Сказки для огня

Любовь, дочь Евы

Любовь не ранит, дочь Евы.

Впрочем, даже не так, моя родная, шумит прилив. Ранит не любовь. Ранят слова-недомерки, фразы-недоговорки, пересечения чужих желаний с твоими "не могу-совсем-никогда-напрочь", ранят тогда, когда люди, протянувшие руку погладить тебя по теплой макушке, случайно цепляют рукавом ржавый обломок арбалетного болта времен первой обороны. Совсем правду если - ранишь ты себя сама. С небольшой толикой посторонней помощи, такой дикобраз-иглами-вовнутрь.

Я опускаю в соленую гулкую пустоту руки, ладони наполняются холодной прозрачной легкостью соленой воды. Даже вот из-за этого - когда все достало, не могу больше, нужно на море , стоило сюда переехать через всю эту хтонь, и если бы мне снова пришлось бы повторить весь мой путь, я бы повторила, не задумываясь. Только в несколько раз быстрее, да.

Любовь не ранит, моя девочка, нет, - перекатывается галька на дне.

Она забирает в соленую гулкую глубину твое сердце, мурлычет песни у тебя на подоконнике, швыряет ворох разноцветных листьев в парке тебе под ноги. Она улыбается тебе отражением в огней города в витринах, хохочет парочкой влюбленных подростков под проливным дождем, тонет в горячих сонных поцелуях рано утром, смотрит на тебя хитрым взглядом твоих же зеленых глаз, кладет тебе голову на плечо в переполненном автобусе, ровно на свое место - так меч входит в свои ножны, так кусок херсонеской мозаики падает из рук первокурсника-историка на горячую пыльную землю Корсуни, попадая ровно на свое место. Бывает? Не бывает? Лучше бы не было совсем?

Любовь забирает тебя себе навсегда. Она прошивает тебя насквозь сотнями тысяч золотистых стрел, и тогда ты наконец понимаешь, кто ты. Дитя любви, осторожно и кропотливо сотканная в темноте материнского чрева - ты.

"А давай, у нас будет девочка, вот такая - тверже стали, легче воздуха, чистая, как родниковая вода высоко в горах осенью.

Ага. Давай, она будет петь.

О, хорошо. А давай, еще на гитаре играть? На гитаре или укулеле?

На том и на другом, - смеется Дух, на том и на другом давай, пусть у нее никаких границ не будет и пределов, на чем хочет, путь на том и играет.

Давай, она будет танцевать жизнь?

Чудесно, давай! И жизнь, и любовь, и весну пусть может танцевать. Разорванные завесы, разрушенные проклятия, поверженный в пепел страх тоже?

Конечно, очень хорошо же. А красиво как, Ты видишь?

Уже вижу, да. Невыразимо красиво и очень радостно.

И времени пусть у нее не будет. Пусть ее время - когда ей надо, то очень быстро, а когда нет - очень медленно.

А сможет такая тут жить?

Тишина, долгое молчание перед ответом.

Да."

И это все, пожалуй, что нужно знать о любви.

Шкаф Мики

У меня ничего нет, говорит Мика. Нет ничего, только шкаф. Самая моя большая ценность - это шкаф. Смешно? Да, пожалуй. Кому угодно может быть смешно, только не мне.

Мике сорок пять и у нее есть огромный шкаф. С годами он становится все больше, и скоро начнет открываться в пятое измерение, устало смеется Мика, очень хорошо, если начнет, потому что мне негде их больше хранить.

Негде больше хранить вот этот, тяжелое серебро кольчуги давит на плечи, этот мой самый любимый, пожалуй, говорит Мика, потому что рядом с ним мне позволено наконец быть собой. Это воин, это одежда воина, видишь, какой холодный металл, какая звенящая медь, кто бы слышал... Эту одежду я предлагаю немногим, потому что я ношу точно такую же сама, ношу ее не снимая, и спать в ней же ложусь, печально улыбается Мика, тяжелая слишком. Не каждый выдержит, козе понятно. Только избранные. И я. Но я не в счет, я, считай, выросла в ней.

А это - отряхивает Мика пыль с тяжелой плотной ткани, это - Защитник. Это чуть легче, чем воин, но тоже непросто. Это надо защищать меня всегда и везде - от бед, напастей, болезней, от себя самой, от приключений на мою бедовую голову и от разных людей, которые хотя со мной поговорить, а мне лишние знакомства и слова совершенно ни к чему, устаю сильно. Все мы, интроверты, такие. Чем меньше соприкасаемся с людьми, тем больше в нас жизни, а самое желанное времяпровождение - глубоко внутри себя с самим собой. После этого что в клетку со львом, что в аудиторию с тысячью слушателями - никакой разницы и вообще легче легкого, когда ты - это ты, все совпадения с тобой не случайны, оправданны и совершенно закономерны. Разрешены.

А это - тяжелый черный плащ, лиловая кайма, бархатная полумаска- Черный Ловелас. Это тоже просто. Это - враг. Против него - бороться и сражаться, потому что он подкрадывается коварно, чтобы похитить кусок от моего сердца и сварить из него борщ. Сказать по-правде, почти все эта одежда - враги. Те, которые, не соперники, смеется Мика.

Джинсы и кеды, футболка-разболтайка, рюкзак со сказками - это друг.

Такой человек, которому можно все рассказать, и который поймет рассказанное с полуслова, включится в тональность, найдет нужные слова для ответа. С которым можно пройти сотни тысяч дорог и никогда не устать, потому что кашу на привале вместе (вот котелок), и в дождь под одним плащом ( вот плащ), и в солнце делить радость ровно пополам. Это самая новая одежда, она редко одевается.

Каждый раз, когда мне встречается кто-то незнакомый, я внимательно смотрю, говорит Мика, - какая одежда подойдет именно ему. Сейчас я ошибаюсь гораздо реже, чем в юности, там я постоянно путала друзей с просто людьми, защитников с ловеласами, ловеласов с воинами, а воинов с инквизиторами. Хохот был просто, а не жизнь. Сейчас я умнее и старше. И почти не путаю, хотя и случается.

У меня нет ничего, только шкаф, говорит Мика, заваривает чай в глиняной кружке и идет наводить порядок. Часть вещей давно пора выбросить - вот серую длинную хламиду - это мудрый и добрый наставник Виттариус, лет пятнадцать их уже не встречала, впору самой надевать, пожалуй. Нет, не выброшу. А то вдруг. Вот и пальто охотника за душами совсем моль изжевала, сыплется серой пылью.

Все хорошо, да только так случается, что одежда эта на людях горит и трещит по швам, не подходят люди к моей одежде. Во что бы я их не одевала, что бы я о них не думала, только у каждого своя история и свой огромный мир за плечами - даже у тех, что бродят здесь тенями и все себе запретили - хотеть, жаждать, выражать эмоции, испытывать глубокие чувства, думать сокровенные мысли - да так качественно, что запретили себе самого себя. И на них тоже горит, беда просто.

И тогда я быстро-быстро сдергиваю с них свою одежду, пока не испортилась, бегу домой, блокирую их везде, стираю из памяти телефоны и лица. Ухожу на дно, прячусь в шкаф, зарываюсь лицом в пахнущие родным вещи и плачу.

А вы разве иначе живете, а?

Древний Херсонес.

Сегодня это розы.

На рассвете я выхожу в сад и срезаю тонким лезвием плотные стебли. Три темно-красные, бархатные, бордовые - как старые пыльные портьеры у изголовья моей кровати. Одну девственно-белую - как снег на моих родных предгорьях ранней осенью. Она распустится только к вечеру, мраморные тугие лепестки, сочная зелень листьев.

Только к вечеру, раньше нельзя, провожу по свернутым лепесткам морщинистой маленькой ладошкой я. Не магия, скорее просьба, даже никто из моих ничего не заподозрит, не то что из внешних. Те и вовсе мимо пройдут, мазнут взглядом по старухе в рваном пальто у перехода. Стоит, цветы продает, ничего особенного. Договариваться с цветами не запрещено. Так-то.

Я очень старая, старее, чем это море и эти холмы. Гораздо старее, улыбаюсь я, вытягивая из плетеной корзины сиреневую ленту. Именно сиреневую сегодня, и никак иначе. Связываю ей букет у основания, раз, два, три… нет, пожалуй, два достаточно. Больше не надо, от трех у нее может сильно заболеть голова наутро, а мне нужно совсем не это.

Накидываю на плечи застиранный тонкий плащ. Розовое пластиковое ведерко, вода заготовлена заранее, в ней капли ниагарского водопада смешаны с соленой водой из сердца самого черного из морей на свете и слезами снежных барсов.

