Сказки бабушки Яги

Марья и Дрёма

Ой ты, Дрёма-Дрёмушка, ясная головушка

Приди Дрёма ночевать, сны про счастье навевать.

(Заговорный призыв сна)

Жила-была в одной деревне Марья. И вроде всё у неё складно было: и муж работящий, и детки справные, и крыша над головой, а всё у неё из рук валилось, да не ладилось. То горшок разобьёт, то молоко скиснет, то тесто не подойдёт. Что не сделает – всё не так! Как есть сглазили! И сил уже нет с этим справиться… Пошла тогда она к ведьме лесной на поклон.

— Помоги, матушка! Нету сил моих со сглазом тёмным совладать. Я уж и предков на помощь звала, а они не слышат. С утра до ночи рук не покладая тружусь, а всё одно только хуже.

– А снится что? – Да какой там сон?! С ночи уснуть не могу: то скрипнет что-то, то будто шепчет кто, то мысли в голове крутятся, что пчёлы злые. Глаза прикроешь, и уже петухи поют. Будто и не спала...

Поводила Настасья над Марьей пучком тлеющих трав, в чашу с водой поглядела, похмурилась, помолчала да головой покачала. Нет на просительнице сглаза. А коли скажешь, как есть, не поверит. Потом ещё и всему свету раструбит, мол, к ведьме за помощью пришла, а та её пуще прежнего сглазила. Опять от вил отбиваться, да доказывать, что ты не барсук. Нет уж.

— Вижу... Вижу твои беды. И множиться они станут. Вовремя ты ко мне пришла. Только не на тебе сглаз, а на доме твоём, – поведала ведьма.

– А что ж делать, матушка? Ты уж подсоби. Я в долгу не останусь. – И корзинку ближе свою подвинула. – Тут и яички, и хлеб утрешний, и плат вышитый. Сама расшила...

– Слушай, что наперёд сделать надобно, – перебила её ведьма. – Коли нет в твоём доме лада – с него ритуал и начнём.

— Да уж какой там лад, – вздохнула Марья. – Муж ворчит, волком глядит, дети кричат, им слова мои не указ, пол не метён, начёс не прядён, а мне и присесть некогда.

— Вот и слушай, да всё, как велю, сделай, — строго сказала ведьма, вид пророческий приняв. Запела-зашептала, словно заговор читала. — Домой ступай, не оглядывайся. Дом начисто убери, свечи зажги, солью просыпь углы. Мужу не перечь, да слова его злые мимо пускай. Без крика. Детей на закате приголубь, а сама на закате спать ложись. Завтра на зорьке в реке искупайся, да приходи.

Марья кивала испуганно, а сама думала: «Ох ты ж, недолюшка... Видать, и впрямь сглаз сильный на мне, коли даже ведьма ничего не может сделать». Всё, как велено было, сделать хотела. Да какое там! До дому не оглядываясь добежала, а там сызнова всё наперекосяк пошло. У ворот муж встретил и как давай кричать на всю деревню:

– Нагулялась, задрыга?! Дом не метён, дети не кормлены, а она гуляет. – Что ты, Макар! Люди смотрят. На пасеку ходила. О медке с Трошей договаривалась.

– Какой медок! До медка ещё, как до Выселкового дня! С Трошкой снюхалась, злыдня! – Да что ты, Макарушка?!

Какое там! Муж и слушать не хочет. Уж кулак занёс, да Марья мышкой мимо него в дом прошмыгнула и дверь закрыла. Покричал, побуянил и ушёл. А какие уж теперь дела...

Кое-как пол подмела, да за ужин принялась. Дети скачут, под руки лезут. Покричала на них, на улицу играть погнала, а сама про себя кается: «Не дело это. Играют дети, чего ж кричать-то.» И всё опять из рук валится.

Пришёл к закату хмурной Макар. Молча поел и на печь лёг. Ворочается, сопит, но не спит. Дети на полатях пихаются, шепчутся, хихикают. Тоже не спят. И забыла уж Марья, что ведьме с закатом лечь обещалась. От греха подальше за прялку села. Умается посильнее, как раз и муж заснёт. Тогда и она ляжет.

А ведьма, как только Марья ушла, накинула платок на плечи, подношение захватила и пошла к старой берёзе на краю леса. У корней той берёзы Дрёма жила. Днём во мху мягком сидела, перебирала тонкие сонные нити, камешки светом ясным, пением птиц и мечтами людскими наполняла. Чтобы к ночи пойти в деревню сны всем дарить.

– Дрёма-дрёмушка, ясная головушка, помоги! – взмолилась ведьма, да подношения перед ней выложила: бусины красивые, ниточки цветные, пёрышки и пух летучий. – Есть один дом в деревне, куда ты не заходишь. А надо. Люди там совсем без сна измучились, сами себя грызут, да беды кличут. Помочь надоть.

— Знаю я тот дом, – тяжко вздохнула Дрёма и на ведьму посмотрела. – Там Бессонниха хозяйничает. Бардаком мысли морочит, в щели шепчет, детям идеи дурные подкидывает, а мужу мысли злые нашёптывает. Я как к порогу подхожу — меня аж прочь сносит. Ночь-полночь гомонят, не спят и не успокоятся никак. Я уж до утра, бывалочи, сторожила. Всё ждала мига, когда утихомирятся. Да куда там! Не люди, так кошка с мышами балаганят.

– А куда ж домовой смотрит? – удивилась ведьма. – У него в дому нечисть свои порядки наводит, а он молчит?

– Обиделся он на хозяев. Не потчуют, уважения не проявляют, дом в порядке не держат... А знаешь, что, ведьма, я, пожалуй, в дом проберусь днём, да домовому сон напущу. Прощательный. А опосля потолкуем. Бессонниху только он прогнать может. Глядишь, всё и сладится. – И лапкой мягкой подношения ведьмины к себе подвинула. – Иди.

Ведьма ушла, а наутро Дрёма к дому Марьи поспешила. Под печь к домовому пробралась, уловив миг, когда опустел дом, и чарами дремотными окутала. А как уснул он покрепче, камешек под спутанную копну волос подсунула. Отпустила на волю сон волшебный.

Спит домовой, сон смотрит, бурчит чавой-то под нос недовольно. В мутном облаке над ним всполохи сна проплывают: крынки разбитые, плач детский обиженный, крыша худая, печь дымная и как под ветром ураганным всё туда-сюда носится, мечется... Как вдруг посветлело всё. И в белёсой дымке сна ярким лучом чистый дом промелькнул, хлеб на столе, хозяева его обнявшись стоят, любятся. Детишки румяные по двору с собакой наперегонки носятся, а меж ними и сам Лутоня скачет, хохочет, будто малой. Расслабился, вздохнул счастливо, на бочок перевернулся и с улыбкой засопел – тут Дрёма его и разбудила.

– Что ж ты, Лутонюшка, хозяев не блюдешь? – мягко укорила она домового. – У тебя в дому Бессонниха бесчинствует, того гляди дом разнесёт, а ты молчишь. Нешто хорошо тебе на руинах домовать будет?

– Твоя правда, Дрёмушка. Чавой-то я не в тудыть ушёл... Исправлюсь. Нонче же!

– Смотри. Я ночью приду сны добрые раскладывать. А ты уж подмогни, суседушко.

До вечера Лутоня хозяйке помогал в избе порядки навести. А всё одно опять бардак по дому расползается. Не по норову такие порядки Бессоннихе.

Уж отвечеряли давно. Вся деревня спит. А в доме Марьи огонь горит, прялка жужжит, хозяйка тихо под нос ворчит. Дети не спят, друг друга дёргают. Муж у окна сидит, хмурится, будто весь мир ему не мил. А над всем этим, как лёгкая тень, кружит Бессонниха: хихикает, подначивает, шепчет: «Ещё чуть-чуть посиди… Завтра же недосуг будет думу думать. Ещё ниточку скрути… А то, что ж ты за хозяйка. Надобно было вона как сказать…»

Выждал момент домовой, из-за печки неслышно выскользнул, схватил Бессонниху за тень и выкинул за порог.

— А ну, прочь пшла! Отныне тут мои порядки будут!

Бессонниха фыркнула, глазом красным на суседушку зыркнула да за косяк дверной ухватилась. Шипит, извивается, в избу обратно рвётся, а тень свою от хватки хозяина освободить не может, как ни старается. Крякнул домовой, второй рукой ухватил её покрепче да лаптем наподдал как следует. Резвой ласточкой ночной улетела нечисть прочь. А домовой пошёл посолонь вокруг дома знаки защитные рисовать. Чтоб потеряла, значится, нечисть путь к его дому, да хозяев не морочила.

Лишь глубокой ночью угомонились домочадцы. В жизни оно – не как в сказке, в одночасье беда не уходит. На всё время да воля нужна.

Дрёма проскользнула в дом. Через прялку упавшую перешагнула, бадейку опрокинутую обошла, половички тканые походя поправила. Мимо кота спящего скользя, малый сон со сливками подкинула под ушко. Пусть отдохнёт как следует. Добралась до каждого: детям положила сны про ягодные поляны, мужу — про любовь их с Марьюшкой, да дом ладный, а Марье — про счастье женское. Про руки её золотые, которые всё везде успевают.

К утру Бессонниха хотела было назад пробраться, да обереги домового не пустили. Пошипела, побесновалась и ушла нечисть вредная восвояси.

Проснулась Марья позднёхонько от тишины в доме невиданной. Дети засветло вскочили, да в лес убежали за ягодами. Муж тихонько встал, дров наколол, воды принёс, на Марью смотрит, любуется, будто впервые видит. И сама она вдруг почувствовала, что плечи не так тянут, а в сердце тихая радость поселилась.

И так ладно всё в доме стало, что испугалась она счастье такое потерять сызнова, и к ведьме побежала. Узнать, точно ли навсегда сглаз ушёл, да оберег какой выпросить.

– Дом в порядке держи. Прялку к закату откладывай, да огонь гаси. Перед сном день отпускай. Неча прожитое впустую гонять. Утро оно вечера мудрее. – наставляла Настасья, окуривая Марьюшку травами сладкими. – А сны слушай. В них тебе завсегда совет, али подсказка придёт. А вот коли сны сызнова пропадут, то приходи. Помогу.

Протянула ей палку корявую, трёхлапую. Меж веточек нити тонкие, что паутинки узором затейливым затянуты, а на них бусины стеклянные малые, что роса, искрятся.

– У полатей в изголовье повесь. Сонник и сны дурные не пустит и совет когда-никогда даст. Береги.

С тех пор Марья каждый вечер лучину гасила пораньше, дела откладывала да спать ложилась. А коли не ладилось что, молвила: «С утреца о том подумаю, опосля сна».

Домовому от счастья хозяйского тоже перепало. Стал он сызнова, как встарь, получать своё блюдце молока, да горбуху хлебную. Оттого пуще прежнего старается добро хозяйское оберегать да пестовать.

Каждую ночь теперь приходит Дрёма в их дом. Стряхивает дневные тревоги, мысли беспокойные, за сонником ажурным присматривает, от кошмаров да посылов злых очищает. А днём плетёт для людей самые добрые и радостные сновидения.

Ведь сон волшебный, что отдохновение несёт и разум от неважного хранит, не к тому приходит, кто лёг да уснул, а к тому, кто его вовремя встретил и правильно приветил. Прожитое отпустил. А коли в душе лад, то и Дрёма к тебе дорогу найдёт. И счастье.

Навье сватовство

Во времена давние-далёкие, такие, что ни бояны о них уже не поют, ни старики сказки не сказывают, жил в Золотом царстве подземном царь нагов. Ни птица, ни зверь, ни солнца луч не тревожили пещеры их тёмные. Забыли про них и боги, и люди.

И была у того царя дочь — Молена. Баловал её батюшка сверх меры, пылинки сдувал. Сонмы стражей тайных, да мамушек-нянюшек за ней ходили. Кажный шаг стерегли, чтоб, не дай великие навьи боги, не поранилось дитятко, в беду не попало. Оттого и выросла царевна своенравной, да капризной.

Пришло время ей замуж идти. Отец со всего царства Навьего, от Золотого до Медного, женихов созвал.

— Выбирай, доченька! Кто по сердцу придётся, тому и мужем тебе быть. Неволить не стану, — уговаривает отец, а Молена лишь носик свой тонкий кривит.

— Ну куда мне замуж, тятенька? Не нагулялась я исчо.

— Вот с мужем и догуляешь, — стоит на своём отец.

На границах с Явью неспокойно. Царевна царства Золотого на их пещеры косится жадным взглядом. Богатства недр их, богами пожалованные, спать ей спокойно не дают. Надобно союзом брачным себя усиливать.

На старшего сына, Полоза, надежи никакой. Третья сотня лет оболтусу пошла, а он жениться и не думает. Зато культ себя любимого в Яви создал, помощниц себе от жён людских родил, да над горами земными порядок хранить поставил. И не скажешь ему ничего. Коли женится, враз и людские угодья потеряем. А енто никак нельзя.

Вот и остаётся дочку пристраивать, даже столетия её не дождавшись.

— Па-пень-ка, — едва сдерживая гнев, прошипела Молена, — вы сами-то этих женихов видали? Один другого противнее.

— Ну, за Шныря идти, я тебя не неволю, но не позвать его не мог, сама понимать должна.

— Эко вы хорошо устроились, батюшка! Вы, значится, всё по правилам древним сделали, а объяснять этой жабе хвостатой почему нет — мне придётся, — она словно наяву увидела перед собой огромные блюдца мутных глаз, сочащиеся слизью и вытянутые для поцелуя полуметровые губы. Бэээ...

— А ты не объясняй. Мы, как водится, турнир устроим. Задания каверзные дадим. Сама придумаешь какие. Ты ж у меня умница, каких свет не видывал! Но колдунов зувсем не отваживай. Присмотрись. Да и духи нынче сильны. Коли с ними породнимся — царевна Золотая поостережется к нам лезть.

— Хорошо, папенька, присмотрюсь, — ответила Молена. Подумалось ей, что для отца и помолвки хватит, а замуж и не обязательно ходить. Пока же развлечёмся.

Наутро собрались все женихи в тронном гроте. Стены малахитовые до блеска отполировали, фрески из камней самоцветных сияют, что звезды на небе Яви. Ради гостей батюшка даже факелы разжечь велел. Не все из женишков к тьме привычные.

Смотрит царевна на собравшихся и не по себе ей. Тут и выбирать не из чего... Один другого страшнее. Колдуны особицей держатся, да из-под капюшонов глазками зазывно стреляют. Духи, из уважения, у пола парят, но тоже симпатии не вызывают. А про хтоников и говорить неча. Только Хаосу великому таких чудовищ создать сподручно. Как с таким жить?

Но деваться некуда. Надо отсеивать, а там разберёмся.

— Приветствую вас, достойнейшие и мудрейшие, — начала царевна, стараясь не выдать дрожи в голосе. — Благодарю вас, что пришли на зов батюшки и готовы составить счастье моё.

Толпа женихов заколыхалась одобрительно. В сторону Молены потянулись дымные и вполне реальные щупальца, а язык Шныря плюхнул к её ногам раздавленную ночную лилию. "Как мило", поджав ноги под себя, оглушённая ароматом дара, подумала царевна. И скоренько купол непроницаемый над собой создала. "Тебя первым надо выкинуть прочь. Больно настойчив..." Следом за несчастной лилией тронное возвышение покрылось таким количеством цветов и растений, что даже царь не выдержал и, покинув трон, встал за плечом дочери.

От смеси дичайших ароматов дышать было просто нечем. А под куполом дочери вполне себе хорошо. Это ж она у него колдунья знатная, в матушку, а ему не дано.

Молена поощрительно улыбнулась и, стараясь не смотреть ни на кого, продолжила свою речь:

— Каждый из вас достоин прожить вечность в союзе с дочерью народа змеелюдов, но тем тяжелее мой выбор. Посему... Да начнутся испытания! — толпа женихов внизу восторженно взвыла, забряцала, зачавкала, заулюлюкала. — Кто пройдёт их с честью, тот и станет моим суженым.

По рядам собравшихся пробежал одобрительный гул. Колдуны многозначительно переглядывались, духи подлетели поближе, а хтоники завозились, зашевелили конечностями. Кто-то даже попробовал улыбнуться, но вышло только хуже. Молена поспешно отвела взгляд.

За всю жизнь она так и не привыкла к жителям нижнего царства. Были среди них и милые, и даже красивые, но вид большинства вызывал отторжение, как она ни старалась держать себя в руках.

— Вот и славно, — подытожил царь, довольный, что теперь решать не ему придётся. — Стало быть, завтра с утра и начнём.

А наутро змейки малые по покоям женихов письма с заданием Молены разнесли. И значилось там одно и то же: "Жду от вас подарка достойного. Чтоб ни у кого такого не было и мне нужного. Встречаемся ровно в полдень в тронном гроте".

До ужина принимала "подарки" царевна. Женихи старались поразить её: уникальные драгоценности, артефакты мощи невиданной, огни древние, куски звездных камней и даже живого мальчика. Где только взяли?! Дитя было в таком шоке, что Молена поторопилась приказать слугам увести его, не заботясь о том, что её поступок воспримут превратно. Ведь выходит, что этот подарок она приняла, выделив дарителя среди остальных. Потому хмурилась она очень неодобрительно.

