И жена у тебя красавица, и тесть вон умный мужик, Пушкина любит…

Что? Тост? Русская литература помогла тебе добиться успеха в жизни? Только благодаря диплому и Пушкину ты стал тем, кто ты есть? Ой, Коля… А ну, поставь на меня шампанского! Гулять так гулять!

За литературу! За Пушкина! За гуманитарное, чтоб его, образование!

За тебя, Коля!

Ура!

Я буду ждать

Тьярри восемнадцать. Тьярри – странная.

Рейл, ее парень, погиб полгода назад. С тех пор Тьярри почти ни с кем не общается, в аудиториях усаживается на последнюю парту, в столовой выбирает самый дальний и неудобный столик. Сокурсники глядят с сочувствием и опаской и стараются ее не трогать, а если уж непременно нужно заговорить, с ней или о ней, понижают голос, словно в комнате смертельно больного.

Тьярри разговаривает сама с собой, смеется, иногда спорит. Она носит черное и не любит выходить на солнце. Она заплетает волосы в затейливые косы и носит на обеих руках браслеты – много-много, от запястья до локтя. Она не ходит на студенческие вечеринки, не общается с прежними подругами – и новых не заводит, пропускает никак не меньше трети лекций, но сдает экзамены с неизменным успехом, и эта последняя странность вызывает еще больше недоумения, чем все прочие.

Тьярри плевать на то, что думают окружающие.

Тьярри – медиум.

***

– Они думают, что ты совсем того, – ухмыляется Рейл. Он совсем не изменился, ему все те же девятнадцать – да и с чего бы меняться духу? Он всегда рядом, он помогает Тьярри с экзаменами – никто не увидит и не услышит, а ведь духу ничего не стоит встать за спиной преподавателя и читать учебник вслух. Главное – не засмеяться во время ответа…

Тьярри улыбается и мотает головой – пусть думают, какая разница. Ей восемнадцать, она влюблена – и сейчас еще сильнее, чем полгода назад.

Бывает так, что дар проявляется со смертью близкого человека. Так рассказывала Тьярри бабушка, а уж она-то медиум со стажем. Бабушка не любит Рейла и ворчит, что навязчивых духов надо гнать в шею, пока не пришлось изгонять из собственного тела. Тьярри не спорит, смиренно кивает в ответ на очередную нотацию и послушно переписывает в блокнот строки экзорцизма из бабушкиной книги.

А потом возвращается в крошечную квартиру, которую снимал когда-то Рейл, а теперь она. Здесь все еще лежат его вещи, все еще чувствуется его запах – дешевых сигарет, одеколона, пены для бритья. Здесь все еще живет Рейл – и ей действительно наплевать, что слово «живет» к нему уже не совсем применимо.

– Я люблю тебя, – шепчет он, и Тьярри прикрывает глаза и разводит руки, словно хочет обнять его.

Бабушкины предупреждения запоздали.

Рейл входит в ее тело – и это ближе, чем любые объятия, крепче всех на свете поцелуев. Сладко, больно, умопомрачительно прекрасно, и от прикосновений его-своих пальцев бросает в жар, и его-свои ладони гладят лицо, шею, грудь, и Тьярри в последний момент успевает расстегнуть, а не разорвать рубашку. Пальцы путаются в пуговицах, дыхание сбивается, рубашка летит на пол, с треском расходится молния на джинсах, с губ срывается стон. Его-ее руки движутся быстрее, настойчивее, и она выгибается и кричит, и плачет от счастья, и наплевать, что подумают соседи.

Рейл лежит рядом и улыбается.

– Я тебя люблю, – шепчет Тьярри и слизывает с губ соленые капли.

– И я тебя люблю, маленькая.

Тьярри зажмуривается – и почти ощущает, как его ладонь касается ее волос.

***

Тьярри двадцать три. Тьярри – приятная, но…

Она безукоризненно вежлива с коллегами. Она терпелива, доброжелательна и одной улыбкой успокаивает самых скандальных клиентов. Начальство прощает ей черную блузку вместо предусмотренной дресс-кодом белой и намекает на повышение.

Тьярри угадывает погоду на выходные верней синоптиков, может найти любую потерянную вещь за минуту и отлично запоминает имена, даты и номера телефонов.

Она разговаривает сама с собой, приглушает голос и виновато улыбается, если на нее смотрят. Она знает – непонятно, откуда, – о любовнице начальника, о проблемах с дочерью у коллеги и о том, что Даллен из пятого кабинета, симпатичный высокий брюнет, в нее влюблен.

Когда брюнет проходит мимо ее стола, в кабинете обязательно что-то падает.

***

Рейл все еще с ней. Он тоже учится – поднимать предметы, читать мысли, подсматривать цифры в закрытом ежедневнике…

А еще – ревновать.

– Чего он вечно возле тебя крутится, а?

– Успокойся, пожалуйста.

Тьярри не глядит на Рейла, тонкие пальцы быстро и уверенно порхают по клавиатуре. Договор нужно набрать побыстрее – начальник уезжает на переговоры через пятнадцать минут.

Даллена игнорировать куда проще. Дух же раздраженно фыркает, на секунду пропадает – и высовывается из монитора:

– Не отворачивайся. Я с тобой разговариваю, в конце концов!

– Дома поговорим, – сквозь зубы цедит Тьярри, стараясь не повышать голос. – Уйди. Пожалуйста.

Девушки за соседним столом прерывают разговор, недоуменно оборачиваются, поднимают брови. Тьярри вымученно улыбается и качает головой – мол, не обращайте внимания. Коллеги переглядываются, пожимают плечами, и она старательно делает вид, что не видит этого.

Рейл пытается коснуться ее плеча и с изумленным возгласом отдергивает руку. Тьярри словно бы невзначай поправляет вырез блузки, бабушкин амулет на цепочке холодит кожу. Дух неверящим взглядом смотрит на амулет, потом на Тьярри, и зло, шипяще выдыхает:

– Хорошо. Поговорим дома.

Рейл испаряется. Ваза с цветами падает с полки, окатив мутной водой открывшего дверь Даллена.

Коллеги вскакивают, охают, предлагают салфетки, вытирают пол и собирают осколки. Брюнет смеется, просит не беспокоиться, шутит, что не сахарный и не растает, и поглядывает на Тьярри.

Она сосредоточенно смотрит в монитор и стучит по клавишам, не замечая, что именно печатает.

Дома будет скандал – и в сотый раз придется объяснять Рейлу, что она все еще любит его, но на работе надо работать, ра-бо-тать, понимаешь ты?! И нет, ронять вазы на голову людям – это не смешно, и говорить глупости, вселившись в нее, не смешно тоже, ну зачем, зачем ты треплешь мне нервы, я что, так много прошу?!

Она наверняка расплачется, а он будет сидеть рядом, не смея прикоснуться, – бабушка умерла год назад, но ее украшения все еще хранят силу, а ее книги – знания. Он в который раз станет извиняться, шептать, что погорячился и что всего-то и хочет, чтобы она была счастлива – с ним вместе. И если уж для этого придется ждать ее с работы целый день… Ну ладно, ну так и быть, только не плачь, маленькая, не плачь!

И она снимет амулет. Снова.

– Ты ведь не станешь влюбляться в этого типа, правда? – спрашивает Рейл. Призрачные ладони скользят над кожей – всего-то в паре миллиметров, вызывая мурашки и заставляя Тьярри выгибаться и закусывать губу от нетерпения.

– Дурак, – бормочет она. – Ну какой ты дурак…

Рейл негромко смеется, принимая ответ, – и нежно, мягко входит в ее тело.

Она все еще любит его.

***

Тьярри – двадцать пять.

Тьярри до смерти устала быть странной.

Она смеется чуть громче, чем обычно, и глаза блестят, и на ней легкое летнее платье – впервые не черное. Бабушкины браслеты звенят на тонких запястьях, кулон, серьги, гребни в волосах – все старинное, антикварное, и идет ей невероятно. Даллен на лету подхватывает упавшую с полки статуэтку и подмигивает – мол, гляди, я научился справляться с твоей защитой! Тьярри улыбается в ответ – широко и отчаянно, и чувствует себя предательницей.

Рейл смотрит из угла, мрачно и холодно, и Тьярри чувствует его взгляд, как нож между лопаток.

Он мертв.

Он здесь.

Она жива.

Она любит его.

Он смотрит на нее – и ей страшно.

Тьярри как наяву слышит бабушкин голос: навязчивых духов нужно изгонять. Она знает, что не сможет этого сделать, так же, как не сможет вернуть его. Это все обман, все иллюзия, она жива, он мертв, и глупо было думать, что они всерьез смогут быть вместе.

Но еще один шанс есть.

И она готова им воспользоваться – иначе сойдет с ума.

***

Она надевает белое – давно мечтала. Пусть будет красиво, пусть будет, как на свадьбе. Он ждал ее семь лет – она и так слишком задержалась.

Ночь, крыша, ветер хватает за руки, словно хочет остановить. Но – поздно. Она решила, решилась, договорилась с собственной совестью, и пусть будет так, белое платье, распущенные волосы – она уже слишком похожа на призрак, осталось совсем немного. Шаг, другой, вцепиться пальцами в ограждение крыши, позволить себе последний взгляд на город. Звезды в небе, огни на земле, капли на ресницах, и огоньки множатся, дробятся на радуги…

– Тьярри, стой!

Она закрывает глаза.

– Ты ведь хотел этого?

– Нет!

Рейл рядом, он всерьез испуган, пытается хватать Тьярри за руки – но бабушкины браслеты не дадут прервать ритуал. Слезы собираются в ручейки, ветер наотмашь бьет по мокрым щекам, и она всхлипывает.

– Нет другого выхода.

– Есть! Ты не должна, слышишь? Я… хочешь, я уйду, совсем уйду? Не буду больше мешать, даже смотреть, маленькая, ну пожалуйста, не надо!

Тьярри молча качает головой. Поздно. Все поздно, и тонкий стилет касается кожи – стать призраком не так уж просто, но она знает, что нужно делать. Лезвие вспарывает вену, алые капли распускаются цветами на белом подоле – ей почти не больно.

– Мы будем вместе… навсегда.

– Тьярри!

Она не слышит, не видит – больше нет ничего, ни ее самой, ни Рейла, ни огней, только слова заклинания, только кровь на бетонном бортике, только ветер, отчаянно пытающийся вырвать нож из руки…

***

Даллен просыпается резко, словно от удара. Сердце колотится, как сумасшедшее, времени думать нет, он едва успевает одеться, и виски стискивает, словно железным обручем, и все это, возможно, мерещится, но чей-то голос колотится изнутри о черепную коробку и кричит: «Скорей!»

Он выскакивает из дома и бежит – сам не зная, куда и зачем. Улица, соседний двор, подъезд – дверь распахнута настежь, вместо домофона – темная дыра с обрывками проводов. Даллен несется к лифту, жмет кнопку – последний, пятнадцатый этаж, через распахнутый настежь люк на крышу, и мелькает мысль, что неведомая сила хочет убить его, и страх пронизывает до костей, но сопротивляться сил нет, и он снова бежит, и голос в голове оглушает криком: «Держи ее, держи!!!»

Даллен хватает за руку фигуру в белом, замершую на краю, пальцы скользят по коже, цепляются за знакомые браслеты, и понимание приходит мгновенно, как вспышка. Его не хотят убивать – его просят спасти.

Он сгребает Тьярри в охапку, она такая тонкая, легкая, холодная, а внизу – огни, и кровь течет по рукам, пачкает пальцы, и Даллен заставляет себя сделать шаг назад. Ноги не держат, он опускается на холодный бетон, прижимает Тьярри крепче – и почти не удивляется, когда рядом падает на колени полупрозрачная, серебристая фигура.

***

Не знать, не помнить, не жить… Нож выскальзывает из пальцев, и больше не больно, только холодно, очень-очень холодно, и слова заклинания не хотят вспоминаться, обидно…

– Не надо, девочка, не надо, – шепчут на два голоса, и кто-то, живой и горячий, подхватывает ее на руки, прижимает к себе. Запах – живого тела, знакомого одеколона – врывается в ее небытие, выдергивает в жизнь, и чье-то сердце бьется у самого уха, громко и тревожно, и Тьярри утыкается лбом в чье-то плечо и плачет, плачет….

– Живи, пожалуйста, – умоляют голоса. – Я люблю тебя, слышишь? Живи, пожалуйста, не уходи…

Голоса разделяются, и один уверяет: «Я буду рядом», а второй откликается: «Я буду ждать, сколько нужно», и Тьярри пытается ответить, хотя бы одному, но сил нет.

– Береги ее, – говорит один, и Тьярри хочется кричать, но ее не слышат.

– Обязательно, – отзывается второй и крепче сжимает объятия.

– Я буду ждать, сколько нужно, – повторяет Рейл, и Тьярри заставляет себя открыть глаза и успевает увидеть его прощальную улыбку.

А потом он касается забрызганного ее кровью бетона – и сам произносит слова экзорцизма.

Тьярри ошалело смотрит на то место, где он только что был, Даллен прерывисто вздыхает. Тьярри встречается с ним взглядом – у него карие глаза, теплые, как шоколад, и он дышит, и у него горячие руки, и ему плевать на бабушкины браслеты…

Тьярри всхлипывает и теряет сознание.

***

Тьярри шестьдесят три.

Она странная – а впрочем, в ее возрасте это простительно.

Тьярри собирает волосы в пучок, носит очки и никогда не надевает черного. Она любит кресло-качалку, рыжую кошку, дочь и внуков – всех троих. Внуки обожают бабушку – таких волшебных сказок больше никто не умеет рассказывать.

Даллен умер три года назад. Они прожили вместе долгую, спокойную жизнь. Он научился не задавать вопросов, она – улыбаться и заваривать его любимый чай. Когда пришел срок, он ушел сразу. Сказал, что любит и всегда любил – но ее есть кому ждать.

Внуки целуют бабушку в щеку и желают спокойной ночи. Спите, дорогие, и пусть ваши сны будут светлыми и сказочными…

Тьярри обнимает дочь, и та уже знает, что за этим последует. Они давно обо всем договорились, и нет смысла затягивать прощание. Прикосновение рук, последний взгляд. Дочь уходит в дом и прикрывает дверь. Она умница, она уже знает все, что знала Тьярри, и сумеет передать наследственный дар своим детям. И значит, время пришло.

Тьярри ждет, когда погаснет свет в доме. Она дышит, медленно и легко, и ветер с ароматом майского сада ласково касается ее щеки: «Я жду тебя».

Она закрывает глаза – и открывает. Поднимается с кресла, медленно выходит в цветущий яблоневый сад, оставляя за спиной уставшее тело, и никогда еще майская ночь не казалась такой волшебной.

– Я же обещал, что дождусь.

Рейл улыбается, и ему все те же девятнадцать. А ей – снова восемнадцать, и платье – все-таки белое, и на ткани ни пятнышка, и цветы в волосах. Тьярри протягивает руку – и ладонь Рейла снова кажется живой и горячей. Она прижимается к нему всем телом и шепчет:

– Я люблю тебя.

Он молча кивает, лишь обнимает крепче. Он так долго ждал ее, что все слова сейчас будут лишними. Луна сегодня полная, яркая, сад тонет в ее сиянии, растворяется в тумане, и Тьярри знает – им пора.

– Идем?

– Идем, маленькая моя.

По лунной дорожке, к небу, держась за руки.

Вместе.

Навсегда.

Про Ноготочие

– Ма-а-ам!

Зажмуриваюсь, делаю глубокий вдох и несколько секунд сижу с закрытыми глазами, пока Алинкины тапки шлепают от ее комнаты до моего стола. Вот сейчас снова начнется – надо то, надо это, уроки-бантики-мальчишки… А чертов заказ не готов и наполовину.

– Ма-а-ам!

Выдыхаю, открываю глаза. Собралась, мать, еще не хватало на ребенка свои проблемы сваливать.

– Чего тебе, дитя мое?

Алинка обнимает меня вместе со спинкой стула, кладет подбородок на плечо и тоном «мамочка-я-тебя-очень-очень-люблю» выдает:

– Нарисуй мне несуществующее животное! Пожа-а-а-алуйста!

Ар-р-р-р!.. У меня на слово «нарисуй» скоро аллергия начнется. Уже пятый день рисую – и все не так. Говорила мне мама – не ходи на дизайнера, иди в юридический. Но не-е-ет, мне ж рисовать хотелось!..

– Аль, а нарисуй мне логотип для маникюрного салона?

Ребенок фыркает, сдувая с носа мои кудри, и через мое плечо заглядывает в блокнот.

– Маникюрный – это где ногти красят? А зачем им отрубленные зомби-руки?

– Почему это зомби? – хмурюсь я. Руки как руки, и ногти, конечно, длинные… А что в два цвета – так я ж художник, я так вижу!

– Синие и с когтищами, – поясняет чадо. – Я б в такой салон не пошла.

– Да что б ты понимала, – обижаюсь я. Не всерьез, конечно, хотя еще пара возвращенных эскизов – и, чую, начну кусаться в ответ на любую критику.

– У тебя лучше звери получаются, – вкрадчиво мурлычет Алинка. – Ну ма-а-а-ам… Ну в школу же надо, а у меня руки растут в папу…

Растут, это правда. Папа наш на художества не способен в принципе – инженер, что с него взять. Попроси у него несуществующее животное – потребует подробное техзадание на три листа, с чертежами, характеристиками и подробным описанием.

Хотя что-что, а описание Алинка придумает запросто, фантазия-то будь здоров. Понятия не имею, откуда что берет, – но как начнет сказки рассказывать, хоть записывай за ней.

Хм. А это идея.

– Есть предложение, – я разворачиваюсь на стуле и ловлю ребенкин взгляд. – Будет тебе животное – если придумаешь такое, которое можно нарисовать на маникюрном салоне. А то к маме придет злой дедлайн и укусит за… За что-нибудь. – Алинкины глаза вспыхивают энтузиазмом, и я быстро поправляюсь: – И нет, злого дедлайна мы рисовать не будем!

Хотя идея монстра со светящимися красными глазами и расписными когтями весьма соблазнительна. Жаль, заказчица не поймет.

***

Вдвоем, конечно, дело идет намного веселей. По моему скромному мнению, на логотипе маникюрного салона должны быть ногти – такие длинные, нарощенные, чтоб красоты побольше влезло и видно было издалека. Но ребенок считает иначе:

– Мама, ну ты что! Наше животное должно уметь красить ногти само! Красить, сушить и узоры рисовать… вот как у тети Кати, с точечками, помнишь? Или с ромашками, как у Светки! Или…

Вот что значит – свежий взгляд!

Лезем в сеть за примерами узорчатого маникюра. Фломастеры Алинку не устраивают, она притаскивает всю мою коллекцию лаков для ногтей, мы рисуем в моем блокноте, в Алинкином альбоме, на ногтях, на салфетках… Наше животное будет разноцветным, и лапки ему нужны ма-а-аленькие, и много…

– Это – Ноготочие! – торжественно заявляет ребенок. – Потому что ножками рисует точечки на но-го-точ-ках!

Ноготочие. Да уж, пожалуй, это именно оно и есть.

На нас с листа смотрит радужная многоножка, слепленная из десятка ярких цветных шариков. У нее узоры на спинке, кокетливо закрученные усики, тонкие лапки-кисточки, и питается она лаком для ногтей – она ж несуществующее животное, ей можно. Хотя по ней и не скажешь, рисунок вышел такой объемный, живой, и кажется, что наше творение вот-вот зашевелит усиками и побежит…

Нет, не кажется!

– Алина!

Дочь виновато втягивает голову в плечи и накрывает ладонью убегающую тварюшку. На альбомном листе – цепочка крохотных разноцветных следочков.

– Ой, мам… я не нарочно, правда! Ну смотри, она же такая милая!

Я смотрю. Многоножка тоже смотрит на меня из Алинкиного кулака, и узоры на ее спинке то и дело меняют очертания. А глаза у нее фасетчатые, как у стрекозы, и синие-синие – как у Алинки. И как у моей прабабушки, художницы и доброй феи, чей дар передается в нашей семье из поколения в поколение – и время от времени вызывает вот такие мелкие домашние чудеса.

Вот поэтому злых дедлайнов мы и не рисуем. Выйдет очередное нелепо-милое цветное чудо, пусть и с расписными когтями, огорчится, что его никто не боится, – придется потом откармливать конфетами, чтоб не грустило.

– Давай ее оставим, а? – просит ребенок. Ноготочие, шустро перебирая лапками, бегает по Алинкиным пальцам, оставляя на ногтях разноцветные крапинки. – Хочешь, она тебе тоже ногти покрасит?

Ногти, может, и хочу. Но…

– А папа что скажет?

Наш папа в магию старательно не верит и проявлений сверхъестественного в собственном доме изо всех сил не замечает. А если оные проявления оказываются настойчивы – очень огорчается.

– Ну-у… – Алинка знает папин характер хорошо, но тут же находит решение: – А мы испечем ему торт! Красивый и с вишенками! И он не будет сердиться! Ну ма-а-ам!..

***

Закончилось все, конечно, хорошо. Ноготочие теперь живет у нас дома. Заказчица от его портрета пришла в восторг и даже выдала премию. Папа ожидаемо огорчился, но не очень, в конце концов, торт с вишенками – это сила. А еще многоножку можно попросить помочь сделать мелкие надписи на чертеже, дорисовать эскиз или на самом деле заказать у нее расписной маникюр – да такой, чтобы все подруги, и мои, и Алинкины, ахали от зависти и выпытывали имя мастера.

В общем, очень полезное существо.

***

– Ма-а-ам!

– Да, зай?

– Нарисуй мне несуществующее животное!

– А-а?..

– Ну Ноготочие-то существует!

Кошачья тайна

Я – кот.

У меня нет имени. В Академии магических компаньонов мне дали лишь порядковый номер, за который я упрямо продолжаю цепляться, не отзываясь на банальности вроде Пушка, Барсика или КисКисыча. Закончить Академию было моей судьбой, моим предназначением, как и множества моих родичей по материнской линии. Бабушка, самая мудрая в мире черная кошка, лично учила меня всему, что должен знать котенок, мечтающий о мире магии, и, видят все кошачьи боги, – она не зря старалась. Я мог бы стать одним из величайших колдовских котов в истории, но…

Меня не взяли.

Не потому, что я провалил вступительный экзамен – я бы сдал этот собачий тест, не напрягаясь. Все куда проще – меня подвёл цвет. По традиции, сказали мне, в Академию принимаются кошки и коты исключительно черной масти, без единой белой шерстинки. Поглядите на себя, юноша, сказали мне, этим вульгарным полоскам не место в нашем уважаемом учебном заведении! Вы даже не белая ворона, сказали мне, а полосатая – нонсенс!

Что бы они понимали, сухопутные крысы! Все мои предки со стороны отца с гордостью носили морской раскрас. За моими плечами – великая династия корабельных котов, ближайших сподвижников человека в борьбе со зловредными грызунами. С этих презренных собак станется и андреевский флаг назвать «вульгарными полосками»!

Я был лишь котёнком, но кровь предков бурлила в моих жилах, взывая к мести. Вы не хотите меня учить? Что ж, я научусь сам!

И я учился, не покладая лап. У кошек, у людей, даже у ворон и крыс я находил крупицы тайных магических знаний. И не только магических – я учил физику, языки, бухгалтерский учёт, развивал свой интеллект, упражнял силу и ловкость. В то время, когда большинство выпускников Академии не смогли бы самостоятельно открыть консервную банку, я научился готовить, шить – даже вышивать! Ни одна собака не смела со мной связываться. Да что собаки, я быков водил за собой на верёвочке, и те слушались, как котята – маму-кошку!

И теперь пришло время сделать то, к чему я готовился все эти годы. Магический компаньон призван служить одаренному человеку, но я пойду дальше. Я сам воспитаю величайшего мага всех времён, я передам ему знания, накопленные мною и моими предками!

Я знаю, кто мне нужен. Человеческий ребенок – дети легко учатся. Обязательно мальчик – девчонки слишком капризны. Я несколько месяцев искал своего будущего «хозяина», и, кажется, мне улыбнулась удача.

Вот он идёт. Смешной такой, глазищи голубые, вихор спереди, словно корова языком лизнула. Я знаю: он самостоятелен, умён, любит зверей, особенно всяких кошек, и не боится работы. Думаю, мы поладим.

Я увезу его из города, у меня уже есть на примете подходящая деревенька, и там, в гармонии с природой, я научу его всему, что знаю сам. Я воспитаю могучего воина, мудрого мага, верного друга…

А он даст мне имя.

Итак, дитя, пришло время для первого урока.

– Неправильно ты, дядя Фёдор, бутерброд ешь!..

Призрачный веер

Николетта никогда не была обычной принцессой.

Начать с того, что ее казнили как ведьму… Хотя нет, пожалуй, началось все немного раньше. Например, разве принцесса имеет право быть некрасивой? Разве возможно, чтобы королевская пусть не дочь, но даже внучатая племянница училась не вышиванию, а истории и законам? Разве имеет право женщина носить мужскую одежду, говорить с мужчинами на равных – даже перебивать! Разве позволено ей не просто не хотеть замуж, а во всеуслышание об этом объявлять и совершенно при этом не стыдиться?

Неудивительно, что на бедняжку начали косо посматривать. Люди в том мрачном средневековье были темными и необразованными, и любой разрыв шаблонов воспринимался ими как страшная неправильность. И когда в королевстве начали набирать популярность инквизиция и охота на ведьм, предъявление обвинений Николетте было лишь вопросом времени.