Коричневый плащ на плечи, ноги в белые босоножки, розы в дурацкое пластиковое ведро, сердце обратно в грудную клетку, сиди, бестолковое, все будет хорошо, так же хорошо, как и вчера, не хуже, чем позавчера, и уж точно значительно лучше, чем может быть завтра. Это я машинально, ухмыляюсь в лицо своему отражению в потемневшем от времени зеркале в прихожей, так за годы работы привыкла просчитывать вероятности, что и сейчас делаю это автоматически. Ну, почти автоматически, да.

Он встречал меня на своих старых Жигулях прямо около жд станции. Прямо на самой жд станции, я не знаю, кто ему разрешал там останавливаться, может, никто. Но он останавливался, парковал свои старые Жигули прямо у деревянного старого домика. Вход занавешен плотными лентами из прозрачного пвх, внутри маленькая будка с железным оконцем, три колченогие скамейки. Впрочем, кто его знает, что там внутри на самом деле-то, я там никогда не была. Сразу с разбега врезалась деде в пузо, хохотала, и знала наверняка, что школа кончилась, начались каникулы, и вообще, все самое чудесное и волшебное, что только может быть со мной этим летом, замерло на пороге и просто не решается войти. Пока не решается.

Вот оно значит как, ухватываю гладкий серебристый поручень прибывшего на остановку автобуса. Вот какой твой деда, ну и ну, повезло ж тебе, девочка-для-которой-розы. Не у всех такие. Подтягиваюсь и повисаю, вперед и вверх, скалюсь в ответ на предложенную руку помощи, у всех оно разное вперед и вверх, это точно. У меня сегодня такое, ничуть не хуже и не слабее, чем твое, поверь мне, лапушка, и не ошибешься.

Автобус неторопливо пыхтит, пробираясь по узким улочкам, протяжно тормозит на каждой остановке, люди заходят и выходят, сажают детей на колени, запихивают под сиденья набитые снедью сумки, болтают по телефону. Смотрю в окно на серый пыльный весенний город, скоро, совсем скоро Небо прольется дождями, и ты проснешься к летнему сезону. Привычно сканирую обстановку: гнев, раздражение, жажда власти — это все в пределах нормы, по правую сторону. В конце автобуса в воздухе плавают синие огоньки — это двое подростков устроились в самом углу. Локоть в локоть, колено в колено, рука в руке, одно дыхание на двоих — тычут пальцами в проплывающие мимо старые домики, обсуждают маршрут на день. Хорошее дело, молодое. Ловлю мимоходом брошенный взгляд — это взъерошенный мальчишка в белой футболке и коротких джинсовых шортах, выгоревшие на солнце пряди волос смешно топорщатся на затылке. Нет, не старая, улыбаюсь ему я, просто вечная. Вздрагивает, отводит взгляд. Определенно что-то есть, стоит присмотреться позже, запоминаю его на всякий случай.

Выходить мне у ЦУМа, сегодня я нужна именно там. Я уже давно научилась видеть их - горящие стаи светляков на карте Города, каждый день они разные. И всегда в разном количестве, иногда и до пяти доходит, попробуй успей. Впрочем, успеваю я всегда.

Как и сегодня. Выгружаю из автобуса пластиковое ведро с единственным букетом.

Ну вот так, да. Встаю между продавцом редиски и огурцов-помидоров, привычно здороваюсь, опускаю газа, прикрываю веки. Иначе не увидишь, как ни старайся. Сначала только темнота, но я терпелива, иначе нельзя. Тени людей проплывают мимо, как снулые неповоротливые рыбы в течении реки — из магазина, в магазин, на остановку. Вечные маршруты. Неизменные.

- И тогда я ей говорю, ты что не понимаешь, что она у тебя ненормальная? Кто так делает-то! Свадьба же, один раз живем, а у нее десять человек гостей приглашенных, и ни одной фотографии в Инстаграме! Ни одной, ты представляешь, Том? Ну разве нормальная?! И я ему говорю, одумайся, брат, разве это де…

- Нет, картошки отвари. Рыбу я возьму, помидор тоже. Отвари картошки, вылези из-за компьютера, слышишь? Чтобы когда я приехала, картошка уже была. Сейчас выле…

- С Олей и с Машей. Отпустишь? С Олей, в одном классе учились, она позади меня сидела и на русском все диктанты списывала, ну, помнишь, Оля, белобрысая такая…

- Нет, я не хотел. Нет. Нет, я так не думал. Нет. Да, совпадение, нет, не случайное. Случайных и не бывает, уж кому как не тебе знать об этом.

Высокий парнишка останавливается ровно напротив меня, лезет за серебром в карман потертых синих джинс. Черные густые волосы заплетены в косу, болтается кончик косы аж у лопаток. Я открываю глаза и встречаюсь с ним взглядом, холодный серый лед против черного огня. Говорить ничего не надо, таким как он все бывает понятно и без слов. Уж что там они слышат, то ли шорох гальки на дне изначального океана, то ли шепот ветра в кронах вековых деревьев, но слова им точно не нужны для того, чтобы понимать, что происходит и куда это ведет. Куда нам до них, к сожалению…

- Сто пятьдесят, говорю я. Кажется, даже не утруждаю себя произнести это вслух, совсем расслабилась, старая.

- Не старая, а просто вечная, - спокойно поправляет меня парень, протягивая мне зеленую мятую бумажку. На бумажке кружат чайки и кричит чаечным криком сердце Города, кто услышит, кто придет, кто останется со мной насовсем… - Сдачи не надо, спасибо. Доброго Вам вечера.

Я киваю. И вам. Вам обоим — доброго. И тебе, сильное и смелое существо, и твоей девочке-для-которой розы.

Ты уходишь, я смотрю тебе вслед. Как только она увидит тебя, говорю я, ей станет легче. Как только ты протянешь ей розы, две багряные - как старые пыльные портьеры у изголовья моей кровати и одну девственно-белую - как снег на моих родных предгорьях ранней осенью, черный наконечник стрелы выйдет из ее сердца. Как только она вдохнет сладкий томный запах цветов, которые наслаждаются своей красотой и никуда не торопятся, кровь из раны перестанет течь, а сама рана начнет затягиваться. Очень быстро. Быстрее, чем обычно, вот увидишь. Иначе и быть не может, когда срезаешь розы в своем саду на рассвете, поишь их каплями ниагарского водопада смешанными с соленой водой из сердца самого черного из морей на свете и слезами снежных барсов.

Я выливаю на землю воду из пластикового ведра, пей, Земля, тебе нужнее. Вприпрыжку бегу к троллейбусной остановке, вот уже подходит мой «чирик», конец мая, теплый южный вечер, школа кончилась, каникулы только начинаются, и все самое чудесное и волшебное, что только может быть со мной этим летом, замерло на пороге и просто не решается войти. Да и деда мой дома, наверное, совсем заждался меня.

Тебя не звали Семен.

Тебя не звали Семен.

Тебя вообще редко звали – окружающие давно привыкли, что после работы ты спешишь домой, стараясь нигде не задерживаться. Время от времени твоя начальница, грузная женщина, считающая себя очень тонким психологом, делала попытки тебя перевоспитать, упирая на коллективный дух и корпоративный этикет, но результатов воспитание давало мало, если не давало вовсе.

Дорога домой обычно не приносила радости – пыль, грязь, гудки машин, обычный час пик для тех, кто живет в пригороде. Пробки, автобусная толкотня – надо успеть на электричку до дома. Пятница. Всем надо успеть. Обязательно.

Откуда взялся тот человек в черном плаще, ты не заметил. Голос был мягок словно бархат.

- Ты знаешь, сколько тебе осталось?

«Очередной проповедник очередной уличной секты», - подумал ты с ухмылкой.

- Сколько ни осталось, все мои. – Развернулся спиной ты.

- Два полных дня, - плюнуло в спину алым бархатом.

Ты вздрогнул, словно от порыва ледяного ветра и почему-то поверил. Сразу и безоговорочно, как не верил никому и никогда в жизни.

В тот вечер ты не лег спать, как обычно. Помог уставшей жене искупать младшего сына, уложил старшего, вычесал свалявшегося кота. Ты долго сидел на кухне, выверяя путь и подводя итоги. Ты всегда считал себя неудачником и свою жизнь – нелепо и зря прожитой. Это в детстве так просто верить в сказки про драконов и приключения – вот, не позднее, чем завтра, прилетит волшебник на голубом вертолете и жизнь круто измениться к лучшему – тебе откроют, что ты и есть Тот самый, Избранный и теперь ты должен …(спасти принцессу, найти сокровище, освободить страну и воцарится в ней, жить долго и счастливо, получить ключи от квартиры, где деньги лежат) нужное подчеркнуть.