Шнырь выделился особо, притащив к её ногам язык древнего монстра глубин, и смотрел с такой надеждой и счастьем, что ей стоило большого труда не надавать ему по пупырчатой морде этим подарком. Сдержалась...

— Примите мою искреннюю благодарность за дары ваши. Мой ответный подарок вы получите утром, вместе с новым заданием.

Всю ночь царевна честно разбирала подарки. Почти ничего не тронуло её сердца, зато много рассказало о дарителях. Каждый прислал то, что считал ценным сам. А вот о ней никто не думал.

Мальчик спокойно спал в комнате служанки, а два десятка интересных и очень ценных артефактов лежали на столе. От них она отказаться не смогла. Остальное вернулось к дарителям с витиеватыми извинениями и пожеланиями счастливой дороги домой.

Самым первым был отправлен подарок Шныря. Язык монстра невыносимо смердел и торопил от себя избавиться. Остальные получили отдарки в виде шкатулок с самоцветами и письма с новым заданием: "Спасибо за дары. Вы смогли мне угодить. Сегодня жду вас к ужину. Хочу увидеть иные ваши таланты, кроме щедрости и узнать вас получше".

А через змеек слух по замку пустила, что, мол, желает царевна, чтоб её избранник веселым был, и насмешить мог, и позабавить.

Вот зря она раньше не любила пиры отцовские. Надо было самой ими заниматься. Вон, как весело вышло! У царя на лоб глаза полезли после первого же анекдота от духа туманов забвения.

Он так старался, мерцал и постоянно забывал, о чём рассказывает. А поняв, что ничего путного не выходит, закрыл весь зал пеленой забытья и исчез.

Гости прокашлялись и продолжили попытки поразить царевну талантами. Пели баллады прекрасной наге, слагали оды, пускали по залу иллюзии, балагурили, сами громогласно смеялись своим шуткам и даже танцевали.

Но самым ярким моментом праздника стало появление Шныря с очередным редким и мерзким отростком из глубин. То ли этот нижний житель читать не умел, то ли решил не сдаваться ни за что, но чтобы уговорить его покинуть пир, потребовалось два отряда стражи и вмешательство самой невесты.

Под конец вечера, когда гости выдохлись настолько, что уже не могли придумать, чем удивить капризницу, Молена пересчитала гостей, раздумывая, кого оставить к третьему заданию, и оторопела.

Приглашений она отправила дважды по девять, и ещё три. А в зале, ежели незваного Шныря не считать, на одного меньше. Это что ещё такое!

— Шипеля, а скажи мне, кого из женихов не хватает? — подозвала она служанку.

— Дак, колдун из приграничных. Есений, али как-то так... Велел передать, коли спросите, что петь-веселить не обучен. А лучше всего умеет снимать проклятия, а посему едет вместо пира работой любимой заниматься. Скоморохов и без него царевне хватит.

— Вот как! — удивилась Молена. Каков нахал! Простой колдун, а что себе позволяет! — А что он мне дарил, вспомнишь?

— Дык, как не вспомнить? Вона, колечко у вас на пальце — змейка.

Недоуменно посмотрев на свои унизанные кольцами пальцы, царевна вспомнила, как, увидев его среди даров, сразу примерила, почуяв слабое колдовство, да так снять и забыла. Вот ведь! Она потянулась снять колечко, но змейка приподняла головку, сверкнула глазом и куснула хозяйку.

— Ах ты ж, злыдень! Заморочить меня решил, — забывшись, на весь зал воскликнула царевна, перебив одного из женихов, как раз затянувшего оду, восхваляющую её красу и кроткий нрав. На недоумение гостей она ответила со спокойной улыбкой: — Это не вам. Продолжайте. Мне очень понравилось про "кроткий нрав и гибкий стан".

"Ну, погоди, колдунишко, — думала царевна, благосклонно кивая порозовевшему поэту, — посмотрим еще, кто кого! Пренебречь моим приглашением!.. Вспомнить бы хоть, как он выглядит..." Но как ни силилась — не могла.

Наутро решила царевна того колдуна посмотреть. Обернулась змейкой и сама ему письмо с третьим заданием понесла. Колдун оказался молодым и в свете свечей даже симпатичным. Когда она лишь появилась в комнате, он отложил свои дела, чего-то в ступке растирал, и, встав, изящно, но холодно поклонился.

— Какая честь! Сама царевна разносит послания... Значит ли это, что мне придётся сбегать и с третьего тура? — насмешливо прокомментировал он.

Как он догадался?! Её же от миллиона змеек не отличить! И что значит сбегать? То есть все хотят её замуж, а он нет?

Разозлилась Молена. Письмо под ноги ему выплюнула и, вместо того, чтоб исчезнуть, расти начала, истинный облик принимая. Так ей захотелось его на место поставить. Увидеть страх в его глазах.

— О! Недурно. И этот розовый мех так идёт к вашим бирюзовым глазам! — вместо того, чтобы испугаться, он рассматривал её со всех сторон, как редкую зверушку, да ещё и комментировать не забывал. — Но мех — не броня. Да и крылья слабоваты. Мало летаете, ваше высочество? Зря. Очень зря. Рекомендую. А вот клыки хороши! Позволите, яд на анализ взять?

Царевна одним ударом хвоста отшвырнула колдунишку и, разнеся пол стены вместе с окном, вылетела на волю. Летала по широким пещерам и узким коридорам дворца, пока не успокоилась настолько, чтобы вернуть себе свой облик и незаметно пробраться в личные покои.

— Посмотрим, умник, как ты с третьим заданием справишься! А потом я тебе яда сама сцежу, на дорожку! — всё ещё бесилась в своих комнатах царевна.

А задание-то она дала с подвохом. Должны женихи явиться в башню высокую, на вершине горы, где она их дожидаться будет. И башня, и комната зачарованы и от духов, и от колдунов. Попасть может только тот, кому она сама двери откроет. А она им всем с башенки платочком помашет на закате, вот и всё.

Что только не делали женихи, чтобы в башню попасть: и летали, и дымом оборачивались, и по стенам лезли без затей, и птиц неведомых призывали... Но постепенно все сдались. Дольше всех Шнырь продержался. Стражники, что у башни за порядком следили, уже в третий раз об заклад бились: доберётся али сорвётся.

— Надо же, какой упертый! Может быть, это и есть любовь? — сама с собой разговаривала царевна, наблюдая за бесконечными попытками Шныра взять неприступную башню.

— Вполне может быть, ваше высочество! — раздался от дверей бесючий холодный голос. — Такое упорство и самоотверженность требуют награды. А что не красавец — так в приграничье говорят: "Стерпится — слюбится". Берите его. Не пожалеете. До смерти на... щупальцах носить будет.

— Вы как тут? — отмерла наконец Молена.

— Вы позвали. Я пришёл.

— Как! Я вас не впускала! А иначе никак!

— А-а! Вот вы о чём! Так на вас моё колечко. Туда, где оно, я всегда зайду.

— Да ты! Да я тебя! Да чтоб тебя! И кольцо это ваше... — возмущенно кричала Молена, стараясь снять колечко. Тщетно. Оно словно в кожу вросло. Поняв, что ничего не выйдет, сдалась и опустила руки. — Значит, жениться пришёл?

— Кто? Я?! Прости, царевна, но рано мне ещё жениться. Вот годков через сто...

— Серьезно? И царём быть не хочешь?

— Ни за что! Ежели на царстве сидеть, кто проклятия изучать, да снимать станет?.. Царь ещё молодой. Пущай царствует.

— А я? — совсем растерялась царевна.

— А что ты?.. Ну, хочешь, тоже царствуй...

— Да нет. Я что, тебе совсем не приглянулась?

— Так я и не знаю... Я ж тебя второй раз всего вижу... Забавная.

— Забавная?! Так зачем ты вообще в женихи подался?

— От пограничья назначили. Тамошний владетель меня не жалует. Вот и послал, — он впервые улыбался. И улыбка была тёплой и настоящей. Молене понравилась. Неожиданно пришла идея.

— Так это же здорово! Слушай, давай сделаем так. Объявляем тебя победителем. Заключаем помолвку. Жениться сразу никто не заставит. И тебе, и мне хорошо. Я свободна, женихи больше не полезут, ты свои проклятия изучаешь. К почти зятю царя твой владетель цепляться меньше будет. И папа счастлив.

— А хорошая идея! — поддержал колдун.

— Как зовут-то тебя, жених?

— Ильшан.

— Иль-шан, — пропела Молена, — красивое имя. Честный. Преданный.

— Да вы полны сюрпризов, невеста! Древний знаете?

— И древний, и рунный, и человечьи языки, и звериные. И даже верховный немного.

— По рукам! — решился Ильшан и пожал тонкую ладошку Молены. — Но чтоб никаких свадеб!

— Отлично!

Так и сделали. Отгуляли помолвку и жених вернулся в приграничье. А вскоре и невеста за ним собралась. Мол, надо узнать получше, что он из себя представляет. Как ни противился отец, планы которого переиграли молодые, а всё одно, укатила царевна в приграничье Навье.

— Жениха получше узнавать и проклятья изучать, — задумчиво повторил царь, глядя вслед летящей в серой мгле дочери. — А то я тебя не знаю! Эй, Захран! Присмотри-ка за ней. Головой отвечаешь, — скомандовал царь и, проводив взглядом крепкого змеелюда, занялся бумагами. Перед сном ещё шпионов по следу пустит, а пока и этого хватит.

Как же ошибался царь нагов! Но то уже иная сказка...

Луган-хранитель

Луган-хранитель

За лесами, за полями, за далёкими горами, среди дубрав зелёных спрятался маленький заповедный луг разнотравный. Последний островок некогда великого волшебного поля.

Каждый цветок на нём силу имел особую. Одни хвори лечили, другие желания истинные исполняли, третьи путь указывали, дарили красоту, забвение, удачу, защиту, любовь... Многое могли цветы заповедного луга.

А следил за ними да ухаживал полевик Луган. Был он ростом невелик, но грозен. Борода из сухих травинок, глаза зеленью горят. А голос, что ветер над полем — то тихий, как шёпот, то грому подобный.

Строгий да опытный полевик был. Кого попало за чудом таким присматривать не отправят. Вот и горд он был необычайно своим предназначением.

Холил да берёг цветики волшебные. Дожди подманивал, от солнца жаркого прикрывал, пчёл приманивал, вредителей гнал нещадно, а пуще всех не любил просителей. Энтих только пусти! Вмиг всё повыдергают. А что не повыдергают, то истопчут.

Но как ни старался Луган, а слава о его цветах чудодейственных далеко укатилась. И шли со всех сторон люди, зверьё да нелюдь, чтобы силу их испытать. Кто по нужде великой, а кто заради выгоды и наживы.

И вот однажды объявился на лугу заветном ворог неведомый. Повадился по ночам на лугу безобразничать да цветы с корнями рвать и утаскивать.

Сколь ни серчал Луган, сколь заловить его ни старался — ничего не помогало. Он и кротов в дозор ставил, и кузнечикам спать запретил, по всей округе ловушек хитрых наставил: всё едино — трава нетронутая стоит, а цветы пропадают. И никто ничего не видел.

Лишь шорох тихий да такой, что и не поймёшь: ветер шалит, травами играет, али тать невидимый пробирается...

Решил полевик сам в дозор пойти, злодея того изловить да наказать примерно, пока тот весь луг не извёл.

Ночь выдалась светлая, звёздная. Луна округу осветила, словно светлячок-великан. До дальнего леса кажную кочку видать, как днём.

Все цветики полевые спят давно, и лишь ветерок лёгкий самые верхушки трав колышет, да полевик не спит. Татя дожидается.

Слышит с другого конца луга шорох слабый: «Шур-шур. Шфырк-ша. Шур-шур-шур». Словно лапки малые по траве сухой шкрябают. А не видать никого.

— Это ещё что такое! — шёпотом прошелестел Луган, ладонь к земле приложил и велел траве связать, сковать охальника невидимого и сам туда поспешил.

— Ну, погоди, шныра злобная, ужо я тебя сейчас крапивкой-то угощу... Али чертополохом... — чем дольше бежит, тем кары страшнее выдумывает полевик. И зачем токмо вокруг побежал? Ну да, что ж теперь. — А, поди, вообще, сам казнить не буду. Кикиморам отдам на потеху!

Добежал. Вид грозный принял да как грянет громовым раскатом:

— А ну, подать мне его сюда!

И расступилась трава, открыв изумлённому полевику спелёнутую травой мышь. Обычную серую полёвку. Глазки-бусинки на Лугана смотрят с ужасом и надеждой.

— Это что? Это кто? Это что ль она?! — скороговоркой прочастил удивлённый Луган. Огляделся вокруг, в надежде найти другого виновника, и погрустнел. — Мда уж... Мал клоп, да своё дело знает. Ты это зачем устроила?

Потихоньку со всех сторон стали подтягиваться разбуженные беготнёй и шумом жители луга.

Кроты раздражённо щурились и спрашивали всех вокруг: "А кто там? Кого споймали-то?"

Змеи радостно вились у ног полевика: "Отдай её нам!" Стрекотали кузнечики со светляками наперебой, что им энта мышь на один кусь, и, мол, передерётесь, пока поделите.

Деловито промаршировал отряд муравьёв, снявшись с охраны стада тли, и внёс свою лепту в обсуждение. Гвалт стоял такой, что Луган не выдержал и рявкнул:

— Тихо! — Все замолкли. Казалось, даже ветер отлетел подальше, чтоб ещё боле не гневить местного хозяина. — Отвечай! Пошто цветы рвала-портила? Пошто луг мой разоряла?!

— Я не портила, батюшка полевик! — испуганно залепетала мышь и забилась в травяных узлах. — Цветочек волшебный найти хотела, что сыночку моего исцелит...

— А прийти да честь по чести испросить — не догадалась?

— Да уж больно строг ты, батюшка. Видала я, что никому не даёшь ты свои цветы рвать. А мне очень надо!..

— Вот ведь бестолочь неразумная! Заради баловства не даю. А коли нужда великая... Для того и ращу их. Ну-ка, рассказывай.

— Сынок захворал. Совсем плох. Не ест, не пьёт, только стонет тихонько. Я уж его и так и сяк лечила — ничего не помогает. Одна надежда осталась на чудо великое. Я и прибежала. Думала, от одного цветочка тебе не убудет, а сыночку спасёт.

— И как? Помогло? — с жалостью посмотрел на неё Луган.

— Нет! — отчаянно и зло выкрикнула мышь. — Весело тебе над горем моим куражиться... Какой цветок-корешок ни возьму — всё без толку. Не волшебные они! — забилась, закричала она. Потом обмякла и заплакала. Тихо и горько-горько.

— Ну, ты это... Меня-то не виновать. Волшебные, али нет — не тебе решать. Их по уму брать надо. Один на заре силу отдаёт, другой — на закате. Третий сам должен захотеть помочь. Не я-то решаю.

— Значит, не поможет ничто моему горю...

— Отчего же? Отпустите её, — велел он траве. Тут же развязались узлы, распутались. — Веди своего сыночка. Сам он должен свой цветок выбрать.

— Сам. Ага. Сам. И как же я не подумала-то... Только шибко слаб он, батюшка, — тараторила мышь, разминая затёкшие лапки.

— Ну так поспеши! — прикрикнул на мамашу Луган и брови сухие сдвинул. А как она сорвалась с места, даже кончиком хвоста не задев ни травинки, заворчал: — Ей дитёнка спасать надобно, а она трындит сидит. Эх, бестолочь. А вы чего смотрите? Спать всем. Без вас далее разберусь.

И, разогнав грозным рыком всех жителей по домам, пошёл на край поля. Дожидаться.

Небо уже светлеть принялось, когда ветер принёс весть: "Идут". А вскоре и сам полевик разглядел в неясном свете фигурку мыши, несущую на загривке детёныша.

Дождался, пока они до границы луга доберутся, подхватил малыша в ладони да среди цветов положил.

Совсем слаб малыш. Даже глазки не приоткрыл. Только медленно и устало бьётся маленькое сердечко под тонкой шкуркой.

Склонились к нему цветы волшебные. Качаются, шепчутся, но ничем помочь не могут. Отстраняются.

Перенёс мышонка в другое место. Потом ещё. И ещё... И везде одно и то же.

— И тут нету... Не там и не тут. А ну-ка, вон там попробуем... Не боись, малыш, найдётся, — бормотал себе под нос Луган, перетаскивая мышонка с места на место.

Пока вдруг один маленький невзрачный цветочек сам к малышу не потянулся. Дрогнул малыш, задышал чаще. Мышь встрепенулась. Хотела подбежать, помочь, да полевик упредил:

— Не мешай. Нашёлся помощник, — остановил он мать.

А ослабший малыш из последних сил к цветику потянулся. Уткнулся носиком в сердцевинку, аромат тонкий втянул, росинку с лепестка прозрачного слизнул и затих. А цветик ласково погладил малыша листочком по голове и склонился над ним.