Про инквизитора Максимилиана говорили, будто бы он дал обет отправить в ад ни много ни мало – ровно пятьдесят ведьм. Говорили также, будто он определяет вселившегося в женщину нечистого духа по одному лишь взгляду и никогда не ошибается. Впрочем, если ошибки и случались, вряд ли кто-то посмел бы на них указать, не получив обвинение в пособничестве темным силам. Так что к тому времени, когда герой прибыл в городок, где жила Николетта, ему для круглого счета не хватало всего одной ведьмы.

Разумеется, принцессу, пусть и приходящуюся королю всего лишь внучатой племянницей, отдавать инквизитору не стали бы: откупились бы золотом да нашли на замену девицу попроще. Но все испортила сама Николетта. Во-первых, сказала она, бесчестьем будет посылать на смерть невинную душу, спасая себя. Во-вторых, сказала она, особу королевской крови жечь живьем запрещает древний закон – только казнь через отрубание головы, и никак иначе. А в-третьих, сказала она, я действительно ведьма.

И в доказательство подпалила на инквизиторе штаны щелчком пальцев.

Учитывая, что все произошло прилюдно, вопрос с пятидесятой ведьмой в коллекции был решен окончательно и бесповоротно. Тут же нашлись свидетели, которые быстренько надиктовали секретарю Максимилиана два десятка доносов, убедительно доказывающих тесную дружбу принцессы с темными силами. Но с костром действительно вышла заминка – закон был из тех, древних законов, которые были установлены ещё на заре королевской власти, когда одно слово правителя было весомей, чем все нынешние кодексы, и заставляло повиноваться не только подданных, но и их потомков. Так что как бы инквизитор ни скрежетал зубами, выбрать иной способ умерщвления ведьмы ему не позволили.

В день казни Николетта надела свое лучшее платье, тоненькую корону, положенную ей по статусу, взяла с собой веер и произнесла с помоста такую горячую и трогательную речь о любви к ближнему и правах женщин, что в толпе плакали и почти передумали ее казнить. Максимилиан, который неделю не мог нормально сесть, попытался было спорить, но у принцессы, как выяснилось, образование было куда лучше. Она цитировала Библию вперемешку с древними законами, с легкостью вставляла фразы на латыни и греческом и высмеивала оппонента настолько изящно, что толпа перестала плакать и начала хихикать. Увы, два десятка вооруженных воинов были куда более весомым аргументом, чем слова, так что пятидесятую ведьму все-таки обезглавили, и инквизитор со своим отрядом и чувством выполненного долга уехал из города в карете, так как с верховой ездой имел большие проблемы.

Спустя пару месяцев, в канун Дня всех святых, Николетта явилась к Максимилиану в гости и предложила продолжить беседу в более интимной обстановке. Инквизитор трусом не был, но когда на тебя смотрит казненная тобою ведьма, держа в правой руке веер, а в левой – собственную отрубленную голову с ласковой улыбкой на лице… В общем, утром слуги нашли хозяина бездыханным, с гримасой ужаса и седыми волосами. Сошлись на том, что к неутомимому борцу с ведьмами явился лично их господин, недовольный таким разгулом справедливости, и страшно отомстил. Коллеги Максимилиана эту версию решительно отвергали, но охота на ведьм потихоньку потеряла популярность – по официальной версии, покойный выловил всю нечисть в королевстве, и уж теперь-то можно жить спокойно.

Первые годы своей призрачной жизни принцесса была вполне довольна – ни тебе намеков на неподобающее поведение, ни вздохов по поводу несостоявшегося замужества, ни бестолковых мужиков, ведущих спор по принципу «у кого отряд больше, тот и победил». Но очень скоро Николетта начала скучать. Люди ее почти не видели, лишь настоящие ведьмы да родственники. У первых можно было учиться, вторых – пугать до икоты, но и с теми, и с другими пообщаться можно было лишь раз в году, на Хэллоуин. Все остальное время пари себе невесомым духом в стенах родного замка, помирай со скуки и огорчайся, что инквизитор Максимилиан не соизволил после смерти стать призраком – хоть какое-то было бы развлечение.

Год шел за годом, век за веком, от замка остались руины, городок разросся, обзавелся железной дорогой, автомобилями и кинотеатрами…

***

Ингвар никогда не был обычным принцем.

Ладно, если уж честно, принцем он не был вообще никогда, во всяком случае, официально. А был помощником адвоката в скромной конторе, трудился по двенадцать часов в сутки и ухитрялся с крошечного жалования что-то отправлять родителям в деревню. Адвокат, мистер Роу, любил повторять, что без тяжкого труда не постичь всех тонкостей профессии, а если не справляешься – ну так и вали на все четыре стороны, на твое место тут же толпа желающих набежит! Ингвар сомневался, что в городе действительно найдется ещё один идиот, который будет пахать на мистера Роу за те же деньги. Но в чем-то адвокат был прав – для того, чтоб найти мало-мальски приличную работу, одного диплома категорически не хватало. Вот и приходилось стискивать зубы и терпеть придирки и поучения шефа, чтобы через пару лет, уже с опытом работы, устроиться на более привлекательное место.

Впрочем, бывали дни, когда Ингвару до смерти хотелось плюнуть на рациональные соображения и послать мистера Роу так далеко, насколько хватит словарного запаса. А запас у парня был большой – зря он, что ли, зубрил латынь в колледже! Вот встать бы однажды, поглядеть в маленькие глазки шефа, которых за щеками уже скоро не будет видно, и сказать, громко так, от всей души…

– Ваш кофе, сэр.

Мистер Роу кивнул, не отрываясь от рассматривания каких-то чертежей, и взмахом руки отослал помощника из кабинета. Ингвар осторожно поставил чашку на край стола и уже развернулся, чтобы уйти, когда его внимание привлек портрет, стоявший за стеклом книжного шкафа. Простой карандашный рисунок в тонкой деревянной рамке стоял здесь давно. Но никогда раньше изображенная на нем женщина не глядела на Ингвара прямо, пряча за веером насмешливую улыбку. И уж тем более – не подмигивала, не щурилась…

И не вылетала из портрета с загробным хохотом!

Слабо соображая, что происходит, Ингвар шарахнулся в сторону и врезался в стол. Мистер Роу издал возмущенный возглас, и парень, обернувшись, с ужасом увидел, что чашка опрокинулась – прямо на документы, которые читал шеф до прихода помощника.

– Идиот! – рявкнул адвокат и вскочил, пытаясь одновременно увернуться от текущего со стола обжигающего напитка и спасти бумаги. – Какого черта ты тут скачешь?!

Вразумительного ответа на этот вопрос у Ингвара не было. Примерещившаяся ему женщина из кабинета пропала, портрет выглядел как обычно, и лишь колотящееся сердце уверяло, что призрак действительно был. Впрочем, на данный момент бояться стоило не какой-то там потусторонней женщины, а вполне материального шефа, у которого, как выяснилось, был не только неплохой словарный запас, но и тяжелая рука, а также отсутствие предрассудков по поводу того, что подчиненных нельзя бить, – такой подзатыльник отвесил, что в голове зазвенело.

Спустя полчаса в кабинете был наведен порядок. Намокшие документы, видимо, были очень важными, потому что на просушку мистер Роу раскладывал их сам, поливая незадачливого помощника такими эпитетами, что тот головы не смел поднять. Впрочем, куда больше Ингвара занимал вопрос с ожившим портретом. Что же это было? Призрак? Галлюцинация? Кратковременный сон? Работу он вчера закончил в начале второго ночи, и это далеко не в первый раз… Может, к врачу сходить?

Вскоре явился один из клиентов, и, пока шеф был занят, Ингвар успел с рабочего компьютера пройти интернет-тест на шизофрению, изучить признаки сотрясения мозга (затылок все ещё ныл) и, слегка успокоившись по обоим пунктам, приняться за работу. Включить музыку, а потом заняться привычными делами – тем позвонить, этим написать, для этих составить проект документа…

– Слабенькие нынче принцы пошли.

Ингвар вздрогнул, вытащил из уха бусинку наушника и огляделся.

Никого.

– Раньше, помнится, за меч хватались, за крест, да хоть за табуретку…

Голос, женский и насмешливый, прозвучал, казалось, над самым ухом. Ингвар резко развернулся в кресле, едва не свалив уже собственную чашку с кофе, но в приемной адвоката он по-прежнему был один.

– Да что там, ты и меч-то не поднимешь, – с некоторым разочарованием в голосе произнесла неизвестная. – Хорошо, что у меня не было детей. Иначе мне было бы очень стыдно за потомков. А так… лишь немного печально.

Ингвар облизал пересохшие губы. Отвечать голосу он не спешил – что, если и правда галлюцинация? Точно нужно к врачу, это ведь может быть опасно… Вот только шеф без причины не отпустит, а причину говорить нельзя – вышвырнет на улицу, только психов ему в приемной не хватало.

– Хотя некоторые на моей памяти ещё и визжали не хуже девиц, – неожиданно бодро произнес голос. – Правда, им-то я показывалась в обычном виде… Может, и тебя проверить?

Слова с делом у незнакомки не расходились. Из кружки внезапно взвился смерч, в считанные мгновения дорос до потолка, и Ингвар вжался спиной в кресло, оторопело наблюдая за необъяснимым явлением. Брызги кофе полетели в стороны, и через пару мгновений над столом сформировалась прозрачно-серая женская фигура в длинном платье. В правой руке привидение держало веер, прикрывая лицо, и Ингвар не сразу сообразил, что никакого лица на привычном месте нет, а голову незваная гостья держит в левой руке на ладони.

Визжать Ингвар не стал – скорее всего, потому, что в первые мгновения голос отнялся напрочь, а потом стало стыдно.

– Из-за меня, знаете ли, теряли головы девчонки, – хрипло произнес он, стараясь, чтоб голос не дрожал, – но не так же буквально, леди!

Ингвар кривил душой – в последние пару лет единственной особой женского пола, которая радовалась его появлению, была Бетти, полосатая кошка хозяйки снимаемой им квартиры, и то лишь в те дни, когда он не забывал заскочить в рыбную лавку. Но звук собственного голоса придал уверенности. Парень прокашлялся и осмотрел забрызганный кофе стол. Нет, все-таки не галлюцинация, они так не умеют. Неужели настоящее привидение?

– Не безнадежен, – хмыкнула незнакомка, взмыла к потолку и там закружилась, заставив закачаться люстру. Та протестующе заскрипела, и Ингвар поспешно выпрямился:

– Леди, не могли бы вы…

– Обойдешься, – хмыкнула та и лихо взмахнула подолом, отчего по кабинету пронесся ветер. Листья гераней на подоконнике затрепетали, жалюзи тревожно зашуршали, книга, стоявшая на полке, покачнулась и шлепнулась на пол. – Я всего-то раз в году и прихожу в мир, чтобы кого-нибудь напугать и хорошенько повеселиться, а ты даже не соизволил завизжать. Я крайне раздосадована, и теперь…

Что именно «теперь», Ингвар услышать не успел. Дверь в кабинет шефа распахнулась, и мистер Роу с клиентом вышли в приемную, продолжая оживленно обсуждать какие-то дела. Кружащее под потолком привидение они не заметили, но Ингвару было прекрасно видно, как женщина возвращает голову на законное место, хищно прищуривается, взмахивает веером…

Горшок с геранью, стоявший на самом верху книжного шкафа, покачнулся и полетел вниз.

Ингвар успел лишь вскочить с кресла и издать какой-то невнятный булькающий звук. Горшок словно бы взорвался у самых ног мистера Роу, комья влажной земли брызнули в стороны, пачкая светлые обои и дорогие костюмы. Ингвар отстраненно подумал, что зря так обильно полил цветы утром, сухую землю можно было бы просто стряхнуть. А вот теперь серые брюки клиента выглядят так, словно тот бродил по лесу по колено в грязи…

– Ингвар! – рявкнул адвокат, и помощник запоздало сообразил, кого именно мистер Роу вероятней всего сочтет виновником инцидента.

– Сэр, я… Это не я! Честное слово!

Увы, честного слова шефу оказалось недостаточно. Едва только за клиентом захлопнулась дверь, шеф дал волю эмоциям, и Ингвар узнал о себе много нового. К примеру, что он, мистер Роу, ещё никогда в жизни не видел такого бестолкового идиота, как он, Игнвар. Что кривые руки и полное отсутствие мозгов лишают помощника всякого шанса найти себе пристойную работу в юридической сфере, да и в какой-либо другой тоже. Что идиотскими выходками шеф на сегодня сыт по горло, работа не сделана, уважаемый клиент недоволен, и если ещё хоть одно малюсенькое замечание…

– Да, я помню, – огрызнулся Ингвар. – На мое место немедленно налетит толпа идиотов, желающих за нищенскую зарплату таскать вам кофе! Ну так идите, ищите! А я черта с два здесь останусь!

Он совершенно не планировал говорить то, что сказал, во всяком случае, именно сейчас. Мысли о том, чтобы бросить адвокатскую контору и все-таки попытать счастья в другом месте, приходили в голову Ингвара с завидным постоянством. Но рациональные соображения о стаже и опыте до сего момента побеждали, и даже ругань шефа можно было бы стерпеть…

Но привидение в офисе стало последней каплей.

С полминуты Ингвар и мистер Роу молча стояли друг напротив друга, тяжело дыша и подбирая растерявшиеся от неожиданности слова. Адвокат наверняка прекрасно понимал, что уход помощника прямо сейчас ему ни в коем случае не выгоден – толпу желающих, даже если таковая и наберется, ещё нужно было принять на работу и обучить, а дела не ждут. Но и спускать хамство ему не позволил бы характер. И неизвестно, чем бы закончился разговор, если бы дверь не распахнулась.

– Добрый день, могу я увидеть мистера Роу? – пропела от входа высокая длинноволосая блондинка с идеальными чертами лица и такой фигурой, что оба спорщика на некоторое время забыли, о чем шла речь.

Девушка, не услышав ответа, огляделась, увидела рассыпанную по полу землю, оценила выражения лиц присутствующих и перестала улыбаться.

– Простите, я, наверное, не вовремя?

– Нет-нет, что вы, – очнулся адвокат и приглашающе повел рукой в сторону кабинета. – Вы ведь мисс Браун? Я ждал вас. Проходите, пожалуйста, извините, у нас тут небольшой беспорядок…

Он пропустил посетительницу в кабинет впереди себя и, напоследок обернувшись, обжег Ингвара злым взглядом.

– Пошел вон. Завтра поговорим.

Дверь хлопнула. Ингвар тяжело оперся ладонями о стол, пытаясь осознать произошедшее. Но голова отказывалась думать логически, а эмоции требовали выхода, и, пожалуй, пойти вон в сложившейся ситуации было самым лучшим вариантом. Выключить компьютер, оставив на столе забрызганные кофе распечатки, сгрести в рюкзак телефон и наушники, набросить куртку…

Закрывая дверь шкафа, Ингвар зацепился взглядом за висящий на ней календарь и, не удержавшись, хмыкнул.

Тридцать первое октября.

Самое время для всякой чертовщины, чего уж там.

***

Выйдя из офиса, Ингвар немедленно выкинул шефа из головы и попытался сосредоточиться на призраке. Это оказалось несложно – город готовился к празднику, и среди скалящихся тыкв, черных флажков и наряженных не пойми во что идиотов думать о потустороннем было куда проще, чем о юриспруденции. Привидение в офисе, ну надо же. Откуда ему взяться? Дом новый, никаких жутких историй в нем не происходило, если не считать жутким персонально мистера Роу и некоторых его клиентов. Но и те, при всей своей очевидной закононепослушности, не походили на людей, водящих знакомство с безголовыми потусторонними дамами. Хотя…

Ингвар споткнулся от неожиданности, угодив в лужу кроссовком. Нога немедленно вымокла – давно стоило купить новую обувь, но если сейчас уволиться, то придется ходить в драных кроссовках до зимы. Ладно, черт с ними. Женщина… А ведь это же была та самая, с портрета! Ингвар никогда не вглядывался в рисунок особенно внимательно, но теперь каждый шаг прибавлял уверенности – мистер Роу точно был связан с привидением. Вот только как и почему? И точно ли стоит завтра приходить в офис?

Пошел дождь, и Ингвар, на секунду остановившись, накинул на голову капюшон. Уже в обоих кроссовках противно хлюпало, а в горле предательски першило, но сейчас он был не в состоянии заставить себя впихнуться в автобус. Хотелось идти, дальше, быстрее, выплескивая нервное напряжение, да и деньги за проезд сэкономить неплохо бы…

Над головой громыхнуло, Ингвар поежился и ускорил шаг. Гроза в октябре, ещё не хватало. Впрочем, именно на сегодня погода подходящая. Привидения, тыквы, психованное начальство, гроза для фона и простуда для полного счастья. Вот ещё музыку бы подходящую включить, и можно вставлять в фильм про Хэллоуин.

Ингвар остановился, чтобы распутать вынутые из кармана наушники, и прямо перед собой обнаружил здание городской библиотеки. Несколько секунд он разглядывал вывеску, пытаясь отловить мельтешившую в голове мысль. Библиотека, книги, история… Что там говорила эта прозрачная тетка про тех, кому являлась раньше? Хватались за меч, за крест… Ещё святая вода, наверное, подойдет. Но в церкви Ингвар за свою сознательную жизнь не был ни разу, а вот библиотеку ему посещать доводилось, и подходящая книга там совершенно точно была.

Просьба подсказать книгу о борьбе с привидениями библиотекаршу не удивила ничуть: видимо, списала на праздник. Пока она искала запрошенное, Ингвар слегка согрелся, немного успокоился и снова начал думать адекватно. Экзорцизмы – это хорошо, но, пожалуй, стоит все-таки зайти к психиатру. Правда, горшок-то все-таки упал… Тогда в церковь тоже, для надежности. И вообще, если уж привидение существует, лучше доверить работу по его изгнанию специалистам. И кстати, о работе: зря он все-таки сорвался, шеф не любит, когда ему возражают. Ну, поорал бы, не в первый раз же. И землю с пола не убрал…

К тому времени, когда Ингвар добрался до дома, он почти убедил себя, что безголовая дама с веером ему все-таки померещилась, горшок он сам случайно сдвинул на край, когда поливал цветы, книгу нужно вернуть в библиотеку, а перед шефом совершенно точно надо извиниться. Он даже не забыл забежать в продуктовый магазинчик рядом с домом, чтоб купить хлеб, давно закончившуюся соль и рыбу для кошки, уход за которой был обязательным условием сдачи квартиры.

Правда, слово «квартира» было слишком громким для его жилища: маленькая комната с ещё более крошечной кухонькой под самой крышей старого, готового вот-вот развалиться дома. Облезлые кирпичные стены в остатках штукатурки, грязные лестницы, узкие темные коридоры – вот уж где обязательно должно было завестись привидение!

Когда Ингвар вошел в квартиру, закрыл за собой дверь и огляделся в поисках кошки, он понял, что никогда ещё не был настолько прав.

Справедливости ради, понял он это не сразу. Полминуты он только и мог, что таращить глаза и вспоминать, как нужно дышать, разглядывая потеки крови на стенах и неаппетитно выглядящие фрагменты на полу – оторванная кисть, гора внутренностей, мертво глядящая в потолок голова… Но стоило присмотреться к этой самой голове, как страх уступил место бешенству. Ингвар стащил с плеч рюкзак, дрожащими от злости руками вытащил библиотечную книгу, раскрыл на нужной странице и прочел длинный латинский текст без единой ошибки и почти что на одном дыхании.

Первые несколько секунд ничего не происходило. Потом по квартире словно пронесся ураган, заставив Ингвара вжаться в стену и зажмуриться. Наверное, стоило бы испугаться, но бояться надоело ужасно, и он молча стоял, считая про себя секунды и отрешенно размышляя, не сделал ли хуже. Мало ли, вдруг он не изгнал настырное привидение, а вызвал ему друзей? И ведь там же, в книге, говорилось, что даже не каждый священник способен изгнать злого духа…

Наконец ветер стих. Ингвар сделал несколько глубоких вдохов, осторожно приоткрыл глаза – и встретился взглядом с давешней незнакомкой.

– Неплохо, – дама с треском сложила веер, одобрительно кивнула и подхватила обеими руками покатившуюся с плеч голову. – Правда, против ведьмы не подействует, защиту от этого экзорцизма я выучила лет сто пятьдесят назад. Но для новичка – очень даже хорошо.

Упавшую голову она зажала под мышкой и строго глянула на Ингвара снизу вверх.

– А теперь бери свой рюкзак и пошли.

– Куда? – оторопел парень.

– Назад в твою контору, – невозмутимо ответствовал призрак.

– Зачем?!

– Спасать прекрасную деву, разумеется.

Ингвар с силой растер лицо ладонями. Дешевая комедия про привидений, в которую стремительными темпами превращалась его жизнь, ужасно действовала на нервы. Работу он, похоже, уже потерял, простуду подхватил, чего ей ещё надо-то?!

– Не пойду, – мрачно буркнул он, расстегивая молнию на куртке с резким «вжих». В следующую секунду раздался ещё один «вжих», и внезапно оказавшаяся очень близко гостья хлопнула парня холодным жестким веером по макушке.

– Трус, – припечатала дама, нависая над Ингваром. Отрубленная голова смотрела теперь сверху вниз, от привидения ощутимо тянуло холодом. – Сейчас твой шеф зарежет ту девчонку, и что ты тогда будешь делать?

Ингвар поперхнулся возражениями. Мистер Роу, конечно, не образец человеколюбия, и характер у него не сахар, но чтобы убивать клиенток? Да это невыгодно чисто экономически!

– С чего вдруг?

– А с того! – призрак взлетел к самому потолку, и тусклая лампочка без абажура нервно заморгала. – Ты что, не видел, какие бумаги он читает? Это вызов Врат, дорогой мой! А Вратам нужна жертва!

– Каких ещё врат?! Я тут вообще при чем?!

– При исполнении, – жестко отрубил призрак. Потом дама глянула на растерянного парня из-под потолка, и лицо ее смягчилось. – Принц обязан хотя бы раз в жизни совершить подвиг, неужели непонятно?

– Да в каком месте я принц? – заорал вконец выведенный из себя Ингвар. – Какого черта вообще происходит?!

Гостья закатила глаза, потом вздохнула и снизилась.

– Слушай и не перебивай, времени мало.

Не перебивать оказалось несложно. Слушать, в целом, тоже, а вот поверить в то, что двоюродная пра-пра-пра и далее бабка по материнской линии была обезглавлена как ведьма и с тех пор каждый год является в мир, чтоб попортить нервы потомкам… Ну хорошо, хорошо – чтобы воспитать в оных поведение, подобающее носителям древней королевской крови. Крови той в самом Ингваре меньше капли, но количество в данном случае значения не имеет, пары генов хватит, чтобы заклинание начало действовать. Так что для древних законов Ингвар – самый натуральный принц, а следовательно, подвиг просто обязан подвернуться. И если от него отказаться…

– Древние законы, мальчик мой, – это совсем не то, что ты учил в своем колледже, – очень серьезно произнесла дама. – Это как физика – нарушить невозможно, обойти нереально. Забыл про гравитацию – получи по голове отравленным яблоком, все такое. Так что хватай свой рюкзак и пошли, пока не поздно. Есть вопросы?

– Есть, – Ингвар потер лоб, пытаясь уложить в голове информацию, но не преуспел. – Как вас зовут-то хоть?

– Ах да, я не представилась, – гостья смущенно хихикнула и наконец вернула голову на ее законное место. – Принцесса Николетта-Мария-Наталия, к вашим услугам, мой принц, – она сделала изящный реверанс.

Ведьма, да ещё и принцесса… Ингвар покачал головой, отчаявшись впихнуть происходящее в разумные рамки. Самым правильным было бы предположить, что простуду он подхватил ещё вчера, а сегодня просто лежит с воспалением легких в реанимации, и в бреду ему мерещатся привидения и древние законы. Да, пожалуй, именно это и стоит думать. И в таком случае…

Ингвар покосился сквозь привидение на видневшийся в дальнем углу комнаты книжный шкаф. Половина его была забита учебной и рабочей литературой, а все оставшееся место…

Фэнтези. Разумеется, фэнтези, книги про волшебство, приключения, опасности, невероятных существ и иные миры. И если уж в реальной жизни подвернулся шанс поучаствовать в подобном, пусть даже это окажется бред воспаленного воображения, то разве можно упускать шанс?

– Ну хорошо. Идем.

***

Почти стемнело, повсюду зажигались огни – уличные фонари и фары машин, подсветка магазинов и гирлянды цветных ламп. И тыквы – скалящиеся, зловещие – выглядывали едва ли не из каждого окна, стояли у каждой двери, и люди в странных одеждах – вампиры, ведьмы, зомби, скелеты… На этом фоне даже обычные горожане, спешащие домой после трудового дня, выглядели скорее мрачными тенями, чем живыми людьми.

Дождь и не думал прекращаться, хотя для празднующих это было слабой помехой: отовсюду раздавалась музыка, смех, пьяные голоса. Ингвар шел сквозь город, выглядящий дешевой декорацией к готической пьесе, всей своей сутью чувствуя, что Николетта права. На город надвигалось нечто, в сравнении с чем хлюпающие кроссовки были сущей ерундой, и Ингвар шел, почти бежал, не ощущая холода, задевая прохожих, разбрызгивая ледяную воду из уличных луж, и где-то внутри, казалось, тикали часы, отмеряя время, оставшееся до развязки.

Окна адвокатской конторы были занавешены, но сквозь щели в жалюзи пробивался тусклый свет. Шеф часто оставался на работе сверхурочно и требовал того же от помощника, так что это ещё ни о чем не говорило. А вот запертая на замок дверь оказалась для Ингвара сюрпризом. Если шеф ушел, почему горит свет? Если остался – зачем заперся?