А в жизни все по-другому – чтобы добиться успеха, нужно ухитриться поступить в престижный ВУЗ, пройти практику в развивающемся предприятии, остаться там работать, заработать на хорошую квартиру, машину, подземный паркинг, стать начальником, отрастить пузико и… тогда имеет смысл подумать о женитьбе и детях. Только тогда. Состояться. Достигнуть. Не упустить.

К сожалению, это было совсем не в твоем характере. После учебы в ВУЗе ты отправился в армию – «косить» было противно. После армии быстро женился на девушке, которую знал и любил давно, потому что знать и любить она больше не хотела, а хотела быть с тобой вместе. И потянулись трудовые будни, работа, вечера на маленькой кухне в съемной квартире, разговоры, книги. Потом был переезд в другой город, подаренная родителями однушка, долгожданный сын, и через два года другой. И как-то само собой получалось, что добра к своим тридцати ты не нажил, карьеры не сделал, валютного счета в банке не имел. Грустно, непоправимо грустно.

На столе лежала колода карт. Ты удивился, карт в твоем доме не водилось вовсе. Поднял глаза – перед тобой сидел, развалившись на стуле, незнакомец с остановки.

-На что играем, - вместо того, чтобы выставить наглеца из дома, спросил ты.

- На время, - с прищуром посмотрел на тебя он.

- Давай, - необычно легко согласился ты.

Незнакомец положил карту на стол. На карте была изображена роскошная машина с открытым верхом.

«Что за странные карты… и чем мне их бить?»- испуганно подумал ты.

Приглядевшись к тем, что были в твоих руках, ты удивился еще больше. На них были совершенно непонятные предметы – вместо привычных пик, червей и бубнов, на одной красовался какой-то рот, на второй маленькие руки, на третьей – чьи-то голубые глаза, на четвертой – пук ваты, а на пятой и вовсе – сердце.

Уточнять правила игры было неудобно. Стараясь хотя бы выглядеть уверенно, ты выбрал листочек с голубыми глазами и твердо положил поверх карты с машиной. У незнакомца от удивления глаза полезли на лоб. Пробормотав что-то невразумительное вроде «такую мелочь и козырными», он бросил на стол новую карту. На ней был нарисован огромный черный офисный стол с дорогой техникой и кожаное кресло. Поверх этой ты положил листок с маленькими руками. Человек, сидящий напротив, потер глаза руками:

-Вы уверены в своем выборе? Это очень крупная карта, не в моих правилах подсказывать Вам, но карьеру покрыло бы и что-то поменьше…

Не желая выглядеть дураком, ты ожесточенно замотал головой. «Надо заканчивать этот театр… все равно ничего не понятно… ерунда какая-то…глаза, карьера, причем тут это все?» - вертелось каруселью в голове.

Незнакомец недоуменно почесал в затылке и выложил поверх твоей карты листок с изображением горы долларовых купюр. Ты накрыл его картой со ртом.

Игрок вскочил, в порыве раздражения опрокинув стул…

-Да что это за олух! – закричал он, брызгая слюной. – Что это за идиот кроет машину взглядом младшего ребенка, карьеру объятиями старшего, а состояние улыбкой жены?

Ты же проигрался, и все еще этого не понимаешь!! Крупнее этих – только карты Счастья и Любви, а они встречаются…да почти не встречаются, вот что!!

Незнакомец плюнул на пол от досады.

Не долго думая, ты выложил две оставшиеся карты на стол.

Раньше ты никогда не видел, чтобы люди так резко бледнели. Белый как мел, как известковая скала незнакомец повертел в руках оставшиеся две карты и бросил их на пол. Они легли изображениями вверх - власть и известность твой противник приберегал напоследок.

Когда ты проснулся, в окна било весеннее солнце. На животе у тебя скакал, взбрыкивая розовыми пятками, годовалый сын. Старшего и жены не было видно, но из кухни доносился запах гренок и Песенка Вини-Пуха. Начинались выходные – самое любимое твое время.

В понедельник ты снова был на работе, но все было совершенно иначе. Потому что на это все иначе смотрел сам ты.

Стражи

«те, кто однажды вступил на стражу, будут стоять на своем посту».

Джек-с-Фонарем

Его зовут Кайл, и он появился первым. Крепкий коренастый парнишка, смелый, вихрастый, веселый, огонь в глазах, ветер в голове. Победитель драконов, балагур и весельчак, косая сажень в плечах. Тебе и придумывать-то его толком не пришлось, пришел, как представился – я, Кайл, победитель драконов, давай дружить. Тебе двенадцать, ему пятнадцать. Старший брат, тяжелый и прямой, как меч за спиной.

Хочешь, расскажу тебе, как я с тем драконом сразился? Пламя и сталь, чешуя и кровь, черное ядовитое дыхание, чуть не угорел, хуже, чем от щелястой старой печки, веришь… Толкает тебя локтем в бок, хохочет. Ногами топает. Я ему по голове, а меч от него отскакивает, только тупится, вот ведь гадина.

Идешь по заснеженному городу в библиотеку, тишина свивается змеиным кольцом, холод лезет за пазуху холодной лапкой. Хорошо Кайлу, он большой, сильный, смелый. У него меч. А ты маленький, слабый, ты один, тебе страшно, ты идешь сдавать книжку, которую ты должен был сдать месяц назад, но забыл. Сначала зачитался, маги и приворотные зелья, как не дочитать до конца, и не перечитать после, а потом забыл. Дааа… А серебра у тебя нет. Нисколько. Нипочему. Кайлу про такое и рассказывать-то стыдно. У него там драконы и чешуя, а у тебя что… долг в библиотеке.

Приду тихонько, думаешь ты. Зайду, и книгу на стол библиотекарю положу. И удеру сразу, чтобы не спрашивала ничего. Книгу-то, главное, вернул…

Ага, - хмыкает Кайл, - и больше в эту библиотеку ни ногой, да? А чтиво откуда брать будешь?

- Выкручусь как-нибудь, засовываешь голову в кусачий воротник поглубже. Одной закрытой дверью больше, подумаешь…

Его зовут Морган. Он оборотень, в полнолуние его выворачивает в волка, вот видели, как людей в нелюдей выворачивает, вот и его так же. Ничего он сделать с этим не может, разве что в лес подальше убежать, переждать это гадостное время, да и надеяться, что никого за ним в чащу не потащит… Уберечь людей от себя самого, сильного и быстрого, клыкастого и злого – задача не из легких. Но он справляется. Ну, пока что справляется.

Тебе пятнадцать. Ты – не справляешься. Когда ссоришься с мамой, не справляешься, и когда сестра достает, не справляешься тоже. А уж звери-однокласснички… впрочем, это, даже, кажется, к лучшему. Оскалиться, показав зубы. Низко зарычать. Бросится на обидчика, отлупить его от души, не забыв получить свою долю синяков и ушибов. И вот тебя уже обходят стороной те, кто еще вчера с хохотом и визгом гонял по гулким школьным коридорам. Да и надо ли сдерживаться, ухмыляешься ты… Пусть регенерируют, что ли. Или не лезут.

В лес, все же, честнее, - как бы невзначай замечает Морган. Как будто в наш век кого-то интересует честность, аха. Морган смотрит на прибывающую луну, печально улыбается тебе и продолжает читать книгу, которую держит на коленях. В камине трещит огонь, доедая полено. Ты оттаскиваешь свое кресло в сторону, и туда же большую пузатую с чаем и соленых печенек горсть. Смотришь в пламя.

- Хочешь, я тебе вслух почитаю? – спрашивает вервольф. Сегодня почитаю, и завтра, а послезавтра ты не приходи, меня не будет, хорошо?

- Хорошо, читай, - забираешься в кресло.

Ее зовут Сез. Она волшебница, легкая, из светлого тумана сотканная. Серое платье в пол, светлые волосы, прозрачные глаза, серебристый смех. Она не очень сильная волшебница, а только учится, и все время что-то не то делает. Смех выходит, но они никогда над ней не смеются – ни Кайл, ни Морган, ни даже Кейлин. Кейлин вообще не смеется, но это отдельная история. Старик Виттариус все обещается рассказать, да не до этого, то в поход собираемся и вещи пакуем, то из похода только что вернулись и вещи стираем, бытовуха, короче, заедает, сил нет. Хохочем. Переглядываемся.