— Вот и ладненько... Теперяча усё хорошо будет, — облегчённо улыбнулся Луган и к мыши обернулся, вид строгий приняв. — Пойдём-ка со мной. Семена тебе дам. Будешь новые цветы сажать, взамен испорченных.

Когда последнее зёрнышко упало в выкопанную лунку, мышь оглянулась и обомлела. Там, где она только что посадила семечки, уже поднимались молодые ростки.

— Вот теперь всё правильно, — любовался юными всходами Луган. А над волшебным лугом занимался рассвет.

— Спасибо тебе, батюшка полевик, — счастливо пищала мышь, прижимая к себе сладко сопящего мышонка. Тискала, нежно приглаживала топорщающиеся волоски на мордочке, а он отмахивался, не просыпаясь, и возмущённо попискивал.

— Мне-то за что? — искренне удивился полевик и кивнул на луг. — Их благодари.

— Спасибо вам, цветики волшебные, за чудо великое! — мышь, не отпуская детёныша, низко поклонилась полевым цветам. Те, в ответ, заколыхались вразнобой разноцветными головками и потянулись навстречу встающему солнцу.

— Мы пойдём? — робко уточнила она.

— Иди, — ответил Луган. Развернулся, закрутился и исчез.

Только в воздухе ещё долго слышалось его ворчание.

— И ходють, и ходють... Покоя от вас нет. То лови, то помогай. Поспать некогда. Вот кудыть ты прёшь! Не видишь, занято тут! Уффф. Что, милые, натерпелись?..

И колыхался ему в ответ разноцветной волной маленький разнотравный заповедный луг, укрытый со всех сторон от мира зелёными дубравами.

Как Песня себя искала

В стародавние времена родилась в чистом поле Песня. Соткалась из шума ветра, шелеста трав да солнечной тишины.

Была она мала и красива. Лишь запев с припевом, да и тот без последней строки. Летала над полем и любовалась собой.

— Ах, как я прекрасно звучу!

Но чего-то ей не хватало. Крутилась она и так и сяк — нет, не поймёт никак. И решила: пойду-ка я по свету гулять, искать того, кто допоёт меня такую, какая я есть.

Услышал Песню жаворонок, затрепетал крыльями:

— Ах, как красиво! Дай-ка я тебя допою!

И залился такой трелью, что вся округа заслушалась. Дела отложили. Красиво вышло. Только Песня головой качает:

— Звонко, да пусто. Ты о себе поёшь, а я о другом хочу.

И полетела дальше.

Вышел из леса волк, Песню услыхал, уши навострил:

— Хороша песня. Но маленькая. Слушай, как звучать надо.

И завыл так протяжно и тоскливо, что у всей стаи шерсть дыбом встала. Песня дослушала и говорит:

— Хорошая у тебя песня, но не я. Я не о печали. Я о жизни, о мире, о радости.

И полетела дальше.

Пролетая над озером лесным, лягушкам приглянулась. Те так и обомлели: распрыгались, засуетились.

– Ой, квакая ты хорошенькая! Квак! Квакая пригоженькая! Квак. Только поёшься не так. Квак! Вот квак надо!

И всем хором озёрным свою разудалую песнь затянули. Весело поют, задорно, а всё равно не то. Только русалок из омута разбудили.

Вынырнули русалки, расшугали лягушек.

– Ты, Песня, этих мокролапых не слушай. Им бы лишь орать погромче. Ты нас послушай.

И завели хоровод на водной глади. Запели о любви, о потерянном счастье, о доле своей непростой.

Заслушалась Песня. Над озером летает да русалкам тихонько подпевает.

– Оставайся с нами, Песня. Мы тебя петь станем душевно да ласково.

– Красиво вы поёте, девицы, но не моя это песня. Мне себя найти надо.

И полетела дальше.

Видит, идёт по дороге женщина с тяжёлой ношей. Услышала Песню, остановилась. Заслушалась.

— Спой со мной, женщина!

— Не могу, — отвечает. — У меня голос сел от забот, да и слов твоих я не знаю. Давай-ка я лучше присяду, отдохну да тебя послушаю.

Села на камень придорожный, глаза прикрыла и слушает. Обняла её Песня звуком своим, пыль дорожную да усталость с неё смахнула. До самой души дотянулась и бережно боль забрала. Всю не смогла, да хоть чуток.

И сама собой родилась последняя строка. Не из чужого голоса — из правды. Из настоящего. Из живой души. Не та, что допели, а та, которую услышали и прожили вместе.

С тех пор Песня свободно летала по свету и больше не искала тех, кто её допоёт. Она искала тех, кто её услышит и чья душа поможет ей вырасти.

Она знала: настоящая песня живёт не в чужих голосах, не в словах придуманных, а в душе того, кто её слушает.

И всякая настоящая песня однажды становится чуть длиннее — если кто-то увидит в ней себя.

Как русалка в люди ходила

Баяли старики, что не вся нечисть земная от людей произошла. Есть те, что из осколков велетов духами-хранителями мест стали. А уж потом к ним души людские неприкаянные да обиженные сверх меры прибились.

Вот такая русалка, из истинных, и жила на заре времён в озере лесном. Лягушки да цапли "нашей Пруданой" звали, а она не спорила. Хошь как зовите, только слушайтесь.

Озеро она хранила в чистоте. Источник магии, что на дне бил, силой подкармливала, берегла. Птиц приваживала перелётных на постой. Зимой спала в омуте глубоком, укрывшись покрывалом из мягкой ряски. А в тихие летние ночи, когда полная луна отражалась в тихой глади озера, смотрела, что в мире делается.

Вот в одну из таких ночей и увидела она людей. Как те костры жгли да веселились. До рассвета глаз отвести не могла. И с тех пор покой потеряла. Птиц перелётных вопросами измучила, что да как. И каждое полнолуние ждала, чтобы снова в жизнь людскую заглянуть.

И однажды решилась. Прыгнула в отражение Луны, девушкой обернулась да на берег вышла. Ой, как непривычно ей всё показалось. Тело чужое не слушается. Запахи иные, еле слышные.

Ноги слабые, кожа тонкая. Пока на берег выбралась, вся травой изрезалась. Чуть обратно не вернулась, да Луна, за облаками скрывшись, отражение своё забрала.

Стоит на берегу. Что ивушка качается. Каждый шаг — испытание. На очередном шажочке упала да прямо на гадючку спящую. Та, со сна не разобравшись, тяпнула за что попало, а в осоку отползти не успела. Расплевалась.

— Чш-што за гадос-сть!

— Я не гадость. Я Прудана, — села русалка на траву. Яд через ранки на плече вывела и вернула всё как было. Заодно и порезы подлечила. Сидит, ногами своими любуется и ругань гадючки слушает.

— Ты ш-што, белены объелас-сь? Зач-шем это с-сделала?!

— К людям хочу.

— Зач-шем?!

— Не знаю. Тянет. Мочи нет, как хочется среди них пожить. Хороводы поводить, песни их с ними петь. Я пробовала. У меня хорошо получается!

— Слыш-шала... Крас-сивые колебания. Только дурь вс-сё это. Люди не только поют да пляшут. Они и другим жить меш-шают: поля паш-шут, траву реж-шут, ж-шивотных в плену держ-шат... Тож-ше так хочеш-шь?

— А ещё любятся, — мечтательно прервала русалка.

— Тьфу на тебя! Змеи тож-ше любятс-ся. Что ж-ш ты змеёй не обернулась?

— У вас иначе, — скривилась Прудана, представив себя одной из десятков гадючек в общем клубке. Гадость какая! — Ты меня не держи. Схожу, посмотрю, а к следующему полнолунию вернусь.

— Вернётс-ся она! Ты с-сперва дойди. Тут до ближ-шайш-шей деревни день полз-сти.

— Ничего. Доберусь, — решительно встала и, шатаясь, побрела к лесу.

— С-стой! Куда ты добереш-шься! Деревня в другой с-стороне!

— Да? А мне казалось там... — задумчиво проговорила русалка и попросила: — проводи меня.

— Вот дел у меня нет-с-с иных-х! — фальшиво возмутилась гадючка. Но помолчав, и вдоволь насладившись мольбой в глазах Пруданы, смилостивилась: — Так ведь с-сгинеш-шь без-с подмоги... З-са мной с-ступай, бес-схвос-стая.

Шли долго, не коротко. К рассвету Прудана устала и всё чаще стала останавливаться. Всё ей интересно, обо всём расскажи. Про цветочек, про птичку невиданную, про деревья незнакомые. А пуще всего про людей и жизнь их расспрашивала.

Гадючка из сил выбилась, ей про людское житьё-бытьё рассказывая. На плечо взобралась, голову поудобнее пристроила и уже сверху путь указывает.

— А было дело, в с-сено я ноч-шевать улеглас-сь. Тепло, уютно... Только з-садремала, как туда ж-ше заявилис-сь люди. Ввалилис-сь, как в избу с-свою и давай любитьс-ся. Ус-сё с-сено переворош-шили. Я тиш-шком уполз-сти хотела, да тот, который муж-шик, меня з-саприметил. С-схватил за ш-шею, мотыляет и девах-хе с-своей каж-шет. "С-смотри какой я тебе ремеш-шок с-споймал!"

— Ой!

— Девах-ха виз-с-ж-шит. Уш-ши залож-шило. Мус-жик хох-хоч-шет.

— Сила родная! А ты чего?

— А ч-шего я? Из-свернулас-сь, укус-сила да уполз-сла.

— Как укусила?!

— З-субками. Во! — и гадючка показала свои клыки во всей красе.

— И что он?

— А что он? Помер поди...

— Как помер?! — ужасу Пруданы не было края.

— А мож-шет и не помер, — тут же изменила конец истории гадючка. — Я ж-ш уполз-сла. Не ведаю.

Прудана только головой покачала. Очень ей хотелось, чтоб выжил чужой возлюбленный.

К полудню следующего дня только добрались до деревни. Пришлось ещё в поля сворачивать, чтобы одёжкой разжиться. Чучело, раздетое до палок, не возражало. А придорожный столб, с которого сняли выцветший плат, никто и не спрашивал. Народ на столбы шапки одевал да платки повязывал, чтоб дорога ладно складывалась. Отдаривались так. А Прудане пригодилось. Заплела она волосы в две косы да платком прикрыла.

— Совсем оч-шеловеч-щилась.

На краю деревни гадючка попрощалась с русалкой и серым вьюном заскользила к ближнему курятнику.

А Прудана потопталась на месте и пошла к колодцу в центре деревни. Заглянула внутрь и увидела глубоко внизу своё лицо в окружении неба.

— Звёзды-детушки, передайте Луне-матушке, чтоб поскорее ко мне возлюбленного привела, — страстной скороговоркой прошептала Прудана.

Тут сзади за талию её подхватили, над землей приподняли да в сторонку переставили.

— А ну, Миланья, отойди, — и больше не обращая на неё внимания, парень достал ведро воды из колодца, напился, а остатки все на себя вылил.

— Что ж ты, красный молодец, девице напиться не оставил?

— А? — обернулся парень и застыл в удивлении. — Ты не Миланья.

— Точно, — засмеялась русалка, — я Прудана.

— И откуда ты тут взялась?

— Пришла.

— Издалече, видать. Имя не нашенское, — ничего она не ответила, лишь кивнула. — А меня Жданом кличут. Я тебя, это, с Миланкой спутал. С невестой св... брата моего. Ты к кому гостевать-то пришла? К Матрене? Точно! Она внучку из Загребова ручья, почитай, третье лето ждёт. — И снова лишь кивок в ответ. — Дык пойдем, провожу.

И пошли они на другой край села, где жила в развалюхе старая Матрёна. Ждан говорил, не умолкая, а Прудана лишь улыбалась и соглашалась со всем. Не подвела матушка-Луна. Вот он — возлюбленный её! И смотрела на него — насмотреться не могла.

Довёл он её до калитки, на вечерки позвал и ушел. А Прудана на двор вошла. Деваться-то некуда. Побудет Матрёниной внучкой из Загребова ручья. Осталось только "бабушку" в том убедить.

Всё лето длилось счастье Пруданы. Как ни звала её назад гадючка каждое полнолуние, не спешила русалочка домой. Ждан на руках носит. Смотрит так, что сердце сбежать хочет, а слова какие говорит... Ох! Голова кругом!

Бабка работой не неволит. Лишь в толк взять не может, чего это дочка её беспутая, внучку до стольки годочков ничему не научила. Ни хлеб печь, ни двор мести, ни за курями ходить, ни корову доить. А вот как Прудана пела, вся деревня на вечорки слушать приходила.

— И ч-шего ты ждёшь, не пойму, — шипела гадючка, уговаривая русалку отправиться обратно, — уж-ш три полнолуния пропус-стили.

— Жду.

— Ч-шего?! А коли з-самуж-ш тебя твоя любов-фь поз-совёт, чего делать будешь?

— Пойду.

— С-сувсем с-с ума с-съехала! Это тебе не одну Матрёну морочить. Вс-сем-то глаза не отведеш-шь. А коли и впрямь внуч-шка явитс-ся...

— Ой, гадючка! Сколько там моего счастья ни есть, а я его до донышка вычерпаю! И будь, что будет.

— З-сима дальш-ше будет. Тебе с-спать в омуте надо. А его куда? Рядыш-шком притопиш-шь? — не унимается подруга ядовитая. — Поблаж-шила и будя.

— Я откроюсь ему! Коли любит и в омут со мной пойдёт, а коли нет... Так нет... Но он любит. Я знаю...

Да только не успела Прудана поговорить с возлюбленным. Аккурат перед полнолунием весть по деревне прокатилась. Мол, через два дня гуляем усе на свадьбе Ждана и Миланьи. А русалка в то утро возлюбленного в тайном месте лесном ждала. И он пришёл... А опосля объятий жарких да любви неистовой бусики красные подарил да во всём как есть признался.

— Как бы ни была сильна моя любовь к тебе, а супротив воли родительской не пойду. Прости.

Вскочила Прудана. Сарафан накинула и опрометью вон кинулась. Он и не догонял... К вечеру забеспокоился, да братьев за ней снарядил приглядеть. К полуночи только беглянку догнали у озера лесного.

Смотрят, стоит Прудана в чём мать родила да руки к небу тёмному тянет.

— За что же это так, матушка-Луна?! Ведь никто так, как я, его любить не станет!

Но молчит Луна. Молчит лес. Даже не шипит ехидная гадючка, в деревне забытая.

— А может — вернуться? Отворотить соперницу. Вернуть любимого?.. — мечется она по тёмной воде.

— Иш-шь ч-шего удумала! Ис-сточ-шник ж-шдёт. З-сима идёт, — прошипела с берега догнавшая её гадючка. — Неч-ща из-са прос-стофиль вс-сяких с-себя из-сводить.

— Права ты... Полюбилась и будя. Он путь выбрал. Теперь мой черёд.

— Вот и умнич-шка! Школько у тебя тех-х Ж-шданов будет ис-счо! — свернувшись кольцом, пробормотала гадючка. — И ч-шего я его с-сраз-су не кусанула? Давно бы дома были...

— Эх, гадючка, не вышло из меня человека, — уже весело плескалась и кружилась в воде Прудана. Словно и не было той боли от предательства и придуманной любви.

— Не выш-шло, — приподняла острую головку подруга. — З-сато рус-салка, ч-што надо! Иди уж-ше. З-срители ж-шдут.

Захохотала Прудана и в отраженье Луны нырнула. Только хвост русалий одним хлёстким ударом разбил лунное отражение. Но вскоре озеро разгладилось, словно и не было ничего.

Братья долго ждали, пока она вынырнет, да так и не дождались. В тёмную полуночную воду лезть не посмели, а вернулись домой с вестью печальной: утопилась с горя Прудана.

Ждан после свадьбы счастья и не видал. Хоть и милая была жена и хозяйственная, да не любимая. Тоска змеёй на сердце клубком свернулась. Ни дышать, ни жить не даёт. А ночами сны снятся о жизни лёгкой и радостной. Оттого с утра совсем худо.

Стал он частенько на то озеро захаживать. А опосля братьям рассказывал, что видал в полнолуние русалку с дитёнышем, на возлюбленную свою похожую. Как играли они в лунном свете, веселились да песни пели... Так мало ли что с горя привидится...

А старики баять стали, что девки, в омут от несчастной любви бросившиеся, русалками становятся. И к людям уже не за любовью идут. Нет.

Песнями своими да голосами чарующими заманивают, чтобы род свой хранителей продолжать. А что парням потом без них и жизнь не мила... Так что ж!

Каждому своё.

Кто ладный хозяин

Жил в одной избе домовой. Всё как положено — дух предка, под порогом похороненный. Митрофан. Честно свой дом держал, род берёг, никому спуска не давал.

Да над временем никто не властен. Разваливалась потихоньку изба и пришлось хозяевам её разобрать и новый сруб сложить. И надо же такому случиться, что, сами того не ведая, принесли они из леса, вместе с древесиной, осколок древнего духа велета-лесовика.