– Иди сюда, – нетерпеливо окликнула Николетта и легко вспорхнула к окну второго этажа.

– Как?! – возмутился Ингвар. Способностями Человека-Паука он не обладал, и взобраться по отвесной гладкой стене… Ну хорошо, допустим, вот тут и тут в кирпичах выбоины, а придерживаться можно за водосточную трубу, благо, ее меняли только летом и закрепили на совесть. Правда, мокрая она и скользкая, да и пальцы заледенели, дождь-то все идет, а вот кроссовки, хоть и драные, хороши – не скользят, прямо-таки вцепляются в неровности стены. На оконную решетку первого этажа, на карниз, а вот тут удобный выступ под окном…

Принцесса раздраженно щелкнула веером и обернулась.

– Что ты там возишься? Давай скорей!

Вцепившись в оконную раму, Ингвар прижался к стене и перевел дух. Спортивными упражнениями он себя не утруждал, и, как оказалось, зря. Кто ж знал, что придется совершать подвиги!

– Что там?

– Смотри сам.

В голосе призрака звучало плохо скрываемое торжество – мол, я говорила, а ты не верил! Ингвар успел подумать, что, может, обезглавили ее и не за колдовство вовсе, а за характер, но в следующий миг мысли об этом вылетели из головы.

Сквозь узкую щель между полосками жалюзи весь кабинет виден не был, но давешняя блондинка лежала на полу прямо напротив окна – раздетая, связанная, с кляпом во рту. На светлом паркете выделялись черные линии, в углах рисунка горели свечи, красные и черные, и на столе стояли свечи, и на шкафу, и, похоже, на всех ровных поверхностях. Мистера Роу видно не было, но, судя по лицу блондинки, адвокат в кабинете присутствовал и пугал ее почти до обморока.

Да что у них там происходит?!

– Вызов Врат, – прошелестела над ухом Николетта. – Он хочет открыть проход в иной мир, именно сейчас, в Хэллоуин, граница тонка и размыта. Если ему не помешать, сюда хлынет волна потустороннего… Но зачем ему? Не понимаю…

Ингвар покосился на спутницу. Та напряженно смотрела в щель, нервно кусая губы, и именно сейчас как никогда походила на портрет в шкафу.

Стоп. Портрет!

– Почему у него в кабинете твой портрет?

Принцесса недоуменно обернулась:

– Что?

– Портрет, – повторил Ингвар. – Ты вылетела днем из портрета!

Призрак на мгновение стал совсем прозрачным.

– Ты уверен? Я смотрела на документы и не приглядывалась… Нет, не может быть!

Николетта решительно скользнула сквозь стену, оставив Ингвара мокнуть снаружи. Что делать дальше, парень не представлял совершенно. Разбить окно и вломиться следом? Вызвать полицию? Да, пожалуй, это наиболее подходящий вариант, пусть приедут, и…

В следующий миг из кабинета донесся истошный женский крик, и Ингвар, сам не понимая, что делает, толкнул раму плечом. Та неожиданно поддалась, и парень, не удержав равновесия, с грохотом свалился внутрь.

Мистер Роу обернулся на шум и поднял пистолет.

– А, Ингвар, – произнес он на удивление спокойно и даже почти приветливо. – Я так и думал, что ты тоже сюда явишься. Приятно, когда люди оправдывают твои ожидания. Не делай глупостей, парень, иначе твои мозги окажутся на стене быстрее, чем ты скажешь хоть слово.

Мистер Роу демонстративно качнул пистолетом, веля встать, Ингвар кое-как поднялся на ноги. Свечи действительно стояли по всему кабинету, и запах дыма и воска смешивался с другим, химическим, въедливым и неприятным. Адвокат с довольным видом кивнул и обернулся к замершей посреди кабинета Николетте. Принцесса зависла над пленной девушкой, неестественно выпрямив спину, словно неведомая сила держала ее в центре рисунка. Неужели это так и было спланировано?

– А ты думала, я все так и оставлю, да? – адвокат медленно прошелся вдоль стены. – Что ты меня убьешь, а потом будешь летать в свое удовольствие, болтать со своими подружками-ведьмами и смеяться над дураком-инквизитором? Нет, моя дорогая, за все удовольствия нужно платить.

Он обернулся к Ингвару и поглядел на него сквозь полупрозрачное платье призрака.

– Я ведь только потому и взял на работу этого дурака: знал, что ты рано или поздно явишься. Столько лет следил, изучал, проверял… Умирал, рождался заново, вспоминал все и снова искал и ждал. И дождался. Сегодня я всё-таки сожгу пятидесятую ведьму.

Мистер Роу поднял взгляд к потолку, одними губами проговорил что-то, словно молился. Ингвар глубоко вздохнул и покосился на окно. Да уж, полиция, судя по всему, здесь бы не помогла.

– Инквизитор Максимилиан, – еле слышно проговорила Николетта. – Ты не смеешь нарушать закон. Я убита твоими руками, и забирать невинную душу…

– Молчи! – рявкнул адвокат, и сквозь знакомое Ингвару лицо проступили чужие черты, словно шеф тоже был призраком и мог менять внешность. – Молчи, ведьма! Не тебе говорить о невинных душах!

Он осторожно перешагнул линии магического рисунка, подошёл к пленной девушке и, присев рядом, приподнял ее лицо, чтобы взглянуть в глаза.

– Мисс Браун, мне действительно жаль. Но Господь примет вашу жертву, и вы попадете в рай, обещаю.

Николетта хрипло рассмеялась.

– Жертва Врат – в рай? Не смеши, инквизитор. Ни ты, ни она не увидите того рая, о котором ты грезишь. Скажи, сколько убитых тобой женщин всерьез были ведьмами?

– Заткнись, – с угрозой проговорил адвокат. Он резко выпрямился и снова вскинул пистолет. – Ещё одно слово – и мальчишке конец.

Ингвар прижался к стене, тщетно пытаясь придумать выход. Вот если бы принцесса смогла отвлечь этого типа, можно было бы… Что? Мистер Роу по габаритам и весу превосходил помощника раза в полтора, и попытка напасть со спины и отобрать пистолет вряд ли увенчалась бы успехом. Ударить по голове? Чем? Ингвар с отчаянием огляделся, но в пределах досягаемости не было ничего подходящего на роль орудия.

Николетта выругалась на латыни и отшвырнула в сторону веер. Тот вылетел за пределы рисунка и остался лежать на полу, темно-серый, полупрозрачный, как сгусток тумана.

– Отпусти их. Я подчинюсь, обещаю.

– Э, нет, ведьма, – адвокат погрозил призраку пистолетом. – Как только детишки окажутся вне опасности, ты плюнешь на обещания и сбежишь, а мне снова тебя ловить. Ты ошиблась, мне не нужны никакие Врата. Я просто загоню тебя в девчонку и спалю обеих, так надёжнее. В ней-то нет твоей драгоценной крови, а? А вот мальчишка мне тут совсем не нужен. И я бы даже отпустил его… – бывший инквизитор задумчиво поглядел на Ингвара и насмешливо сощурился. – Вот только свидетели никому не нужны. Идите сюда, мой юный принц.

Мистер Роу поманил Ингвара пальцем, и тот с ужасом ощутил, что тело ему не подчиняется. Ноги сами по себе сделали шаг, другой… Парень попытался сопротивляться, но шеф лишь рассмеялся и сделал движение, словно дернул за невидимую веревку. Ингвар не удержался на ногах и полетел на пол, едва не опрокинув ближайшую свечу. Думать времени не было, пальцы словно сами собой сомкнулись на теплом восковом цилиндрике. Перевернуться, прицелиться, швырнуть…

Адвокат выругался и захлопал ладонью по брюкам, сбивая искры. Николетта расхохоталась. Ингвар попытался было вскочить, но шеф оказался быстрее: повалил помощника на пол, прижал коленом, не давая толком вздохнуть.

– Ах ты, щенок! – мистер Роу, почти не замахиваясь, ударил парня по лицу. В голове зазвенело, перед глазами замелькали искорки, Ингвар попытался увернуться от нового удара, но удалось лишь слегка повернуть голову.

Прямо перед ним, почти касаясь пальцев, лежал веер Николетты. Краешек заточенной пластинки слабо поблескивал в свете пламени и казался реальным настолько, что Ингвар потянулся за ним почти рефлекторно. Новый удар пришелся в висок, на несколько мгновений парень перестал соображать вообще, хотелось просто закрыть глаза и не вставать, но ледяное прикосновение к пальцам позволило удержаться в сознании. Ладонь сомкнулась на рукояти, и Ингвар резко выбросил руку вперед и вверх.

Призрачный веер вошел в грудь бывшего инквизитора, как нож в масло, и остался торчать – чуть левее середины.

Мистер Роу громко ахнул и грузно осел на пол.

Стало тихо.

Ингвар спихнул с себя тело бывшего шефа и кое-как сел.

– Жив? – Николетта скользнула к нему, опустилась на пол. – Удобная штучка, правда? Долго убеждала отца, что и девушке нужно хоть какое-то оружие… Правда, воспользоваться при жизни так и не довелось.

Парень отмахнулся и огляделся. Мистер Роу лежал навзничь рядом, и, когда принцесса выдернула из его тела веер, не осталось ни раны, ни разреза на рубашке. Николетта развернула веер, свернула снова и чуть виновато улыбнулась.

– Сильно он тебя? Встать сможешь?

– Что с ним? – Ингвар покосился на лицо шефа, выражавшее крайнее удивление. Он и сам не до конца поверил в произошедшее, и, когда на пробу протянул руку, пальцы прошли сквозь веер, ничего не ощутив. Хорошо, что не было времени думать, насколько реально удержать призрачный веер в руке, а то бы так и помер…

– Сердечный приступ, я думаю, – принцесса выпрямилась и вспорхнула к потолку. – Раз уж ты жив, найди ее одежду. Бедняжка наверняка замерзла. И не пялься!

Ингвар осторожно поднялся на ноги, оглядываясь в поисках чего-нибудь, чем можно было бы прикрыть жертву бывшего инквизитора, и честно стараясь не смотреть на нее саму. Интересно, зачем всяким колдунам нужны именно голые девицы? Она же непременно будет отвлекать от процесса. Да и спасать неудобно…

Покрывало с диванчика в приемной послужило неплохой заменой рыцарскому плащу, в который можно было завернуть спасенную деву. Мисс Браун тихонько всхлипывала, Николетта пыталась ее утешить, а Ингвар старался сообразить, что делать дальше. Рассказывать полиции про инквизитора и привидение было бы безумием, но шеф лежал на полу мертвый, и следовало срочно придумать более-менее правдоподобную версию произошедшего. Допустим, мистер Роу задержался на работе допоздна, а помощник утром нашел его мертвым. Если Николетта права и врачи подтвердят сердечный приступ, то и врать почти не придется. Разве что порядок навести…

И вызвать такси для девушки.

Ингвар наклонился к рюкзаку за телефоном – и именно это его спасло.

Нечто темное с воем пронеслось у него над головой. За спиной послышался предупреждающий возглас Николетты, Ингвар уронил открытый рюкзак, обернулся и успел увидеть, как появившаяся рядом принцесса загораживает его собой и как мистер Роу, черный, полупрозрачный, с горящими глазами, впечатывается в нее с грохотом и искрами.

– Бегите! – крикнула Николетта, отпихивая давнего врага от себя. – Скорее, я попытаюсь его удержать!

Призраки сцепились снова, под самым потолком. Ингвар встряхнулся, подхватил рюкзак – из него выпали книга, раскрывшаяся на давешнем экзорцизме, и пачка соли, но подбирать имущество было некогда, – и схватил за руку мисс Браун:

– Скорее!

Блондинка не ответила, широко раскрытыми глазами глядя на то, как под потолком с воем и рычанием клубится серый туман – призраки двигались быстро, то и дело меняя форму и местами сливаясь. Ингвар потянул девушку за собой, но мисс Браун неожиданно вырвала руку из его ладони.

– Мы должны ей помочь!

– Как?!

Блондинка уверенно подхватила с пола пачку соли, надорвала упаковку и ткнула пальцем в книгу.

– Я начерчу защитный круг! Читай!

– А Николетта?!

– На ведьм этот экзорцизм не действует! Живо!

Спорить и удивляться было некогда. Ингвар упал на колени и взял в руки книгу. Строки дрожали перед глазами, буквы прыгали и пытались меняться местами, призраки выли и искрили. В голове мелькнула и пропала мысль, что при таком количестве отвлекающих факторов одна голая девушка действительно ничего не изменит.

– Начинай! – крикнула блондинка, и парень тряхнул головой, стараясь сфокусировать зрение.

На сей раз экзорцизм дался ему нелегко. Ингвар спотыкался через слово, начинал заново, сосредоточиться было чудовищно сложно. Казалось, что некая сила, властная и уверенная, сопротивлялась его попыткам произнести текст. Мисс Браун вернулась, призраки бились и рычали в центре нарисованного ею круга – белая линия поверх черных, а слова упрямо отказывались складываться в текст…

Теплые ладони неожиданно легли на плечи, Ингвар вздрогнул и снова сбился.

– Давай ещё раз, – шепнула мисс Браун. Голос ее звучал ровно и четко, что на фоне производимого призраками шума было странно. – Ты сможешь. У тебя обязательно получится. Я рядом. Я помогу.

Возражать не было сил. Ингвар на секунду зажмурился и снова открыл глаза, всматриваясь в страницу. Девушка права, он сможет. У него получится. Первое слово, второе, третье…

Ошибка!

Проклясть себя за бесполезность и идиотизм Ингвар не успел. Мисс Браун вдруг оказалась прямо перед ним, парень отстраненно отметил, что глаза у нее зеленые, светлые, с крошечными крапинками в глубине. Красиво…

По-ведьмински.

Не зря инквизитор выбрал ее, и Николетту она видела тоже не зря, и защитный круг…

В следующий миг мисс Браун залепила ему пощечину.

– А ну, быстро собрался! Если мы не загоним этого ублюдка туда, где ему самое место, он вырвется в город! Знаешь, что может сделать в ночь Хэллоуина безумный призрак?! А ну, поднял свою задницу и за работу!

Ингвар сам не понял, как умудрился очутиться на ногах. Страница перед глазами вдруг стала четкой, слова встали на свои места, и парень, ускоряясь, оттарабанил текст на одном дыхании.

Знакомый порыв ветра едва не сбил его с ног. Призраки взвыли в один голос, Ингвар зажмурился, про себя повторяя, что на ведьму экзорцизм не действует, не действует, не…

Стало тихо. Ингвар осторожно открыл глаза. Свечи погасли, словно некий великан дунул на праздничный торт. Фонарный свет, льющийся из окна, озарил разгром в кабинете, полустертые рисунки на полу и завернувшуюся в покрывало мисс Браун. Словно почувствовав взгляд, девушка повернула голову и слабо улыбнулась:

– Мы победили.

После чего глубоко вздохнула, села на пол и разрыдалась.

Ингвар медленно опустился рядом. Он не был колдуном, но какое-то чувство подсказывало, что на сей раз все действительно закончилось. Мистер Роу – вернее, инквизитор Максимилиан – никогда больше не вернется, Врата в иной мир не откроются, а одна взбалмошная, но не лишенная привлекательности принцесса-ведьма больше никогда не станет пугать незадачливого потомка разбросанными по полу внутренностями.

Это почему-то огорчало.

Мисс Браун продолжала всхлипывать, и Ингвар чувствовал, что и сам бы не прочь завернуться в покрывало и всласть порыдать. Но ведь столько всего ещё нужно сделать!..

Впрочем, делать он ничего не стал. Только притянул к себе плачущую девушку, обнял, и та доверчиво прижалась к его плечу, продолжая всхлипывать. Было что-то правильное в том, чтоб сидеть вот так, вдвоем, обнявшись, молча смотреть в темноту…

– Ну надо же, догадался обнять, – прозвучал из-под потолка знакомый голос. – Я-то уж боялась, не решишься.

Николетта мягко спланировала вниз и встала, уперев руки в бока, словно грозная няня над нашкодившими детьми.

– Живая! – ахнула мисс Браун.

– Мертвая, – хмыкнула принцесса и, видя, что подниматься никто не спешит, тоже плюхнулась на пол. Ингвар слабо улыбнулся, разглядывая призрак. Николетта казалась какой-то другой, более светлой, прозрачной…

Светящейся?

– Я только попрощаться, – со смущенной улыбкой произнесла принцесса. – Мне пора.

– Куда? – в один голос спросили мисс Браун и Ингвар, но Николетта лишь неопределенно пожала плечами.

– Дальше. Живым не стоит об этом знать. Вам и так пришлось увидеть слишком много.

Ингвар мысленно с ней согласился. Пожалуй, впредь он бы предпочел и дальше читать о приключениях в книжках. Николетта, словно прочтя его мысли, покачала головой, но говорить ничего не стала. Вместо этого она развернула веер.

– У меня совсем немного времени. По традиции, в Хэллоуин я исполняю одно желание. Хочешь чего-нибудь?

Единственным желанием Ингвара было пойти спать, но контору стоило привести в порядок до утра. Впрочем, озвучить это он не успел – принцесса вновь все поняла сама.

Один взмах веера – и кабинет пришел в движение. С пола пропадали рисунки и капли воска, свечи укладывались в коробки, книги возвращались на места. Ингвар и мисс Браун сидели словно бы в центре вихря, доброго и созидательно настроенного, который целеустремленно раскладывал по местам разбросанные вещи, и в такой магии определенно был смысл.

Пять минут – и кабинет имел ровно тот же вид, что и утром, за исключением лежащего на полу тела. Вещи мисс Браун аккуратной стопкой лежали на столе, Ингвар не успел заметить, откуда они появились, лишь деликатно отвернулся, давая девушке возможность привести себя в порядок. Николетта парила прямо перед ним и улыбалась краешками губ.

– Древнюю кровь не обманешь, – уверенно произнесла она. – Теперь ты совершенно точно принц.

Ингвар попытался было возражать – да и, в конце концов, что он сделал-то? Прочел с двадцатого раза несложный текст? Но принцесса мягко приложила палец к его губам и покачала головой.

– Не спорь, иначе получишь по голове отравленным яблоком, – строго проговорила она. Потом бросила взгляд поверх плеча парня и заговорщически улыбнулась. – Кстати, а ты знаешь, чем обычно заканчиваются сказки про принцев?..

Ингвар тоже невольно обернулся, потом, смутившись, снова взглянул на принцессу. Но той в кабинете уже не было.

***

Уборщица, которая приходила в офис по утрам, нашла тело мистера Роу первой и, разумеется, немедленно вызвала полицию. К приходу Ингвара в конторе уже было полно копов, а тело грузили в машину угрюмые санитары. Наверное, стоило бы понервничать, но за минувшую ночь Ингвар потратил, судя по ощущениям, месячный запас эмоций, так что на вопросы полицейских отвечал вполне спокойно. Да, вчера видел шефа. Да, поссорились. Нет, когда он уходил, посторонних в конторе не было. Вот телефоны его нотариуса и экономки, семьи у него нет. А что случилось? Сердце? Какая жалость.

Полицейские смотрели хмуро, но придраться действительно было не к чему, и спустя час после прихода Ингвара уехали, велев ему на всякий случай не покидать город в ближайшие пару дней, «у нас могут возникнуть вопросы». Ингвар сильно в этом сомневался, но обещание дал, тем более что уезжать никуда и не планировал. Вот ещё, бежать из города из-за какого-то там древнего призрака. А разгрести документы? А обзвонить клиентов? А…

– Доброе утро, – осторожно улыбнулась от двери мисс Браун. – Не помешаю?

– Нет, – Ингвар улыбнулся в ответ, чувствуя где-то внутри новую, необъяснимую уверенность в себе. Ещё вчера он смутился бы и наговорил глупостей, а сегодня ничто не помешало ему предложить гостье кофе, рассказать о копах и работе, шутить и снова улыбаться, глядя в ее удивительные глаза. А ещё – попросить номер телефона и вбить в поле контактов нужные цифры, чувствуя, как от запаха ее духов начинает кружиться голова. Ведьма, самая настоящая – но это, кажется, и к лучшему.

– Элизабет, – произнесла мисс Браун, когда последняя цифра была внесена в телефон.

– Ингвар, – машинально отозвался парень и сам же рассмеялся, осознав, что вчера, провожая девушку до такси, так и не сообразил ни спросить ее имя, ни представиться.

Зеленые глаза насмешливо сощурились.

– А ты знаешь, что ведьма, зная имя человека, может им управлять?

– Да? И чего же ты хочешь?

Элизабет мягко рассмеялась.

– В кино. Пойдем?

– К вашим услугам, миледи, – Ингвар поднялся с кресла и изобразил галантный поклон. – Я совершенно свободен и готов идти за вами хоть на край света.

– До следующего подвига? – улыбнулась она.

Ингвар помедлил, а потом тоже улыбнулся и кивнул.

До следующего подвига.

Принц он, в конце концов, или нет?

Свобода воли

«Как же все это достало!» – думал Виталик в тесной душной маршрутке по пути на работу. От шансона в колонках собственные наушники не спасали, и любимый плейлист казался тупым и заезженным.

«Как же я вас ненавижу!» – молча вздыхал он, дежурно улыбаясь покупателям, желающим в пятый раз за день выяснить, чем вот тот смартфон отличается вот от этого, и если ничем, то почему такая цена, и где вообще скидки, Новый год же скоро?! Ну сходите в офис производителя, повозмущайтесь там! Как будто он, Виталик, ставит эту дурацкую цену!

«Вот взять бы и поубивать, всех!» – скрежетал он зубами, возвращаясь домой по слякотным улицам, как будто в насмешку украшенным новогодними огоньками. Какой Новый год, ну откуда берутся все эти счастливые люди, покупающие елочные шарики, мишуру и мандарины? Им что, заняться нечем, у них работы нет?!

До своего подъезда Виталик добрался в исключительно дурном настроении, заранее предвкушая сломанный лифт, окурки на лестничной клетке и ругань с двинутой соседкой, считающей, что курил именно он. Да щаз, он терпеть не может эту дрянь и сам бы с удовольствием поотрывал руки всем этим дымососам!

– Молодой человек!

– А?

Виталик обернулся, машинально вынимая из левого уха наушник. Возле обшарпанной приподъездной лавочки стоял… Бес. Парень зажмурился, помотал головой, но, когда он осторожно открыл глаза, странное явление никуда не пропало. Совсем как на картинке: весь в черном, с рогами, нос пятачком, улыбается понимающе так. Мелковат только, ниже Виталика на голову, да и худой какой-то… Не кормят их, что ли?

– Вы извините… – Бес с нехарактерной робостью сделал шаг к парню. – Вы только не пугайтесь! Я совершенно случайно услышал ваши мысли… Ну ладно, не случайно, работа такая, ну в общем… Вот.

Рогатый сунул руку куда-то за спину и протянул оторопевшему Виталику топор на длинной ручке. Полминуты парень переводил взгляд с блестящего, острого даже на вид лезвия на смущенную физиономию беса, пока не осознал, что ничего не понимает. Розыгрыш, что ли?

– А… Зачем? – осторожно уточнил он.

Бес смутился ещё больше.

– Ну вы же сами хотели… Ну… Поубивать.

– Кого?!

– Всех.

– Зачем?!

– Не знаю… Не мое дело знать. Я только того… Помочь. От чистого сердца, не подумайте! Исполнить заветное желание…

– Дурдом, – пробормотал Виталик, делая шаг назад. Доработался, уже галлюцинации пошли! Или белая горячка? Ну выпили с ребятами по пиву после смены… Ой, не, надо завязывать. Точно завязывать, а то вот так и впрямь за топор схватиться недолго! Виталик на мгновение представил собственные руки на окровавленном топорище, и его замутило. Нет уж, не надо таких желаний, срочно в отпуск, срочно отдыхать, к бабушке, в деревню… О, на Новый год! И старушка порадуется, и мозги на свежем воздухе проветрятся…

– Погодите, куда вы? – жалобно окликнул бес. – А желание? Подождите, пожалуйста! Не нравится топор – так я ружье могу принести! Автомат, танк, баллистическую ракету, ну не убегайте же!!!

Но Виталик уже не слушал.

***

– Что, не свезло? – насмешливо окликнули из-за спины.

Бес, не оборачиваясь, помотал головой, шмыгнул носом и сунул топор в безразмерный карман. Танк там, пожалуй, не поместился бы, а вот автомат можно было достать хоть сейчас. Но глупый человечишка даже не попытался исполнить свое темное желание. Снова провал.

– Они ж сами не знают, чего хотят! – пожаловался бес вслух. – Я ж по инструкции, самое яркое желание… А он сбежал! Ну скажи, что я не так делаю, а?!

За спиной зашелестело, словно некто с огромными крыльями пожал плечами.

– Все так. Ну, с моей точки зрения, конечно. Он там сейчас звонит бабушке, договаривается приехать на праздники. Пить, конечно, бросит. В отпуске подумает как следует, решит на учебу вернуться, работу, кстати, найдет поближе к дому...

Бес с досадой сплюнул и присел на скамейку. Ангел неспешно вышел из тени, встал под фонарем – крепкий кряжистый мужик лет пятидесяти, без крыльев и не узнаешь.

– Да ладно тебе, не парься, – дружелюбно подмигнул он. – Я сам ещё ни разу точно не угадал. Тоже, знаешь, глупый был, только-только оперился… Думал, осчастливлю всех сразу, буду помогать исполнять самые заветные желания, всем будет хорошо! Чуть не надорвался, а толку ноль. Хорошо еще, сильно накосячить не успел, старший товарищ помог, объяснил, что как. Из ваших был, кстати.