Тебе восемнадцать. Возвращаешься домой поздно, заплетаешь в отросшие волосы ветер и бубенцы. Горланишь песни под гитару, уходишь в тайгу без оглядки, сам себе компас, сам себе карта. Всегда возвращаешься, но дома ты уже не часть семьи, а случайный гость.

Они выходят из весеннего тумана, когда вы возвращаетесь домой с тренировки. Только что хохотали над анекдотом про Штирлица, и тишина в воздухе, плотный воздух, как дышать.

- Денюжки есть, паря? – спрашивают они Тёму.

-Нет, - тихо отвечает тот.

- А если найдем? - гнусно скалятся двое, третий стоит в сторонке, как не при делах.

Ты стоишь чуть поодаль, и они делают вид, что тебя не замечают. Ты осторожно делаешь шаг назад, стараясь не встретиться взглядом с Тёмой. Он даже не друг тебе, так, вместе с тренировки шли. Никто никому ничего не обязан, думаешь ты, делая еще один шаг. И еще один. И еще. Прячешь глаза от прямого взгляда Кайла, ничего не отвечаешь на безмолвный вопрос Моргана, пожимаешь плечами, глядя на Сез.

Назавтра Тёмы в школе нет, зря выкручиваешь шею на утренней линейке. Приходит он на уроки только через неделю, чернота синяков уже спадает, оставляя желтизну под глазами. Ты цепляешь его показушно равнодушным взглядом и отворачиваешься. На тренировку и обратно ты теперь снова ходишь один.

Тебе двадцать один, ты сам-по-себе, никто тебе не указ, даже ты сам. Ты не спишь ночами, читаешь книги, шатаешься по ночному городу, отсыпаешься днем. Пары ты посещаешь только те, до которых успеваешь выспаться, на сессию выходишь как на эшафот, часть предметов – твердые автоматы, часть – глухие завалы.

Это очень легко, говоришь ты им, когда однажды под утро проваливаешься в сон в своей кровати, а открываешь глаза у лесного костра, там, во Внемирье. Обводишь взглядом, кого здесь только нет, все собрались. Кайл точит меч, Морган встает тебе навстречу, закрывая книгу. Сез тепло улыбается и кладет руку на плечо, в небе висит тоненький месяц, и в свете костра скользит тень летучей мыши. Виттариус варит чай с брусникой в котелке, ты вдыхаешь воздух полной грудью, так, словно не можешь надышаться и смотришь с на синие горы так, словно не можешь насмотреться.

Это очень легко, говоришь ты зло и резко, бросая вызов самым близким своим друзьям.

Легко вам, сражаться с драконами, что уж тут… Вот ты, вот дракон, вот щит и меч, ничего решать не надо, выбирать не надо, все просто и понятно, или ты сейчас дракона, или он тебя, а значит, в бой…

Легко быть рыжим и пушистым собой, когда знаешь, что порвешь обидчика в клочья, едва луна в небе наберет свою силу. Знаешь, что ты сильнее и быстрее. Прощаешь неразумного. Легко тебе прощать.

Легко размахивать острой саблей по любому случаю, кроша несогласных с тобой в капусту. А потом, если что, в мышь летучую перекинулась и улетела. Ищи - свищи, ага.

Легко творить заклинания, вообще. Вот легче легкого. Надо тебе стать невидимкой – раз рукой – и стала. Никаких к тебе вопросов. Никаких – ни совесть твоя где, ни почему в магазин не сходил до сих пор, ни зачем в комнате у тебя такой срач.

Легко вам тут жить, орешь ты, забываясь. Легко! Надо серебра – собрались в поход, нечисти нарезали горушку, у правителя под роспись серебра забрали. А то и так просто вам селяне нанесли еды и провизии, любят они вас тут. А меня никто вот не любит. Никто, ни одна живая душа. На прошлой неделе продукты все вышли, килечный суп мы с парнями в общаге доели. Знаете килечный суп? Это когда банку кильки в томатном соусе кидаешь в кастрюлю с кипятком, туда же картошки, если есть, и пару бич-пакетов, лапша это такая, не знаете. Вкусно, когда горячее. Доели, а больше нет ничего, и не предвидится. И я пошел сдавать в ломбард дедушкины часы, краснел-краснел, полтора часа вокруг ломбарда круги нарезал, стыдно невозможно, гадостно, лучше бы дракон, честное слово. И часы жаль. И дедушку…

И вообще…

- Можно я у вас тут навсегда останусь, а? Пожалуйста. Никогда никого ни о чем не просил, а сейчас прошу, не могу я больше там. С драконами справлюсь, с умертвиями договорюсь, орков перебью, огров запугаю так, что никогда из Болота Забвения высунуться не смогут, не молчите на меня пожалуйста, знаю я, что они вам житья в последнее время не дают. А вот это жить – дрязги эти, бумажки вечные, очереди в больницах, пластиковые бутылки и пакеты в лесах, нотариусы, супермаркеты… не могу. Совсем не могу. Никак.

- Будь смелым, - вдруг говорит Морган.

- Будь стойким, пожалуйста, мы не знаем, как это – говорить правду, когда больше всего хочется раствориться в воздухе, - вздыхает седой Виттариус.

- Будь сильным, - повторяет вслед за волшебником Сез. Мы не знаем, как ходить каждый день на работу. Не знаем, как вставать утром после рваной ночи, большую часть которой ты укачивал визжащего от колик младенца, а меньшую – утешал заплаканную жену, которая выла, что больше так не может, сойдет с ума от бестолковых серых будней, пеленок и тупого наматывания кругов с коляской по пересеченной местности. Мы тут никогда бы не могли справиться с тем, через что пройдешь там ты.

- Мы не знаем, как это – жить обычную жизнь, день за днем, - грустно добавляет Кайл. Мы только и умеем, что творить заклинания, побеждать драконов, спасать принцесс, ходить в походы и возвращаться из них, если повезет, и не возвращаться, если не очень. Ни на что больше мы не способны. Без тебя.

Стоят вокруг тебя, смотрят.

Мы живем здесь потому, что ты живешь там. Не будет тебя там, нас здесь тоже не будет. Внемирья не станет. Синих гор тоже. Ничего, что ты знаешь и любишь.

Ты – наша страна.

И тогда ты смотришь на твои синие горы, над которыми восходит твое солнце.

- Будь сильным, чтобы героям твоих сказок не пришлось жалеть о том, что они сражаются за тебя, - говорит Кейлин.

Сказка для огня

Они совершенно не умеют заботиться о себе.

Он вечно простужается, бродит под дождем без зонта, где-то бегает в куртке нараспашку. Прибегает домой поздно ночью, шарф в кармане, спина мокрая. А назавтра - температура под 39. Одеяло. Градусник. Таблетки. Мед ложками.

Она постоянно ввязывается в совершенно ненужные авантюры. Однажды вот поехала работать вожатой в детский загородный лагерь Мир, и на третьи сутки взвыла - вожатики пили водку и уединялись в душевых кабинах, дети бродили по территории лагеря ничем не занятые, били стекла в домиках футбольными мячами и напрочь отказывались хоть что-то слышать. Совершенно некстати заявилась старая знакомая - бессонница. Вставала ночью со скрипучей кровати, ходила по залитому луной лагерю. Читала стихи. Пыталась найти хоть что-то, ради чего стоило бы. Ничего не находилось. На третий день сдалась и пошла к заведующей лагерем - я не стану у Вас здесь работать. Нет, станешь, ты подписала договор. Да? Какой? Вчера? Есть моя подпись? Нет. Мы закроем ворота, у нас охрана, сказала заведующая. Ты не убежишь. Прааавда? Зря Вы это. Очень зря.

Приезжай. Я не хочу здесь больше. Не мое место, мне нельзя тут. Хорошо, я приеду. Надо ночью, днем охрана. Хорошо я найду машину и приеду ночью, будь готова в двенадцать.

Они просто гуляли тем вечером около стен Кремля. Просто шли держались за руки, согревали друг друга теплыми ладошками. Масленица. Народ гуляет. И она снимает с него очки целует в нос. И он расправляет плечи и идет к мужикам - играть в "стенка на стенку". Сразу на полметра выше и шире в плечах. Стреляет глазами в ее сторону - видит ли? Видит, смотрит, оторвать взгляда от тебя не может. Улыбается, щурит зеленые пронзительные в лучах вечернего солнышка. Тепло ли тебе, мой хороший, от моего взгляда? Ничего с тобой не случится, пока я так на тебя смотрю, веришь?

Верю, как не верить, улыбается он.

Атака крепости, говорит ведущий. Мужик атакуют, а бабы и дети защищают крепость, снежками и чем попало. Рррраз.....