Мховит никуда переезжать не собирался, но раз уж так вышло, то решил на хозяйство заступить. Чать, изба от леса не сильно отличается. Сдюжит. Не безрукий и голова на месте имеется. Вылез из стены и нос к носу с Митрофаном столкнулся.

— А ну, — сразу взъерепенился домовой. — Кыш отсюда, нечисть лесная! Неча тебе тут безобразничать!

— А вот и не угадал! — усмехнулся Мховит. — Тяперича я тут хозяин. А ты манатки собирай, да иди прочь подобру-поздорову.

— Чаво это я идти из родного дома должон? Тута я родился и помер, тута косточки мои, который век ужо, под крыльцом греются... Мой энто дом!

— Был твой — стал мой, — не сдаётся лесовик. — Коли в избе моё дерево, то и изба моя!

Спорили, рядили, да только как тут договоришься-то? И тот и другой к одному дому привязаны, не разорвать. Обзываться да толкаться принялись.

— Дрюм запечный!

— Шиш зелёный!

— Подпорожник заложный!

— Что?!! Да ты!.. Да я!.. Да видит Род, не хотел... — И как шандарахнет по Мховиту веником.

Лесовик от неожиданности заскрипел хрустко и кинулся наутёк. Да больно-то не разбежишься. Изба небольшая. То об сундук запнётся, то посуду с припека снесёт. То подушкой в Митрофана запульнёт али лаптем. Что под руку попадётся, то и летит назад.

На пятом круге ничего целого: не разбитого да не испорченного вокруг не осталось. А вояки всё не остановятся.

Увидел Митрофан разгромленную избу и совсем голову потерял. Вспыхнул огонь в печи и угольки горячие полетели в противника. Мховит тоже не лыком шит. Плети зелёные из брёвен сруба полезли и принялись отбивать горящие искры. Защищают лесовика, да домового спеленать стараются. Всё дымом заволокло.

Опомнились драчуны только тогда, когда уже стены пламенем занялись. Спохватились, да поздно. Как ни старались потушить — ничего не вышло. Сгорела изба.

Сидят оба на крылечке сгоревшего дома и тоскуют. Вокруг люди бегают, крики, плач, причитания.

— И чаво она так воет? — поморщился Мховит, глядя на бабу, рыдающую взахлёб на земле. — Потушили жа.

— Хозяйка моя... Усю семью обездолил, ирод.

— А чего я-то?! Ты первый начал!

— Ох, ты ж горюшко, — в тон бабе заподвывал домовой. — Да за что ж нас Макошь-заступница карает?! Притащился из леса ворог поганый, чтоб тебя волки съели.

— Подавятся, — беззлобно огрызнулся лесовик. — Что делать-то станем?

— Иди туда, откуда пришёл! Одни беды от тебя!

— Вот те раз! Избу спалил он, а виноватый я...

— Да ежели б не ты, разве ж так вышло бы?.. Ох, беда-бедова-а-ая! — пуще прежнего завыл домовой. Даже крики и причитания бабы затихли, словно она тоже слышала горькую песнь домового. — Сам, руками своими, дом свой спалил. Нет мне прощения и покаяния вовеки вечные!

— Эй! Да не убивайся ты так... — испугался Мховит, видя отчаяние Митрофана. А когда тот волосы из закопчёной бороды рвать взялся и вовсе утешать кинулся.

— Тихо. Тихо, суседушко. Я ж вон вовсе похозяйствовать не успел. А ты какой хозяин справный был! Тебя хозяева в новый дом заберут, краше ентого.

— Да накой им такой домовой! Своими руками! — зашёлся в рыданиях домовой. Баба посрамлённо притихла.

— А мне вот и идти некуда. Лес далеко. Бревно моё сгорело... Исстаю я.

— Непорядок, — резко прекратив истерить, Митрофан посмотрел на Мховита. — В банники пойдешь? Могу пристроить.

— Что ж я тебе, кикимора болотная в бане сидеть? Ежели только в овинные...

— Ладненько. Как меня звать с собой будут да лапоть совать, ты не теряйся, да со мной запрыгивай. Но в дом не лезь! Моя-то вотчина!

На том и порешили. Люди пепелище разобрали, брёвна из леса дальнего приволокли. Мховит с Митрофаном каждый сучок проверили. Ещё один подселенец им без надобности. Этого бы пристроить...

— Да чего ты придираешься? — негодовал домовой, с трудом удерживаясь на очередном бревне. — Хороший венец выйдет. Сухое. Крепкое.

— Ты, коли не знаешь чаво, лучше молчи, — злился Мховит. — Древоточцы тама. В самой серёдке. Весь дом сточат — обжиться не успеешь!

— Да где?!

— Да вот! — рубанул по бревну корявой рукой лесовик. Бревно послушно раскололось повдоль, открывая в щели изъеденное нутро.

— Ох, ты ж батюшки! — домовой, всполошившись, заперебирал лаптями, скатывая треснувшее бревно вниз, подальше от будущего сруба. — Гадость-то какая! Вот спасибо, оградил, Чур-батюшка, от докуки великой!

— Эй, меня Мховит зовут, — возмутился лесовик.

— И тебе спасибо, — покладисто согласился домовой, наблюдая, как мужики споро оттаскивают подальше заражённое бревно. — Дальше гляди.

А как стала хозяйка в новую избу домового звать, так с ним и лесовик прошмыгнул. Остался при доме чинным гостем, дождался, пока овин поставят, да всё наблюдал за Митрофаном, учился хозяйствовать, но и своей наукой делиться не забывал.

— Ложкой реку не вычерпать, — глубокомысленно выдал Мховит, наблюдая, как домовой мышей гоняет по одной. — Чаво ты их по одной ловишь, да не ешь. Ты ж не ёж какой! Лучше по кругу избу полынью с чернокорнем обложи. Да под ларь с припасами... Сами сбегут.

— Вумный выискался! — бурчал запыхавшийся Митрофан. — Тащи свою траву.

Дружно жили. Не спорили, кто главный. А как овин достроили — Мховит на своё хозяйство перебрался.

Так и повелось. Домовой в избе хозяйствует, овинный — на подворье. Всем дело по душе нашлось. И в избе ладно, и в овине хорошо. Скотина не болеет, нечисть да зверье стороной обходят.

А коли дело трудное случится, встретятся на крылечке, поворчат друг на друга для порядка, посворятся самую малость да вместе и решают. Потому как ладный хозяин не тот, кто громче других кричит, а тот, кто лад хранить умеет.

А коли свариться да воевать — век добра не видать.

Сказ о Жар-птице потухшей и Иване неравнодушном

В стародавние времена, когда звёзды были ближе к земле, деревья кронами упирались в небеса, реки границами слыли, а боги рядом с людьми жили, был на краю мира Заповедный лес. А в самом его центре, на вершине старой берёзы, жила Жар-птица.

Ярче солнца ясного пылало её оперенье, огнём истинным горело сердце, а волшебный голос дарил счастье всему живому. Каждое утро взлетала она в небеса и пением своим приветствовала светило.

День за днём, год за годом облетала она землю, принося благоденствие и процветание в каждый уголок. Но однажды случилась беда. Налетел на её дом ворон чёрный да погубил мужа любимого. От горя забыла себя Жар-птица. Бросилась на ворога и, всю силу собрав, испепелила его. Да поздно… Не вернуть сокола ясного…

Затянула кручина беспросветная туманом лес волшебный, скрыла от мира живого. Сплела Жар-птица клетку чёрную да сама себя в ней затворила. И дверцы-то открыты, а не выйдешь. Погас свет её, опустились крылья паутиной-тоской стреножены. Ни ест, ни пьёт, смерть-Маренушку ждёт. Ждёт да ждёт, а та не идёт. Не спешит ей никто на помощь.

А по всему миру началось неладное. Вроде и солнце светит, и земля родит, и лес грибов-ягод полон, и свадьбы играются, и детки нарождаются, да только не так всё. Словно не хватает чего…

Всё чаще ссорились соседи, всё больше жалились да ныли люди. Тут-то и вспомнили они о птице счастья, что радость да надежду несла им ежедень. Спохватились, что давно не видал её никто. Собрались на вече решать, что делать.

— Вот ведь делать вам нечего! От дел оторвали, сюда пригнали. Мало ли куда эту курицу занесло! Нагуляется да вернётся, — вещала Маркуня, кузнецова дочка. Самая завидная невеста в виже.

— Что ты такое говоришь?! — ахнула Алёнка, чуть в косы длинные подружке заклятой не вцепившись. — Знать беда великая случилась с нашей сладкоголосой, коли не слышны её песни. Коли не несёт она нам тепла своего.

— Да неча сказками голову забивать. Верно доча говорит! — басил в поддержку дочери папаша. — Придурь это — по птице, да хоть бы и злато-огненной, счастье своё сверять. Всё в руках наших. Коли ты труда не чураешься да предков чтишь, то и будет тебе счастие. А коли ты, тля хандрыжная, то никакое чудо не поможет.

— Ты, Метагор, не спеши, — увещевал его староста, косясь на возбуждённый народ вокруг. — Испокон веков в Птицу верили, звали да ждали. А тут такие слова нечестивые! Вон уже и ссоры пошли, неравён час земля родить перестанет, али вороги нагрянут. Нельзя нам без неё никак. Потому решать надобно, кто пойдёт в Заповедный лес да узнает чаво стряслось.

Замолчал народ, как воды в рот набравши. Стоят, пихаются да друг друга исподтишка подначивают. Никому на край земли тащиться не хочется. Выступил тогда вперёд Иванушка, сиротский сын.

— Я, — говорит, — схожу. Все вызнаю и верну нам наше счастье заплутавшее.

Выдохнули облегчённо сельчане и расходиться начали. А Алёнушка к Ивану бросилась, обняла крепко-крепко, за руку схватила.

— Я с тобой!

— Ещё чего удумала, бесстыдница! На край света за парнем мотаться! А ну, живо домой! — бранится матушка Алёнкина. Схватила дочь за другую руку и в избу потащила. Тащит, оглядывается да на Иванушку, знай, покрикивает: — Неча пялиться на неё, охальник! Ишь, вцепился! Сначала обженись, а потом хватай!

— А вот и женюсь! — крикнул вслед Иванушка. — Вот птицу верну и свадьбу справим!

— Штаны себе сперва справь! — зло сплюнула Матрёна, утаскивая упирающуюся дочь.

— Тёща… — понимающе похлопал его по плечу староста. — Успокоится. Примет. Ты главное вернись. Пойдём, котомку тебе соберу в дорогу.

На том и порешили. А к полудню уже шагал Иван по дороге меж полей, держа путь в лес Заповедный.

Долго ли блуждал, коротко ли — то неведомо. Давно закончились места с детства привычные. Были на пути и леса незнакомые, и болота зыбучие, и степи колючие. Многожды всходило и садилось солнышко. А Иван всё шёл да шёл. Но вот в одно серое утро вывела его дорога на опушку укрытого туманом леса.

Захочешь, да не поверишь, что это и есть Заповедный лес. Не так о нём сказки сказывали. Но коли дорога туда ведёт, шагай, Ваня, не спорь.

Туман под ногами клубится, тропинка из-под ног уходит да в кусты колючие завести норовит. Словно мутным дымом белёсым деревья затянуты да нет-нет выскочит из молочной мути то ветка кривучая, то корень хлёсткий. Каждый шаг — испытание. Каждый звук — предупреждение. Но не испугался Иванушка, не повернул назад. И смирился туман. Отступил. Рассеялся.

Вышел Иван на поляну, а там — старая берёза посреди выжженного круга стоит. На ней клетка чёрная высоко висит да покачивается. А ветра-то и нет вовсе.

Присмотрелся Иван, а внутри узилища того птица сидит. Серая, невзрачная, словно не перьями, а кожей обтянуты крылья. Сразу и не поймёшь, кто это. Головы не видать. Под крыло спрятала. И такая безнадёга вокруг разливается, что хоть на край земли беги. С ног сшибает. А воздух такой горький, что дышать больно.

— Жар-птица, ты ли это?! Что ж приключилось-то с тобой, матушка? — молчит птица. Испугался Иван. Как бы беды не случилось. Лежит птица, не шелохнётся. Только клетка туда-сюда качается мерно.

— Птица-радость, отзовись! — снова позвал он. — Я Иван. От людей пришел, узнать, что приключилось с тобой. Птичка-а-а-а!

— Не ори, — еле слышно просипела-проскрежетала птица. Приподняла голову. Мутный глаз один приоткрыла, на гостя глянула равнодушно, и вновь спряталась.

— Живая, — облегчённо выдохнул Иван. — Эй-ей! Спускайся. Поговорим.

— Уходи, — проскрипело из-под облысевшего крыла.

— Как это уходи?! Я ж только пришёл, — простодушно выдал гость незваный. — Соскучились мы по песням твоим, пташечка да по блеску твоему над миром. Хотим сызнова к нам зазвать.

— Незачем. Нечего мне больше вам дать. Своё счастье я не уберегла. Не петь, не гореть мне теперь. Да и жить незачем. Уходи…

— Вот те, здрасте! Я, птичка, издалека шёл. Подустал. Позволь хоть отдохнуть в лесу твоём Заповедном.

Ничего не ответила хозяйка крылатая, только крылом раздражённо дёрнула да снова замерла в горе своём. А Иванушка углядел среди пепла пень небольшой да к нему направился. Отряхнул от сажи всё вокруг и уселся.

Полюбовался травой молодой из-под пепла пробивающейся. Достал из котомки краюху хлеба, соль да кувшин с водой родниковой. Отломил половину и принялся есть да нахваливать:

— Эх, хорош хлебушек! И сытно, и вкусно, и сил придаёт. Отведай, матушка Жар-птица, угощения моего. Не побрезгуй, — и вторую половину каравая птице протягивает. А та и не смотрит даже. Всё в клетке туда-сюда качается.

Задумался Иван. Как же ей помочь? Вон ведь как плохо сердешной. Эдак она себя совсем уморит. А как же люди жить без надежды да радости станут?

Разложил на платочке поближе к дереву хлеб да на свой пенёк возвернулся. Воды напился и заговорил.

Рассказал про деревню свою: про кузнеца и старейшину, про Алёнку. Про то, как они с ней в детстве бегали на речку рассвет встречать и мечтали увидеть Жар-птицу хоть одним глазком. Потому что верили, что того, кто увидит её полёт на рассвете, ждёт счастье. И они видели! А теперь что ж выходит…

Рассказал о том, что люди, не слыша её песен, стали злыми, склочными и холодными. Перестали видеть красоты мира и чувствовать его любовь. И про то, как он спешил ей на помощь, а солнышко путь ему указывало. Оно, видать, тоже по ней соскучилось...

Птица молчала. Слушала. Клетка перестала раскачиваться. И маленькая искра блеснула в хрустальной слезе.

— А ты знаешь, что ты счастливая?! — вдруг сказал Иван, встал с пенька и подошёл к дереву. Подобрав платок с краюхой хлеба, сунул его за пазуху и полез наверх.

— Кто? Я?! — каркающий смех стал ему ответом. Несчастная даже распрямилась и захлопала крыльями.

— Ты! — как можно увереннее подтвердил Иван. Он всё ближе подбирался к ветке с клеткой.

— Глупец! — разъярилась птица. Она кричала, хлопала крыльями, изливая свою боль. — Я несла счастье, когда была счастлива. Я любила и была любима! Но никто не смог спасти моего счастья!.. И я не смогла. Так зачем мне теперь жить?! — тихо закончила она, словно на этот крик ушли последние силы.

Иван поудобнее устроился на ветке и достал хлеб.

— А затем, что надо! Давай, клювик открывай и хлебушек кушай.

— Ты что, дурак? — она была страшна в этот миг. Исхудалое серое тело без оперенья, раздутый живот, скрюченные лапы и запавшие глаза, в которых на секунду мелькнуло что-то живое.

— Ну, есть такое мнение… Но это не точно, — подмигнул Иван и, пользуясь её удивлением, закинул в клюв духмяный кусочек хлеба.

Она проглотила, даже не заметив. Закружилась голова. Когда она ела в последний раз? Не помнила. Не сопротивляясь, доела краюху до конца. Живот возмущённо забурчал, требуя продолжения. Потянуло в сон. Клета снова начала мерно раскачиваться, усыпляя страдалицу.

— А счастливая ты потому, — сбил сонливое настроение Иван, — что летать умеешь. Свободу чуешь всем телом. Я вот всегда мечтал уметь летать. Даже с овина прыгал!..

— Вниз головой? — ехидно уточнила Жар-птица и ойкнула. Иван, не церемонясь, забрался в клетку и разминал ей крылья.

— Да не-е… Но полететь всё одно не полетел! А так бы встать на крыло, да над лесом пройтись, на облаках покататься. Эх... Не дано…

— Глупости, — проскрипела Жар-птица, отнимая свои крылья у самозванного лекаря. — Летать — не счастье. Это всё равно что землю топтать, только повыше.

— Легко тебе говорить. Ты и землю топчешь, и летать можешь. Тебе меня не понять, — обиделся Иван. — А у меня, может быть мечта!

Птица впритык посмотрела на него.