– У вас тоже через желания все? – удивился бес, двигаясь на скамейке. Ангел присел рядом и снова с шуршанием пожал плечами.

– Инструмент универсальный. Только думать надо, прежде чем пользоваться, – ангел беззлобно усмехнулся и легонько постучал беса по рогу. – Планировать, договариваться, уговаривать, опять же… Голова тебе на что дана?

– А если… – бес сдвинул брови. – Слушай, а если заставить?

– Дурак, что ли? – ангел удивленно вскинул светлые брови. – Фундаментальный принцип – свобода воли! Человек выбирает сам и только сам, наше дело – предлагать варианты. Чуть полномочия превысишь – так прилетит, мало не покажется, причем с обеих сторон.

– Что, даже вам? – не поверил рогатый.

Ангел выразительно скривился. Бес снова вздохнул и украдкой покосился наверх.

– Что толку-то с этой свободы? – проворчал он. – Ладно, этот к бабушке поедет. А есть ведь те, кто и без меня за топор схватится.

– Есть, – не стал спорить ангел. – А есть те, кто должен их остановить. А есть те, кому положено этим топором получить, и не нам с тобой решать, понял?

Он тоже поднял голову. С черного неба медленно летели снежинки, и казалось, что это звезды осыпаются и ложатся на землю, чтобы тут же растаять.

– И что делать в итоге? – бес жалобно шмыгнул носом. Ангел усмехнулся.

– Работать, мой юный друг. По своему профилю. Подкидывать им задачи и проблемы, чтоб выбирали, развивались, учились… Ну или наоборот, если учиться не хотят. – Он немного помолчал. – У нас с тобой ведь нет этой самой свободы, что положено, то и делаем.

Бес поднял руку, и на подставленную ладонь опустилась снежинка, тут же свернувшаяся капелькой.

– А будет она когда-нибудь? Ну, свобода?

– Если хорошо себя вести – возможно. Родишься где-нибудь здесь… – Ангел повел крылом в сторону золотых огней многоэтажек. В окошке на пятом этаже мерцала гирляндами новогодняя елка, и бесу вдруг ужасно захотелось туда, в тепло, к огонькам и мандаринам, и чтобы вся семья за столом, и сок в высоких бокалах, и подарки, и мама торт испекла…

Бес снова шмыгнул носом, и ангел, улыбнувшись, дружески обнял его за плечи и укрыл крылом.

***

...В квартире на шестом этаже Виталик, договорившись с бабушкой, заваривал чай и мурлыкал песенку про снежинку. Ощущение, что он все сделал правильно, грело изнутри, вызывая улыбку. Странное дело – мир вокруг совершенно не изменился, и сам он, Виталик, вроде бы остался прежним, но убивать и ненавидеть больше не хотелось.

Хотелось купить шариков. И мандаринов.

Новый год же скоро.

Ведьмин праздник

– Барсик!

– Мр-р-р-р…

– Ну Барсик же! Ну проснись, я же спешу!

Ведьма легонько подергала любимца за кончик хвоста. Кот, не открывая глаз, вздохнул, вытянул лапы и продолжил самое любимое кошачье занятие – спать на коленях у хозяйки.

– Противное животное, – пробормотал ведьма. – Ну Барсик! Новогодняя ночь, любая порядочная злая ведьма просто обязана совершить какую-нибудь пакость! У меня такие планы, Барс, ну хорош дрыхнуть, имей же совесть!

Барсик, как любой порядочный кот, о совести имел весьма смутные представления. Какие ещё планы, когда котик так соскучился по хозяйке и хочет внимания и ласки? И так носится целыми днями непонятно где, занимается непонятно чем, приносит с домой странные вещи и запахи… Можно хотя бы этот вечер спокойно провести дома?

Ведьма недовольно поджала губы и подергала кота за ухо. Тот вывернулся и широко зевнул, продемонстрировав клыки. Укоризненно взглянул на хозяйку, нехотя поднялся, выгнул спину…

И улёгся обратно.

– Ах ты наглая рыжая морда! – с чувством произнесла ведьма, но рука уже сама потянулась погладить пушистую спинку. Кот благосклонно заурчал, ткнулся в ладонь мокрым носом, поднял голову, подставляя под ласку шейку. И за ушком почесать, и макушку погладить, а вот тут, чуть выше переносицы, самое любимое местечко, мр-р-р-р...

Ведьма гладила кота, улыбалась, негромко бормоча под нос что-то про бессовестную шкуру и обнаглевшую скотину. Кот старательно урчал, довольно жмурился, всем своим видом говоря – да зачем тебе эти пакости, хозяйка? Новый год же, самое время отдохнуть, расслабиться, набраться сил для новых свершений…

– Как не стыдно, а? – ведьма в последний раз поглядела на умиротворенную мордочку любимца, вздохнула и смирилась.

Отключить телефон. Притянуть поближе ноутбук с любимыми фильмами. Прилевитировать с кухни еды – заваривать чай мановением руки ведьма давно наловчилась, а вот бутерброды вышли немного кособокими, и, пожалуй, не стоило класть их на тарелку вперемешку с кремовыми пирожными… А, какая уж разница! Накрыть ноги пледом, приглушить свет – и…

Позволить себе праздник.

Всю ночь ведьма будет валяться на диване и смотреть любимые фильмы в компании кота и вкусняшек. А ещё иногда вздыхать, коситься на окно, за которым идёт снег, смеются люди, взрываются салюты и сбываются новогодние желания, и думать – уж завтра я до вас доберусь!

Но не сегодня.

Сегодняшняя ночь – светлая, волшебная, и ее не омрачит темное колдовство. Празднуйте, радуйтесь, любите, творите магию теплом своих рук и огнем сердец.

А котик постережет, чтобы вам никто не мешал.

Я верю

Я умерла. Только что. В семьдесят восьмой раз.

Первые двадцать раз я, кажется, кричала… не помню. Почти ничего не помню, но кричать уже не могу, в ушах стоит грохот канонады, запах пороха обжигает горло. Пальцы перебирают четки, оставшиеся на нитке бусины липкие от крови и, кажется, пульсируют. Не могу думать ни о чем, не могу открыть глаза, почти не могу дышать – едкий, химический дым каждый вдох превращает в пытку.

Но ты рядом. Ты прижимаешь меня крепче и тащишь дальше, сквозь ободранный взрывами лес, шепчешь, что все будет хорошо, и просишь потерпеть, ведь нас найдут, нас обязательно вытащат, только нужно продержаться еще немножко…

И я верю. Я послушно собираю себя из осколков, складываю, краешек к краешку, трещинку к трещинке, я чувствую тепло твоих рук и заставляю себя дышать – потому что ты попросил.

Двадцать две бусины дрожат в пальцах в такт биению моего сердца.

Я помню, что скоро снова умру.

Но я всегда тебе верила.

Помнишь, с чего все началось?

Нам было по десять. Все ушли смотреть парад, а я осталась дома с простудой. Было до слез обидно, я сидела в своей комнате и ревела. И тогда ты не пошел с друзьями на площадь, остался со мной. Ты пообещал, что у нас будет своя армия и свой парад, и весь вечер рисовал в моем альбоме солдатиков в удивительных мундирах. Мы вырезали их выпрошенными у няни тяжелыми портновскими ножницами, расставляли по столу, и я впервые попробовала оживить неживое. Бумажная фигурка маршировала по скатерти, и ты говорил, что будущее – за техномагией и механоидами, и что ты, когда повзрослеешь, создашь самых сильных солдат, которые обязательно надерут задницу Семиголовому. Няне твои слова ужасно не понравились, она пожаловалась твоему отцу, и тебе влетело – и за ругательство, и за идеи.

Но я поверила.

Я всегда хотела учиться магии. Освоить заклинания стихий было не так уж сложно, но мне хотелось большего. Я листала старые семейные книги, донимала преподавателей вопросами, но строгая, выверенная академическая магия вызывала у меня скуку. Мне хотелось настоящего чуда.

Волшебства.

А ты мечтал стать изобретателем. В твоих карманах жили шестеренки и винтики, поля тетрадей и книг пестрели эскизами невиданных боевых машин, а с пальцев не сходили чернильные пятна. Книжный мальчишка, длинный и нескладный, в очках, с вечно взъерошенными рыжими волосами и горящими глазами. Над тобой смеялись товарищи, учителя снисходительно называли мечтателем, родители вздыхали – они-то старались воспитать дипломата, на худой конец – финансиста.

Они не понимали. Ты и сам не знал, сколько волшебства было в тебе, когда ты рассуждал о своей будущей армии и ее победах, какой огонь светился в твоих глазах. А я – знала. Я сидела рядом с тобой, затаив дыхание, и смотрела, как из-под твоего пера выходит новое чудо. И каждый день влюблялась заново в восторг творца, освещавший твое лицо неземным светом, и верила – в тебя и твои мечты.

Мечты имеют коварное свойство – они сбываются.

Ты все-таки создал его, воина-механоида, свой дипломный проект. Ты пришел ко мне и попросил о помощи – ведь нельзя же оживить механоида без мага. Мне хотелось пококетничать, и я спросила – а что, если я откажусь? Ты вздохнул и сказал: «Тогда я буду выглядеть идиотом».

Я попыталась себе это представить, ужаснулась – и, конечно, согласилась.

Согласилась – и почти сразу пожалела, когда ты показал мне свое творение. Жуткая, клыкастая тварь в шипастой металлической броне – не то медведь, не то гигантский пес, вставший на задние лапы, не то вообще дракон… Что будет, если оживить такого? И будет ли он слушаться? А если – нет?!

Ты увидел мой страх – и растерялся, даже обиделся. Сказал, что ничто из созданного тобой никогда не посмеет причинить мне вред. Но если я не верю в тебя, то уж проще разбить механоида, бросить Академию и уйти в армию, потому что без меня в тебя не поверит никто.

Я стиснула зубы – и заставила себя поверить.

Два месяца ушло на подготовку. Никто еще не пытался оживить такое, и мы сутками сидели в библиотеке, спорили до хрипоты и пробовали, пробовали, пробовали… Я срывалась, кричала, что я полная бездарность, и ничегошеньки у меня не выйдет, и лучше бы тебе найти взрослого, опытного мага… а ты обнимал меня и шептал, что я самая лучшая и талантливая, и если не выйдет у меня – значит, не выйдет ни у кого на свете. Ты верил в меня, кажется, почти так же, как я – в тебя, и уж точно больше, чем я могла бы поверить себе.

Но тебе я верила.

Помню, как дрожала моя рука, когда я положила ладонь на броню твоего чудовища и прошептала заклинание. Я уже не боялась его внешнего вида – лишь собственной глупости и очередной неудачи. Но глаза механоида засветились, он шевельнулся, увидел меня… Хрустальная бусина в моей ладони наливалась теплом и цветом, а твой воин опустился на одно колено и склонил голову, ожидая приказа.

Я впервые увидела, как ты плачешь. И снова влюбилась – в твой счастливый взгляд, в твою восторженную улыбку, в мокрые дорожки на щеках. Ты подхватил меня и закружил, назвал своей госпожой и повелительницей и предложил выйти за тебя замуж, вот прямо сейчас, сегодня, немедленно, и я тоже смеялась и плакала.

Мы поженились через месяц после защиты диплома.

Еще через неделю к тебе в мастерскую пришли два полковника и генерал. Спустя пару дней нас забрали в столицу.

Воины должны воевать, верно?

Правительству и впрямь нужны были наши механоиды. Тебе дали все – деньги, материалы, современную лабораторию, целую армию помощников, лучших магов. Увы, ни одному из них не удалось повторить то, что сделала я, но они старались, учились и пробовали снова.

В первом отряде было десять воинов. Их обучали лучшие инструкторы королевства, они удивительно быстро научились бегать, драться, стрелять…

Убивать.

Я, наверное, была ужасно глупая. Играла в куклы, настоящие и живые, и чувствовала себя счастливой, когда огромные жуткие создания опускались передо мной на колени и звали госпожой. Мне стоило бы подумать о том, что оружие создают не для красоты, что нашим солдатам однажды придется выйти на поле боя, но…

Мне говорили потом, что те люди были обречены, их приговорили к казни, и какая разница, умерли бы они на гильотине или от рук наших механоидов? Не знаю. Может быть, никакой. Но я неделю не могла встать с кровати, а во сне видела, как жуткие металлические руки рвут живую плоть, и просыпалась с криком.

Ты дежурил у моей постели, кормил с ложечки и уверял, что подобные эксперименты не повторятся, что теперь – только тренажеры – или уж настоящий бой, с настоящими врагами.

Я верила. Я всегда тебе верила.

За полтора года мы сделали и обучили сотню механоидов. Вовремя – новая армия Семиголового как раз подошла к западной границе, туда спешно стягивали войска. Я смотрела, как наши солдаты один за одним поднимаются в вагоны, и сама не знала, что чувствую. Радость от исполнения мечты? Страх перед войной? Опасения – смогут ли наши воины справиться с заданием? Наверное, все вместе.

Я все еще была глупой. Я забыла, что на войне убивают не только врагов.

Первый бой. Сотня воинов, выстроившихся в правильный квадрат. Сотня бусин в моих руках, темных, алых, на прочной бечевке – они сталкивались с сухим, звонким стуком, шуршали друг о друга и грели мои пальцы уютным теплом. Восходящее солнце блестело на металлических пластинах и шипах, иней серебрил сухую траву. И где-то там, за лесом, были враги, отродья семиглавой крысы – легкая конница в вороненых доспехах, неповоротливые паровые танки, знамена со звездами и коронами…

Конечно, меня не пустили смотреть на сражение. Но я видела, как ликовали люди, как сдержанно улыбались генералы, как светилось восторгом победы твое лицо. Враг бежал, мы праздновали, морозный воздух пах глинтвейном и звенел смехом, и я почти поверила, что армия Семиголового повернет назад. И не я одна. Нам всем так хотелось в это верить…

А ночью они вернулись. И на нас обрушилось… Нечто.

У нас не было защиты от нападения с воздуха. Пушки лупили по лагерю почти в упор – вспышки света, грохот, рев двигателей, дикие, леденящие кровь крики умирающих людей… Мне было страшно, до дрожи, до жуткого ступора, но ты схватил меня за руку и велел бежать. И я бежала, не думая, не разбираясь, спотыкаясь и едва не падая, и единственным ориентиром в мире была твоя рука.

Я все еще верила тебе.

Когда одна бусина вдруг лопнула и обожгла руки горячими каплями, я остановилась, не сразу осознав, что произошло.

А потом пришла боль.

Сколько себя я отдала твоим солдатам? Сколько своей силы, своей крови, своей жизни?

Я кричала и рвалась назад, туда, где под вражеским огнем погибали наши воины, словно они и впрямь были нашими детьми. Второй, третий, пятый – ты перестал меня уговаривать, сгреб в охапку и потащил, а меня рвало от боли кровью и бусин становилось все меньше. Я теряла сознание, приходила в себя снова, но каждую оборванную жизнь я чувствовала, словно это меня рвали на куски вражеские снаряды.

Девятый… двенадцатый… восемнадцатый… двадцать третий… сорок шестой… семьдесят пятый… восьмидесятый…

Ты уже едва держишься на ногах, я отмечаю это, словно сторонний наблюдатель. Взрывов больше не слышно, наверное, в лагере не осталось живых – но мне плевать на людей. Двадцать бусин, десять, пять… три оставшиеся вздрагивают в ладонях, я прижимаю их к груди и пытаюсь шептать что-то успокоительное. Где они? Что с ними? Увижу ли я их когда-нибудь?

Я беззвучно плачу, горячие слезы скатываются по щекам, и ты тут же принимаешься меня утешать, говорить, что нужно держаться, что у тебя есть маяк и нас найдут, но нужно подождать, пока враги уберутся из леса…

Я не хочу, чтобы меня нашли. Я хочу встать и идти обратно, собирать обломки брони и части тел, искать тех, кто выжил… Но ты, конечно, меня не пустишь, да я и сама не встану. Слишком больно, слишком тяжело…

Ты находишь пещерку на склоне оврага, под корнями дерева, мы забиваемся в нее, словно мыши в нору. Я утыкаюсь лбом в твое плечо и, зажмурившись, шепчу, зову, сама не зная, на что надеюсь.

Последний из выживших нашел нас незадолго до заката. Приполз, израненный, к моим ногам, и я рыдала и гладила уродливую клыкастую морду, пока в его глазах не погас свет. Когда бусина лопнула, тяжелое металлическое тело сотрясла судорога – а потом он рассыпался в прах, в легкую серую пыль.

Было ли ему больно? Не знаю.

Мне – было.

Ты снова обнимаешь меня, прижимаешь к себе и говоришь: главное – что мы живы, а механоидов мы построим новых, еще лучше, еще сильнее, – и я впервые в жизни не хочу, не могу тебе верить....

Они мертвы, и я сама мертва наполовину или даже больше. Я больше не чувствую магии, я и тела-то почти не чувствую – только боль, только страх. А ты говоришь, что все будет хорошо, и мне хочется кричать, хочется ударить тебя, и я поднимаю голову…

А у тебя очки разбиты, и все лицо перемазано кровью вперемешку с грязью, и синяк на скуле, а волосы… Вчера еще не было этих седых прядей, милый мой, сколько себя ты отдал этой мечте, этой войне?!

Ты ловишь мой взгляд – и улыбаешься.

Я не могу не верить твоей улыбке.

Я не могу, физически не могу тебя не любить.

Я закрываю глаза и прижимаюсь щекой к твоему плечу.

Все будет хорошо.

Я верю.

Солнышко

Альке пять. У нее светлые кудряшки, платье в ромашках и огромные синие глаза. Она любит солнечных зайчиков, радугу после дождя, а ещё – поднять к небу ладошки и смотреть, как солнце сквозь пальцы светится алым. Мама называет ее «мое солнышко» и улыбается.

Когда Альку спрашивают, кем она хочет стать, когда вырастет, Алька уверенно отвечает: «Солнышком!»

***

Альке пятнадцать. У нее коса до пояса, рваные джинсы и забитый учебниками рюкзак. Физика дается плохо, и Алька через день ходит к репетитору, упрямо разбирая формулы и задачи. С математикой получше, физподготовка – хорошо, английский и немецкий – отлично. Мама вздыхает – в переводчики бы, такой талант пропадает!

Алька любит встречать рассвет на крышах, искать радугу в фонтанах, смотреть, как солнечные лучи прошивают кроны деревьев, подсвечивая зеленый лесной сумрак, а больше всего – закрывать глаза и подставлять лицо теплым солнечным лучам на закате.

Когда Альку спрашивают, кем она хочет стать, она, не задумываясь, отвечает: «Космонавтом!» Щурится в ответ на недоверчивые улыбки и поясняет: «К солнцу хочу полететь, узнать – как там?»

***

Альке тридцать пять.

Хотя Алькой ее почти никто и не зовет: Александра Павловна или вовсе – «капитан». У нее короткая стрижка, серебристый скафандр и пятеро балбесов в подчинении. А ещё – «Стриж», новейший разведывательный модуль, и много-много световых лет от Земли, и исследовательская миссия к далекому «красному карлику», у которого обнаружена экзопланета земного типа. Зонды нашли там воду и каких-то мелких существ, напоминающих земных насекомых, и Толик, корабельный биолог, все уши прожужжал о том, что нужно непременно подлететь поближе, направить дополнительные зонды, а может, и высадиться.

«Капитан, это же сенсация! Вы не представляете!»

Она представляла. Потому и согласилась – не высадиться, но вывести «Стрижа» на низкую орбиту. Сделать виток-другой, нащелкать дополнительных снимков, запустить («да ладно, ладно, уговорил!») последний одноразовый зонд…

А потом – внезапная солнечная вспышка. Отказавшая электроника. Падение сквозь атмосферу – откуда атмосфера у этого булыжника?! Единственная чудом сработавшая спасательная капсула, в которую капитана впихнули почти силой – как единственную женщину на борту.

Взрыв.

Темнота.

Алька никогда в жизни не боялась темноты, но лежать одной в засыпанной песком капсуле было жутко. Где-то над ней бушевала пыльная буря, и магнитная тоже, приборы то принимались тревожно верещать, то умолкали – полумертвые, бесполезные. У «Стрижа» не было никакой связи с Землей, и искать его отправятся в лучшем случае через пару месяцев, когда экипаж не вернется домой. В обычном же случае окажется, что для спасательной миссии нужно срывать с задания другой экипаж или снаряжать новую экспедицию, и сколько времени на это уйдет – неизвестно.

Скафандр, как ни странно, продолжал работать, и это было хорошо, потому что впитать лишнюю влагу для фильтров шлема не составляло труда. Алька пыталась убедить себя, что капитанам плакать не положено, но слезы текли и текли, щекотали щеки, шуршали в фильтрах. Какой она теперь капитан – без корабля, без команды? Лучше б она погибла вместе со «Стрижом»... Ну вот что толку от рыцарства в космосе?! Шовинисты чертовы, лучше б впихнули в капсулу того же Толика, он бы хоть информацию с зондов снял, для тех, кому удастся найти место крушения…

Алька всхлипнула, зажмурилась – а потом, повинуясь какому-то детскому желанию, подняла над собой раскрытые ладони, представляя…

Как солнечные лучи падают на кожу, просвечивая тонкие пальцы почти насквозь. Как веселая быстрая речка бросает в лицо пригоршни бликов. Как тонкие косые лучи пробиваются сквозь крышу старого сарая и каждая пылинка светится золотом…

Снаружи завывал ветер, по обшивке шуршал песок и стучали камни, но под сомкнутыми веками упрямо светило солнце – и согревало почти как настоящее.

***

Выбраться из капсулы удалось спустя сутки. Алька стояла, пошатываясь, у своего временного обиталища, никак не решаясь сделать шаг в сторону. Вокруг нее до самого горизонта простиралась серая песчано-каменистая пустыня, над головой клубились низкие темные тучи, сквозь которые изредка просвечивало то белесое небо, то маленькое багровое солнце, казавшееся чьим-то недобрым глазом.

Скафандр оптимистично сообщил, что атмосфера для дыхания не пригодна, но вот кислород из нее вполне можно отфильтровать. Зато питательных капсул в спасательном рационе хватило бы всего на пять дней, максимум – на неделю. Смысла торчать на этой дурацкой планете целую неделю Алька не видела, но и на то, чтоб снять шлем, ее решимости пока не хватало. Пожалуй, стоит попытаться найти место крушения «Стрижа» – вдруг кто-то из ребят все-таки выжил?

Полдня ушло на реанимацию приборов, но определить удалось лишь направление. Сколько времени предстояло идти пешком, думать не хотелось, но сидеть у капсулы хотелось ещё меньше. Алька забрала все, что смогла, и решительно двинулась к цели.

«Стриж», как оказалось, упал недалеко, всего в трех часах хода. И это было единственной хорошей новостью. Не подлежащие идентификации обгоревшие обломки начали встречаться ещё за километр от места аварии. Часть корпуса с рубкой, смятая и изуродованная после взрыва двигателей, слабо дымилась на дне глубокой воронки с оплавленными краями, напоминая сломанную игрушку в песочнице.

Сломанная игрушка с пластмассовыми человечками…

Скафандр выдерживал большой диапазон температур и позволил спуститься к останкам корабля. Рация в шлеме не ловила сигналы, Алька кричала, стучала кулаком по обшивке, рыдала в голос, словно потерявшийся ребенок, но «Стриж» был мертв, и команда была мертва, и сделать с этим нельзя было ни-че-го…

Разве что умереть самой.

Сил не оставалось даже на рыдания. Алька сидела на запекшемся песке, прижавшись спиной и затылком к горячему боку «Стрижа». Металл все ещё не остыл, скафандр реагировал на это неодобрительно, и она попросту отключила сообщения – какая уж теперь разница. Зато, если закрыть глаза, можно представить…

...Крыша бабушкиного дома в деревне нагрелась на солнце за день и теперь греет сквозь тонкую выцветшую футболку. В небе носятся стрижи, на улице вопят мальчишки, солнце садится за дальний лес, ласково нажимает на нос лучиком-пальцем и говорит…

– Ты будешь моим солнышком?

Алька осторожно открыла глаза. Перед ней стояла девочка лет пяти – две смешные косички, светлое платьице в ромашку. На фоне спекшегося черного песка и металлических обломков она выглядела так дико и нелепо, что Алька, не веря своим глазам, снова включила информационный экран скафандра.

«Живых существ в радиусе полукилометра не обнаружено».

– Ты добрая, – сказала девочка. – Теплая. Живая. Будь моим солнышком, пожалуйста. Тут так холодно…

Алька выпрямилась и беспомощно огляделась. Галлюцинации? От стресса? Если так, то разговаривать с ними не стоит. Хотя теперь-то уж что…

– Ты кто?

Девочка склонила голову к плечу и улыбнулась:

– Я – планета. Мне очень нужно солнышко…

Дальнейшее Алька понимала с трудом. На планете есть букашки, они маленькие, и им нужно тепло, а красное солнце – очень холодное, вот-вот остынет совсем, и корабль упал из-за него. Это очень грустно, и она, планета-девочка, очень старалась погасить огонь, дула-дула, бурю подняла, но не помогло…

– Они слишком сильно ударились, – огорченно вздохнула девочка, кивая на останки «Стрижа». – Слишком сильно, слишком горячо. А ты – живая. Ты видела настоящее теплое солнце. Ты можешь стать солнцем, добрым и ласковым. А я буду на тебя смотреть – вот так.

Девочка подняла руки, глядя на Альку сквозь растопыренные пальцы.

Алька зажмурилась изо всех сил. Воспоминания запертыми птицами бились в голове: пять лет, солнечный зайчик на ладошке, платье в ромашку и мама…

«Алечка, кем ты хочешь стать, когда вырастешь? – Солнышком, мама!»