Он на одной стороне. Она - на другой. Как так вышло.... ищут друг друга глазами. Нашли. Поймали. Не отпустят. НИКОГДА.

Дваааа.... Мужики хохочут, бьют себя ладонями по бедрам, бабы с детьми отвечают им визгом, все радуются, чудная зимняя потеха. И между ними - не просто поле. Между ними еще и люди.

Три! Лавина сорвалась, гогочущая, лохматая лавина, мчится, сбивает с ног, того и гляди - упадешь под ноги, затопчут, не встанешь, пропадешь. Но пока ты держишь меня взглядом, пока я вижу тебя, ВИЖУ тебя, никто и ничто не собьет меня с пути. И он пробивается, продирается сквозь бегущую толпу к ней. К ней.

К той, у которой теплые мягкие ладошки. Которая не умеет быть в неправильном месте, но очень хорошо умеет попадать в такие места. Которая светло улыбается навстречу каждому дню. Смешно морщит лоб, когда думает. Без которой весь этот мир - просто набор фактов, цифр, людей и событий.

Она стоит, смотрит на него. Бежит, его толкают, падает, но встает, и все равно... Она не видит никого вокруг - кроме него, она забывает дышать, пока он бежит, медленно, Господи, как медленно. Какой он красивый... тем, что изнутри, тем, что пробивается в нем, как трава сквозь камни, тем миром, что за ним.

Они совершенно не умеют заботиться о себе.

Он забывает есть. Она поднимает тяжелые вещи.

Лучше всего на свете они умеют только одно - заботиться друг о друге.

Слушай, огонь, мою сказку...

Сказка о драконах.

Солнце садилось, а его все не было. Не было и не было, раздраженно постукивала она по каменному подоконнику ногтями. Не-бы-ло. Не-бы...

В башне холодно, сквозняки колышут гобелены на стенах. Воет ветер в горлышках пустых глиняных кувшинов у стен. Сколько говорила ему, давай переедем куда потеплее, в хижину какую в долине, а он заладил: Не могу работу бросить, работа такая.

Все они одинаковы. - Принцесса со злостью топнула ножкой в атласной туфельке. Только о карьере и пекутся. О карьере, власти и этом еще... чтоб его... серебре! Не-на-ви-жу! Серебро это мерзкое, все зло от него, все беды от него, все разделение в мире на драконов и людей - тоже от него, поганого...

Принцесса выглянула в окно сто пятьдесят первый раз за вечер. Закат плыл в холодном воздухе багрянцем, солнце медлило, не в силах оторвать от земли последнего взгляда - так прощаются влюбленные, поэты, мечтатели и менестрели. Может, я что-то не то ему в прошлый раз наговорила? Хм... да нет, все верно. Подобрала длинное зеленое платье, плюхнулась в кресло.

Он пришел тогда, и его доспехи кровью заливал багрянец заката. Дракон, по счастью, отлучился в деревню за провизией - а хозяйстве как раз кончились яйца, творог и мука, а она очень любила с утра сырники со сметаной.

- О несравненная Принцесса, - крикнул он, опускаясь на одно колено. - Я, Вильгельм Бесстрашный, Рыцарь из Рыцарей, победитель нечисти и умертвий, прибыл сюда, чтобы сразиться с Драконом и освободить тебя из его плена. Направь мою руку, о Святая Дева, не устрашусь!

-Эммм... как тебя там, Вильгельм? Поднимись, пожалуйста, разговор есть, а кричать с башни неприлично.

И через час с половиной она уже знала о Вильгельме все. Как она и думала, состояние жуткое. Ни профессии, ни недвижимости. Замок перезаложен и наполовину разрушен, запущен донельзя. Рыцарствует с малолетства, поединки, турниры, войны. Ремеслу не обучен, работать не умеет - вся жизнь - череда странствий, турниров и пьянок.

- А ты знаешь, что если ты победишь Дракона, ты должен будешь на мне жениться? Таково условие освобождения принцесс.- Почту за честь, принцесса, - важно кивнул рыцарь.

- Ну честь тут, допустим, невелика... - улыбнулась она. А ты содержать меня как будешь? Ты знаешь, к примеру, что продукты в связи с военным положением, резко поднялись в цене? А я ем только свежую пищу. Это дорого. И одежда... ты себе представляешь, сколько стоят платья принцесс? А их пересылка из Парижа? Ну, и жить мне нужно где-то тоже... Свет, отопление... мебель, ремонт... Откуда у тебя серебро на это все, Рыцарь?

Вильгельм Бесстрашный, Рыцарь из Рыцарей, победитель нечисти и умертвий, чесал в затылке и потел. Меньше всего он рассчитывал на такую отповедь. Думалось - вот он, прекрасный и невозмутимый, въезжает в родной замок на боевом коне, к седлу приторочен ноготь дракона, прекрасная принцесса через плечо.... восторженные возгласы толпы, одобрительные - наконец! - слова родителей. А тут...

Но вообще... вообще девка дело говорит. Надо бы сначала на ноги встать, а потом уже и семьей обзаводиться.

На том и порешили. Принцесса пообещала Вильгельму ждать его пять лет, и проводив его до моста, всплакнула напоследок, такой славный мальчик... Пусть у него получится, что ли...

Пять лет истекали ровно сегодня - день в день, вечер в вечер, закат в закат. И она начала нервничать. Не получилось? Не захотел? Решил, что не такая уж она и великая награда, чтобы из-за нее жизнь перестраивать? Неприятно, что уж тут...

Он вернулся ночью. Он не опоздал - почти.

Принцесса стояла на самом верху своей башни, ветер рвал с плеча серый дорожный плащ - она так и не смогла заснуть. Молча смотрела она, как он переходит мост, грузный и тяжелый, старое дерево прогибается под его весом. Серебро меняет людей, Принцесса, бросил он, проходя мимо башни. Шипастый колючий хвост волочился за ним следом.

Стоят друг против друга, замечает Принцесса, и, подхватив платье, несется вниз по лестнице. отблески факелов на стенах, дура я, дура, сквозь зубы ругает себя, в который раз уже вот так - приходят красивые, смелые, романтичные - и возвращаются Драконами. Успеть бы мне, успеть бы... Хоть в этот раз успеть.... Может, не говорят они еще....

Может, дерутся, льется горячая Драконья кровь кипятком на старые камни, - облизнулась она.

А нет. Не успела. Говорят. Вернее, мой говорит, а тот его слушает. Внимааательно. Скотина чешуйчатая.

- А ты думаешь, почему она столько тут живет, брат? Еще батяня твой, помнится, в молодости наезжал, убить грозился, двуручником вертел над головой. Отступился, не взяла сталь мою броню, да и он не особенно рвался побеждать, лениво ему было. Что он в деревне наговорил, не знаю, продал ему чешуйку с крыльев, деньги тогда нужны были позарез, у нее как раз обувь зимняя закончилась, нужно было новую покупать.

А ты думал, почему у нее лицо восемнадцатилетней? Что в землю смотришь, заметил, хороша, а? Кровь драконья, брат. Кровушка наша, огненная, горячая, еще не такие вещи делает, да не рассказывай только никому, особенно жене... Всю выпьет, стерва, не пожалеет ни капельки.

Принцесса поежилась и открыла дверь в башню. Завтра предстоял новый день, пора было ложиться спать. Она без труда могла сказать что будет дальше - обнимутся, выпьют по чарке вина, поплачут о судьбе-суке, о бабах непутевых, выпьют еще... А потом ее Дракон, дождавшись, пока Вильгельм заснет, убьет его и съест. Кровь, впрочем, он аккуратно соберет в глиняные сосуды у стен.

Нужно начистить завтра столовой серебро, думала принцесса, расчесывая на ночь волосы и прислушиваясь к пьяным воплям внизу.

Совсем потускнело.

Темные сказки Темной стороны

У темной стороны свои сказки. Совсем - совсем свои, укутывайся одеялом, я выключу свет. Темные сказки рассказываются в темноте, пушистой и ласковой, как ты сама, кофейные лапки, устраивайся поудобнее.

Жили-были два человеческих существа, мальчик и девочка. Мальчик умел видеть, а девочка умела делать. У мальчика были когти, шипы и черные крылья. У девочки крылья были радужные. Однажды утром они посмотрели друг другу в глаза и отправились на высокую скалу. Больше их никто не видел. Никогда. Потому что Живоглот, который внизу скалы живет, не оставляет от человеческих существ даже когтей. А из перьев получаются отличные подушки, сама видела, когда прошлый раз к нему в гости заходила, мягкие и удобные. Из радужных - мягче даже, чем из черных.