— В былые времена я бы легко исполнила твоё желание… А теперь ничего не могу…

— А чем времена хуже настали? Оглянись вокруг. То же солнце светит, тот же лес вокруг, и ты всё так же можешь делать людей счастливыми… Туман только мешает. Так пару махов крыльями — и нету его…

— Не хочу, — снова набычилась птица и попыталась свернуться в клубочек на дне клетки. Но Иван не дал. Схватил её на руки и выпрыгнул из клетки. — А-а-а-а!

— А-а-а-а! — вторил ей крик Ивана. Лишь у самой земли птица расправила крылья и плавно спланировала. — Вот и ладненько!

Коснувшись земли, он отпустил Жар-птицу и отпрыгнул в сторону, едва не схлопотав удар когтистой лапы.

— Идиот! Гад! Человечишка окаянный! — кричала птица, гоняясь за Иваном по поляне. Тот уворачивался, убегал, прятался в туманной дымке за деревьями по краю поляны. Потеряв терпение, она взлетела над поляной, выискивая обидчика, и спикировала вниз.

Он успел поймать и развернуть её так, чтобы острый клюв не мог до него дотянуться. Сел со своей ношей на обгорелую землю и, укачивая, как младенца, коряво, но от души запел:

— Ой ты ж, доля — долю-ю-юшка-а-а!

Буйная голову-у-шка-а-а!

Никого не слу-у-ушала-а-а!

Милого не сбе-ерегла-а-а!

— Заткнись! — уже сотрясаясь от рыданий, попросила птица.

— Тогда сама пой. Я-то что… Я и не умею вовсе…

Она задрала голую тонкую шею в небо. Заклекотала, давясь рыданиями. Сначала тихо, с надрывом, а потом всё громче и чище — из её горла полилась песня. Не прежняя, что дарила счастье и радость, а плач. Плач по мужу, по утраченному огню, по себе прежней. Но в нём уже прорастало что-то новое — не надежда, нет. Сомнение.

Туман по краям поляны заколыхался. Иван уже не держал её. Отпустил и отошёл в сторону, боясь спугнуть. Но Жар-птица словно забыла о нём. Она выплакивала горе, разгоняла туман, будила свет в своей душе.

Покрылись пушком и мелким опереньем крылья, серый цвет сменился бурым. Глаза, промытые слезами, перестали быть мутными, становясь с каждым мгновением всё ярче и ярче.

Когда птица замолчала, на поляне не осталось ни тумана, ни пепла. Лишь старый пень да молодая трава под ногами.

— Значит, говоришь, я нужна людям? — прервала затянувшееся молчание птица.

— Очень нужна!

— Нет... Не долечу я. Сил не хватит.

— А давай вместе попробуем!

— Ты не умеешь летать!

— Зато умею бегать!

И он побежал. Изо всех сил. Держа птицу на вытянутых руках. Ветер дул в лицо, и крылья Жар-птицы радостно ловили этот поток. Она махала ими сначала медленно и неуверенно, рывками, а потом всё смелее и радостнее. И когда Иван споткнулся и чуть не упал, она вдруг рванулась — и взлетела.

Низко, над самой землёй. Тяжело, словно забыла, как это — летать, но взлетела.

Иван так крепко вцепился в лапы Жар-птицы, что даже не сразу понял: они летят! Ноги не чувствуют землю, а волшебный лес остался далеко под ними. Пальцы его сжались ещё крепче на лапах, сердце заколотилось в горле. Он летел!

— Я лечу-у-у-у! — вопил Иван, болтаясь на лапах птицы и хохотал от восторга. Его переполняла абсолютная детская радость сбывшегося желания. Таких чистых, ярких эмоций он не испытывал с детства.

Когда босиком по лужам, когда первый снег на язык, когда мама рядом и поёт колыбельную.

— Я лечу-у-у-у!

— Лети-и-им! — вторила птица, разделяя его счастье.

А навстречу им из-за горизонта выкатывалось солнце. Большое, тёплое, живое. Оно спешило. Торопилось им навстречу, словно давно ждало этот миг.

— Лучик мой ясный, девочка моя, — выдохнуло оно золотым светом. И окутало их теплом.

Не жарким, не палящим, а тем, каким мать обнимает ребёнка после долгой разлуки — тихо, сильно, молча без слов объясняя, как она скучала, как рада.

Жар-птица закрутилась на месте, словно попав в водоворот, и её тело стало ощутимо наливаться теплом, жаром. Пара мгновений, и в руках Ивана уже горела огнём сказочная птица-мечта и стремительно несла его вниз, чтоб, оставив на опушке, снова вернуться в небо.

Задрав голову, он следил за яркими всполохами, которые рисовала Жар-птица в небе, делясь со светилом своей историей. Как набегали тучки на солнце, потом разбегались в стороны и снова тепло припекал его лик. А птица пела. О надежде, о счастье, о том, что всё возможно, если ты не один и есть ради чего жить.

— Спасибо, Иван! — прокричала птица, закончив свою песнь, и скрылась за горизонтом.

— Эх! Хорошо полетела. К счастью… — развернулся и, напевая, пошёл домой:

Из пепла да из тума-ана

Свет новый, радость жива-ая.

Кто не сдался, тот взлете-ел,

Кто верил — счастье приобре-ел!

Дорога радостно стелилась под ноги, торопя его скорее вернуться: к Алёнке, к людям, которые снова научатся улыбаться, верить в чудо и быть счастливыми.

Ведь если ты увидел Жар-птицу в небе и услышал её песнь — иначе быть не может.

Как берёза весь лес спасла

В стародавние времена на самом краю Тридевятого царства стоял лесок. Так себе лесок: от опушки до дальнего рубежа да обратно — полдня ходу. Но хозяйничал в нём леший Меделя. Не шибко силы большой, но основательный и рачительный.

В предках его Камадонт числился — древний велет камней и гор. Оттого не суетился хозяин, не спешил. Да только все жители лесные его слушали беспрекословно, а жители окрестные уважали да почём зря не баловали. Всем всего хватало: и сухостоя для печей, и грибов-ягод на прокорм, и зверья на еду да шапки. Никто не в обиде.

Но одним летом люд окрестный как с цепи сорвался. Все, от мала до велика, в лес потянулись. Грибы, ягоды, травы, деревья — возами из леса тащут.

— Ну, корм подножный и нарастить недолго, — думает Меделя, — зверьё да птиц на изнанке припрячу. А деревья быстро назад не отрастут... Непорядок. Что ж там такого у них приключилось страшного, что столько всего понадобилось? Надобно узнать.

И снарядил своих верных помощников узнать, о чём люди промеж собой говорят.

Вернулись наушники и докладывают, мол, все как один, какого-то Дирама-купца костерят. Де, дел никаких никому делать не даёт. Гонит всех в лес на добычу. И всё ему мало, колдуну проклятому.

Колдуну? Задумался Меделя. У людей кажный, кто языком чесать умеет — колдун великий. Самому бы взглянуть... А как? Из леса ему пути нет. А сам охальник к нему и носа не кажет.

Пошёл на поклон к водяному. От мавок местных толку нет. Не доведут живьём. А вот русалки с кикиморами — энти помочь могут. Хитрые они и обличия менять умеют.

Отправились кикиморы за Дирамом. Из дома выманили, заморочили, до опушки леса довели и исчезли. Очнулся Дирам от морока и понять ничего не может. Кругом только лес, тьма и он в одном исподнем стоит. Как тут очутился — не помнит. И куда идти — не ведомо.

— Ты, что ли, Дирам-купец будешь? — вопросил сзади голос шелестящий, глухой, как скрип ветки о сруб дома. Оглянулся купец. Никого. — Значит, не ошиблись мокрополые. Вот и славно.

— Вы кто? Вы зачем? — мечется купец, а всё одно ничего разглядеть не может. — Не трогайте меня! Я заплачу!

— Чавой ты сделаешь?

— Заплачу. Щедро! Токмо не убивайте.

— Что мне до слёз твоих? Сколь не плачь— всё одно не дождь. Ни землю не напоишь, ни дерева не польёшь...

— У-у-у, — завывает от ужаса Дирам. — Кто вы?!

— Тихо ты, оглашенный! Всех волков мне перебаламутишь. Леший я. Меделей кличут.

— Ле-леший?.. — совсем рядом взвыли волки, прервав купца.

— Цыц, — спокойно проговорил невидимый Меделя, и волки, как по команде, замолчали. А на фоне тёмных деревьев зелёным огнём глаза круглые вспыхнули. — Ты чаво, лихоимец, безобразничаешь? Пошто лес губишь?

— Это не я! Это не я! — зачастил Дирам. — Сваргом, свет дарующим, клянусь, не я. Оговорили меня. Уж почитай осемь зим в лес не хаживал...

— Хрмм... — задумался леший. — А за себя кого не посылал? Поручения не давал?

— Давал, батюшка леший, давал. Как не давать. Токмо я за других не в ответе. Коли они тебе тут чаво поломали-извели, с них спрос и веди...

— Хрмм... А на кой тебе столько всего из леса надобно?

— Дык лавка у меня на ярмарке. Людям продаю да меняю, — начал успокаиваться купец. Паника отступила. Глаза к тьме привыкли, стали видны и трава, и силуэты деревьев. А то, что огни зелёные горят... Так пущай горят, лишь бы жечь не принялись.

Приосанился Дирам. Вспомнил, кто в лесу хозяин. Он! О чём и грамотка берестяная от властителя имеется. Будет ещё ему всякая нечисть указывать...

— А чего ты, лихоимец, делать станешь, когда всё тут изведёшь? — задумчиво уточнил леший.

— Да ничего твоему лесу не станется. Этот вырубим — новый нарастёт. Мне его ещё на вёсен пять хватит. А опосля соседнюю рощу прикуплю. А твой лес тебе оставлю... Усё? Договорились? Пойду я.

— Погодь, Дирам-купец, — остановил его леший. И зелёные огни, в один стук сердца у самого лица оказались, пробрав холодом и принеся с собой запах прелой древесины. — Не такой у нас договор будет.

Заглянул в его душу леший и понял, что не поймёт его человек. Что за пять вёсен под корень изведёт лес, а зверюшки и того раньше исчезнут. А вместе с ними сгинет, растворится и он сам, как не было. Равновесие пошатнётся и по недоумку этому вдарит. Кому от того хорошо станет? Никому. Посему иначе будет.

— Ты, батюшка леший, конечно, лесу знатный хозяин, — поклонился до земли Дирам. — Да только я — не волк и не зайчишка. Нет у тебя власти надо мной!

— Упреди Равновесие от такой докуки! — проскрипел-прокаркал смехом лешачим Меделя. — Токмо не выпущу я тебя из леса, покудова ты в течение года не сбережёшь одно лишь дерево молодое в моём лесу, — и на пару мгновений подсветилась светом особым молодая берёзка в центре поляны. — Коли справишься и через год дерево выживет — отпущу и тебе, и потомкам твоим слова против не скажу. Буду лес хранить да тебе не мешать. А коли не справишься — не обессудь. И ты, и потомки твои моему лесу служить станете до скончанья времён. Истинно!

И исчез леший. Погасли глаза. Оглянулся вокруг Дирам, головой потряс. Привидится же... И пошёл туда, где, казалось, деревья пореже росли. До рассвета шёл, а из леса так и не вышел. А как оглянулся вокруг, то понял, что как и прежде, на той же поляне стоит. Вон ручей, вон бурелом, а вот и то деревце, что леший беречь велел.

Тут-то и понял Дирам-купец, что не получится уйти, не выполнив условия лешего. Зарычал он, как зверь загнанный, с разбега попытался меж деревьями проскочить на волю, но не вышло. И что бы он ни делал: на дерево лез, на соседние, как белка прыгал, просил, молил, плакал... Всё без толку.

— Всё из-за тебя! — в отчаянии закричал он на молодую берёзку, что ему пестовать оставили! Кинулся к ней, сломать хотел, да вовремя одумался. Эдак и он, и правнуки его на веки вечные лешему служить будут. — Прости-прости-прости... Дух нечистый попутал. Сейчас всё поправлю...

И, оторвав лоскут от штанов исподних, веточку, в гневе поломанную, перевязал.

А вечером нашёл у ручья лопух полный ягод, камень плоский, котелок малый, коренья незнакомые и горку подберёзовиков. Наелся ягод купец, водой из ручья напился и пошёл ветки для лежака собирать.

Так и повелось. Каждый день у ручья еда да вещи нужные появлялись. А камень тот плоский горюч-камнем оказался. Смог Дирам и похлёбки себе варить, и настои травяные.

Слыхал он, как искали его, аукали. Голос сорвал в ответ крича. Да только так никто на ту поляну не вышел. Смирился купец. Решил честно условие лешего выполнить.

И поливал вдосталь, и от ветра берёзку укрывал, и гусениц отгонял, с зайцами да мышами бой смертный вёл. А всё одно: ни одно, так другое. Да он с детишками своими так не нянькался, как с этим деревцом.

— Ничего-ничего... Справимся. Будешь ты у меня Надёжей. Пока ты жива и мне надежда есть. Да и поговорить тут боле не с кем.

— Это что же выходит, Надёжа моя, ты у меня одна такая капризница, а у лешего вас тьма тьмущая... Как же ж он управляется-то? Хоть бы пришёл посоветовал чего... Вон опять ты листики скрутила. Дай гляну, чегой там у тебя? Опять какого паразита приютила, неслушница? Ты мне енто брось! Ты себя беречь должна... А то как же я...

Так шли дни, месяцы летели. Обжился купец на поляне. Землянку выкопал, шкурами обложил. Жить можно. Перезимовали. А по весне проснулся как-то Дирам от звуков странных. Будто кто по насту снежному шагает: "Хрум-хрум. Хрум-хрум-хрууусь!" Высунулся из землянки и видит, что сидит у Надёжи заяц и со смаком кору с его красавицы объедает. Кровью сердце его облилось. Да как же ж можно так! Беззащитное деревце своими зубами погаными глодать!

— Вон пошёл! Брысь! Кыш! — закричал купец, палку схватил и на помощь кинулся. Да заяц проворнее оказался. Вмиг с поляны исчез. А Дирам у берёзки на колени упал. Ощупывает, гладит. — Да как ж так! Надёженька, милая, сейчас-сейчас...

Из землянки солому и шкурки тащит, закрывает раны, заматывает, лешего на помощь зовёт да причитает.

— Чуток ведь до срока не дождались, хорошая моя. Ты это... Не помирай только. Пущай леший победой своей тешится, только живи! — у ствола лёг, обнял. Плачет. — Скоро весна придёт. Листики свои раскинешь, в серёжки оденешься... Папке Дираму их в котелок кинешь, чтоб здоровей был... Всё хорошо будет, милая. Только не помирай.

Но как ни старался купец, что только ни делал, а окривела берёзка Надёжа. И не понять жива ещё, али уже нет. Зато какой праздник с прыжками и песнями, в обнимку с окривевшей подопечной, он устроил, когда на одной половине кроны листочки клейкие проклюнулись.

— Выжила! Видал, батюшка леший?! Выжила моя Надёжа! И без тебя справились! — кричал он на весь лес.

Только птичий гомон да шум ветра в ветвях. Не отвечает леший. Хоть и радостно ему такую картину видеть, а рано ещё. Не время...

Вся весна в заботах да хлопотах пролетела. Надёжа слабенькая опосля зимы была. Рыхлить надо, сорняки рвать, сосновыми иглами отсыпать, вредителей, опять же, отгонять. И поить вдосталь. Так и не заметил Дирам, как лето пришло, а с ним и конец договору.

— И бает, значится, мне ентот урюк тамошный, де у них так не принято. Надобноть, чтоб как им, значится, удобно. Понимаешь, Надёжа, энто я должон через пол мира задаром трястись, да за свой счёт им товар вести... Э, нет, говорю, мил человек. Ищи дураков в другой стороне... Вот бы нам сейчас ихняя куркума да, как же ж её..., а, корица, пригодилась. Вмиг бы от ентой пакости избавились. А то руками больно муторно...

— Да поди своими руками усё муторно... — нежданно поддержал разговор Меделя.

Обернулся купец, знакомый голос заслышав, а не видать никого.

— Явился... Где ты был, когда Надёжа помирала, когда я совета просил... Покажись уж, не чинись, чурбан бесчувственный! — от души отчитал он лешего.

— Всё по-честному, как и договаривались. Срок вышел. Давай судить-рядить, чья правда, — сказал, выходя из-за густых кустов леший, в образе лохматого бородатого мужичка, одних лет с Дирамом.

— А что тут рядить? Не уберёг я свою красавицу, — покаялся купец и по стволу белёному погладил ласково.

— Так ведь и совсем не погубил... Я уж думал, не справишься...

— Тяжко было, — признался купец, — уж думал, не сдюжу... Тяжок твой труд, лесной хозяин.

— Дак каждому своё... Значит ничья у нас вышла, — посетовал Меделя, — что делать будем? Отпущу, опять неволить лес станешь...

— Не стану! — с горячностью перебил его купец. — Нешто не найду чем ещё сторговаться, кроме даров лесных?!

— Ну, коли так, то ступай, — улыбнулся в усы Меделя. — И слово своё помни.