Солнышком…

Алька медленно протянула руку к девочке, коснулась платья – на кармашек мама когда-то пришила пуговичку в форме солнца. Выходит, что она… оно… это… считывает ее воспоминания? Живая планета с собственным сознанием – и такое же живое солнце… Верить в происходящее было бы безумием – впрочем, в ее ситуации сойти с ума было бы более чем правильно.

И не думать – ни о погибших друзьях, ни о разбитом корабле, ни о спасательной экспедиции, которая непременно опоздает…

– Что мне делать?

Девочка улыбнулась и шагнула ближе:

– Дай руку.

Ее пальцы ощущались настоящими и живыми, даже сквозь перчатку скафандра.

– Вспоминай.

...Тепло лучей на коже. Нестерпимо яркие блики в весенних ручьях. Одуванчики, тянущиеся к небу. Кошка, греющаяся на крыльце. Смешные рыжие букашки на детской ладошке. Миллионы и миллиарды живых существ, которые ещё только готовятся прийти на эту планету, им так нужно доброе, ласковое, любящее солнце, и так хочется обнять их, согреть, приласкать!..

Последним, что увидела Алька в человеческом теле, была яркая вспышка света.

***

Спасательная экспедиция прилетела за «Стрижом» три месяца спустя. Из искалеченной рубки извлекли тела погибших исследователей и бортовые самописцы, разыскали упавшую неподалеку спасательную капсулу. А вот тела капитана обнаружить не удалось. В отчете было высказано предположение, что Александра Солнцева покинула капсулу, чтобы разыскать модуль, но погибла в пустыне и была занесена песком. Отыскать ее спасатели так и не смогли.

***

– ...Капитан, тут какая-то ошибка в базе. По логам «Стрижа» выходит, что они летели к «красному карлику», а она вон…

Помощник капитана красноречиво ткнул пальцем в иллюминатор. Звезда, в системе которой обнаружили останки экспедиции, была совершенно определенно желтой.

Капитан пожал плечами:

– Включи в отчет, пусть поправят.

Помощник кивнул и отошел. Капитан остался у иллюминатора. Солнцеву он знал лично и до последнего надеялся, что у «Стрижа» какая-нибудь незначительная поломка, которую запросто можно будет устранить. Увы, надежды не оправдались.

– Прощай, Алька, – пробормотал он, закрывая глаза. На какой-то миг ему почудилось, что теплый луч от далекой звезды ласково погладил его по щеке.

Но, конечно, только показалось.

Доброе сердце, острый ум и волшебные руки

Один маленький дракончик совсем не умел летать.

Его ровесники уже вовсю кувыркались в небе, играли и веселились, а он мог лишь завистливо смотреть с земли – крылышки у него были такие слабые и мягкие, что не могли удержать в воздухе даже такого кроху. Иногда сверстники играли на земле, но маленького дракончика редко брали в эти игры – кусаться, толкаться и драться он совсем не умел. Те дракончики, что покрупнее и позлее, смеялись над ним, дразнили, обзывали бескрылым червяком, и даже могли укусить – а потом взлететь и снова смеяться, зная, что ответить он не сможет.

Взрослые драконы удивлялись и огорчались – как так, дракон не умеет летать? Ему объясняли, показывали, заставляли делать упражнения, даже рычали, думая, что все от лени. Но не помогали ни упражнения, ни наказания – крылышки так и не окрепли. В конце концов на дракончика махнули лапой и перестали с ним возиться, а если он жаловался на сверстников, пожимали плечами – сам, мол, виноват, что не учишься летать.

Ночи в Драконьих горах холодные, скалы острые, а горные козлы ловки и проворны – бескрылому не поймать. Чтоб выжить, нужно быть сильным, хитрым, злым – слабый не нужен стае, и живется ему несладко. Маленький дракончик терпел обиды, ведь друзей у него не было, играть не с кем, и лучше уж так, чем совсем одному. Но по вечерам он часто забивался в свою пещерку и горько-горько плакал от одиночества.

Он очень любил забираться на большой белый камень на краю обрыва, греться на солнышке и читать человеческие книги сказок. Эти книги хранились в большой пещере с сокровищами, среди золота и драгоценных камней, с тех давних времен, когда драконы ещё дружили с людьми. В сказках говорилось о человеческих принцессах и принцах, о котах и лошадях, о волшебных замках и мудрых магах. Наш дракончик так любил эти сказки, что начал сочинять свои и даже пытался выцарапывать рисунки когтем на гладких скалах. К сожалению, драконье горло не предназначено для человеческой речи, и рассказывать свои сказки он никому не мог – да и кто бы стал его слушать?

Были в сокровищнице и другие книги. О сложных механизмах и умных формулах, об устройстве мира и о том, почему светят звезды. Маленький дракончик читал их, учился человеческой мудрости, и среди рисунков на гладких скалах появлялись чертежи странных машин, невесомых крыльев и путей, по которым движутся планеты. Но и эти знания не интересовали других драконов – кому нужны машины, если есть когти и крылья?

Когда приходит время, каждый юный дракон отправляется на Большой драконий совет и получает от старших особый магический дар. Никто не знает заранее, что это будет за дар, даже сами старшие драконы не могут угадать, будет ли это огненное дыхание, или замораживающий взгляд, или способность на голой равнине создать гору. Дракон, получивший магический дар, считается взрослым. С этого дня он должен сам охотиться, добывать себе пищу, опекать малышей и приносить пользу стае.

Как ждал этого дня маленький дракончик! Как ждали его родители – они все-таки любили своего сына и надеялись, что если уж крылья у него слабы, то магический дар должен быть очень силен. Может быть, он сумеет вызывать молнии и ураганы? Или пробуждать вулканы? Или находить в темных пещерах золото и драгоценные камни, которые так любят драконы?

С надеждой и страхом вошел маленький дракончик в пещеру Большого драконьего совета…

И оказалось, что его дар – превращаться в человека.

У человека – тонкие пальцы, слабые ноги, хрупкий позвоночник. У человека нет острых когтей и крепкой шкуры, которая защитит от ночного холода и козлиных рогов. У человека нет шансов выжить в Драконьих горах.

Как смеялись сверстники над таким бесполезным даром! Как огорчились родители! Как сердились прочие драконы стаи – что ж, им и дальше нужно кормить этого, мелкого и бесполезного? Лучше уж выгнать его из общей пещеры, а то и съесть – он все равно умрет в неприветливых Драконьих горах!

Как обидно, одиноко и страшно было маленькому дракончику…

Но самая Старшая и самая Мудрая из драконьего совета встала со своего места и все затихли. В драконьем языке нет человеческих слов, но есть грозный рык, сверкающие глаза и сложные образы. Да, сказала Старшая и Мудрая, он мал и слаб. Его дар не предназначен для наших гор. Но это не значит, что он бесполезен. Если судьба решила, что он должен стать человеком, значит, он пойдет учиться к людям. И это принесет пользу нашей стае.

Другие драконы почтительно склонили головы и не стали спорить со Старшей и Мудрой. В дальних пещерах нашли человеческую одежду, собрали немного еды и золота и на рассвете отнесли дракончика в долину, к людям.

Люди в долине много-много лет не видели драконов. Они высыпали из своих домов, удивленные, испуганные, растерянные. И даже когда дракончик стал человеком и заговорил на человеческом языке, с ним не спешили знакомиться. “Меня изгнала собственная стая. Неужели и здесь меня не примут?” – в отчаянии подумал наш герой. Он закрыл глаза, вспомнил большой белый камень, нагретый ласковым солнцем…

И начал рассказывать сказку.

Он стоял, робкий юноша перед толпой испуганных людей, и рассказывал о драконах на человеческом языке. Он говорил о сокровищах в плену темных пещер и о принцессах, томящихся в неприступных замках. Об отважных рыцарях, побеждающих великанов, и о хрупких крыльях, мечтающих о полете. Об облаках, проплывающих над заснеженными вершинами, и о рисунках, навеки оставшихся на гладких скалах…

А когда он закончил, самая маленькая девочка подошла к нему, взяла за руку, заглянула в глаза и сказала: “Ты хороший. Расскажи ещё”.

Маленькие дети часто видят то, что взрослым недоступно. Люди были мудры, они поверили маленькой девочке и приняли бывшего дракона в своем городе. Он старательно читал книги, и учителя хвалили его за усидчивость и сообразительность. Он брал в руки карандаш, и тонкие человеческие пальцы ловко выводили на бумаге рисунки и чертежи – сложные, красивые, куда там драконьим когтям! Он изобретал – и другие люди, захваченные его идеями о летающих машинах и ручных молниях, помогали, подсказывали, работали рядом с ним. А вечерами все дети городка собирались вокруг него, и он рассказывал сказки – самые волшебные, самые добрые, самые прекрасные сказки на свете.

Драконы же, отправив слабого соплеменника в долину, вернулись в свои горы и зажили, как прежде. Их не интересовали люди и их дела, и о маленьком дракончике почти не думали, лишь посмеивались, вспоминая, каким он был слабым, бестолковым и не таким, как они. Только родители иногда приходили к скалам, на которых остались его рисунки, и тихонько вздыхали. Но драконы не имеют дел с людьми, а Старшая и Мудрая на их расспросы только загадочно пожимала плечами и говорила: “На все воля судьбы”.

Дни шли за днями, складывались в годы, в Драконьих горах подрастали другие малыши…

И однажды пришла беда.

Злые жадные гномы из дальних краев давно мечтали забраться в драконью сокровищницу. Всем известно, что гномы и драконы – давние враги, потому что и те, и другие очень любят золото и драгоценные камни, а делиться не любят совсем. Но гномы были маленькие, а драконы – большие и сильные, к тому же они умели летать. В давние времена драконы нередко нападали на гномов и крали их сокровища, пока гномы не научились прятать свои богатства глубоко под землей, а у входа ставить большие пушки. Драконы перестали прилетать, но гномы затаили обиду – и даже спустя много-много лет мечтали о мести.

И вышло так, что гномы, строители и изобретатели, однажды создали летучий корабль. Большой-большой мешок наполнили легким газом, обвязали веревками и прикрепили снизу лодку вроде тех, что плавают по морям и рекам. Закрутились винты двигателей, распахнулись паруса, ловя ветер – и полетели гномьи корабли через горы, чтобы отомстить ненавистным драконам и забрать у них все сокровища.

Удивились драконы, растерялись, испугались – никогда ещё молодым драконам не приходилось сражаться всерьез! А у гномов – пушки, а у гномов – сети, а у гномов – огонь, который не гаснет, даже если залить водой! Самых сильных драконов сумели гномы взять в плен, многих пожгло огнем, многие упали в пропасть на острые камни под обстрелом злых гномьих пушек…

И тогда Старшая и Мудрая велела матерям с малышами спрятаться в сокровищнице, а всем, кто мог ещё сражаться, встать на ее защиту – и полетела за помощью.

Когда Старшая и Мудрая приземлилась у города, множество людей высыпало ей навстречу. Пришел и тот, кто раньше был маленьким слабым дракончиком. Он давно вырос, стал взрослым, сильным мужчиной и талантливым Изобретателем и женился на той самой девочке, которая первой ему поверила. Много-много лет он не превращался в дракона, почти забыл о том, кем был рожден, и считал себя человеком.

“Ты нужен нам, – сказала Старшая и Мудрая на языке драконов. – Помоги своей стае”.

“Не вы ли отказались от меня много лет назад? – ответил Изобретатель. – Теперь моя стая здесь”.

И люди поддержали его – им не хотелось расставаться со своим Изобретателем. И жена встала рядом и взяла его за руку – прекрасная и сильная, она не хотела отдавать драконам того, кого любила.

“Здесь мое место”, – сказал Изобретатель. И все люди, как один, сказали:

“Здесь его место. Он наш”.

И тогда Старшая и Мудрая улыбнулась так, как умеют только драконы. Взмахнула крыльями…

И превратилась в человека.

Она стояла, древняя старуха перед толпой разгневанных людей, и рассказывала о драконах на человеческом языке. Она говорила о боли, страхе и смерти. Она говорила о захватчиках, их огне и злом металле. Она говорила о тех, чьи тела навеки останутся лежать на дне пропасти, и о тех, на чьих крыльях навсегда остались дыры и ожоги – никогда им не взлететь в небо! Она говорила о летучих кораблях и маленьких детях, что испуганно жмутся к матерям в темной пещере…

И когда она закончила и без сил опустилась в сухую траву, вытирая слезы дрожащими руками, жена Изобретателя подошла к ней и обняла ее, молодая и сильная – старшую и мудрую. Потому что боль и страх не бывают чужими.

“У тебя доброе сердце, острый ум и волшебные руки, – сказала жена Изобретателю. – Тот, кого я люблю, не останется в стороне, когда другим грозит беда”.

И тогда Изобретатель склонил голову, признавая ее правоту и мудрость. Его доброе сердце призвало на помощь друзей и учеников. Крылатые машины, созданные его острым умом и волшебными руками, поднялись в воздух и устремились к Драконьим горам – Старшая и Мудрая вела их в бой против захватчиков.

И когда в небе над горами показалась помощь, все драконы из последних сил поднялись в воздух. И когда гномы увидели, как несутся на их корабли отчаянные драконы, как летят ровным строем крылатые машины, вооруженные молниями – они испугались. Но мало кому из захватчиков удалось сбежать…

Когда битва закончилась, все драконы и люди собрались в пещере Большого Драконьего совета. Старшая и Мудрая на равных говорила с Изобретателем, который стал настоящим вождем людей. И звучали слова благодарности на обоих языках, и произносились речи в память о павших, а те, кто смеялся когда-то над маленьким дракончиком, отводили взгляды, стыдясь своих давних слов. Да, он не стал сильным драконом – но его доброе сердце, острый ум и волшебные руки заменили ему крылья и научили летать. И все драконы и люди в тот день слушали его слова, мудрые и справедливые, и доверяли ему свою судьбу.

Много лет прошло с тех пор, но люди и драконы все ещё живут рядом. Они строят города и замки, изобретают машины и находят сокровища, учатся магии и наукам. И в каждом городе, в каждом замке и каждой пещере непременно есть книги со сказками Изобретателя. И каждый вечер все мамы, и драконьи, и человечьи, читают их своим малышам.

Потому что доброе сердце, острый ум и волшебные руки важны ничуть не меньше, чем сила, когти и крылья.

Встретимся на Земле

– Петровна! Да сколько ж раз говорить! Ну кому я на прошлой неделе баллон смазки выдал, а? Новая формула, только прислали! Что ж ты творишь?!

Боевой робот, возвышавшийся над старшим механиком, как гора, таки явившаяся на прием к Магомеду, скрипуче повел плечами и отозвался визгливым старушечьим голоском:

– Да ты мне поговори ишшо! Все вы умные, образованные, а мы всю жисть подсолнечным маслом смазывали, и ничо! Живее всех живых! А в смазке твоей нанороботы дохлые плавають!

Василий Михайлович только руками развел. Что хочешь, то и делай с упрямой бабкой! Механик уже отчаялся объяснить, что на подсолнечном масле, которым старейшая обитательница базы повадилась смазывать механические ноги, плодятся вредные бактерии и вот из-за них-то суставы то и дело клинит. Но нет, Петровна отчего-то была свято убеждена, что от окончательной поломки ее спасут лишь проверенные дедовские, то есть – бабовские методы, а никак не одобренная штабом наносмазка.

Робот переступил с ноги на ногу, и опытный взгляд механика определил – левое колено. Чудо, что скандалистка вообще дошкандыбала до мастерской, а не грохнулась где-нибудь по дороге!

– Ох, смотри, Петровна, спишут тебя обратно на Землю! – проворчал Михалыч, надевая перчатки. Он прекрасно знал, что там бабка достала всех ещё полвека назад и забирать ее до конца службы никто не решится. Но можно же помечтать...

– Ты чини давай, а не болтай! Как бы самого не отправили, пешочком да по вакууму! – не осталась в долгу вредная старуха. – Напишу начальству, пущай знают, какой тут работничек-механичек! Второй раз за неделю клинит!

Старший механик только вздохнул.

Если смена началась с Петровны – весь день насмарку, примета верная.

***

Следующей явилась Татьяна. В ее ведении был робот-разведчик, гладкий, серебристо-блестящий, размеров скромных – каких-то три метра. Вот уже несколько месяцев Танечка не выполняла прямые обязанности, предусмотренные должностным регламентом, а опекала новобранца.

– Дядь Вась, ну чего он опять? – отчетливо всхлипнуло в динамиках. – Я ему уже и так, и этак… Не знаю я, что с ним делать! Ваня, да иди ты сюда уже!

Последняя фраза относилась не к механику. В мастерскую нехотя пропихнулась туша тяжелого погрузчика. По всему корпусу тревожно мигала аварийная подсветка, а стоило новенькому увидеть механика, врубилась сирена.

– Вот! – Татьяна обличающе ткнула тонким металлическим пальцем в спутника. Разноцветные блики от аварийки носились по корпусу разведчика, делая робота похожим на новогоднюю елочку. Механик недовольно нахмурился – зеркальная поверхность вместо маскировочного окраса означала, что нервы Татьяны на пределе. – И так с самого утра, чего хочет – непонятно! Провод питания отбрасывает, упражнения не делает, обучающее видео отказывается смотреть, сирена эта еще… Он же днем и ночью ее включает, я уже и обесточивать пыталась, спать не дает совершенно! Ваня, да сделай ты потише, наконец!

Механик укоризненно покачал головой. Парень всего три месяца на базе, только ходить выучился, а она ему – видео! Тем не менее, Василий Михайлович заверил нервную «мамашу», что разберется, и попросил выйти.

Стоило двери мастерской закрыться, как сирена смолкла. Аварийка, впрочем, продолжала моргать, хотя сканер уверенно сообщил, что системы работают удовлетворительно. Механик вздохнул, подошел к застывшему у стены погрузчику, положил обе ладони на броню и прикрыл глаза.

«И чего буяним?»

«Михалыч, да достала она меня! – пилот погрузчика добавил ещё несколько экспрессивных слов, заставив механика поморщиться. – Я что, в первый раз тут? Ее дело – питание включать-выключать вовремя да за исправностью внешних систем следить, пока я не синхронизируюсь! Я ведущий мастер, на кой она мне технику безопасности по всем экранам крутит целый день?! А упражнения эти?!»

«Ты – не в первый, а она – в первый, – сообщил механик. – Вот и не выделывался бы, помог девчонке! Я тебе ещё в прошлый раз говорил – осваивай речевой синтезатор, объясняй, как положено! А ты? Думаешь, бегать выучился – и все, можно на планету выпускать? Нет уж! Мастер или нет, а технику осваивать будешь по инструкции! Сказано – год, значит, будешь год сидеть на базе! И два будешь, если экзамен не сдашь!»

«Опять экзамен?!» – ужаснулся Иван. Погрузчик снова взвыл сиреной, и механик отшатнулся, не успев расслышать всю степень возмущения пилота.

Иван действительно посещал Землю лишь для того, чтоб сменить изношенное механическое тело и вернуться в космос. Да, там, в колыбели человечества, жилось куда легче и проще – тяжелую работу давно выполняли умные роботы, урожай в автономных многоярусных теплицах был куда обильнее, чем на древних фермерских полях, и с лихвой обеспечивал пищей двадцать миллиардов населения. Правительство давало людям еду, стандартное пособие, жилье: хочешь – квартиру в мегаполисе, хочешь – жилой модуль в антарктическом подводном городе, хочешь – домик под стеклопластиковым куполом на Луне…

Райская жизнь. Только скучная.

Нет, развлечений хватало и на Земле. А вот чувства, что ты делаешь что-то действительно важное и нужное, что растешь, развиваешься, движешься вперед, не хватало. Интересной работы, с которой по каким-то причинам не справлялся искусственный интеллект, на Земле было мало, и конкурс на места был ого-го. Василий Михайлович вздохнул, вспоминая, какой скандал случился дома, когда он, дипломированный инженер-проектировщик, подал заявку на участие в экспедиции в качестве простого механика. Мать пила капли и держалась за сердце, отец грозился выпороть…

Да, работа в разведывательной экспедиции была непростой, но здесь, за много световых лет от родины, механик чувствовал себя по-настоящему нужным – и счастливым. О комфорте и говорить не приходилось, условия на базе были совершенно спартанские – если бы древние жители Спарты вместо кожаных доспехов вынуждены были носить, не снимая, громадное металлическое «тело». Симбиоз металла и плоти, программ и разума – механик и сам уже не знал, насколько обитателей базы можно было считать людьми. Некоторые и не считали – Земля и человечество оставались далеко за пределами ежедневного опыта, и Михалычу доводилось встречаться с разведчиками, которые предпочитали выкинуть из памяти далекую родину и жить так, словно вот эта механическая туша – и есть тело и жизнь ограничена сроком его службы. «Живем один раз!» – говорили они и устраивали гонки вне атмосферы, забывали про гарантийный ремонт: «Все равно ж помирать!» – дрались, скандалили, ломались внешне или внутренне…

А потом все равно возвращались на забытую, но реально существующую Землю – и там получали выговор и полный запрет на работу в космосе. И ломались ещё раз.

Но были и другие – те, кто помнил. И возвращался раз за разом, опьяненный идиотской, но восхитительной мечтой – расти, учиться, преодолевать сложности, решать проблемы…

Осваивать, так его растак, речевой синтезатор.

– Значит, так, – вслух проговорил механик, и погрузчик нехотя отключил сирену. – Шиш тебе, а не телепатия. Чтоб к концу месяца речь освоил. Заговоришь – переведу на программу «Вундеркинд», ещё через три месяца в поле выпущу. А будешь девчонке нервы трепать – напишу Истомину докладную, так и знай. Понял меня?

Робот снова возмущенно полыхнул аварийными огнями. Чтоб сродниться с новым «телом», человеку требовалось в среднем год-полтора. И как же обидно на целых полтора года превращаться из ведущего мастера в беспомощного малыша, пусть и пяти метров ростом!

Василий Михайлович усмехнулся и чуть повысил голос:

– А не будешь слушаться – в угол поставлю и сладкого лишу!

Погрузчик переступил с ноги на ногу и вдруг грохнул хохотом из всех динамиков, заставив рассмеяться и механика – уж больно забавная представилась картинка.

Счастливая Татьяна увела свое «дитятко», клятвенно пообещав вместо типовых инструкций читать ему интересные книжки и не слишком нагружать упражнениями. Упоминать, что Иван на базе уже в четвертый раз, Михалыч не стал, чтоб не смущать девчонку. А то ещё испугается воспитывать «малыша» вдвое старше себя…

Ну да ничего. Смеяться научился – значит, и говорить скоро начнет.

И скорей бы, а то телепатов на базе – механик да майор, не будут же сотрудники с каждым вопросом к начальству бегать?

***

Начальство явилось само, ближе к вечеру.

«Михалыч, похоже, сердце», – без приветствия проговорил начальник базы. Речевым синтезатором в разговорах с механиком он не пользовался, считая, что подчиненным вовсе не обязательно знать о проблемах командира. За сорок лет на планете майор Истомин выучил свой организм до миллиметра, и, пожалуй, даже изношенное сердце механического тела мог бы заменить сам. Василий Михайлович сперва понятливо кивнул, шагнул к шкафу с инструментами и лишь потом запоздало уточнил:

«Которое?»

«Основное, – буркнул начальник, для удобства диагностики вытягиваясь на полу во весь свой четырехметровый рост. – Давай сканер, как бы не пришлось все бросать и гнать на Землю первым же рейсом».

Врача на базе не было – считалось, что механическое тело вполне справляется с поддержкой функций живого. Оно и справлялось – каждый робот был оснащен системой диагностики и аптечкой и устранял малейшие проблемы со здоровьем ещё до того, как их мог обнаружить сам организм, если б дело происходило на Земле.

Вот только робот тоже не был вечным, гарантийный срок службы для модели, которую занимал Истомин, истек ещё семь лет назад. Майор при поддержке механика успешно поддерживал себя в полном порядке, раз за разом сдавая обязательные для его должности тесты и нормативы, но изношенные детали все чаще отказывали, подвергая опасности жизнь человека.

И вот вам, пожалуйста…

«Совсем плохо?» – мрачно уточнил майор, глядя, как механик увеличивает на экране сканера то одну область, то другую.

«Плохо, Саш. – Механик покачал головой и внимательно взглянул на старого друга. – Можно попробовать подлатать… Но ты ж сам знаешь».

Истомин гулко вздохнул, скрипнув суставами. Ему уже давно пора было возвращаться на Землю, но каждый раз находились новые причины остаться – то группа новобранцев, то только что открытое месторождение меди, то зам уволился, то… Причины, по которым базе был нужен командир, никогда не заканчивались, куда уж тут лететь на Землю – две недели туда, месяц на адаптацию без брони, ещё два – на привыкание к новой, потом ещё полтора года учиться управлять телом. Да и возраст уже не тот, возьмут и откажут в разрешении на вылет. Хотя возраст – ерунда, та же Петровна возвращалась на базу шесть раз. А если скажут: мол, товарищ майор, никакого космоса, ваши навыки нужны здесь – и кто тогда будет руководить этим дурдомом?..

Механик отключил сканер и тоже вздохнул. Он и сам не слишком-то радовался перспективе ухода командира – мало ли, кого пришлют взамен. Но и потерять друга из-за его упрямства тоже не хотелось.

«Саш, надо решаться. Оно ж в любой момент может отказать. Сейчас у тебя время есть, долетишь спокойно, операцию сделают, будешь как огурчик. А если затянешь, можешь и не успеть, сам же знаешь».

«Знаю, – буркнул командир. Помолчал и не удержался: – Тебе, между прочим, тоже давно пора».