Жила-была одна девочка, которая всего боялась. Боялась монстров, которые приходили к ее порогу, дышали в стекло и рисовали на нем непонятные ей знаки. Боялась боли, которая живет в сердце. И однажды ей бояться надоело. Ну вот надоело, и все тут. И она вышла на порог своего дома посмотреть в глаза своим монстрам. И они ее сожрали. Целиком. Мееедленно и со вкусом, высасывая мозг из костей и хрустя нежными хрящиками, и никто не слышал, как она кричала, потому что тишина заткнула всем ее друзьям уши. Больно ей было до самого конца и немного дольше.

Жил-был один мальчик, у которого вместо сердца была зеленая калитка. Люди, которые находили дорогу к его сердцу, могли пройти сквозь нее в разные страны. Всегда в разные. Постоять на берегу моря, отправиться с рюкзаком или налегке в синие горы, разыскать потерянный тысячи лет назад город в пустыне, пройти сотнями дорог и вернуться домой сразу, как только поймешь, что надо возвращаться. Странные существа приходили выпить чая у твоего костра, и каждое существо приносило с собой свою историю - бывает, и не одну, и никогда не уходило без истории на обмен - эти сказки, казалось, рождались, из самого воздуха - терпкого и пьянящего, полного осенних трав в полнолуние. Однажды мальчику надоело, что все ходят туда-сюда через него, и никому не нужен он сам, а только его калитка. И он разобрал ее на дощечки и сжег. И всю оставшуюся жизнь прожил мертвецом среди людей. Жил, и помнил ветер своих стран, и все истории у костра помнил тоже.

Жили-были два брата, одинаковые и разные как две капли воды. Они 17 лет искали себя и друг друга, а когда нашли, сражались три дня и три ночи, а потом столько же разговаривали, хохотали и травили байки. Они договорились встретиться в Городе, чтобы быть вместе и никогда не разлучаться, деля пополам кружку воды, лепешку хлеба и все дороги, которые лягут под ноги. Ни один из них до Города не дошел, оба увязли в болоте. Каждый в своем, потому что они забыли, что вместе они сильнее, чем каждый сам по себе.

Жили-были две полевые мыши. Рыжие-рыжие. Как солнце.

Они ходили друг к другу в гости, делились зерном с поля, рассказывали байки и сказки у камина темными осенними вечерами. Все эти мыши умели делать хорошо, одного не умели. Не умели сказать "Не уходи" и "Ты мне нужен". Их так научили, что нельзя такое говорить, вот они и молчали. Жить это им не мешало, разговоры разговаривать тоже.

Ровно до того дня, когда одна мышь к другой в гости на вечерние посиделки не пришла.

Искать? Может, так и нужно... Бежать? Куда бежать, на улице темень, серость, дождь и ветер воет, как стаи голодных котов, того и гляди, схватят за шкурку и сожрут.

И осталась мышь сидеть перед камином одна, а чтобы не так тоскливо было, сделала из диванных подушек чучело своего друга. И разговаривала с ним долгими зимними вечерами, когда снег заметал поля и леса, радуясь тому, что есть хотя бы это - память. И что можно вот так - как будто рядом.

Давай последнюю, и спать пойдем, завтра в школу рано вставать. Жили-были два нечеловеческих существа, которые половину своей жизни пытались жить людьми. Криво у них это выходило, но пытались они честно. Засовывали себя в человеческие шкуры, обрезали щупальца по контуру, чтобы не высовывались, отпилили крылья, загнали внутрь себя шипы. Разговаривали с одними только людьми, и так привыкли к этому, что когда встретили друг друга, очень долго не могли наговориться. А когда наговорились, вернулись к человеческому обличью. Потому что привычнее. Потому что привыкли говорить с людьми, силы свои соизмерять под людей - чтобы не зацепить - и потому что собой жить сложнее всего. Одному из этих существ сложнее жить, а второму - собой. Обоим сложно. Так-то....

Спи, умница пушистая. "Крысы знают, о мастер Гофман, как все было на самом деле..."

Хмыкнула, задула свечу, погасила свет совсем.

А ты, отвернувшись к стене, чертишь на ее гладкой поверхности руны, только тебе известный алфавит, только тебе понятные слова, не верю, не стану верить, текут по щекам горячие ручейки, не стану и все тут, жили-были два человеческих существа, мальчик и девочка, она умела делать, он умел видеть, и когда они взялись за руки и шагнули с той скалы вниз, они полетели. Высоко. И Живоглоту только и досталось, что перья из их крыльев, да и то, только те, что выпали сами, когда они расправили крылья - столько лет не летать, еще бы...И он помогал ей смотреть, а она помогала ему делать, они научились, потому что обоим было надо и потом всегда так было.

И девочка тоже, всхлипываешь ты, жила-была, да, и всего боялась. И монстров боялась, и боли, и нас, крыс, темных и мерзких боялась тоже, а саму себя боялась больше всего, потому что она сама на себя самый страшный монстр всегда была. И однажды ей надоело бояться, и она вышла на порог, луна еще светила, я помню, как на ладони все видно было. И клыки ее видно, и когти, и шерсть серую дыбом, каждую шерстиночку в лунном свете, серебро и сталь, огонь и вода в одном теле, ни одного монстра после этого на том пороге не было, потому что самый страшный монстр в этом лесу.... да.

Жил-был мальчик, уже увереннее чертишь мокрым пальцем на белой стене, жил мальчик с калиткой вместо сердца, и когда ему надоело, что все этой калиткой хлопают, вместо того, чтобы ему в глаза посмотреть, он сжег эту калитку и долгое время ходил с пеплом в сердце, да. А потом однажды, совершенно неожиданно, посмотрел в прозрачное весеннее озеро, и засмеялся. Потому что зачем - калитка, когда есть целая зеленая дверь. И стал Ключником, кому хотел - открывал, кому не хотел- не открывал. И нечего просто так дверями на ветру хлопать, сквозняк.

Жили-были два брата, выдыхаешь в жадную до твоих слов темноту ты, одинаковых и разных, противоположных просто, как батарейка - плюс и минус. И дрались, да, и дулись друг на друга, и ссорились, и мирились потом, и всяко бывало. Но один никогда не выпускал руки другого из своей, даже в ссоре, даже на расстоянии, и поэтому из болота они друг друга вытягивали по-очереди, за руку, шла бы ты лесом, мерзкая трясина.

И мыши тоже жили, смеешься ты. Рыжие такие мыши, полевые, рыжие-рыжие, как солнышко. Говорили друг с другом вечерами, сказки рассказывали, у огня живого грелись. И когда одна мышь не пришла однажды на посиделки, вторая побежала в дождь ее искать, все ноги себе сбила, телефон ей сотовый оборвала, семь пар сапог железных износила, семь посохов изломала - прямо об голову непутевой подруги и изломала, когда нашла ее наконец-то в какой-то грязной и сырой норе.

Жили были два нечеловеческих существа, уже спокойно и уверенно говоришь ты, выравнивая дыхание под слова, и слова под дыхание, потому что ты пишешь, как дышишь, и задыхаешься, когда нечем... Жили и были, и людьми жить пытались, честно и правильно, да, людьми в человеческом мире людей, да только не вышло у них ничего, потому что сущность у них иная. Потому что двойного гражданства тут в принципе не водится, такой мир, таким сделан, не мир, вздыхаешь ты довольно, а сплошные перекрестки, сплошные перемены, что значит не только трудности - но и воз-мож-но-сти...

А теперь спать. Завтра и правда рано вставать. Все будет хорошо, потому что ... потому что у Темной Стороны свои сказки, а у нас свои.

Совсем-совсем свои. Да.

Сказка о чуде

-Вы - чудо, Принцесса! - воскликнул рыцарь, и, бряцнув железом, тяжело опустился на одно колено. - Я искал Вас всю жизнь. Ваша красота поразила мое сердце. Стрелой. Навылет. Нет мне жизни без Вас, о Прекрасная.

С этими словами рыцарь встал на ноги, повернулся к Принцессе спиной и взял под уздцы своего верного скакуна.

- Эээээ….Погодите, сэр… как-Вас-там? - растерянно протянула Принцесса. - Витольд? Нет, простите, ослышалась… Вильгельм? Куда же Вы, Вильгельм?

- Как куда? - рыцарь недоуменно моргал, - Подвиги в Вашу честь совершать, понятное дело. Вы теперь моя Дама Сердца, и в Вашу Честь я свершу множество славных побед и свершений. Весь мир узнает рыцаря Вильгельма и имя его Прекрасной Дамы… а, да, простите, как мне звать Вас, Леди?

- Изабелла. Но...