Развернулся Дирам и пошёл к просвету меж деревьев. Но вдруг остановился, обернулся и спросил:

— А Надёжа?

— А что с ней? — оглянулся на берёзу леший.

— Она ж без меня пропадёт... — Дирам вернулся назад. Лбом прижался к стволу, прощаясь. — Слабенькая она у меня, бедовая.

— Иди спокойно. Присмотрю, — пообещал Меделя.

Купец в последний раз погладил тонкий ствол, снял с листочка гусеничку, поправил палку, что подпирала берёзку.

— Ты себя, Надёжа, береги. А я дела порешаю да скоренько возвернусь. Надо же тебе корицу ихнюю привезти. Вдруг и прямь поможет... — развернулся и, больше не оглядываясь, ушёл с поляны.

У Медели в лесу с той поры всё наладилось. Люди лишнего не брали, хозяина уважали, в ладу с лесом жили.

А на поляне с Надёжей в землянке малой живёт-поживает, бородой обрастает Дирам-отшельник. Детям дела передал, строго наказал в лес зазря не соваться, провизией запасся и в лес возвернулся.

Люди судачали, мол, мавки его приворожили да разум выпили. Иначе с чего купцу в лесу жить охота пришла?

Только одному ему ведомо, что никого дороже для него во всём мире нет той берёзки юной и леса, что своей стеной её от ветров закрывает.

Новые хранительницы

Жили-были две подружки — Лана и Вея. Вместе росли, вместе гуляли, вместе рукодельничали. И в поле, и в лес, и на вечорки, и в баню банника пошугать — везде вместе.

И пришло время им вырасти. Снарядили их матушки, наставления последние дали да в лес отправили.

Весь день шли девчонки по лесу. Песни пели, ягоды-грибы на гостинцы для ведуньи собирали. К сумеркам дотопали до избушки на болотах.

— Смотри, Вея, вон она! — взволнованно зашептала Лана, завидев среди деревьев соломенную крышу избушки. — А где ножки курьи?

— Думаешь, они взаправду есть? — в тон ей спросила Вея. — Марыська баяла, что сказки всё это. И никакая Ядвига не баба Яга, а обычная ведунья. Вредная, да строгая. Мол, работой нас загрузит почём зря, а опосля домой отправит. И что всё это — ерунда полная, а не посвящение. Бабкины россказни.

— Дак я тоже так разумею. Нешто мы без ентой работы лишней не вырастем! — захихикала Лана, а Вея подхватила.

— Слухай... А на кой ей энти черепа на кольях? Забора-то нет. Лишь частокол редкий да ворота посередь поляны стоят... Ой, боюся я чегой-то...

— Дак поди, зверей отпугивать и нечисть лесную. Гля, на каждом дрыне разные черепа. Вона птичий, а там волчий... И не повторяются ни разу...

— А человечьи? Человечьи есть? — зажмурившись, спросила Вея.

— Нее. Не видать... Да ты что, и впрямь веришь, что она детёв ест и царевичами закусывает? — Вея часто и испуганно закивала в ответ. Лана снисходительно посмотрела на подругу, словно и не она только что её запугивала, а после за руку взяла. — Не боись! Я ж с тобой!

И, подбадривая друг друга, они пошли по едва заметной тропке к забору. Толкнули ворота. Оказалось не заперто. Вошли, встали посреди широкого подворья, заозирались.

— Пустовато как-то. Где сараюшки, огородик? Где она скотину держит? Марыся говорила, замаялась кур вылавливать по лесу... И бани с колодцем нетути, — поделилась увиденным Вея. — А коли и впрямь, не врут сказки, и всё подворье её в ином мире? В Навьем...

— Ой, Вейка, чаво ты меня запугиваешь?! — вырвала свою руку Лана. — Ты ножки курьи видишь?

— Нет. На сваях болотных избушка малая стоит...

— Ну вот... А коли ножек нет, то и остальное враньё. Пошли.

Подошли к крылечку высокому. Тихонько поднялись на него, в дверь постучали и, толкаясь на узком крыльце, вниз побежали. Тишина. Не скрипнет половица в доме, не шуршанёт мышь в подвое... Словно вымерло всё. Только верхушки сосен вековых колышатся да друг от друга трутся, скрипят. Совсем стемнело. А в оконцах малых избушки свет так и не затеплился.

— А могёт быть ея и дома нету, — испуганно озирается Вея да подвывает от страха, — и мы тут ночевать станем... В лесу дремучем, среди гадов ползучих...

— Тихо ты! Чего там мамки говорили про слова заветные? Может в них дело?

— Избушка-избушка, — пристукивая зубами, завела Вея.

— Повернись к лесу задом, а к нам передом, — подхватила Лана.

Зашумел лес пуще прежнего. Ветер, откуда ни возьмись, поднялся. В оконцах избушки вспыхнул свет, и дверь распахнулась.

— А я уж думала, в лесу ночевать решили, свиристелки, — хриплым голосом приветствовала девочек хозяйка. Согнутая в три погибели пухлая старушка в штопаном-перештопанном сарафане и дырявых лаптях. Лица не разглядеть. Свет в спину бьёт. — Входите, коль пришли.

Развернулась и, прихрамывая, скрылась внутри. Переглянулись гостьи и пошли следом.

Внутри дом, как дом. Посреди горницы стол стоит, а по бокам лавки широкие, половиками лоскутными застеленные. Печь в углу. Да пара дверей, не понятно куда ведущих. И всё внутри больше да просторнее, чем снаружи казалось.

Мнутся девчонки у порога, пройти дальше не решаются. Хозяйка выпрямила спину, к столу подошла и оказалась не такой старой и страшной, как вначале показалось.

— Чаво застыли? Проходите. Я — тётка Ядвига, — щербато улыбнулась она. — Гостинцы на стол кладите, домовой после приберёт. Повечеряйте да спать на лавки ложитесь. С утра задания раздам. Некогда мне тут с вами вошкаться, — закончив свою речь и боле не глядя на гостий, полезла на печь.

Кушать хотелось. Поэтому, больше не чинясь, девчонки поскидывали грязные лапти и, отодвинув тяжёлую заслонку печи, достали котелок с пареной репой. Сбоку, на припёке, нашли завёрнутый в вышитое полотенце хлеб и потащили добытое к столу. Лана уже ложку раздобыла да репу за обе щеки уплетает, хлебом прикусывая, а Вея к печи вернулась, лучинок тонких на угли подкинула, поворошила да заслонку закрыла.

— Чего ты там возишься? — шёпотом кличет Лана подружку. — Репа ж кончится.

— Репу ты всю не съешь. Мне оставишь. А коли печь не закрыть, то уголья погаснут. Как их с утра разводить? Огонь хранить пуще глаза надобно.

— Глупость какая! Да нешто у стару..., ой, у тётки Ядвиги разжечь огонь нечем?

— А зачем разжигать, коли можно не гасить? Бабушка говорит, что чем дольше от одного огня изба кормится да греется, тем больше счастья и достатка в дом прибывает.

— А тебе-то что до чужого огня?

— Лана, ты что такое говоришь?! Ежели чужое — так и не беречь нешто?

— Ой, ладно. Ешь иди. Там ещё осталось. А я спать, — недовольно сказала подруга, неохотно откладывая ложку расписную. — Устала я.

Вея к столу присела. Поела. Всё помыла, стол протёрла, по местам посуду убрала. Осмотрелась. Ничего ли не забыла? Глядь, а у печи плошка пустая стоит. Сбегала в сени, крынку молока притащила, налила и кусок хлеба рядом пристроила.

— Откушай, домовой батюшка, не побрезгуй, — тихой скороговоркой попросила Вея и на лавку присела. По сторонам смотрит. — А как свет-то затушить?

— Ложись спать-почивать, девица, — голос из-за печи раздался. — Сам притушу.

— Ой! — в один миг Вея на лавку с ногами заскочила да в половичок завернулась. С головой бы накрылась, да мал оказался.

— Вот ведь тетёха дрожливая... Спи, ужо, — проворчал тот же голос. Вея уже было хотела возразить, что ничего она и не испужалась, но... уснула.

Наутро разбудила их тётка Ядвига, чуть свет в слюдяные окошки пробился. И сразу на двор за водой отправила. Два ведра огромных выдала да велела там и умыться, пока роса не сошла.

Вышли девочки во двор. И замерли. Вроде тот же лес. Колья и ворота те же. А двор не тот. Справа от крыльца колодец каменный стоит, слева, у избушки, сараюшка и банька. Из сарая шебуршение и квохтанье доносится.

— Ой, мамочки! — запричитала Вея. — Я втудыть не пойду...

— А воду я одна потащу?

— И ты не ходи! Навь энто! Как есть Навь... Коли на землю её ступишь — вовек назад не вернёшься!

— Да с чего ты взяла?!

— Дык не было этого ничего вчерась...

— Вея, нам матушки сказали тётку Ядвигу слушаться да всё, как велено исполнять. Я пошла, а ты, как хочешь.

И Лана пошла к колодцу. Верёвку привязала, да тяжёлое ведро деревянное через борт опрокинула. Услышав далёкий "плюх!", потянула верёвку с ведром назад.

— Вея, помоги! Тяжёлое... Одна не сдюжу, — зовёт Лана, а подружка боится на землю ступить.

Вдруг дёрнулась верёвка, из рук вырвалась. Закачалась Лана да чуть в колодец вслед за ведром не полетела. В миг один Вея рядом оказалась и удержала подруженьку.

— Это что было-то? — отдышавшись, спросила Лана.

— Колодезный, поди. Ты ж без приговора пошла... Утро раннее.

— Точно... А как там?

— Водокрут не крути, дай нам чистой воды. Воду чистую, непочатую, открывай. До полна ведёрушки наливай, — от всей души протараторила Вея.

Тут же забулькало в колодце, зашумело. Отпрянули девочки от колодца, и вовремя. Ведро, Ланой упущенное, вместе с верёвкой выпрыгнуло да полнёхонькое у их ног встало.

— А в деревне так же твой приговор работает? — спросила Лана, а Вея лишь головой покачала. Она и не верила особо в эти словечки. А гляди-ка, работают. Чудное место...

Ухватив ведро, понесли в избу. А у двери новое чудо: второе полное ведро дожидается. Не бросать же. Занесли в сени и его.

— Вы там чего, постирушки устроили? — ворчит тётка. — Только за Марой вас посылать! Ты ступай на двор перины взбивать, а как закончишь, матрёшку, чибушник и золотарник набери в лесу. А ты пол в избе вымети да вымой. Корову подои да пастись отведи. Опосля в баню воды натаскайте да растопите. К вечеру за прялки сядете. Научу нить тянуть...

— А поесть когда? — обалдевшая от объёма работы не сдержалась Лана.

— А вот как эти дела закончите, кашу сварите, тогда и поедите. Ступайте. Дел полно.

Так и повелось. День за днём пролетал. И не заметили они, как месяц минул. С каждым днём всё проще казались наказы ведуньи, всё интереснее её задания.

И уже не роптала Лана, а радостно бежала на зов Ядвиги, предвкушая новую науку. И не вздрагивала уже Вея, перестав удивляться и болтливому коту, и заботливому домовому, и ехидному баннику. А с колодезным даже подружились, подкупив того красивыми бусинами.

— Ну, что, девчули, показывайте, — в один из вечеров сказала Ядвига, — что вы там мне за нити накрутили.

Девочки с тревогой и надеждой протянули ей свои клубки. Ведь обещалась тётка, как только сплетут они нити ровные да гладкие, так домой и отправятся. И хоть интересно у тётки, а по дому дюже соскучились.

— Хорошая работа! Значит, завтра поутру домой отправитесь. А сегодня вечером костёр заведём. Будем с детством вашим прощаться и в круг хранительниц рода вас вводить.

Как свечерело, вышли девицы на поляну у избушки. Снова исчезли колодец, банька и сарай. Зато прямо напротив ворот, в центре поляны, был сложен костёр. А вокруг него стояли женщины из их деревни. Все в вышитых льняных рубахах до пят, с головами непокрытыми и косами распущенными. Лишь на лбу у каждой очелье плетёное. Стоят. Молчат. Ждут.

Заробели девицы. Что делать? Как себя вести? Ни словом не обмолвилась Ядвига. Но тут из избушки вышла она сама, неся на вытянутых руках чашу с угольями из печи.

Запели женщины, медленно и плавно пошли хороводом вокруг кострища. Ядвига накормила углями кострище и встала в круг танцующих. Все взялись за руки.

Хоровод то ускорялся, то замедлялся. Песня то журчала ручьём, то текла полноводной рекой. А костёр разгорался всё ярче и ярче.

В один миг он резко взметнул языки в небо и опал тихим ровным пламенем. Руки разжались, круг женщин распался и ушёл в тьму. Ядвига поманила девушек к себе.

— Новые хранительницы рода своего, достойно прошедшие все испытания, подойдите ближе.

Лана и Вея, как заворожённые, приблизились.

— Расплетите косы. Отныне вы хранительницы очага и рода. И когда найдёте себе пару, то вольёте в свой огонь новую силу. Берегите жар своих сердец. Помните истоки. За вами поколения ушедших, сохранивших пламя и передавших его вам. Их дух и тени всегда за спиной. Подскажут. Поддержат. Помогут.

Из тьмы вышли их матери. Повязали им на лоб плетёные очелья и встали за спинами.

— Детские ленты отдайте огню. И плетите нить своей жизни отныне и до конца ровно да гладко. Носите счастье, девоньки, оно всем к лицу.

Лана и Вея переглянулись. Жалко с детством прощаться. Даже если это всего лишь ленточки из детских косичек. Но впереди так много того, чего в детстве не бывает...

— Вея, ты такая красивая! — искренне восхитилась Лана.

— Скажешь тоже! Вот ты, да.

— Обе вы красавицы! Жгите. Неча тянуть, — проворчала Ядвига, разбивая волшебство момента. Две ленты одновременно скользнули в огонь, прощально вспыхнули и исчезли навсегда.

И до утра не стихали на подворье Ядвиги песни. Кружились хороводы. И чайная ладья с отваром душистым обходила круг хранительниц снова и снова. А лишь небо посветлело, каждая зачерпнула и забрала с собой наполненные силой угли. Чтоб подкормить силой свой родной очаг.

Так испокон веков передавали женщины друг другу живой огонь рода. И пока горел он в очаге — жило и счастье в доме.

Самая короткая ночь

Приключилось это в стародавние времена, когда боги ещё среди людей жили. Помогали им ремесла творить, с миром в ладу жить. По совести. По справедливости.

Была тогда дочка Ядвига у Царя-колдуна из Царства Подземного, что в самой серёдке Нави земли свои раскинуло.

Мама её — богиня из Прави, наделила доченьку красотой, умом да талантами ворожейными, каких свет ещё не видывал. Но характером в папашу пошла — своевольная да гордая. Чуть что не по её — тут же всех вокруг во что ни попадя превращала и бежать. На свободу. В Явь.

Уж замаялся Царь. Какое тут дочку укоротить да к порядку призвать. Тут бы хоть поймать беглянку да домой вернуть. А то усвистит к мамаше в Правь и назад не допросишься...

Одна радость в жизни — ученик любимый. Правая рука. Всему его Царь учил, пестовал да восхвалял. Но не ведал, что Велес тот — сын врагов его заклятых из царства Крайнего. И пуще того — любовь дочери тайная.

Процветало Царство Подземное. Души множились. В свой срок покидали пределы, чтобы вернуться вновь да принести Царю знания новые да силу. Младшие дочери, от второй жены, замуж повыскакивали да разъехались. Жена-царица боготворит. Жить бы да радоваться, да дочка старшенькая, любимая, покоя не даёт.

— Скучно ей на месте сидеть. Вот и блажит, — говорил жене Царь, запирая в сотый раз царевну в башне дворца хрустального.

— Замуж ей надо, тогда и остепенится, — нашептывала царица жаркими ночами.

Падчерица ей как бельмо на глазу. Да поперёк её дара и любви отца ничего она поделать не могла. Следила за Ядвигой, подмечала да о любви её тайной всё вызнала.

Толку только со знания того? Царь и слушать не станет. Вот и шептала, морочила. Мысли нужные в голову царскую заводя.

— Так не слюбился ей никто доселе. А неволить не стану. Сама знаешь, какая она у нас... Огненная, — благодушно отвечал Царь.

— Нешто ты, Царь всея Царства Подземного, родной дочери опасаешься? Обжени её волею своею, а опосля пущай муж с ею разбирается. А там и стерпится, и слюбится...

Долго думал, сомневался, но объявил Царь дочери волю свою. Мол, прибудут завтра женихи — выбирай любого, и в три дня под венец. Ядвига, само собой, молчать не стала. Всё, что думала и не думала отцу высказала, об пол ударилась, птахой малой оборотившись, в окно вылетела. Царь и посохом вдарить об пол не успел.

Осерчал тогда. Созвал стражу тайную да в погоню отправил. Только вернулись они ни с чем.