«На металлолом, ага».

Командир хмыкнул, потом снова вздохнул:

«Вась…»

«Саша».

«Да не хочу я!..»

Не хочет он… Механик молча уселся рядом, с едва слышным шорохом повел плечами. Конечно, не хочет. Сорок лет на базе – и действительно, где она, та Земля, что там? Кто сказал, что в условиях нормального давления и при температуре, комфортной для хрупкого человеческого тела, действительно лучше жить? Есть ли там что-то такое, ради чего стоит туда лететь?

Василий Михайлович недовольно мотнул головой, вызывая на внутреннем экране старое семейное фото. Мапа, папа, младшие братья. Когда-то это фото служило напоминанием, доказательством реальности прошлой жизни, но… Родители давно умерли, у братьев свои семьи и своя жизнь. Может ли он сказать, что ему самому есть куда возвращаться?

А тут есть база, которая очень нуждается в механике и тем более – в командире. Есть вреднющая Петровна, Танечка с Ванечкой, ещё две сотни человек, которые…

Взрослые, черт побери, адекватные люди, которым не нужна нянька.

«Саш, извини, но… Не полетишь сам – напишу докладную. За твою смерть я отвечать не хочу».

«А за свою?» – пробурчал друг. Но механик по интонации понял – полетит, не может не полететь. С Земли ещё можно вернуться, а вот с того света – сомнительно.

Пока механик заполнял диагностическую карточку, командир молча стоял у окна, вглядываясь в песчано-рыжий пейзаж, подсвеченный заходящим фиолетовым солнцем. День выдался на удивление погожим, ни кислотного дождя, ни пыльной бури, и сквозь тонированное, бронированное стекло планета выглядела мирной и даже уютной.

– А ты не думал, что смерть – это почти то же самое? – неожиданно вслух спросил Истомин, оборачиваясь.

– В смысле? – механик щелкнул клавишей, сохраняя отчет, и тоже подошел к окну. Ближайший челнок на Землю стартует через два часа, а следующий – через неделю, очень удачно. Как раз оставалось время раздать последние указания… Или попрощаться.

– Знаешь про теорию с реинкарнацией? – вопросом на вопрос отозвался Истомин. – Вот я сейчас улечу. Для вас тут – все равно что умер, если и вернусь, то бестолковым новобранцем, который без мамочки шагу ступить не может. А что, если после смерти мы тоже возвращаемся? Просто меняем одно тело на другое, но душа остается…

Василий Михайлович оторопело взглянул на друга. Разговоры о смерти ему никогда не нравились, тем более – на пороге сердечного приступа. Не то чтобы он был суеверным, но идеи о том, чтоб умереть, а потом вернуться, стоило пресекать на корню.

– Иди ты лесом со своими теориями! – сердито произнес он. – Вот как на Землю прилетишь – ближайшим лесом и иди! Щас ещё подзатыльник дам, не посмотрю, что майор! Ишь, «все равно что умер»! Долетишь – напишешь мне сразу, и не надейся, нового командира у нас не будет, посидит исполняющим обязанности пару лет!..

Истомин негромко рассмеялся и покачал головой:

– Да ладно тебе, я ж так, в шутку. Давай сюда отчет, пойду замов соберу на совещание. А то знаю я их, оболтусов, кого оставлять за старшего – непонятно, хоть завещание пиши… Да шучу, шучу, что ж ты драться-то сразу?..

***

Челнок сверкнул в потемневшем небе звездочкой и пропал, перешел на гипердвигатель. Василий Михайлович коротко вздохнул, оглядев выстроившиеся неподалеку ровные ряды подопечных. Проводить командира вышли практически все, и, хотя механик прекрасно знал, что до Земли Истомин долетит без проблем, а операция ему предстоит простейшая с точки зрения современной медицины, последние слова друга никак не желали выходить из головы, и толпа провожающих вызывала упрямые ассоциации с похоронной процессией.

«Все равно что умер…»

Ну, Сашка!

«Ты вернешься, – упрямо думал механик по дороге в мастерскую. Под металлическими ногами противно хрустел песок. – Ты вернешься, и я тебя дождусь. А если не дождусь – значит, встретимся на Земле. Посидим по-человечески, пивка выпьем…»

Боль пронзила сознание внезапно. Не сообщение о поломке, не писк засбоившей системы – настоящая физическая боль, которой Василий Михайлович, защищенный металлической броней, не чувствовал уже почти полвека. Он успел подумать, что это смешно – отправить друга лечить сердце и словить приступ самому. Тело не слушалось, диагностическая система выдавала ошибки, механик рухнул навзничь, чувствуя, что задыхается, и вокруг, кажется, кричали, что-то спрашивали, а теорию Истомина он, похоже, отправится проверять прямо сейчас, и это тоже было смешно, аж до смерти, в прямом смысле слова…

Звезды кружились перед глазами, то расплываясь, то становясь четкими, подмигивали, хихикали, звали к себе, и страшно не было совершенно, хотелось лететь к ним, бросив на остывшем песке и громоздкое металлическое тело, и непрочное человеческое. Лететь к звездам, стать звездой, рассыпаться в атомную пыль, собраться вновь, а потом…

Вернуться.

Вернуться на эту далекую, прекрасную Землю, встретить заразу Истомина, узнать, вспомнить, напиться вдрызг, рассказать, что он был прав, совершенно точно прав, и смерть есть лишь для физических тел, а души – живы вечно, – но в глазах уже совсем темно, и воздуха не хватает, и в голове крутится одна-единственная мысль...

«Встретимся на Земле, Сашка. Встретимся на Земле».

Март 2019

Темнота и крылья

Одна девочка очень боялась темноты.

Днем она шила крылья – прекрасные, сияющие крылья из белых перьев, солнечных зайчиков, речного жемчуга, шелковых лент и рассветных облаков. Она была уважаемой мастерицей, со всех концов королевства съезжались к ней заказчики. Девочка никому не отказывала и творила легко и светло – так легко и светло дует апрельский ветер на пушистые цветы вербы.

Она мечтала о полетах и небе и в каждую работу, в каждый стежок вкладывала огонь своей души, пламя своей мечты. Каждый, кто получал от мастерицы пару крыльев, однажды непременно взлетал, заряженный ее светом и ее улыбкой. Со всех концов королевства белые голуби приносили девочке благодарственные письма, пожелания счастья, теплые слова.

Но стоило солнцу скрыться за горизонтом, девочка менялась. Она запирала окна и двери, страшась впустить в свой дом ночную тьму. Она зажигала свечи во всех комнатах. Она забивалась под одеяло, словно робкий зверек в норку, сворачивалась в клубок, закрывала глаза, зажимала уши ладонями, не смела поднять головы. Всю ночь ей чудилось, что темные, мрачные монстры бродят вокруг дома, скребутся в дверь когтями, зовут по имени, просят выйти…

Каждую ночь девочка дрожала от страха, просыпалась от кошмаров, а с рассветом, обессиленная и измученная, рыдала в подушку. А потом поднималась, открывала ставни, разжигала огонь в очаге, пила обжигающе горячий чай, пытаясь отогреть заледеневшее от страха сердце, заново училась улыбаться. И молчала – кто же всерьез поверит в ночных монстров?

Девочка была очень сильной, она привыкла сама справляться с трудностями. Никто из тех, кто видел ее улыбку днем, не знал о ее беде. Никто из тех, кто любовался отблеском зари на волшебных белоснежных крыльях, не догадывался, сколько страха скопилось в ее душе.

Но как чай выливается из чашки, если налить слишком много воды, как река прорывает ветхую плотину – так однажды страх вырвался наружу.

Шила девочка крылья для заморского принца. Весь день работала, спешила, забыла про время и почти совсем закончила – как вдруг белые перья начали чернеть. Испугалась девочка, хотела их заменить – но стоило лишь коснуться новых перьев, как и они почернели. Стали крылья черными, как ночь, стали шелковые ленты ремнями из змеиной кожи, стали жемчужины алыми – словно закатное небо, словно спелые вишни, словно кровь…

Испугалась девочка, бросила испорченные крылья на пол. Смотрит в окно – а солнце уже село, ночь глядит в окно холодным глазом полной луны. Смотрит девочка на свои руки – а то и не руки вовсе, а звериные лапы с когтями, и кожа покрывается шерстью, и хвост чешуйчатый из-под юбки высунулся, а из-за двери уже слышится: «Девочка-девочка, выходи к нам!»

И столько времени она боялась, что кончился страх. Схватила девочка со стола нож, бросилась к двери, распахнула ее настежь – пусть разорвут ее страшные монстры, а и она им покажет, на что способна! Выскочила на крыльцо, взмахнула ножом: «Зачем явились?!»

Только монстры рвать девочку не спешат. Увидели ее, обрадовались, заулыбались пастями клыкастыми, завиляли хвостами чешуйчатыми. «Здравствуй, девочка, – говорят, – как хорошо, что ты к нам вышла! Сделай милость, выслушай нас!»

Удивилась девочка, опустила нож. «Кто вы, – говорит, – такие?»

«А мы, – отвечают монстры, – страхи твои тайные, обиды твои скрытые, злоба твоя подавленная. Хотела ты быть хорошей, белой и светлой, прятала ты нас, видеть не хотела, огнем пугала, проклятиями осыпала – да только некуда нам идти, твои мы».

«Как так – мои?»

«А так. Вот тот, длинный и чешуйчатый, – зависть твоя к тем, кто крылья твои покупает да летает, мечту твою исполняет вместо тебя. Вот этот, толстый и мохнатый, – страх твой, боишься ты летать, хоть и мечтаешь. А этот, лысый и скользкий, – чувство вины, что смеешь злые мысли думать, злые чувства в сердце брать. Не любишь ты нас, не ценишь, а сама же вырастила…»

Растерялась девочка, что сказать – не знает. Стоят вокруг нее монстры, глазищами хлопают, носищами шмыгают, а один, самый мохнатый и рогатый, на крыльцо забрался, ткнулся в плечо мокрым холодным носом, глянул снизу вверх, как обиженный щенок, – мол, не гони нас, хозяйка!

Бросила девочка нож, села на крыльцо, обняла мохнатого и рогатого, уткнулась носом в теплый мех – да как разревелась! И монстров бездомных жалко, и себя жалко, а мечты своей жальче всего – сколько раз хотела надеть крылья да полететь, а все никак не решалась! А теперь и сама в монстра превратилась – как будет лапами когтистыми иголку держать? Как крылья волшебные будет шить, если чернеют белые перья от ее прикосновений? Как людям на глаза в таком виде покажется?

И такая тоска ее взяла, что хоть снова за нож хватайся. Только нож далеко отлетел, а крылья черные, испорченные, что для принца заморского шились, вот они – рукой подать, с пола поднять, на спину приладить… Хоть раз в жизни попробовать, как это – летать!

Распахнула девочка черные крылья, пронесся по саду ночному ветер. Взмах, другой, третий – оторвалась от земли, поднялась над домом, полетела над спящим городом, над ласковым морем, над цветущей землей. Ветер косы растрепал, щеки зарумянились, звезды с неба подмигивают – ну же, скорей, быстрей, выше! И сердце бьется быстро и радостно, и счастье наполняет от макушки до пяток – сбылась мечта!

Смотрит девочка – а монстры за ней летят, смеются, радуются. Только небо над горизонтом все светлее, а темные силуэты все прозрачнее, тают в предрассветном небе, словно дым, и шепчут тихонечко…

«Мы берегли тебя от неудач и падений. Мы забирали темноту из твоей души, чтобы крылья твои выходили светлыми. Мы прятали твою мечту – чтобы ты успела к ней подготовиться. Мы злились за тебя, обижались, боялись – чтобы твое сердце оставалось чистым. Впусти нас в свое чистое сердце, прими нас в своем доме, поговори с нами ласково, подружись с нами – и мы будем заботиться о тебе всегда».

И улыбнулась девочка и сказала одно слово:

«Да».

И только она это сказала, первый солнечный луч показался из-за горизонта, коснулся черных крыльев – и они стали белыми, как снег. Взглянула девочка на свои руки – пропали когти, пропала шерсть. Огляделась девочка по сторонам – нет вокруг никаких монстров, и дым рассеялся, как будто не было, и парит она над пробуждающимся королевством на сияющих светлых крыльях одна-одинешенька. Только на сердце словно бы теплее стало, словно от воспоминания о добрых друзьях…

А потом девочка вернулась домой.

Говорят, что теперь мастерица шьет не только белые крылья, но и желтые, как весенние одуванчики, зеленые, как летняя трава, коричневые, как теплые камни на побережье, синие, как ласковое море, алые, как спелые вишни, розовые, голубые, сиреневые, золотистые – самые разные. И все больше людей в королевстве, выбрав крылья по вкусу, поднимаются к небу за своими мечтами.

А девочка каждую ночь, когда все спят, выходит в сад, распахивает крылья – черные-черные – и взлетает к самым звездам.

Она больше не боится темноты.

Ваш добрый гений

Я – гений.

Громкое заявление, соглашусь. Но при всей моей скромности я не могу отрицать очевидного – мой вклад в искусство, науку и иные области человеческой жизни оценить сложно. Вот разве что со спортом у меня проблемы – вернее, у них со мной. Впрочем, там такая конкуренция, что я и не пытаюсь претендовать. Мне вполне хватает творчества.

Моего имени нет ни на обложках книг, ни в титрах известных фильмов. Я не требую указания авторства, мне это, в сущности, ни к чему – я совершенно не честолюбив. Однако благодарные авторы нередко уделяют мне место в своих произведениях. Сколько плодотворных, наполненных творчеством ночей они провели в моей компании! Сколько живых, чудных образов было создано!

Вдохновение, творческие силы, новые идеи – вот мой конек. Если бы на дворе был не двадцать первый век, а античность, меня с лёгкостью могли бы причислить к числу муз. Впрочем, я вряд ли согласился бы. Испокон веков в качестве покровительниц искусств и наук выступали девушки, а я, хотя и не отношу себя к убежденным консерваторам и не чураюсь современных тенденций, всё-таки привык говорить о себе в мужском роде.

В мире искусства, да и вообще в мире не так уж много людей, которые никогда обо мне не слышали. Мои услуги совсем не дороги, но продюсеры не скупятся на рекламу – я чрезвычайно работоспособен и с удовольствием передаю это качество другим.

Я даю силы, когда кажется, что их нет. Я освежаю мысли и направляю их в нужное русло. Я помогаю встретить рассвет с улыбкой даже после бессонной ночи. Ваши сказки, ваша музыка, ваши рисунки – многие ли из вас могут похвастаться, что никогда не пользовались моей помощью?

Я не способен сделать ваше творчество гениальным, это верно. Но если вам нужны силы, энергия, уверенность, новые идеи – или, напротив, небольшой перерыв в хорошей компании, помните – я рядом.

Я – ваше вдохновение.

Я – ваш добрый гений.

Я – кофе.

В твоем сердце

«Человек есть вселенная, и да здравствует вовеки он, носящий в себе весь мир».

(Максим Горький)

В степях Ольги бушевала весна. Как-то по-особенному тепло грело в этом году полупрозрачное, зеленовато-голубое солнце, ярко – и вместе с тем на редкость уютно, призывно. И на его зов выбирались под перламутровые облачка в бирюзовом небе тонкие цветочные стрелки, собирались с силами, готовясь совсем скоро распуститься алыми, розовыми, голубыми, фиолетовыми метелками с золотистыми пылинками, раскинуться бескрайним светло-сиреневым морем, по которому погонит мягкие волны летний ветер...

И на его зов распускались, расправляя жилочки, листья – тонкие резные перышки степных трав, гладкие темные кругляшки на ветвях редких кустарников, серебристые полоски с волнистыми краешками на еще более редких деревьях…

И на его зов откликались птицы – кто звонко, кто глухо, кто переливчатыми трелями, кто отрывистыми криками. Откликались, прихорашивались, поправляли перышки, кружились парами над зацветающей степью…

И ласково улыбалось солнце, похожее на жемчужинку в прозрачной шкатулке облаков. Зеленовато-голубое солнце…

***

Оля в последний раз взглянула в зеркало, сама себе счастливо улыбнулась, сама себе показавшись еще более красивой, чем всегда. Сегодня был особенный день – сегодня приезжает Он!

Оля выбежала из подъезда и уверенно направилась к остановке, по-прежнему улыбаясь. Майское солнце грело тепло, но не жарко, легкий ветерок перебирал волосы, развевал рукава и подол новой юбки. Идущие навстречу парни улыбались в ответ, и Оля была готова с кем угодно поспорить, что еще и оборачивались, чтобы проводить ее взглядом. Сегодня был особенный день – и она была особенной, сияющей, очаровательной.

Она была влюблена.

Город был охвачен весной – почти у каждого подъезда цвели сирень, шиповник, черемуха, на городских клумбах пестрели ранние бархатцы, петунии и еще много-много разных цветов, названия которых простому городскому обывателю неизвестны – да и не нужны. Не нужны были названия и Оле – она просто радовалась цветам, вдыхала наполненный ароматами мая воздух, жадно впитывала в себя весну – солнечные лучи, птичьи трели, свежую зелень, разноцветье клумб…

Полупустой автобус довез Олю до здания вокзала. Она заранее узнала у его друзей, когда он приезжает, – хотела сделать сюрприз любимому, порадовать его. Он ведь точно обрадуется, улыбнется, посмотрит так, как на нее никто и никогда еще не смотрел, так, как только он умеет, – тепло и ласково, вот как солнце смотрит на землю.

У него удивительный взгляд. И улыбка тоже удивительная – светлая, сияющая изнутри. И сам он – удивительный, невероятный, умный, красивый, талантливый, самый-самый замечательный во вселенной…

Замечтавшись, Оля едва не пропустила его – а он и вовсе ее не заметил, прошел мимо к зданию вокзала, но взгляд зацепился за знакомый силуэт, движения, свободную синюю ветровку. Все как и было. Несколько мгновений Оля глядела ему вслед, переполненная радостью от возможности снова его видеть, потом спохватилась и бросилась догонять, предвкушая, как он обрадуется. Как удивленно обернется, когда она положит руку ему на плечо… или нет, лучше закрыть ему глаза, пусть угадает…

Вынырнув из толпы, Оля окинула взглядом небольшую привокзальную площадь. Он стоял поодаль, вглядываясь в поток людей, идущих от автобусной остановки, и нетерпеливо теребил ремень спортивной сумки, висевшей на плече – словно ждал кого-то. Может, ее?

Оля замедлила шаг, соображая, мог ли кто-то его предупредить. Вряд ли, об их отношениях ведь почти никто не знал – он не любил афишировать личную жизнь.

Каблуки глухо стучат по разогретой брусчатке, губы словно сами растягиваются в глупой влюбленной улыбке, а он вдруг замирает, выпрямляется и идет – в другую сторону. А Оля останавливается, не дойдя каких-то пять метров. Небольшое расстояние.

Очень удобное, чтобы, оставшись незамеченной, наблюдать, как он обнимает и целует подбежавшую к нему кудрявую крашеную блондинку в донельзя открытом топе.

***

…Ольга билась в конвульсиях, задыхалась, кричала – беззвучно и оглушающе громко, так, как может кричать умирающая планета.

Облака были черными. Не темно-синими, не лиловыми и не фиолетовыми – просто черными от наполнявшего их вулканического пепла. Сквозь них просвечивало алое небо, и редкие прорехи в облачном слое казались кровоточащими ранами. Ядовитые испарения из разломов в земле смешивались с запахом умирающих цветов, медовым ароматом пыльцы и сладковато-тошнотворным – гнили. Земля вздрагивала, словно в горячке, разломы выплескивали фонтанчики раскаленной магмы, тут же застывавшей уродливыми потеками.

Над умирающей планетой холодно и странно полыхало белым пламенем зеленовато-голубое солнце, пыталось пробиться сквозь облака, дать немного тепла, подарить кому-то жизнь. Но лучи не пробивали слой пепла и пара. И солнце плакало – холодными вспышками голубого света. Потому что знало, что без его лучей жизнь на Ольге остановится.

***

…Оля не плакала. Нечем было. Все слезы ушли на ту ночь, одну-единственную. Потом был разговор – неприятный, болезненный. Были презрительные взгляды и реплики блондинки – им приходилось встречаться, слишком много было общих друзей. Было холодное, спокойное равнодушие. Было ровное, бесцветное: «Мне никто не нужен». Был страх: «Неужели и впрямь не нужен?! А как же…» Было осознание: «Нет, не нужен. Мне и одной неплохо».

Были тоскливые, долгие осенние вечера и ночи, когда хотелось выть на луну и рвать зубами подушку.

Слез не было.

Она ходила на работу, на учебу, встречалась с друзьями, и никто не замечал гулкой, холодной пустоты где-то внутри. О ней знала только сама Оля и иногда с интересом и робостью прислушивалась к этой пустоте, как к эху от брошенного в колодец камня. Эхо было – память никуда не делась. Истерзанная бессонными ночами душа болела от редких прикосновений, ныла, как старый шрам. Но с каждым днем – меньше.

А вокруг была жизнь, жизнь кипела и бурлила, и ей не было дела до Оли, до ее внутренней пустоты. Вокруг была жизнь – и были живые.

***

…Лед на Ольге тоже был сиреневый. Робкий лучик, скользнувший по краю льдинки, не сразу понял, что степь, продолжавшая выглядеть сиреневой, покрыта толстой холодной коркой. По льду скользнул еще один лучик, сквозь просвет в серых облаках сверкнуло бирюзовое небо.

Ветер усилился, облака начали потихоньку редеть. По сиреневому льду мягкими волнами скользила поземка.

Снова светило зеленовато-голубое солнце над сиреневой степью. Холодной степью, неживой.

Но почти такой же красивой.

***

– Ты откуда здесь? – поинтересовалась Оля. Удивляться не было сил – день выдался не из легких.

– Да так, мимо проходил, – нагло соврал в глаза Антон, ничуть не смутившись, и ловко выхватил из ее руки пакет. – А тут ты, да еще с такой тяжестью! – он осуждающе покачал головой.

– И потяжелее носила, – пожала плечами Оля, не делая попыток отобрать пакет – все равно не отдаст, да и идти так легче. Пустота внутри болезненно и беспокойно шевельнулась. Впрочем, как и всегда при виде Антона.

Он что-то говорил, она отвечала – рассеянно и односложно. А он не отставал, рассказывал, смешил, вот уже губы тронула улыбка, вот уже радостно приподнялось настроение…

«Не хочу, – сердито сказала сама себе Оля. – Не хочу и не буду. А он… пусть сам решает».

А он улыбался, подхватывал ее под локоть, помогая перейти лужу, галантно целовал кончики озябших Олиных пальцев, прощаясь у подъезда, внимательно смотрел в глаза и снова улыбался…

И уходила, таяла пустота, наполняясь чем-то другим, волнующим, важным, еще не осознанным…

«Не хочу», – упрямо шептала память. А душа хозяйственно укладывала в себе новый образ.

***

…Зверек высунул было мордочку из норки, но тут же спрятался. Не проснувшимся толком глазам верить было нельзя, да и слишком светло было снаружи, чтоб что-то разглядывать. Влажный нос осторожно втянул воздух, полный непривычных ароматов. Зверек недоверчиво фыркнул и снова высунулся – на этот раз более осторожно. Пахло влажной землей, мокрым снегом, чем-то зеленым и, судя по запаху, вполне съедобным.

Зверек решительно выбрался на поверхность, подслеповато сощурился, озадаченно повел пушистыми усами, обследуя тоненькую травинку. Острые зубки осторожно скусили побег, глаза распахнулись – травинка оказалась не только съедобной, но и весьма вкусной. Зверек воодушевился, призывно свистнул, приглашая на поверхность родичей, и занялся следующей травинкой.

Сиреневый лед таял. Тонкие ручейки сливались, впадали в крупные ручьи, в реки, бежали к темно-зеленому морю, по поверхности которого еще плавали мерцающие изнури фиолетовые айсберги. Над морем с криками кружили птицы, ловили рыбешек, грелись в лучах солнца.

Почти вся степь еще была покрыта снегом, но кое-где он уже растаял и между рыхлых сиреневых сугробов темнели влажные кочки. На одной такой кочке робко покачивался длинный розоватый стебелек с двумя листочками на макушке.

А в бирюзовом небе тепло и ласково светило зеленовато-голубое солнце, похожее на жемчужинку.

Сказка – ложь, да в ней намек…

Жил-был Иван-царевич, который очень любил читать сказки.

Вот как-то собрал царь-батюшка сыновей и говорит им:

– Дорогие мои дети, оседлали бы вы добрых коней, поездили бы по белу свету, места повидали – не напали бы где на Жар-птицу?

Дети отцу поклонились, оседлали добрых коней и отправились в путь-дорогу…

Едет Иван-царевич по дороге и видит – отходит от нее тропка малая да в темный лес ведет.

«Ага, – думает Иван. – Вот я сейчас по этой тропке поеду, остановлюсь на полянке да отдыхать лягу. Прибежит Серый Волк, съест моего коня, а потом пожалеет меня и будет служить мне верой и правдой, довезет до Жар-птицы».

Вот едет царевич темным лесом. Деревья скрипят, вороны каркают, добрый конь озирается, фыркает и чуть ли не копытом у виска крутит – мол, куда тебя, дурака, несет? Но Иван-царевич назад не поворачивает, лишь коня подгоняет. Только полянка все не попадается, негде молодцу отдохнуть, а лес-то все гуще, все страшнее…

Вдруг откуда ни возьмись выскакивает на дорогу Серый Волк – здоровый такой, выше коня в холке. Глазами сверкает, зубы скалит и спрашивает словами нецензурными – мол, что тебе, Иван-царевич, в моем лесу надобно? Вот как съем тебя сейчас, чтоб не шастал более, где ни попадя…

– Не ешь меня, Серый Волк, – отвечает Иван-царевич. – Съешь лучше моего коня, а мне будь другом да служи верой и правдой.