- Какое чудное имя! Иза-белла… Леди Изабелла, дорога зовет меня. Ради Вас и Вашего светлого имени я совершу множество подвигов, одолею Дракона, сражусь с Василиском и пройду тысячи долгих лиг Дороги. Вернусь к Вам, покрытый пылью и славой! Ах! Какая это будет славная Дорога! Дорога за Чудом...

С этими словами рыцарь Вильгельм взмахнул рукой в латной перчатке, развернул серого в яблоках коня и ускакал по дороге, поднимая клубы дорожной пыли.

Принцесса Изабелла задумчиво комкала в руке кружевной платок. Дорога, говоришь, Вильгельм? Драконы, говоришь? Слава? Почести? Подвиги? Да, Вильгельм, это слова мужчины. У нас, принцесс, другие слова. Ожидание. Тоска. Время.

Чудовища пострашнее Дракона и Василиска.

- Кучер! Домой, в Замок. - Принцесса хлопнула дверью кареты. Пора брать все в свои руки, иначе ждать тебе его возвращения до седых волос, дорогуша, - пробормотала она себе под нос.

Дворцовые слуги шептались в углах, что приехав с той странной прогулки, Принцесса сразу велела позвать в свои покои старуху-провидицу из леса неподалеку. И заперлась с ней, открывая двери только для подносов с апельсинами и зеленым чаем.

Дракон нынче пошел не тот, - скользнула по краю сознания мыслишка. Увернуться от когтистой лапы. Присесть для ответного удара. Меч от чешуи отскакивает, не берет старая верная сталь чудище. Выпад. Удар. Уход. Защищаться смысла нет, сомнет, затопчет, задавит. Только уворачиваться. Уворачиваться, уходить, и атаковать. Ррррраз…. Дддва… Ых… Силы на исходе, как бы мне не пасть смертью храбрых не дожив и до середины пути. Скользко… Кровь? Нет, не кровь. Вода. Дождь. Ливень даже.

Вильгельм недоуменно смотрел, как Дракон, чихнув, уползает в пещеру. Дождя боится? Да ну… не бывает…

И я тогда под дерево уйду, чего зря мокнуть...Что это? Руны на камне… Не видел раньше...Что? Что?!!!!!!Серебристой вязью на сером валуне проступали слова.

Не дождя. Простудиться боится, ревматизм у него, у старого.

Изабелла, понял Вильгельм. Магия. Ох…

И с тех пор, неотступно и невидимо, она постоянно была рядом с ним. Письмом на спинке почтового голубя. Рисунком облаков на небе. Обрывком случайного разговора в таверне. Грохотом грома. И еще тысячами разных способов. Забавница...

Ну кто так бьет? Кто так рубит-то? Кто тебя фехтовать учил? Где стойка? Ноги в коленях согни! И четвертую защиту неправильно ставишь, меч у тебя на противника должен смотреть, а ты им машешь!

К Василиску - налево. Налево! Это не в ту сторону! Ты не в ту сторону едешь.

Вставай уже, сколько спать можно, полдень. Дрыхнешь, а я тебя жду. Вставаааай… И в путь.

Какие русалки?!!! Ну-ка, быстро отошел от озера! Быстро, я сказала!

Жизнь Вильгельма стремительно и неумолимо превращалась в ад.

Herr Mannelig

«Герр Маннелиг» (швед. Herr Mannelig) — средневековая скандинавская народная баллада. Она рассказывает о женщине-тролле, которая была влюблена в рыцаря Маннелига и желала стать человеком. По распространённой в Скандинавии легенде, тролль мог стать человеком, если другой человек полюбит его. Однако, несмотря на все обещанные троллихой волшебные дары, герр Маннелиг отверг её любовь, особенно подчёркивая, что троллиха не является христианкой.

https://ru.wikipedia.org

Ты живешь глубоко под землей.

В тебе восемь метров роста и при свете солнца ты обращаешься в камень, поэтому солнце ты любишь не очень, хотя всю жизнь мечтаешь прогуляться на рассвете по морской гальке на берегу. Охотишься на лесное зверье ночью, ешь сырое мясо днем: тугие волокна, хрустящие косточки.

Способ стать человеком есть, но тебе он очень не нравится. Кроме того, ты сильно подозреваешь, что обратно в родную пещеру, в темноту и холод, вернуться не удастся.

А потом ты решаешься, думаешь, ну что тут такого, можно ведь всю жизнь прожить так, пещерным троллем, и никогда того самого морского рассвета не увидеть. Цветов на лугу не собирать. По брусчатке разных городов не походить. Песен с людьми вместе у их костра не попеть. Дети, опять же, думаешь ты, вот бы мне маленькую такую девчушку с розовыми пятками и упрямым характером, да не на поесть, а чтобы своя и теплая. Чтобы сказки ей на ночь читать и песни петь. Чтобы ночь была ночью, думаешь ты, а день днем, чтобы весь этот дурной мир встал уже на свое место, или я на свое место в этом мире встала, кто его знает, просто чтобы было уже так, чтобы жить хотелось.

Жить, а не доживать.

И ты ловишь его, синий щит и стальные латы, рано утром на лесной тропинке. Очень рано утром, солнце еще не касается верхушек зеленых деревьев. Встаешь на его дороге, страшная и большая, смотришь, как с него мигом слетает сон.

Ничего, говоришь, от тебя мне не надо, не бойся. Просто ужасно надоело так жить, во тьме, холоде и сырости, может, можно поменять, а? Я отдам тебе самое ценное, что у меня есть, говоришь ты. Самое дорогое, ну вот из того, что мы, тролли, считаем дорогим. Двенадцать коней, которые никогда не знали, что такое - быть несвободными. Двенадцать мельниц, красная медь, тусклое серебро, они мне хорошо служили все эти годы, не жаль, нет. А еще меч, с трудом продолжаешь ты, потому что меч - это, пожалуй, твое самое дорогое. Он волшебный, этот меч, не знает, что такое вернуться в ножны, не достигнув своей цели, столько лет был мне верным другом, но если все начинать с самого начала, с чистого листа, с морского солнечного побережья рано утром, надо уметь отдавать любимые и дорогие вещи. И не вещи тоже, пожалуй, говоришь ты, и закрываешь рот. Ждешь ответа, стоишь на тропинке, между рыцарем и его дорогой, тебя трясет, но это не от холода, холода ты не чувствуешь. Чувствуешь только время - время, и его молчание. Долгое. Очень долгое.

Ничего мне от тебя не нужно, говорит рыцарь. Не моей ты веры, ступай с миром.

Нет у тебя того, что мне нужно, это значит. Не то ты мне предложила, тролль.

Не нужно мне мельниц, коней и оружие у меня свое, может, оно не такое волшебное, как твое, но его мне отец подарил, и я без него никуда. И рубашки не нужно, есть у меня рубашки, а кончатся - я смогу себе их сам купить, для чего мне жениться ради этого на тролле? Куда мне девать тебя потом, восемь метров чудовища? А родные что скажут? Совсем с ума съехал, Маннелиг, на тролле женился, и так всю жизнь был с придурью, а тут вообще того. В поход тебя не возьмешь, в дом мой ты не поместишься, в деревне всех перепугаешь. Зачем мне вот это?

Едет дальше по тропинке рыцарь, вздыхает тайком. Вот бы ты мне, тролль, предложила другое что-нибудь. Вставать раньше меня каждое утро и варить мне кофе, например, терпеть не могу утром вставать, все мутное и раздражает, ничего не понимаю - ровно до первой обжигающей ладони чашки черного и крепкого. Или бродить вместе по морскому берегу, всю жизнь хочу, а никак не выберусь, то одно, то другое, да и бестолково оно как-то кажется со стороны. Или ребенка бы мне родила, крепкую здоровую девчонку-хохотушку, и не боялась бы ничего, особенно меня, когда я в плохом настроении, а то все боятся и разбегаются, говорят, тяжелый я становлюсь, что пещерный тролль, тяжелый и жадный до людского тепла, сколько не корми меня в такое время им, говорят они, все как в черную бездонную попасть, а вот ты бы не испугалась, заварила бы мне чаю и посидела рядом на теплом камне. Этого вот бы пообещала...

Того, что мне нужно.

Уходит в горы пещерный тролль, тяжелая поступь, каменные слезы. Не будет у меня морской воды на рассвете, песен у костра, теплых детских ладоней. Будут у меня низкие холодные своды пещеры, ночная охота в темных лесах, людской ужас и горячее мясо на ужин, завтрак и обед. Тишина подземелий. Крики пойманных зверьков. И больше ничего у меня не будет.

Доживать, а не жить.