Пуще прежнего осерчал правитель. Что ж ему — за дочерью непокорной самому идти?! Тут снова царица к мужу под бочок да поёт, что патоку льёт:

— Ты, милый, не гневись, да только никак нельзя тебе из царства уехать. А вот ученик твой — колдун не слабый. Глядишь, и сыщет беглянку.

— Знаю, что делать! Велеса ей вслед отправлю. Он мне её и вернёт.

— Верно! Эдак ты ладно всё придумал. А как вернётся, так сразу и обжени её. Степной хан пятерых сыновей прислал. Любого выбирай.

— Истинно. Хватит ей надо мной куражиться. Пора и за ум браться, — решил Царь и отправил ученика своего на поиски дочери непокорной.

Встретились они, как и сговаривались, ночью у ручья. Рассказал ей всё возлюбленный, что отец её задумал, и бежать предложил.

— Любый мой! Так ведь не отступится отец. И без согласия его не видать нам счастия ни в том мире, ни в этом. Не будет нам покоя.

— Никогда не согласится он на наш союз. Не отпустит тебя в земли наши Крайние. В царства Хлада и Мары. А мне без тебя и жизнь не мила!

— Хорошо. Через два дня Купальская ночь. Соприкоснутся миры, откроются врата, и мы сможем вместе уйти. Там нас никто не достанет. Затеряемся среди людей и будем жить счастливо. Вдвоём, — решила царевна.

— Да, моя любовь. Так и сделаем.

Но не суждено было сбыться этому. Не заметил Велес ужика мелкого, царицей посланного, что за ним от дворца самого следовал. Всё видел, всё слышал да хозяйке своей передал. Возрадовалась царица да про всё мужу поведала.

Сильно осерчал Царь. Тьма поднялась с самого дна души его. Затмила разум. Послал стражу верную, чтоб привели к нему пару неразумную, отца и учителя предавшую. А как поставили их пред ним, посреди тронной залы хрустальной, так и вопросил:

— Вот она, плата ваша за любовь мою и науку!

— Прости, отец! Не думали мы злого против тебя. Позволь нам по жизни дальше вместе идти, — взмолилась царевна, — Велика любовь наша, Ладой благословенная.

— Отдай мне в жёны царевну, великий царь. До скончанья веков тебе верой и правдой служить буду. С Хладом и Марой союз заключим...

— Не бывать моей дочери замужем за сыном врагов моих лютых, — пуще прежнего взъярился Царь, — А ты, нечистивец, смерть примешь за предательство твоё.

— Ну, коли так, то правом, данным мне рождением, вызываю тебя, Царь Подземный, на бой смертный!

— Казни его, милый! Где это видано с сосунком вражьим биться, — в панике зашептала царица из-за трона.

— Ты мне вызов бросаешь?! — не слышал её Царь. — Так будь по-твоему. Боги свидетели слову моему! Коли победишь, — злая, презрительная усмешка коснулась его губ, — то заберёшь и Ядвигу, и царство моё. А коли погибнешь — не обессудь. На всё воля судьбы.

— Вот пусть она нас и рассудит!

Свет яркий на миг озарил залу хрустальную. Приняли боги зарок. Отодвинулась тьма в углы, а на стеклянном полу загорелся круг поединочный, бойцов ожидающий. И шагнули они в него.

Напрасно билась в огненную стену царевна и заламывала руки царица. Бой начался. Страшный бой. Смертельный.

Магия билась внутри круга. Сшибались волны тьмы и хлада. Переплетались и бессильно опадали, не причиняя вреда. Сильны были колдуны и опытны.

Как ни взывала Ядвига, моля матушку Макошь и Рода помочь любимому, но стал он уставать. Вся сила Хаоса стояла за спиной отца.

И вот уже с ужасом видит она, как упал на колено Велес, тяжело дыша. И как спокойно и мерно идет к нему отец, чтоб нанести последний удар... Вдруг оступился он. Спотыкнулся на ровном стекле пола, сбил шаг и упал, запутавшись в одеждах парадных. В тот же миг вскочил Велес и, одним отчаянным ударом копья ледяного завершил бой.

Опал огненный круг. Яркая вспышка осветила место боя, принимая победу молодого колдуна. Зверем раненым взвыла царица. Застыла в недоумении стража и люд призрачный. А из тела Царя вся сила Хаоса устремилась к Велесу и впиталась в него. А старый Царь истаял серым облачком, как и не было его.

— Папа! — закричала царевна и бросилась к куче одежд парадных, что от него остались.

С трудом Велес на ногах держится. Сила Хаоса, от Царя полученная, бурлит внутри, корёжит, взгляд туманит. Кружит, под себя ломает. Но боль любимой — сильнее силы первородной. Тянет укрыть, защитить...

— Прости, любимая. Не хотел я, чтоб всё так вышло, — шаг за шагом, скидывая морок и подчиняя себе чужую силу, дошёл до неё. Обнял за плечи. К груди прижал. Слёзы и горе впитывая.

— Взять цареубийцу! — бесновалась царица.

Но не слышала её стража, преклонившая колени перед новым Царём Царства Подземного.

Сыграли свадьбу молодые. Тихую. Без пиров и гуляний. Царицу изгнали в мир людей, чтоб козни боле не чинила. И зажили молодые счастливо.

Но верно говорят, коли нет благословения родительского, то и счастья безоблачного не видать...

В своё время народился у молодых сынок. Кащеем назвали. Не по дням, а по часам рос. Только Хаос, от деда ему доставшийся, сжигал мальца изнутри. Не мог он с силой той совладать. Ни мать, ни отец никак помочь не могли.

Решилась тогда, тайком от мужа, Ядвига на ритуал древний, на крови своей замешанный. И вроде всё по-уму сделала, всё рассчитала. Да сил не хватило.

Обратка сорвавшегося с цепи заклинания по ним обоим вдарила, разделив Хаос изначальный на доли неравные. Кащея одарив бессмертием, а из Ядвиги половину жизни забрав. И вытолкнула их из Нави, врата закрыв.

Заказан им отныне путь в царство отца и мужа. Сколь ни бился Велес с той бедой, ничем не смог помочь. Лишь приставил к ним охрану из гадов ползучих да духов незримых на защиту.

Так до сих пор и живут они в разных мирах. И лишь один раз в году, в Купальскую ночь, соединяются миры и открываются врата для встречи влюбленных и их дитя.

Едва над миром зажигаются купальские огни, выходят они к реке Смородине. И там, на пороге двух миров, наступает их время. Ничто не может разорвать их объятия, ничто не в силах избыть их тоску.

И пока стоят на небе звёзды, а люди жгут костры, ищут папоротник и верят в чудо, они ловят мгновения своего недолгого счастья. Спешат напиться друг другом, насмотреться на год вперёд.

А когда гаснут костры, а небо светлеет, Велес возвращается во тьму своего царства, оставляя любимую и сына среди людей.

Но эта самая короткая ночь в году для них длиннее века.

Оракул

Жил-был в селе большом мужик Еремей с двумя дочками. Ещё пару вёсен и заневестятся. Не нарадуется отец. Какие умницы-красавицы выросли! Да только разъедутся они по мужниным домам и останется он один век коротать.

Думал-думал, да придумал — снова жениться. А дело это сурьёзное. На авось не делается. Ни в селе, ни окрест ни одной свободной молодухи нет, а старуха ему не надобна. Куда податься? Налил в кувшин кваса терпкого, пирогов в платок накидал и пошёл к Старосте. Совет держать.

Староста выслушал, квасу пригубил, крякнул от удовольствия и говорит:

— Ладное дело ты задумал, Еремей. Но не простое. Жена — не лапоть. Не примеришь... Да и не сбросишь, коли не подойдёт, — задумался советчик. — Вот что. Ты, Еремей, к Оракулу сходи, да спроси его, в какой стороне тебе обжениться. Он завсегда подскажет, где счастье своё искать.

— Дело говоришь! И как я сам не додумался?! Только на кого я девок своих оставлю? Путь-то не близкий.

— Ступай спокойно. Приглядим.

На том и сговорились. Попрощался мужик с дочками, наставления раздал, мешочек с щепотью земли огородной за пазуху закинул и отправился в путь дальний.

Долго ли, коротко ли шёл, людей разных встречал. От лихих сторонился, простых не чурался. И все, кто что знал о Оракуле, рассказывали.

И вот странная вещь выходит: всем Оракул правду говорит, а счастливым никто не стал. Спросят его: "Как мне разбогатеть?" И он показывает. Не ошибся ни разу. Попадались ему и купцы зажиточные, и огнищане, и баяны да сказители по всему миру известные. И всем им Оракул подсказал Путь. И все, как один, с печалью в глазах сызнова счастие своё искали.

— Вот ведь люди! — думал Еремей, слушая их рассказы про удачу в торговле, про "заговоренность" на поле брани, про любовь истинную, которые не радуют. — Сами не знают, чего хотят, и туда же! К Оракулу! То ли дело я! Своё счастье ведаю. Руки-ноги есть, голова на месте. Слава ваша да подвиги даром не нать. Докука одна. От любови да вздохов энтих токма расстройство одно. Мне бы жинку справную, чтоб добрая, хозяйственная да пригожая. Вот и станет мне счастие жизнь коротать...

Но чем ближе к концу подходил его путь, тем мрачнее становились думы его. Баяли странники, что лишь один вопрос Оракулу задать можно и лишь один ответ получить за раз. Как же ж спросить, чтоб шанс единственный не упустить...

И так думал, и сяк. Ничего не складывается. Так что ж, домой ворочаться не солоно хлебавши?!

Под вечер дошёл до пещеры с Оракулом. Постоял у входа, да войти не решился. Развёл костерок и вечерять собрался. Не убежит Оракул, коли тысячи лет тут простоял. А он ещё до утра подумает.

А когда уж солнце за край леса ушло, подошла к пещере странница. Издалече, видать. Лапти совсем худые, а сарафан по низу запылился так, что цвет сменил. С дорогой слился. А сама ничего такая. Справная. Крепкая, крутобедрая, лицо круглое, румяное. Есть на чём взгляду мужскому отдохнуть. Замерла у входа. Входить не спешит.

Окликнул её Еремей. К костру пригласил вечерять. Не испужалась. Пошла. Свои пожитки на плат выложила. Разговорились. И выходит по всему, что сама судьба его к Оракулу отправила. Ещё и в пещеру не вошёл, а счастие своё уже встретил.

Марыся оказалась вдовицей. Мужа царь на войну сразу опосля свадьбы забрал да там милый и сгинул. И осталась она одна. Деток нажить не успели, а брат мужнин из дома погнал. Голову бедняжке преклонить негде. Вот и пошла к всезнающему Оракулу совета просить. Всю ночь проговорили. А под утро Еремей в пещеру пошёл.

Высокая та пещера. Потолка не видать. Свет, словно от стен льётся. А в самой глубине вода журчит.

— Ну, и где тут Оракул ваш? — думает Еремей. — Тут же окромя валуна с ручейком и нет ничего.

Подошёл поближе. А это и не валун вовсе. Лежит глыба мерцающая, наискосок ровнёхонько срезанная. И срез этот, что гладь зеркальная. Вокруг руны да знаки незнакомые, а сверху, из стены пещеры, ручей пробивается да по Оракулу в малое озерцо у подножья стекает.

Оторопел Еремей. Неушто это и есть тот самый Оракул? А как его спрашивать-то? Вслух, али подумать надобно? Как вдруг вода словно застыла, а в срезе каменюки странной его бородатое лицо отразилось.

— Здрасьте, — как-то неуверенно начал Еремей. — Я это... Чаво спросить-то хотел...

И замер, всё на свете позабыв. Его лицо словно отодвинулось и стало меньше, а рядом отразилось счастливое лицо Марыси. И замелькали картинки: вот они на сеновале, вот в поле, вот в доме, вот на свадьбе гуляют, а вот и протягивает ему Марыся младенца пухлощёкого. Так его картина эта заворожила, что он навстречу подался, руки протянул, чтоб мальца подхватить, да прямо руки в ручей ледяной окунул. А видение исчезло. Даже его лицо больше не отражалось.

— Истинно счастье! Спасибо тебе! — до земли ручью поклонился и вышел.

— Цени, береги, не разменивай... — донеслись до него слова сквозь журчанье воды. Да хоть бы и показалось. Всё одно беречь будет. И другого счастия ему не надо!

— Вот что, Марыся, — заступив ей дорогу в пещеру, рубанул Еремей. — Не знаю уж, о чём ты спросить его хотела, да только выслушай наперёд меня. По нраву ты мне пришлась. Коли согласишься замуж за меня пойти — не обижу. Хозяйство справное у меня, дочки на выданье. Душа в душу жить станем.

А она молчит. Зашлось сердце как полоумное. Колотится, из груди выпрыгнуть норовит. А она молчит. «Вот ведь дурак! На кой ты ей сдался такой. Медведь лохматый, нечёсаный. Она вона пава какая! Мало ли, что Оракул показал. Может, это она для тебя счастие, а не ты для неё». Молчит... «Всё одно не отступлюсь! Откажет — за ней пойду. Всё одно рядом буду!»

— Да я, пожалуй, туда и не пойду, — наконец ответила Марыся. И улыбнулась ему навстречу, словно солнце в небе заиграло. А Еремей, как с дерева сорвался. Так сердце вниз ухнуло. — Я все ответы в глазах твоих прочитала, Еремей. Оракул ведь только Путь указывает. А счастливыми, али несчастными люди сами делают...

— Я тебя самой счастливой сделаю! — горячо воскликнул Еремей, подхватил Марысю на руки и закружил.

— Ой, поставь, заполошный! — хохочет она. А когда на землю твёрдую вернулась, глаза ясные на него подняла, и говорит: — Себя сбереги. Меня не оставляй. Вот и будет моё счастье. — И руку ему протянула. Схватил он её ладошку и замер. — Пойдём домой.

Еремей с минуту стоял столбом, не веря своему счастию. А потом бережно, словно величайшую драгоценность, повёл за собой свою наречённую.

Долго ли, коротко ли длился обратный путь, то не ведомо. Да только вернулись они в село к всеобщей радости вдвоём. Марыся в дом вошла — словно всегда там жила. И потекла жизнь. Разная. И с радостями, и с заботами. Но была та жизнь до краёв наполнена тем самым, чего Еремей и сам себе не умел назвать. А другие счастием кликали.

А что Оракул? Оракул всё стоит. И люди всё идут. И каждому он честно показывает Путь. Только вот счастье — оно не в зеркале. Оно в отражении... твоей души.

Лампа Горыныча

Давным-давно, в одной деревне жил парень. Жил не тужил. Работать не любил. Любил мечтать. Де, как станет он царём земным, вот тогда и заживёт!

— А чего бы и нет, — объясняет он матушке. — У царя работа не пыльная. Сиди себе на троне, да приказы раздавай... Как раз по мне!

— Вот ведь ты, беспутный, Демьян, — ругается отец, — делом займись! Сена накоси да забор поправь. Обвалился зувсем.

— А накой?! Я его в том лете ставил, дык он сызнова упал! Так пущай и дальше лежит.

Лодырь он был, каких поискать. Отец бранится да тумаки раздаёт, мамка плачет, а ему хоть бы хны.

И услыхал он от баяна проезжего, что живёт в дальних горах чудо-юдо трёхголовое. Безобразничает всяко. Народ в страхе держит. А в пещере своей сокровища хранит да чудеса разные. И есть среди тех чудес — лампа волшебная. Коли её потереть да с духом лампы договориться, то любое желание исполнить можно.

Обрадовался Демьян.

— Вот же оно! — думает парень. — Сама Макошь-заступница знак мне посылает да Путь прокладывает, — и, недолго думая, стал в дорогу собираться.

Долго ли коротко шёл, да добрался он до гор заповедных и пещеру чудища нашёл. Как увидал громаду эту крылатую да трёхголовую, что не меньше самих гор показалась, чуть взад не повернул. Но поразмыслил чуток и остался.

— Я ж не богатырь какой с чудо-юдом биться, — размышляет Демьян. — Мне б только дождаться, пока он улетит безобразия свои учинять да лампу найти. У него, поди, богатств много. Он и не заметит.

Так и сделал. Три дня и три ночи ждал. А на рассвете четвёртого дня содрогнулись горы. Камни с вершин посыпались. А из пещеры чудо-юдо выползло. Три шеи змеиные во все стороны ворочаются, глотки рык издают, из ноздрей дым валит нещадно. Еле успел в расселине скрыться.

Крылья чудище развернуло, помахало ими, разминая, и со скалы вниз полетело.

Времени даром не теряя, Демьян факел снарядил, поджёг да внутрь поспешил. Идёт. По сторонам глазеет. Пещера, как пещера. Большая да грязная. Кругом скелеты коровьи обглоданные валяются и вонь стоит такая, что глаза режет.

Но сдюжил. Дошёл до конца. А там, в самом большом да широком отводке гора блестит. И чего там только нет! Рассыпаны по полу каменья драгоценные, монеты да посуда заморская. А сбоку гора поменьше с латами погнутыми да оружием разным. Даже бревно таранное, серебром обитое, лежит.