Посмотрел Волк на Ивана, на коня, снова на Ивана, усмехнулся нехорошо.

– И что, – говорит, – это тот самый конь, которого ты сам с жеребеночка растил, ночей не спал, траву своими руками рвал? Который тебя от разбойников унес, быстрее стрелы скакал? Который тебе ближе братьев был? И ты его на съедение ради какой-то там птицы теперь готов отдать? М-да. Знаешь, Вань, что-то не хочется мне с тобой дружить.

Взял Серый Волк да и съел Ивана-царевича. И конем закусил, чего добру пропадать.

Мораль: для предателей сказочные законы не работают.

***

Жил-был Иван-Царевич, который очень любил сказки. И знал, что любой косяк можно безопасно повторить три раза, а если вовремя попросить прощения – то простят, никуда не денутся.

И попался царевичу Волк, у которого все-таки была совесть – немножко. Пожалел Волк безлошадного царевича и сказал – ладно уж, не реви, довезу тебя до твоей птицы…

...Долго ли, коротко ли, донес Серый Волк Ивана-царевича до высокой крепости.

– Слушай меня, Ваня, – говорит Волк, – да запоминай. Залезешь в крепость, только тихо, там спят все. Увидишь в тереме на окне золотую клетку, а в клетке сидит Жар-Птица. Ты птицу возьми, за пазуху положи, а клетку не трожь, там сигнализация стоит, вся стража сбежится! А не послушаешь моего совета – съем, так и знай.

Перелез Иван-царевич через стену, увидел терем – на окошке стоит золотая клетка, в клетке сидит Жар-Птица. Взял царевич птицу, за пазуху положил, да засмотрелся на клетку – золотая, драгоценная, как такую не взять! Только дотронулся Иван до клетки – пошел по крепости звук, трубы затрубили, барабаны забили, сторожа пробудились…

...Вышел царевич из крепости и пошел, пригорюнившись, к Серому Волку. Так мол и так, говорит, теперь придется идти добывать для здешнего царя коня златогривого, тогда отдаст Жар-птицу. А не добуду – пустит по всем городам нехорошую славу: мол, царский сын – а воровать пошел…

– Я ж тебе говорил – не трогай клетку! Ты меня каким местом слушал, а?!

– Ну прости меня, Серый Волк!..

– Ваня, ты идиот, – сказал Серый Волк. – И за это я тебя съем.

Съел Волк царевича, убежал в свой лес и на веки вечные зарекся связываться с альтернативно мыслящими энтузиастами.

Мораль: дураком в сказке быть можно. А вот идиотом – не стоит.

***

Жил-был Иван-царевич, который очень любил сказки. И знал, что людям надо верить, особенно братьям. А если что – верный друг спасет, куда он денется-то.

И попался царевичу, на свою беду, очень терпеливый Волк…

...Посадил Иван-царевич Елену Прекрасную на златогривого коня, взял клетку с Жар-птицей, поклонился Серому Волку до земли. А тот вздохнул и говорит:

– Зная тебя, дурака, не навек прощаемся. Смотри там, поосторожнее, люди разные бывают. И не спи больше где попало!

Доехал Иван-царевич до своих краев, решил на отдых устроиться. Забыл наказ Серого Волка, задремал на травке. Тут подъехали его братья, позавидовали добыче, решились и убили Ивана-царевича. Сели на златогривого коня, взяли Жар-птицу, посадили на коня Елену Прекрасную и устрашили ее:

– Дома не сказывай ничего!

Лежит Иван-царевич мертвый, уже и вороны над ним летают… Откуда ни возьмись прибежал Серый Волк, выругался нецензурно, спрыснул царевича живой и мертвой водой – ожил Иван-царевич.

– Ох, как же крепко я спал!.. – проговорил царевич.

– Ох, как же ты меня достал… – проворчал Волк.

Сел Иван-царевич на Серого Волка, поскакали они в погоню, настигли братьев. Тут Серый Волк их растерзал и клочки по полю разметал.

Посадил Иван-царевич Елену Прекрасную на златогривого коня… А та вдруг и говорит:

– Не хочу я, Иван-царевич, за тебя замуж. Толку от тебя никакого, головой думать не умеешь, ничего ты не стоишь без своего волка.

Стоят Иван с Волком, глазами хлопают. А красавица продолжает:

– Превратись, Серый Волк, в Ивана-царевича, убей его, и поедем к царю. Я пойду за тебя замуж, и будем вместе править царством.

Офигел Серый Волк от женской логики и женского коварства… да и съел обоих, чтоб нервы больше не трепали.

Мораль: на друга в сказке надейся, но и сам не плошай.

***

Жил-был Иван-царевич, который очень любил читать сказки.

Вот как-то собрал царь-батюшка сыновей и говорит им:

– Дорогие мои дети, оседлали бы вы добрых коней, поездили бы по белу свету, места повидали – не напали бы где на Жар-птицу?

Дети отцу поклонились, оседлали добрых коней и отправились в путь-дорогу…

Отъехал Иван от города, спешился на опушке леса, сидит, пригорюнившись, книжку со сказками листает.

Вдруг откуда ни возьмись прибегает Серый Волк:

– Чего сидим, кого ждем?

Поднял Иван-царевич на Волка ясные очи, вздохнул тяжко:

– Слушай, а мне точно нужно следовать сюжету?

Удивился Серый Волк.

– Да нет, – говорит. – Тебя заставляют, что ли?

– И что, – хмурится Иван-царевич, – я могу послать все это лесом, и ты меня не съешь?

Еще больше удивился Волк, аж сел.

– Не съем, – говорит. – Больно ты мне нужен, есть тебя. А что?

– Тогда, – говорит Иван, вставая, – пошло оно все лесом! И Жар-птица, и конь златогривый, и царевна эта, и батюшка с его запросами! А я сваливаю из этого дурдома. Поеду лучше мир захватывать.

Сел Иван-царевич на своего доброго коня и поехал. Покачал Серый Волк головой, встряхнулся, вскочил и пустился царевича догонять.

– Погоди! – кричит. – Я с тобой!

И отправились они вдвоем в путь-дорогу… Но это уже совсем другая история.

Мораль: если не вписываешься в одну сказку, сочини уже себе другую и живи долго, счастливо и по своим правилам.

Тут и сказочке конец, а кто слушал – молодец.

Паук

Новое утро. Щель между занавесками слабенько светится; если день будет пасмурным, можно будет раздвинуть шторы и немного посмотреть в окно, хоть какое-то развлечение. В последнее время глаза очень болезненно реагируют на свет, но доктор Браун уверена, что это временно.

Остается верить ей на слово.

Стоит чуть приподняться, к горлу подкатывает тошнота, и я едва успеваю свеситься с кровати. Тазик стоит на своем месте, рвота по утрам – это не редкость. Думаю, организму не понравилось новое лекарство. Хотя, если быть честным, старое было ничуть не лучше.

Кое-как поднимаюсь на ноги и бреду в ванную. Несомненный плюс моего положения – ванная в палате своя, не нужно ни далеко ходить, ни встречаться с другими пациентами. Правда, сомневаюсь, что тут есть другие пациенты, похожие на меня.

Хорошо быть в чем-то уникальным. Кто-то умеет играть на скрипке, кто-то собирает роботов, а о моей болезни пишут статьи и даже диссертации.

Лучше бы скрипка, конечно.

Едва успеваю вернуться в кровать, как в дверь стучат.

– Доброе утро, мистер Паркер!

– Доброе утро, Салли.

– Вы уже проснулись?

– Нет.

Медсестра хихикает. Это наша маленькая традиция – я говорю, что не проснулся, хотя организм давно поднимается в шесть без будильника – ровно к утренним процедурам. А она хихикает, словно я отмочил что-то невероятно смешное. И я ей благодарен. Для меня любая улыбка – драгоценность, и так как, кроме Салли, мне мало кто улыбается, я могу считать ее своей персональной сокровищницей.

Я говорю ей об этом, и она снова улыбается. Салли не слишком красива, она маленькая, угловатая, светло-рыжие волосы стянуты в короткий хвостик, все лицо в веснушках, а розовая больничная форма ей ужасно не идет. Но она – единственная из медсестер, кто всерьез мне сочувствует. Бэлла, например, меня боится, хотя всем прекрасно известно, что я не заразен, да и на людей не бросаюсь. А мисс Грин вообще плевать – и на меня, и на всех прочих.

Салли возвращает на место вымытый тазик, ненадолго выходит и почти сразу возвращается. Жгут, шприц, укола я почти не чувствую. Интересно, сколько крови из меня выкачали за эти полгода?

Но доктор Браун, конечно, хочет знать, какие изменения произошли в моем организме после нового лекарства. Она тоже мне сочувствует и улыбается, поэтому я не говорю, что уже не вижу смысла в лечении.

С другой стороны, какой у меня выбор? Отказаться от участия в программе, вернуться домой и медленно сдохнуть в своей постели? Здесь я могу, по крайней мере, убедить себя, что все эти исследования приносят пользу – если не мне, то другим людям в похожих ситуациях. Вот, например, из моей крови выделили особый фермент, на основе которого создали новое лекарство для пострадавших от укусов змей и ядовитых насекомых. Радует, что ученые научились синтезировать это вещество самостоятельно, вряд ли моей крови хватило бы на всех страждущих.

В общем, лежу и приношу пользу. И за это мне, между прочим, платят, обеспечивают жильем и питанием… а еще обещают когда-нибудь обязательно вылечить. Я не особенно верю, но и не возражаю. Работать сам я уже не могу, а тетушка не смогла бы меня содержать.

Ну и в больнице, конечно, немного спокойнее. Например, на прошлой неделе слюнные железы начали вырабатывать яд и меня едва успели откачать. Мутации непредсказуемы: а вдруг организм решит отрастить новые глаза или конечности? Бр-р.

До прихода доктора есть еще немного времени, так что я устраиваюсь поудобнее и тянусь за журналом – хотя бы читать мне не запретили. Неловкое движение – и железа на запястье выстреливает в стену липкой дрянью. Раздраженно встряхиваю рукой, обрывая тянущиеся от меня до стены белесые нити. Ну вот, снова. Просил же доктора Браун рассмотреть вариант хирургического вмешательства – проще говоря, вырезать эти железы к чертям. Но она считает, что для таких кардинальных мер еще не время.

А вот и она. Понимающе оглядывает меня и испачканную стену, чуть виновато улыбается.

– Здравствуй, Питер.

– Здравствуйте, доктор.

– Маргарет, – напоминает она, слегка улыбаясь. Ей кажется, что неформальное общение пойдет мне на пользу. Может быть.

Обычные вопросы, обычные ответы. Спал нормально. Температура – тридцать семь, что для меня тоже нормально. Да, вырвало. Нет, голова не кружится, только болит немного.

– В одиннадцать у тебя кардиограмма, помнишь? И твоя тетя просила передать, что сегодня не сможет прийти.

– Что-то случилось?

Тетушка и сама не отличается крепким здоровьем, и я всерьез беспокоюсь, но, как выяснилось, зря. Просто у ее близкой подруги день рождения. Я облегченно откидываюсь на подушку. Что ж, тетя тоже имеет право на личную жизнь, не все же ей у меня сидеть.

Доктор смотрит внимательно, и я пытаюсь изобразить улыбку. Да, кроме тети и врачей, меня никто не навещает. Мэри-Джейн еще заходила, пока была надежда, что паучий яд удастся нейтрализовать, но вот уже три месяца, как от нее никаких новостей. Я ее не виню. Я и до болезни был не слишком завидным кавалером.

Маргарет уходит, зато возвращается Салли. Паутина от стены отходит плохо, но Салли научилась с ней справляться. За работой она весело болтает о ерунде, пересказывает последние городские новости и местные сплетни, а я слушаю и поддакиваю – рядом с этой девушкой легче поверить в то, что когда-нибудь меня отсюда выпустят.

Когда с паутиной покончено, приносят завтрак и таблетки. Кормят тут неплохо, хотя мне сейчас на еду и смотреть не хочется. Заставляю себя одолеть полтарелки, только потому, что от таблеток на голодный желудок будет однозначно хуже.

После завтрака у меня неожиданный посетитель.

– Привет, парень, – полковник Джейсон входит в палату без стука, по-хозяйски. Осматривается, профессионально цепким взглядом отмечает свежий отпечаток от паутины на стене. Кивает в его сторону: – Что, прогресса нет?

Я молча качаю головой. Полковник все надеется, что мои «способности» можно использовать в военных целях. К его сожалению, все исследования указывают на обратное – мутация слишком нестабильна, чтобы попытаться сделать из меня супер-солдата. Не то чтобы они не пытались, военных, конечно, ситуация заинтересовала в первую очередь. Пару недель они изучали меня под всеми возможными микроскопами, но, как оказалось, ни для обороны, ни для нападения я особо не пригоден. Поэтому армия махнула на меня рукой и отдала гражданским. Правда, гриф секретности с моего дела не убрали, отчеты об исследованиях в обязательном порядке проверяются военными спецами, а полковник время от времени заходит в гости.

На мой взгляд, от укусившего меня паука военным пользы куда больше. Подозреваю, что, пока я торчал на военной базе, паука изучали в соседней лаборатории. Впрочем, мне наплевать – и на паука, и на военных. Но об этом лучше помолчать, армия до сих пор финансирует исследования.

После нескольких дежурных вопросов о самочувствии полковник оставляет меня в покое, зато возвращается Салли, чтобы напомнить о кардиограмме. Она предлагает проводить, но я отказываюсь – всего-то и надо, что пройти коридор да два этажа по лестнице вниз. Я еще достаточно живой, чтобы осилить такой путь.

Про обратный путь я сразу не подумал. Зря.

Приступ слабости накатывает на лестничной площадке между этажами. Вцепиться в стену, навалиться грудью на подоконник, это пройдет, пройдет обязательно, я живой, слышите?! Зажмуриваюсь изо всех сил, чтоб не видеть, как темнеет в глазах, заставляю себя дышать, проталкивать внезапно загустевший воздух сквозь стиснутое спазмом горло.

Я живой. Живой. Живой…

Постепенно становится легче, и я приоткрываю глаза. За окном – дождь, низкие тучи, и тем ярче и острее видятся кленовые листья на подъездной дорожке, алое пятно на мокром асфальте. Листья словно зовут к себе, я смотрю на них, как зачарованный, не в силах оторвать взгляда. Семь этажей вниз, всего-то и нужно, что повернуть ручку окна.

И тогда пятен станет два.

Но я слишком унылая амеба, чтобы решиться.

Или...

Нет. Нет, пожалуйста. Я не хочу умирать…

Кто-то настойчиво зовет по имени, и я встряхиваюсь, прихожу в себя, пытаюсь разобрать слова. Чьи-то руки цепляются за рукав, тянут от окна, и я оборачиваюсь.

Салли. Мое рыжее спасение.

– Питер! Питер, что случилось? Вы в порядке?

Криво улыбаюсь и киваю.

– Да… Да, конечно.

Нет, конечно. Она смотрит тревожно и не отпускает мой рукав, словно каким-то чудом знает о моих мыслях. Но я не хочу ее огорчать. Поэтому – да, Салли. Пока ты рядом, у меня все хорошо. Не хмурься, видишь, я снова улыбаюсь, а глаза слезятся просто от света, доктор говорит, что это пройдет…

Салли провожает меня до палаты, помогает улечься. Я пытаюсь шутить, и она улыбается, но в уголках у глаз прячутся тревожные морщинки. Кажется, ко мне снова пришлют психолога… ладно, переживем.

Выдав мне очередные таблетки, Салли уходит. Сажусь поудобнее и предпринимаю еще одну попытку дотянуться до журнала, на сей раз – удачную. Комикс про Супермена – я обожал его в детстве, а тетя нашла и привезла мою коллекцию, две здоровенные коробки. Все развлечение.

Перелистывая комикс, в очередной раз ловлю себя на мысли – интересно, а я мог бы стать супергероем? Вот взял бы и не пошел к врачу после укуса. Натренировался бы обращаться со своей паутиной, сшил костюм и маску, назвался бы, ну не знаю, хотя бы Человеком-Пауком. И вперед, на улицы Нью-Йорка, бороться с преступностью.

Ага, а потом полиция бы меня отловила и сдала в зоопарк. Ну или в психушку.

Супермен насмешливо щурится со страницы, и я тоже усмехаюсь и качаю головой. Да нет, бред какой-то. Не в этой вселенной. В такое не поверит даже полковник Джейсон.

От таблеток снова тянет в сон. Я закрываю глаза и изо всех сил пытаюсь поверить, что меня вылечат – до того, как я окончательно сойду с ума.

И я снова стану нормальным.

Наверное.

Пожалуйста.

Представьте себе...

Представьте себе город. Самый обычный – жилые высотки и офисные центры, парки и детские площадки. Она глядит в окно, за стеклом – яркое мартовское солнце, фонарные столбы, перевитые блестящими проводами, голые деревья, оживленно перемигивающиеся светофоры на перекрестке, шум двигателей, шорох шин по едва подсохшему асфальту…

Она улыбается и закрывает глаза.

Представьте себе город. Дома, парки, площадки, шум двигателей… только вместо асфальтированных дорог – магнитные трассы сферокаров на уровне десятого этажа, пешеходные дорожки покрыты невытаптываемым газоном и облетевшими осенними листьями, а фонарные столбы лишились проводов, потому что энергетические сферы надежнее, дешевле и практичнее электричества. Как они работают? Да кто ж знает. Разобраться в этом может только дипломированный сферотехник.

А вот, кстати, и он. Выходит из подъезда, щурится на солнце. Самый обычный с виду парень, и представить его еще проще, чем город. Наверняка вам знаком хотя бы один такой – высокий, светло-русый, сероглазый, в синей куртке, черных штанах и высоких черных ботинках. Он надевает наушники, вежливо кивает проходящей мимо соседке и идет по своим делам, улыбаясь каким-то мыслям и пиная рыжие кленовые листья.

Он знает, как работают энергетические сферы, как летают сферокары по магнитным трассам и почему ни с того ни с сего посреди оживленной улицы может открыться проход в другой мир. Он умеет закрывать эти проходы, отстреливать лезущих оттуда монстров, а еще он совсем не боится темной магии и запросто может скрутить буйного колдуна, если тот вздумает сопротивляться при задержании.

Но сегодня у него выходной. И важная встреча.

Она ждет его на крыше самого высокого в городе небоскреба. Они не похожи друг на друга, разве что цветом глаз. Однако будь на крыше сторонний наблюдатель, он бы непременно отметил, что все-таки есть что-то общее в том, как они одновременно улыбаются, шагают навстречу друг другу, так же одновременно произносят: «Привет, что у нас новенького?» и в один голос отвечают: «Это ты мне расскажи!» А потом оба смеются и садятся рядом, хитро поглядывая друг на друга, и в этот момент похожи на лучших друзей, а может, на брата и сестру.

Но наблюдателей здесь нет и быть не может.

Она – автор романа. Он – главный герой.

Она задает вопросы, хмурится, грызет колпачок ручки и что-то пишет в толстой тетради на кольцах. Он задумывается, пожимает плечами и рассказывает. Иногда он серьезен, даже мрачен, а она молча кивает и сочувственно гладит его по руке. А иногда он ехидничает, несет всякую чушь, и она то смеется, то сердится, а то и пытается настучать ему по лбу тетрадью, и тогда он хохочет и уворачивается.

В его глазах отражается осеннее небо с быстрыми облаками и величавыми дирижаблями. В ее глазах – весенние ручьи и бумажные кораблики. Они улыбаются друг другу, на прощание пожимают руки, и ее ладонь – тонкая и прохладная, а его – жесткая и горячая.

– До встречи, – говорит она. Он улыбается, кивает и делает шаг назад.

Она открывает глаза.

За ее окном снова яркое мартовское солнце, фонари, провода, светофоры и несущиеся по асфальту машины, на кухне недоваренный суп, и завтра в шесть вставать на работу, но…

Она улыбается своему отражению в стекле.

В ее глазах отражаются осеннее небо и дирижабли.

Тропа между мирами. Сказка моя

Анна печатает быстро. Тра-та-та-та-та, стучат клавиши, черные буковки на белом фоне, черные пули в белом снегу, очередью навылет – и с красной строки. Марк заглядывает ей через плечо и смеется – мол, Анка-шаманка, Анка-пулеметчица!

– Пойдем гулять, – просит.

За окном – снег, зима никак не сдается без боя. Снег на дорогах, на деревьях, на проводах, на ботинках Марка – он, как всегда, врывается в ее крошечную квартиру не разуваясь. Стряхивает снежинки с широких рукавов белого свитера и с растрепанных светлых волос, повязывает ей на шею длинный красный шарф из толстых ниток, широкий, теплый, с бахромой, и тянет за концы – ну же, вставай!

– Ты же видишь, я занята.

Марк видит, но его это, кажется, ни капельки не волнует. Встает за спиной, опирается ладонями на стол, почти утыкается носом в ее ключицу и сообщает:

– Духи. Новые.

Анна пожимает плечами:

– Вместе же покупали.

– Но сегодня я их чувствую.

Чувствует – это хорошо. А вчера чай заваривал, осторожно насыпал заварку в старый фарфоровый чайник, добавлял специи по крупинкам – кардамон, гвоздика, имбирь – и жаловался, что совсем забыл, что и как пахнет…

– Я правда занята. Это нужно сегодня закончить, а то из графика выбьюсь.

Марк легко вздыхает, проходится по комнате, выглядывает в окно, распахивает створку, впуская в комнату снег, и пушистые хлопья сворачиваются каплями на ковре. Сквозняк крадется по полу, хватает за ноги, и Анна морщится и заворачивается в шарф плотнее.

Марк оборачивается, возвращается. Щелкает по крышке ноутбука.

– Ну хотя бы потанцуй со мной. Пять минут, а? Шаманкам положено танцевать. А то совсем скиснешь со своим графиком.

Ему не нужно даже в экран смотреть, музыка включается сама. Анна мрачно думает, что техника в ее доме слушается этого нахала куда лучше, чем хозяйку.

– Пять минут.

Улыбка у Марка светлая, задорная и немного хулиганская, как ни старайся, а тянет улыбаться в ответ.

– Танго, – объявляет он. Музыка уже звучит, и прежде чем Анна успевает язвительно поинтересоваться, можно ли танцевать танго, не касаясь друг друга, как Марк в одно движение сматывает шарф с ее шеи, накидывает ей же на плечи, конец оборачивается вокруг талии, бахрома щекочет ладонь…

– Леди, вы готовы?

Его глаза смеются, и Анна смеется тоже и кивает. Полное безумие, но…

Почему бы нет.

Ей действительно нужно развеяться.

Когда они танцевали в последний раз? И вообще – танцевали ли? Комната кружится, музыка отдается в ушах пульсом, шелестят перья в развешенных по стенам ловцах снов – белые, черные, алые. Она помнит всех птиц, подаривших ей эти перья, и крылатые призрачные силуэты наполняют комнату, а сквозь звуки танго слышатся другие – лай собак, свист поземки, треск поленьев в костре. Снежинки врываются в окно, под ногами – мягкий ворс ковра или гулкая оленья кожа, натянутая на бубен, и каждый шаг – как удар. Колючий снег царапает босые ступни, алые капли на белом, но ее крови хватит, обязательно хватит на двоих…

Все происходит мгновенно, за одну-единственную секунду. Длинную настолько, что за нее родились и погибли несколько Вселенных. Короткую настолько, что уже ничего нельзя исправить.

Ладонь в ладонь. Кожа к коже. Словно электрический разряд по позвоночнику.

Красный шарф соскальзывает на пол – медленно-медленно.

Марк падает следом.

Вскрикнуть, отшатнуться – поздно, поздно! – упасть на колени рядом. Анна не смеет коснуться его, и руки прячет за спиной, только смотрит в ужасе, как сквозь белый свитер проявляется узор на ковре.

– Все хорошо, – бормочет Марк. Он уже полупрозрачный, и снежинки пролетают насквозь. – Все хорошо, я только… полежу и встану…

Он закрывает глаза, и дышит медленно, неровно, и с каждым вдохом словно тает, растворяется, исчезает.

– Марк!

Анна все-таки протягивает руки – и ловит пустоту. Долгую секунду она смотрит на то место, где только что лежал Марк, потом встряхивается, вскакивает – и кидается к ноутбуку.

Многие девочки мечтают, чтобы любовь – как в сказке. Только забывают, что в сказках ничего просто так не дается. Сшей двенадцать рубашек из крапивы, сотри семь посохов железных, посади сорок розовых кустов, расскажи тысячу и одну историю…

Или – напиши.

А так ли ты хочешь в сказку, девочка?

Анна смаргивает слезы и печатает. Это будет ее пятидесятая сказка.

Нужно – сто. И десять. И еще одну.

Черные буквы, крепкий черный чай, черная дыра где-то внутри, страх вперемешку с отчаянной надеждой. Белый фон, белый снег за окном, белый дневной свет слепит глаза. Красная строка, красные капли из прокушенной губы, красный шарф на плечах.

Вернись. Только попробуй не вернуться.

Марк возвращается за полночь. Неслышными шагами пересекает комнату, освещенную лишь крошечной лампой над столом. Садится на край дивана. Анна не оборачивается, лишь ловит краем глаза смазанный силуэт.

– Ань… – окликает негромко. – Ань, ну прости. Ну дурак. Решил, что сил уже хватит, просто за руку взять, ничего же криминального!