Едет по дороге рыцарь. Сидит тролль у входа в свою пещеру, НИ-КУ-ДА не торопится.

Поднимается все выше и выше над горами солнце.

Чужая сказка

Однажды жили были девочка и мальчик. Ходили в одну школу. В младших классах он дразнил ее Ватрушкой, а она рисовала рожицы на полях его тетрадей, за что ему здорово так влетало от учительницы. В средних классах неожиданно подружились, катались вместе с ледяной горы на картонках, аж дух захватывало от высоты и скорости.

В старших классах доверяли друг другу свои секреты, держались за руки, читали стихи. Смеялись невпопад. Строили планы на будущее. Мечтали о далеких галактиках и путешествиях в космос. Бежали друг к другу с новыми книжками, а поссорившись, дулись друг на друга целый день, а вечером встречались ровно на полпути.

После школы разъехались по разным городам - поступили в институты. И время рвануло вперед беличьим колесом, ты слышишь меня, огонь? Да, я вижу, ты слышишь, все еще опасен, но уже спокойнее и ровнее. Оно всегда разное, время. Один час не похож на другой, один тянется вечностью, а второй летит секундой, и откуда когда знаешь, что за час тебе выпал вот прямо сейчас, умница Фрай, все так и есть. Время вертелось юлой, раскручивалось спиралью, сдавленной до поры и времени пружиной. Студенты, лекции, байки, ночи напролет, студенческие походы, байдарки, турслеты, КВНы. Первые полгода вы писали друг другу письма, отчаянно скучая и рассказывая по привычке обо всем. А потом письма стали все реже, а колесо - быстрее. Мелькают стальные спицы, кто есть ты, человек, не сойти тебе, не вырваться... Диплом, бессонные ночи, защита. Белое платье, фата, смешная лялька. Лялька растет, газики-зубики- ГВ, мы пошли, ура, куда идти в первый класс, как сложно сейчас с уроками, особенно, когда квартира однокомнатная, а второй малыш подрастает.

Вы встретились этой зимой, бесснежной и колючей, налетели друг на друга на Белорусском вокзале. Ты ехала к внукам в Новосибирск. Он ехал к внукам в Хабаровск. Не бывает, не бывает, неужели... Бывает, улыбнулось время. И сделало вам подарок.

Царский.

Остановилось.

На целый час.

Весь этот час вы сидели на скамейке в зале ожидания, вам и в голову не пришло уйти в кафе или найти какое-нибудь более спокойное место для разговора. Слишком дорогим стало время. Бросить сумки под ноги, уложить чемоданы сверху. Говорить. Много. Долго. Заглядывая друг другу в глаза. Показывать фотографии детей и внуков, листая на телефоне и жалея - эх, жаль, тут все случайные фотографии, вот бы не эти, а когда они еще маленькие были.

Раскручивать время и пространство назад. А это вот моя первая работа, я тогда следователем работал... Следователем? Ты же всегда хотел биологом? Да вот как-то так, не сложилось. А это наш дом, два этажа, оцилиндровка, бригада попалась толковая, но и нам работы тогда хватило. Мебель заказывали в Иваново, оттуда везли, а мой как раз тогда ногу сломал, и пришлось мне самой все делать, да дети взрослые были, помогали.

Смотрятся друг другу в глаза, отражаются в темных озерах мальчик с девочкой.

Магия.

Прохожие видят седого полноватого мужчину, очки, дипломат, одышка. Женщина средних лет, седые кудряшки, сапоги на каблуке. Они видят иначе. ИНАЧЕ, огонь. Они видят друг друга такими, какими помнили друг о друге все эти годы. Девочкой. Мальчиком.

Замерло время, свернувшись в тугой кокон вокруг двух людей на вокзале. Чужая сказка, сумеешь ли увидеть, можешь ли прочитать?

Сказка о весеннем ветре

Далеко-далеко, за синими горами и не менее синими лесами жил был светлоглазый Человек Семен.

Работа у него была не из простых. Работал он на складе, где хранились несбывшиеся желания людей. Каждый день на склад поступали тонны желаний, их нужно было просмотреть, разложить по алфавитному каталогу и отправить в специальный цех, где желания увязывали в огромные тюки и отвозились в предназначенное для них помещение.

Семен очень уставал от такой работы. Некоторые желания были грязными, пачкали руки и дурно пахли. После них он всегда долго отмывался земляничным мылом.

Человек Семен сортировал легкие прозрачные желания молоденьких девушек и желто-коричневые желания увядающих женщин, он перебирал пахнущие нафталином желания старушек и складывал в аккуратные стопки жгущие руки багряные желания подростков.

Так много было желаний… Все они хранились на складе по пять-семь лет, а по истечении срока из них делали весенний ветер. Именно поэтому и нет ничего удивительного в том, что весна кружит голову, заставляя мечтать о несбыточном и стремиться к небывалому. В весеннем ветре слишком много неисполненных желаний...

Однажды он пришел на работу в особенно хорошем настроении: на улице ярко светило зимнее солнце, синий снег вкусно поскрипывал под ботинками, и жизнь казалась особенно хороша. По дороге на работу он встретил своего давнего друга Димоса, с которым учился в одной группе в институте. Старенький трамвайчик грохотал по обледенелым рельсам, спускаясь с горы, и, перекрикивая скрежет, Димос рассказал, что и он неплохо устроился – работает переписчиком на складе осуществленных желаний, что недавно купил квартиру и женился.

Оказавшись на работе, Семен отряхнул снежинки с зеленого пальто и потирая занемевшие от холода руки, сел за свой стол. В окна било солнце, работать не хотелось. Он откинулся в кресле и выдернул из кучи желаний на краю стола одно, серенькое и невзрачное. «Одиночка» - сразу определил он. Такого цвета желания, помятые и мокрые от слез приходили только от них. Человек Семен уже приготовился сунуть его в папку с буквой «О», как что-то его остановило. Должно быть, это был прошлогодний весенний ветер, ненароком затерявшийся где-то в здании.

Вместо слов в желании были рисунки. За все десять лет работы в НИИНЖ такое он видел впервые. На смятом клочке бумаги был нарисован один и тот же человек – вот он идет через какую-то чащу, сопровождаемый белым зверем (лисица? волк?), а над ним кружит птица, на следующем рисунке он подходит к небольшому вросшему в землю домику и кладет на крыльцо дорожный посох… нет, погодите... какой же это посох? Это серебристо-серый меч.

Ну и желание… Ничего удивительного, что оно отправилось именно к нам, а не в контору Димоса. Хотя…

Человек Семен ухмыльнулся, снял трубку телефона и набрал номер Димоса.

«Как дела?… Работаешь?… Cлушай, у меня к тебе разговор есть… Нет, не телефонный. Давай при встрече… Ага. Завтра приду… Какой говоришь дом? 14? Хорошо… Ну, до скорого».

…Много лет спустя Человек Семен и его спутница шли заросшей дорожкой через парк. Они по очереди несли плетеную корзинку, в которой что-то шевелилось. Подойдя к ветхому деревянному домику с зеленой ото мха крышей, они остановились.

- Матвеевна! – крикнул Семен, – принимай гостя.

Из корзины на землю спрыгнул рыжий котенок и замер в растерянности.

Покосившаяся дверь со скрипом отворилась. На пороге показалась заплаканная женщина лет сорока. Увидев котенка, она удивленно всплеснула руками.

- Тимка! Прямо как мой Тимка, только маленький! Иди сюда… кис-кис…

Вечером, возвращаясь домой, они разговорились.

- Как хорошо, что мы нашли точно такого же котенка, как тот, который умер у нее на прошлой неделе!

- Ага. Это не сложно, этих персов везде пруд пруди. А вот с прошлым желанием было потруднее. Сколько ты побегала, разыскивая ту девушку, с которой поссорилась Наташа?

Помолчали. Ветер шелестел листвой проснувшихся деревьев.

- Слушай, Семен, если не секрет, какое было самое первое несбывшееся желание, которое ты решил выполнить сам? – спросила шагающая в ночной тени Дикаро.

- Не помню, Дикки. Слишком уж давно это было, – соврал он.

И уже потом, сидя на веранде и разглядывая ночные звезды, он подумал:

Не стану я ей рассказывать, как искал кузнеца, способного выковать ТАКОЙ меч…и как долго упрашивал соседку дать ему на один день белоснежную лайку Фроську, и как обошел весь рынок в поисках белого голубя. Как долго узнавал ее адрес в бюро обслуживания НИИНЖ.

Пусть лучше ей расскажет об этом весенний ветер.

Но почему-то Семен был уверен, что тот промолчит.