Она зажмуривается, изо всех сил стараясь сдержать слезы, и все-таки всхлипывает.

– Ну не плачь, ну чего ты? – он уже стоит на коленях у стола, заглядывает в лицо снизу вверх. – Ну вот же я, никуда не делся.

Он – никуда не делся, вот только стол сквозь его руку все еще просвечивает. А год работы – псу под хвост, и теперь нужно начинать все заново, и еще два года строчить, сказку за сказкой, черным по белому, и непременно – добрые, и непременно – со счастливым концом, и не касаться друг друга, даже не приближаться, чтобы не разрушить заклинание раньше срока...

Вот как сейчас.

Анна снова всхлипывает и утирает слезы краем шарфа. И даже обругать его не выйдет, потому что сама пошла, сама хотела и знала, чем может закончиться, и сама дура…

– Анька, ну это ж нечестно – плакать, когда я тебя даже обнять не могу!

Нечестно. Но не плакать не получается. Снова – договариваться, упрашивать, умолять, выплетать заклинания на птичьих перьях, расписывать черным и алым натянутую на бубен кожу. Духи севера суровы, и кто знает, согласятся ли на вторую попытку…

– Чш-ш-ш… – Марк не умеет читать мысли, но умеет догадываться. – Давай думать об этом завтра. А сегодня моя очередь рассказывать сказки.

– О чем?

– О тебе, конечно. Жила-была самая прекрасная и сильная шаманка в мире…

Анна улыбается сквозь слезы, заворачивается в красный шарф и зажмуривается – так проще представить, хотя бы ненадолго, его теплые ладони на своих плечах.

Ты – моя сказка, думает она.

И у этой сказки тоже будет счастливый конец.

Она постарается.

Тропа между мирами. Мастер цветов

В той, другой жизни Марк был Мастером цветов.

Вернее, не то что был, и сейчас остался. Вот только живые цветы его больше не слышат, и рука проходит сквозь тонкие стебельки, не задевая.

Ну и ладно.

Пальцы складывают лист бумаги, даже глядеть уже не нужно, как не нужны клей и ножницы. Весь пол усыпан цветами, белыми, розовыми, зелеными…

– Вообще-то, – наставительно сообщает Иван, – творить разные безумства в сказках положено младшему брату.

– От тебя дождешься, – смеется Марк. Ваньке даже на подоконнике сидеть не нравится, потому что неудобно, и есть же кресла, и совершенно не обязательно забираться с ногами на окно, прямо в ботинках…

Хороший парень. Серьезный, ответственный. Не то что он, раздолбай с цветочками.

Бумажная ромашка летит на пол, Марк берет еще листок и безмятежно улыбается брату.

– Ну говори уже. Скажи, что я дурак, что ничего не получится, и вообще проблемы такого уровня должны решать специалисты.

– Ты дурак, – ворчит младший брат. Но не продолжает, знает, что без толку. Потому что старший терпеть не может, когда решают за него, пусть даже специалисты.

А ведь сперва казалось, что все просто. Способность услышать другой мир – редкий дар, кому, как не ему, настраивать связь? Погружаться в глубины сна, чутко прислушиваться к сигналам, найти такого же, слышащего, и вместе создать еще одну нить, удерживающую два мира рядом.

Ему нужна была одна-единственная сказка.

А он, дурак, взял – и влюбился.

Разговоры ночь напролет, с закрытыми глазами, каждый в своем мире – и неважно, кто кого придумал. Он еще тогда понял, что влюбится – в ее голос, глубокий, полный силы, в ее ум, в ее смех.

Потом были сны и видения, все более четкие, все более живые. Он научился проявляться там, в ее мире, а она продолжала смеяться, она ни капельки не верила, что все это – по-настоящему. Пока однажды не спросила о нем духов.

И те ответили.

Марк зажмуривается, крепко-крепко, и перед глазами снова встает воспоминание – Анна, встревоженная, но не испуганная, делает шаг к нему, медленно протягивает руку. Пламя свечей вздрагивает под порывом сквозняка, по стенам мечутся тени, и глаза ее кажутся совсем черными, колдовскими. Одно прикосновение…

Удар. Темнота. Встревоженные голоса на границе сознания.

Он выжил, конечно. Мастера, даже цветочного, сложно убить. И его даже можно было бы вытащить – всего-то и нужно, что оборвать нить, соединившую миры сквозь глупое сердце. Было бы больно, очень больно, зато он смог бы жить дальше. Возможно, даже дар бы не потерял. Но…

Она так плакала, что не вернуться было невозможно.

Жить сказкой. Стать сказкой, одновременно – повествованием, автором и героем. Чтобы соединить миры, достаточно одной истории. А вот вытащить человека из Междумирья, даже с помощью духов, задача посложнее. После года работы он всего-то и может, что ненадолго проявляться в ее мире – на час, на два… Она умница, она очень талантлива и очень старается. Но даже самая прекрасная на свете шаманка – в первую очередь просто человек, и силы ее не безграничны.

Интересно было бы узнать, куда уходят герои недописанных сказок. Не настолько, конечно, чтоб выяснять это на практике…

– А эта твоя Анна знает, что, если у нее не получится, ты умрешь?

Мастер цветов беспечно пожимает плечами, не глядя, берет новый листок. Это будет… пусть будет роза.

– Я не говорил. Не слишком-то вежливо грузить любимую женщину своими проблемами.

– Ага. То есть внезапно сдохнуть в Междумирье и оставить любимую женщину рыдать в одиночестве – это вежливо?

Марк не вздрагивает, даже не перестает улыбаться. Но Ванька, зараза, знает, куда бить. Внутри все словно замерзает в единый миг, даже дышать становится больно. Рисковать собой – не страшно. Он – Мастер, он чувствует потоки энергий, и пусть даже ничего сложнее цветов у него не выходит, защитить Анну от холода Междумирья он вполне способен.

А от одиночества? От страха? От боли потери?

– У нее получится, – медленно произносит он. – Обязательно получится.

Голос едва слушается, и каждое слово – как шаг по тонкому льду, под которым – бездна. Жуткая, ледяная тьма Междумирья снова вздрагивает под ногами, жадно вздыхает, вытягивает из тела последние крохи тепла…

Иван осторожно касается его руки, и наваждение пропадает. Марк разжимает кулак и с удивлением смотрит, как летят на пол клочки розовой бумаги, словно оборванные ветром лепестки. Качает головой и тянется за новым листком.

– То есть ты будешь просто ждать? А сам ничего делать не будешь?

Голос брата дрожит от ярости, и Марк наконец поднимает голову, смотрит внимательно.

– Я делаю.

– Что?!

Вместо ответа Марк берет брата за руку и вкладывает в его ладонь цветок. Бумажная лилия расправляет неожиданно живые, гладкие и прохладные лепестки, тихонько покачивает тычинками, словно дышит. Иван непонимающе смотрит на цветок, затем на брата, и Марк, усмехнувшись, соскакивает с подоконника и осторожно, стараясь не наступать на цветы, выходит в центр комнаты.

– Смотри.

В следующий миг бумажные цветы взмывают вверх. Лилии, розы, ромашки самых невообразимых форм и расцветок бумажной метелью кружатся в воздухе, обнимают своего Мастера вихрем лепестков. Комнату наполняет цветочный аромат, он усиливается с каждым мгновением, воздух густой и плотный, словно перед грозой, и дышать уже тяжело…

Пора.

Первая молния с треском рвет пространство, еще немного, и проход откроется… но – не сегодня. Марк опускает руки, и цветы послушно осыпаются на пол вперемешку с хлопьями пепла – никак не удается вызвать такую молнию, чтоб не жгла бумагу.

– Что это было? – уточняет Иван. Вид у братца до того ошалелый, что Марк едва сдерживает смех.

– Это не было, это будет. Мост в Междумирье.

– Мост в Междумирье? Из бумажных цветов?!

Марк все-таки смеется, легко запрыгивает на подоконник и забирает у брата лилию – снова бумажную и совершенно обычную.

Нет, конечно. Не из цветов. Вернее, не только из них.

Нить, связавшая два мира, дрожит натянутой струной в такт биению сердца. Миры близко, так близко, что Марку совсем несложно услышать, как дышит Анна во сне, и, кажется, достаточно протянуть руку, чтобы коснуться ее волос… Но между ними – граница миров, тонкая, прочная, жестоко карающая нарушителей.

Любую границу можно перейти, если знать, как.

Марк – знает. У него есть сила, все еще пульсирующая на кончиках пальцев, способная создать живое из неживого и сохранить жизнь даже в ледяной бездне. Есть горячее, обжигающее желание, огня в котором хватит, чтобы проплавить границу между мирами. И есть безумная, невозможная, но живая и настоящая любовь к женщине, которая послужит ему маяком на дорогах Междумирья.

Но объяснять все это брату, пожалуй, будет слишком долго.

– Я же цветочный Мастер, – Марк улыбается и роняет лилию на пол. – Уж как умею.

Братец провожает цветок взглядом и хмурится.

– Ты псих.

А потом берет в руки лист бумаги и добавляет:

– И я, наверное, тоже.

Иван умеет складывать только тюльпаны, зато у него они выходят почти так же хорошо, как у самого Марка.

Мастер цветов благодарно кивает и тоже возвращается к работе. Цветов нужно много.

«Я иду к тебе».

Про котика, ведьму и щупальца

Жил-был на свете котик. Обычный такой, пушистый, всех документов – усы, лапы и хвост. И была у котика необычная, совсем не кошачья мечта – стать человеком.

Вы скажете, что так не бывает: если уж родился котиком, то котиком и живи, лови мышей да мурлыкай на радость хозяевам. Но наш котик очень любил сказки и верил в волшебство. А если сильно любишь и веришь – чудеса обязательно случаются.

И вот однажды котик встретил волшебника.

– Доброе утро! – сказал волшебник. Волшебники ведь умеют разговаривать с животными.

– Здравствуйте, – ответил котик. Он был очень вежливый. – А вы волшебник?

У волшебника была длинная борода, посох и остроконечная шляпа, но котик был очень умным и знал, что первое впечатление не всегда правдиво. Но на сей раз он угадал.

– Волшебник, – согласился волшебник. – А что?

– Ой! – обрадовался котик. – А превратите меня, пожалуйста, в человека!

Волшебник очень удивился. Он жил очень много лет, но ещё ни разу не видел, чтоб зверь сам, по доброй воле, хотел стать человеком.

– А зачем?

Котик вздохнул и признался:

– Понимаете, у меня есть мечта. Я очень люблю сказки. Но сказок про котиков почти не пишут, все больше про людей. А сказки, написанные котиками, мне и вовсе не попадались, не говоря уже о сказках для котиков. Но ведь это же несправедливо! Я хочу стать человеком и писать сказки, добрые, теплые и мурчащие, чтобы их могли читать и люди, и котики.

– Сказки – это хорошо, – сказал волшебник. – Сказки я и сам очень люблю, особенно добрые, теплые и мурчащие. Что ж, пойдем ко мне в гости, подумаем…

В гостях у волшебника было очень уютно: мягкие кресла, теплые лампы и много-много полок, на которых пряталось много-много удивительных волшебных вещей. И книжки, конечно – сколько тут было книжек!

Волшебник посадил котика на стол, поставил перед ним блюдце с чаем, а сам принялся перебирать книжки с полок, чтобы найти нужное заклинание.

– Есть у меня одна идея, – сказал волшебник. – Правда, раньше я испытывал ее только на медведях, но и с котиком тоже должно сработать. Единственное условие – тебе ни в коем случае нельзя будет целоваться с принцессой. Принцессы – они такие, любые чары разрушают.

Котик вовсе не собирался целоваться с принцессами, разве что писать про них сказки. Но на всякий случай он пообещал волшебнику, что будет обходить принцесс стороной.

И вот волшебник зажег свечи, посадил котика в центр нарисованной пентаграммы, налил в блюдце зелье и велел пить. А сам принялся читать заклинание превращения из толстой-претолстой книжки.

Вот только зелье оказалось совсем-совсем невкусным. Котик лизнул его раз, другой… А потом как чихнет! А зелье как задымится! А свечи как погаснут!

– Мяу! – сказал котик.

– Мяу, – согласился волшебник, глядя на котика вытаращенными глазами.

(На самом деле волшебник сказал совсем другие слова. Но в сказку их вставлять никак нельзя, поэтому пусть будет «мяу».)

Поглядел котик в зеркало – сам себя испугался. На одну половину он как был котиком, так и остался: мордочка, ушки-усики, передние лапки… А вот вместо задних лапок и хвостика у него теперь были вовсе даже щупальца! Восемь штук! Страх-то какой!

– А не будешь чихать, когда не положено, – сердито сказал волшебник, но видя, что котик вот-вот заплачет, смягчился. – Ладно, не хнычь. Заклинание это один раз в год произносить можно, раньше никак не поправить. Будешь пока у меня жить, в хозяйстве помогать.

– Как же я буду помогать? – удивился котик. – У меня же лапки!

– Это раньше у тебя были только лапки – а теперь гляди, какие щупальца! Потренируешься, может, ещё и превращаться не захочешь!

Прав оказался волшебник. Щупальца оказались просто замечательные: и веником пол подмести, и половником суп помешать, и книжки листать, и даже в шахматы играть можно, а то и все одновременно. А ещё начал котик писать сказки – в лапках-то перо не удержишь, а в щупальцах запросто!

А волшебник начал котика учить – и магии, и математике, и этикету, и ещё много-много чему. Если уж хочешь стать человеком, то нельзя же глупости мяукать да еду со стола немытыми лапами хватать!

В общем, жили котик и волшебник душа в душу – не год, не два, а целых десять. Вот только мечта – вещь сложная, если ее позабыть и позабросить, они и испортиться может и всю жизнь отравить…

И начал котик грустить. Вроде и хорошо все, а не хватает чего-то. Ни сказки не радуют, ни шахматы. Посмотрел на это волшебник, посмотрел и сказал:

– От судьбы не уйти. Будем превращать!

Котик о магии уже много чего знал. И зелье в этот раз выпил, не поморщившись, и не то что чихать, даже дышать перестал, пока волшебник заклинание читал. Мало ли, в кого можно превратиться, если правила не соблюдать! И вышло все в лучшем виде – стал котик человеком!

– Ну что ж, – сказал волшебник, – я научил тебя всему, что ты должен знать. Иди же туда, куда ведет тебя судьба, – к людям. Не забывай старика, заглядывай в гости. И берегись принцесс!

Обнял котик волшебника, собрал в рюкзак все написанные сказки и пошел.

Пришел он в город, получил образование, устроился на работу. И сам сказки писал, и с другими сказочниками подружился. И со сказочницами тоже. Вот только не выходили из головы слова волшебника про принцесс. Познакомишься с девушкой, влюбишься, поцелуешь – и снова станешь котом, и хорошо, если без щупалец. На ней же не написано, принцесса она или нет. Что же делать?

И решил котик взять судьбу в свои руки. Стал у всех знакомых девушек спрашивать – девушка, а вы, случайно, не принцесса? А девушки – подозрительные такие. Краснеют в ответ, хихикают, ресницами хлопают, улыбаются, никак не признаются, но и не отрицают. И с каждым днем таких неопределенных принцесс вокруг все больше, как будто весь город принцессами заполнен. А вдруг какая возьмет и поцелует? Ужас!

И вот сидел котик как-то на лавочке в парке, грустил. Видит – мимо девушка идет. Симпатичная. Волшебник учил не приставать к незнакомым девушкам, но больно уж грустно и тоскливо было на душе у котика. Он и спросил, прямо не вставая с лавочки:

– Девушка, а вы, случайно, не принцесса?

– Какая я тебе принцесса? – возмутилась девушка. – Я – ведьма!

– Ух, как здорово! – обрадовался котик и с лавочки подскочил. – Девушка! А выходите за меня замуж!

– Замуж?! – ещё больше возмутилась девушка. – Ведьмы не выходят замуж! Максимум – котика заводят!

Ещё больше обрадовался наш герой, аж замурчал. И рассказал, что вот он-то как раз самый настоящий котик. И если уважаемая ведьма согласится его себе завести, он будет просто счастлив. А если нет – то придется ему вернуться в лес к волшебнику, потому что в городе его без жены-ведьмы обязательно поймает и поцелует какая-нибудь глупая принцесса. И превратится он из человека обратно в кота, да ещё и со щупальцами…

Представила ведьма кота со щупальцами и рассмеялась. А когда котик рассказал, что и образование у него есть, и работа, и магии учился, и сказки пишет – да не простые, а добрые, теплые и мурчащие… Тут уж ведьма всерьез заинтересовалась. И пригласила котика в гости. На чай.

А потом котик и ведьма, как положено в сказках, полюбили друг друга и поженились. Ведьма, правда, все ещё говорит подругам, что просто завела котика – ну и что, что выглядит как человек, у всех бывают недостатки. А котик даже в человеческом виде любит мурчать и по старой привычке пытается делать много дел одновременно, как будто у него до сих пор щупальца.

Зато принцесс котик больше не боится. Потому что никакая принцесса не подойдет к чужому мужу, если есть риск за один намек превратиться в лягушку.

Дух Доброго понедельника

Жил да был на свете Дух Доброго понедельника. Нельзя точно сказать, откуда он появился — совсем ещё зелёный, длинноносый, похожий на желудёвого человечка с одуванчиковым пухом вместо волос. Неизвестно также, куда подевался предыдущий — ведь должен был кто-то присматривать за понедельниками раньше? Совершенно ясно лишь то, что родился он именно утром понедельника в душном, переполненном автобусе…

И тут же ужасно огорчился, услышав мысли пассажиров. Оказалось, что все: и решительная бабушка с авоськой, и сонный айтишник в наушниках и с рюкзаком, и нервная мамочка с хнычущим малышом, и даже тётенька-кондуктор с толстой сумкой на ремне и рулоном билетов — все они не любили понедельник!

Кошмар!

Дух соскочил с поручня и заскакал по головам и плечам, прислушиваясь и присматриваясь. Мелкий чиновник спешил на нелюбимую службу и считал утро понедельника самой унылой вещью на свете. Студентка с большим пакетом учебников опаздывала в библиотеку, нервничала и ругала дурацкий понедельник с вечными пробками. Грустный дяденька в потёртом пиджаке вообще страдал невыносимо и мечтал, чтобы утр… утров… утрей… тьфу, чтоб понедельников целиком не было вовсе, а были только вечера пятниц.

«Как же так?» — огорчённо думал дух. Он же пришёл в мир не затем, чтобы всех огорчать! Он так хотел приносить радость, поднимать настроение и дарить улыбки, но разве он, такой маленький, справится с целым автобусом?!

С другой стороны, понедельник — лучший день, чтобы попробовать что-то новое.

Дух сосредоточился, зажмурился, потёр ладошки, дунул — и лёгкий свежий ветерок из открытой форточки пронёсся над головами, щекоча носы запахом свежескошенной травы, а у самого потолка появился…

Воздушный шарик.

Жёлтый.

Круглый.

С улыбающейся рожицей.

Студентка подняла взгляд, ойкнула и тоже улыбнулась — робко, словно боялась спугнуть. Малыш на руках у мамы перестал хныкать, замер, а потом засмеялся, светло и искренне, как умеют только маленькие дети. Решительная бабушка глянула на него и тоже расплылась в улыбке, а потом увидела шарик, и улыбка стала ещё шире. Айтишник вынул из уха наушник и хмыкнул, чиновник удивлённо изогнул брови и чуть приподнял уголки губ, тётенька-кондуктор с усмешкой покачала головой, и даже грустному дяденьке стало чуточку лучше — хотя и не так хорошо, как было вечером в пятницу.

А потом автобус остановился, двери открылись, и толпа вынесла шарик наружу. Он поднимался в небо, жёлтый и радостный, а люди провожали его взглядами и улыбались. Никто из них не видел держащегося за верёвочку духа — только малыш показал на него пальчиком и снова засмеялся.

Дух Доброго понедельника летел над утренним городом и думал, что повод для улыбки есть даже в самое хмурое понедельничное утро.

А если нет — его всегда можно придумать.

Дух Доброго понедельника и тётя Люба

— За проезд передаём!

Тётя Люба, кондуктор автобуса номер шесть, привстала, поверх голов старых пассажиров высматривая новых. Сегодня аж два водителя не вышли на смену, и народу набилась тьма — все нервные, опаздывающие и ужасно раздражённые.

— Ну пройдите подальше, есть же место!

— Мужчина, снимите рюкзак!

— Собакам положено в наморднике!

Пассажиры ругались, толкались и висли на поручнях, не давая закрываться дверям. С передних сидений наползали облака дешёвых духов, с задних тянуло куревом и перегаром, и даже робкий аромат домашних пирожков из собственной тёти-Любиной сумки в такой атмосфере вызывал тошноту. Сын вчера обещал приехать, полдня на кухне проторчала, так и не явился, зараза, уже в ночи отзвонился, мол, прости, мать, занят. Проспала, конечно, не успела позавтракать, думала перекусить перед работой с чайком, да где уж…

— Вова, дверь среднюю закрой!

Водитель Вовка, совсем молодой парень, будто нарочно с самого утра тупил — то остановку проехал, то на мигающий зелёный проскочил, чудом разминувшись с внедорожником, дверь ещё эта проклятущая… Ох!

— Водитель, осторожнее!

— Ты дрова, что ли, везёшь?!

Из кабины донеслась неразборчивая брань в адрес «вон того козла на белой «Тойоте». Пассажирам тоже досталось, они загомонили с новой силой, и тётя Люба уже сама едва сдерживалась, чтоб не подойти и не отвесить балбесу подзатыльник — ещё огрызается, ишь ты! А за дорогой кто следить будет, Пушкин?!

На конечной двери распахнулись с особенно мерзким лязгом — мол, выметайтесь, гости дорогие. Самый скандальный мужик выскочил первым, подбежал к окну водителя, рявкнул что-то насчёт начальства и жалобы. Оставшиеся пассажиры тоже покинули салон, возмущаясь: и автобус опоздал, и водитель хам, не утро, а кошмар какой-то, почему ж каждый понедельник такая ерунда…

Тётя Люба собралась уже встать, чтобы сказать Вовке пару ласковых — не хватало ещё, чтоб и в самом деле жалобы на него писали! — но тут услышала тихий, жалобный всхлип из сумки с билетами.

— Я же стараюсь… Я же для них… А они…

Тётя Люба заглянула в сумку. Зажмурилась. Открыла глаза.

— А я не виноват! — Существо, похожее на человечка из желудей, шмыгнуло носом. — Вы сами берёте и портите свои понедельники! Сами, своими руками!

Нет, не померещилось.

Удивляться сил уже не было, и тётя Люба только сердито скривила губы:

— А ты ещё кто, умный такой? И почему без билета?

Существо подняло голову, покрытую белым пухом, и посмотрело на тётю Любу большими удивлёнными глазами.

— Ой! Вы меня видите? Ой… Извините, я сейчас, я спрячусь, мне ж не положено… Дух я, Доброго понедельника.

— Доброго? — усомнилась тётя Люба, и дух воинственно вскинул головёнку:

— Доброго! Я стараюсь! Шарик вон сделал… А сегодня не получилось, все злые, недовольные, и у всех понедельник виноват…

Он снова захлюпал носом, а тётя Люба вспомнила жёлтый шарик, залетевший в салон на прошлой неделе. Так вот, оказывается, чьих рук это дело!

А чьих рук дело — злые понедельники? Прав ведь малявка, всё сами. Её вот взять — ведь какая лёгкая была раньше, весёлая! И где теперь та девчонка, которую и водители, и начальники ласково звали Любашей и «нашим солнышком»?.. Ведь для каждого и доброе слово находилось, и улыбка, и чувство это, что можешь изменить мир к лучшему…

Глаза защипало. Тётя Люба прикусила губу, заморгала, стараясь сдержать внезапные слёзы. Да что она может? Билеты выдавать и пирожки печь? Кому они нужны, пирожки-то, и сама она тоже, и сын вон даже не заглядывает…

Но если уж малявка эта зелёная может делать понедельник добрым — значит, и она тоже может! И сделает!

Тётя Люба решительно огляделась, усмехнулась и подхватила сумку с пирожками.

…Вовка сидел в своём кресле, сгорбившись, уткнувшись лбом в сложенные на руле руки. Тётя Люба с сочувствием покачала головой — ох уж эти недовольные, довели парня! — а потом неожиданно для самой себя потрепала водителя по макушке.

— Наплюй, слышишь? Идиотов много, так что ж, на всех нервы тратить?

Вовка вздрогнул, глянул искоса.

— Так ведь… Жаловаться же будет.

— А и пусть, — весело махнула рукой тётя Люба, чувствуя, как внутри поднимает голову смешливая Любаша. — Не ошибается тот, кто не делает ничего, а мы с тобой, Владимир, дело делаем, и важное. Ты ж парень умный, старательный, а опыт придёт, уж поверь мне. Тебе пирог с яблоками или с капустой? И чайку давай налью, у меня горячий в термосе, с мятой, со смородинкой…

…Жалобу скандальный пассажир так и не написал. А других происшествий в этот день и не было — шестой автобус приезжал точно по расписанию, водитель был вежлив, а пассажирам нет-нет да и чудился уютный запах мяты, смородинового листа и домашних пирожков. А одному солидному джентльмену на месте полной тётеньки-кондуктора всю дорогу виделась смешливая девушка в красной косынке, и он так с нею заболтался, что пропустил свою остановку. Впрочем, он совсем не огорчился — улыбка прекрасной дамы стоит некоторых неудобств.

Дух Доброго понедельника сидел в сумке с билетами и думал, что каждый может сделать чей-то понедельник добрым, главное — захотеть.

А он поможет.

Обязательно.