— Сурьёзные люди, видать, чудо-юдо воевать приходили. Да не сдюжили... — и шапку снял с головы, почёт безвестно сгинутым, оказывая. — Надобно по-быстрому лампу сыскать да тикать. А то не ровён час вернётся...

Глядит, а у стенки, на самом виду, лампа стоит. Уся гнутая, в письменах незнакомых и узорах не местных. Пыльная да грязная. Обрадовался. Схватил.

— Ну, всё. Теперача мне и чудище не страшно!

И давай лампу тереть. Трёт-натирает, а дух нечистый не вылетает. Уж до блеска и жара натёр ламповые бока, рукав рубахи оборвал и пуще прежнего старается, чтоб до блеска. Толку нет. Тогда крышечку приоткрыл и позвал:

— Эй, эм-м, уважаемый! Ты хоть подскажи, какое место тереть надобно, — а в ответ тишина. Хлопнул Демьян себя по лбу и загрустил. — Вот я простофиля! Тут же письмена энти неспроста накорябаны. Их же ж, поди, читать надобно, али петь... С кандачка тут не справишься...

— А ты у меня спроси, — жаром пахнуло в спину Демьяну.

Это как же он лампой увлёкся, что не заметил, как чудище вернулось. И тикать поздно. Схарчит, как есть схарчит. И не сесть ему на царство, не стать самым мудрым правителем всея мира...

— Ну, наконец-то! — развернувшись к чуду-юду лицом, с перепугу ляпнул он. — Сколько ждать-то можно?!

— Какой вор нонче наглый пошёл... Ты кто такой? — вопросило чудище хором, зорко осматривая своё богатство.

— Демьян я. Пастуха из Озёрок сын.

— А сам кем будешь?

Для богатыря хиловат. Для вора простоват... — выясняло чудище.

— А я царём буду. Коли из лампы твоей духа выманю.

— А-а. Тогда не будешь... — зевнуло чудо-юдо да у входа улеглось, начисто путь на волю Демьяну перекрыв. — Не та это лампа...

— Как не та?! — расстроился парень. — А где та?

— Дык покрали.

— Кто? Когда? — всполошился Демьян. Не всё ещё потеряно. У человека-то отнять полегче будет.

— Дык давно уже... У отца ещё. Я тогда только вылупился... — задрёмывая и поминутно позёвывая, бормотало на всю пещеру чудище.

— Вот чего встарь народ был на руку нечист! А теперяча нас ругают, — поддержал разговор Демьян. Как же выбраться отсюда?

Ещё немного, и задохнётся он тут от дыма. Выбираться надо. А как?

— Это да-а... А о лампе не печалься. Папка сказывал, что дюже вредный дух в той лампе жил. Не желания исполнял, а глумился почём зря. То ли дело вот эта лампа...

— Что эта лампа? Тоже чудеса творит?

— Нее. Лучше. Она путь к счастью выстраивает. Настоящему... — непонятно ответило чудище и захрапело в три головы.

Подождал Демьян. Может, чудище ещё что добавит... А потом со вздохом тяжким отложил лампу и по стеночке пещеры попытался протиснуться мимо чуда-юда. Куда там! Хошь и не богатырь, но и не змея юркая. Мало того, что застрял, так и чудо-юдо разбудил.

— Ты куда? — как само собой разумеющееся уточнило чудище.

— Дык домой. Мамка-папка заждались. Пора и честь знать.

— Никак нельзя. Ты до завтрева тута посиди. А потом я как раз проголодаюсь и решим, что с тобой делать.

— Ты чего это, змей беззаконный, есть меня собрался? — до глубины души возмутился парень. Он же даже ещё ничего не покрал!

— А что с тобой ещё делать? — не понял змей.

— Отпустить, — убеждённость Демьяна была так заразительна, что чудище всеми головами на него уставилось и задумалось.

— Нее. Нельзя. Не поймут.

— Кто?

— Люди, — глубокомысленно отрезало чудище.

— Вот те раз! А тебе не всё равно? Ты же большой и страшный. Царь этих гор! Что хочешь, то и делаешь. Захотел — съел. Захотел — отпустил.

— Неее. Человечков много. И беспокойные они. Шумные. Как и ты. Дай поспать! — неожиданно проревело чудо-юдо.

Демьян отошёл подальше, уселся на щит перевёрнутый и задумался.

— Всё одно не ладно выходит. Это я тебе, как царь царю говорю, — не выдержал тишины он. — Где это видано гостей есть!

— А чего с ними делать исчо?

— По традиции: Накормить, напоить, спать уложить, в путь снарядить...

— Спи!

— Не хочу. Давай по совести. Как положено.

— У нас, Змей Горынычей, кормить да привечать — не по совести. Либо победил, либо съел.

— Экие традиции у вас... выбрать не из чего.

— Мы такие! Бойся нас.

— Боюсь... А вот слыхал я, что отец твой, бывало, отпускал гостей.

— Экий ты беспокойник! Хорошо. Загадаю я тебе три загадки...

— Тююю. Кто утром на четырёх ногах, в обед на двух, а к вечеру на трёх? — ехидно проговорил Демьян.

— Это что ещё за чудище не виданное? — оторопело чудо-юдо.

— Знамо кто. Человек и есть. В детстве, в полной силе и в старости. Давай лучше ногату трижды бросим. Во! — и протянул чудищу под нос потёртую ногату серебряную. — Коли я выиграю — ты меня отпустишь. Коли тебе удача улыбнётся...

— То я тебя съем! И наконец посплю, — радостно закончил змей и заграбастал монету когтистой лапой. — Давай сюда. А, как кинуть надо, чтоб выиграть? Дальше или сильнее?

— Смотри. Тут чёрточки накорябаны, а с другой стороны пятнышки. Коли трижды пятна выпадут — ты выиграл.

Трижды кидало чудище и трижды черты выпадали. Чудо-юдо злилось, топало лапами и сердито фырчало, что уже с большим удовольствием его съест и что уронить эту ногату, пятном вверх вообще нереально.

Но Демьян смог. И видя, как искренне расстраивается чудо-юдо, предложил:

— Хочешь научу? А ты мне за такую науку лампу вон ту подаришь и домой отпустишь.

— А на кой она тебе? Она ж без духа...

— На память, — хитро улыбнулся Демьян. — По рукам?

— По лапам! — азартно согласился змей.

Почитай, неделю учил Демьян змея особому броску ногаты. Дважды змей улетал, а возвращался сытый и с добычей. Зажаренный прямо со шкурой на огне Горыныча горный козёл оказался вполне съедобным. Потому ел Демьян да нахваливал. А Змей удивлялся:

— А ты чего не убёг?

— Хотел, — честно признавался парень. — Но мы ж по лапам ударили. Не можно так.

А как у Горыныча стала ногата всё чаще на пятна падать, засобирался Демьян домой. Змей вздыхал и хмурился, но не задерживал.

— Не дыми, Горыныч. Я ещё как-нибудь приду погостить. Научу тебя броску от стены.

— Вот ещё! Сам научусь! — громче каменного обвала гудел змей да Демьян уже привык. — Ты мне, коли соберешься, девку захвати.

— На кой тебе?

— Скучно...

— Жалко девку-то, — засмеялся Демьян и пообещал: — Я что-нибудь придумаю.

Зачерпнул Горыныч цельную лапу сокровищ не глядя да в шапку Демьяну ссыпал. Сверху лампу водрузил.

— Иди, давай! Дел полно у меня... — и с важным видом потопал к стене пещеры бросок ногаты пробовать. — И это... Лампу береги. Она вам, людям, счастье в дом приводит. Царём не сделает, а удачу приманит...

— Да ну его, это царство. Морока одна. А за подарок спасибо. Сберегу.

И пошёл Демьян домой.

Встретили его в деревне радостно. Уж не чаяли живым увидеть. А как узнали, что он у чуда-юда в гостях был — не поверили. Тогда достал Демьян лампу из-за пазухи да сокровища даренные и народу предъявил.

— Ух, ты ж! Неушто джина добыл?! Подвезло лытню, — волнуются суседи.

— Когда на царство-то сядешь, Демьян? — зубоскалят дружки.

— Ой, братцы, я пока от чуда-юда выбирался да назад топал, столь всего передумал, что решил в цари не ходить.

— А что так?

— Да ну... Мороки больно много. Я лучше дом свой построю и подворье. Царём своей жизни стану.

Посмеялся народ да по домам пошёл. А к Демьяну Олана подошла. Дочь старосты да первая красавица.

— А царица тебе в твоё подворье не нужна, Демьян? Я окрест всех девушек знаю. Глядишь, подмогну, — и глазками томно так из-под густых ресниц стреляет.

— Царица, нее. А вот хозяйка справная пригодится.

Вот и вышло так, что был Демьян лодырь беспутный, а вон каким пронырой оказался. И к чудищу сходил, и живой с прибытком вернулся.

А лампа та и впрямь волшебной оказалась. Словно свет её нужный путь подсвечивал. Как придёт Демьяну в голову идея какая, так он сразу к лампе. Трёт и думает. И коли мысль дельная да по судьбе ему — теплеет лампа, а коли нет, то руки холодит.

С тех пор за что он не возьмётся — всё спорится да ладится.

А к Змею Горынычу он ещё ходил. С женой молодой познакомить. И такую ему идею подкинул — данью ближайшие сёла обложить. По девице в год с округи присылать. А он за то их от набегов ворога оберегать станет. И такое завертелось...

Но то уже иная сказка.

Как Лозоня-дурочка ворога прогнала

Жила-была Лозоня-дурочка, мельникова дочка. Мать у неё померла, когда ей и пяти годочков не было. В реке утонула, когда бельё полоскала. Вырвалось покрывало из рук. Она за ним. Так на дно вместе и пошли.

Погоревал мельник, но новую жену брать не стал. Из-за дочки. Особенная она у него была.

Все дети за грибами-ягодами, а Лозоня — в камыши с утятами тетёшкать. Другие на реку рыбку удить да купаться, а она на ивушке сядет, ноги свесит и замрёт, на воду глядючи. Все на гулянки — она на тихий бережок и сидит. Разговоры с кем-то ведёт.

— Как есть, с ума тронулась! — судачили деревенские. Дети неразумные и пуще того — камнями да палками кидались, "навьим отродьем" и "мавкиной дочкой" дразнились.

Но Лозоня ровно и не замечала.

— Что, милая, опять обижают? — спрашивал отец, встречая её у калитки и с горечью видя свежий синяк. — А вот я вас, дурноедов!

— Не надо, папенька, — улыбаясь просила она, останавливая его руку, тянувшуюся за дрыном в заборе. А удержав, смотрела вслед уносящей ноги ватаге дразнильщиков. — Глупые они. Чего с них взять? Лучше смотри, что я сегодня нашла!

И она показывала и взахлёб рассказывала отцу, где была и что видела за день.

— Русалка Вадя мне жемчужину подарила взамен гребешка деревянного, так для неё и так не жалко было. Тятенька же мне новый вырежет… А мавка затонная нынче на меня не буркнула ни разу и с ивы не гнала. Потому, когда омутник принёс обещанную серёжку матушкину с приветом от неё, я на сговорённом месте была. И всё как ты велел ей передала. Обещался через седьмицу ещё прийти... А ещё ручейница Рокана "куриного бога" подарила за лопушок земляники… А можно я сегодня к полуночи в заводь пойду? Девчонки звали под луной хороводы водить...

— Нет, милая, одной нельзя, — отвечал отец до боли, сжимая в руке "привет" от жены.

— Это с тобой нельзя, пап. Ты что! Это ж русалки! — искренне смеялась Лозоня.

— А мама с ними будет? — как бы невзначай уточнял мельник.

— А чего ей там делать? Пока жизнь живую помнит, не выпустит её водянник. А после тебе с ней, тем паче, видеться не след. Я сама, что надо передам, пап.

— Пойдём в дом, — вздыхал отец. А себе зарок давал не спать и караулить непоседливую дочь. Мало ему было жену потерять. Хоть дочь сбережёт.

Так и жили. Особицей. Ни с кем в деревне особо не дружили да на косые взгляды и шепотки за спиной не смотрели.

Но не вечно солнышку светить — придёт пора и дождику лить. Принесла однажды ручейница Лозоне весть тревожную.

— В полудне пути отсюда войско разбойничье стоит. Почти сотня душ отпетых головорезов! И слышала я, что идут они сюда, в деревню. Развеяться да запасы пополнить. Беги! Отца забери и у озера схоронитесь.

— Ты что, Рокана! Надо же всех предупредить, пока время есть!

— Стой, заполошная! Где вы все укроетесь? — пробовала остановить ее ручейница, но тщетно.

— Там же дети, старики, люди... Не можно их оставлять. Налетят к ночи тати, всех порежут, снасильничают да пограбят, а они и беды не чуют.

Подхватила подол сарафана и сломя голову в деревню побежала. Прям на поляну для сборищ летит и голосит, что есть мочи, во все ворота да калитки стучит, народ собирает.

Нехотя народ собрался. Ни хлеба, так зрелищ. Не богато у них с развлечениями. А тут хоть Лозоня-дурочка распотешит.

— Беда! — перекрывая гул голосов, кричит Лозоня. — Тати к вечеру из леса придут!

— О, как! А чего ж не медведь с гуслями? — насмехается народ.

— Сами видала? Так чего ж живая… Али сорока на хвосте принесла?

Хохот да балагурство витали над поляной, словно в дни ярмарочные. Никто Лозоне не поверил. А вскоре и расходится стали по делам своим. Уж как она их ни уговаривала схорониться, в лес уйти, как за руки ни хватала, да в глаза ни заглядывала, чтоб упредить, убедить — всё зазря.

— Позабавились и будя! — отрезал кузнец, отцепляя от себя ее руки и отталкивая.

Лозоня поревела, сидя на пыльной дороге и размазывая грязь по щекам, а после вскочила и бегом к реке побежала. Коли люди её не слышат — она в другом месте помощи поищет.

У реки выкликала подружку-русалку и всё как есть поведала. Выслушала её русалка и говорит:

— Верно Рокана тебе сказала. Бери отца и, пока не поздно, у реки схоронитесь. А эти... — она презрительно скривилась, бросив взгляд на деревню, — пущай остаются. Некого там спасать.

— Да как же так! Они же живые.

— Кто? Они?! Это твои соседи тебя дурочкой прозвали за то, что ты с нами водишься. Твои дружки-подружки камнями вслед тебе швырялись, пока ты, их жалеючи, отцу поганцев наказывать не давала. Это твои соседушки матушку не спасли. Руки не протянули, так сами утонуть боялись. Ты их предупредила? Так и того много!.. Ступай за отцом и к реке. А я наших предупрежу. Укроют.

Отступила назад Лозоня. Печально посмотрела на подружку.

— Я думала, вы другие… Лучше. В согласии с миром живёте. А вы такие же!.. Никуда я не пойду! В деревне останусь.

— Да чем ты им поможешь? — плюхнула руками по воде русалка. — Сама с ними заодно сгинешь!

— Да хоть младенцев покраду, да в лес снесу. Они-то точно ни в чём не виноваты. Не передо мной, ни перед вами, — развернулась и заспешила вверх по склону.

— Стой, сумасшедшая! Стой! Вот я сейчас всё матушке твоей расскажу!

— Кому хошь рассказывай. Всё одно одна прятаться не пойду, — бормотала Лозоня, карабкаясь по крутому склону. А на самом верху распрямилась, оглянулась и громко крикнула: — И сама ты дура!... Не живая, вот!

В ответ послышался громкий "плюх", и больше ничто не тревожило речную гладь.

— Ну и ладно... Нечисть. Что с них взять.

Предупредив батюшку и удачно избежав попытки отволочь её в лес, пошла к старику Антипу. Он плетельщик знатный. «В деревне всего три младенца. Уж на троих корзина найдётся… Ещё у бабки Афроньи надоть бутыль молока с коровника захватить…» — выстраивала план, огородами пробираясь к чужому сараю Лозоня.

К темноте управилась. Всех младенчиков к отцу переправила и сызнова улизнула. Нельзя так. Надо придумать что-нибудь. Надо всех спасти!

Пряталась она за околицей и с ужасом наблюдала в свете луны, как выходят из леса тёмные громадные тени с бликующим железом в руках.

Страшно, что жуть. И ни одной мыслишки в голове, как спасти деревенских… Вдруг навстречу татям от реки поднялись девушки в мокрых исподних рубахах. Замер враг. Насторожился.

Лунный свет подсветил нежные, словно прозрачные тела так искусно, что казалось, они не шли по холодной земле, а парили…

Запели девушки голосами нежными, тягучими. Закружили хороводы, маня разбойников в свой круг. Попадало на землю железо острое. Затуманились взоры. Потянулись враги беспорядочными рядами к чарующим русалкам, а от реки им навстречу полз белёсый плотный туман.

Затаив дыхание, Лозоня следила за ним, борясь с искушением сбежать, спрятаться. Такой нереальный замогильный ужас шёл от этой непроницаемой пелены, что хотелось зажмуриться, а лучше убежать. Хоть и знает она, что ничто ей не грозит. Защита на ней крепкая. Её сами русалки и подарили. А всё одно жутко!

Туман ещё не рассеялся, когда в деревне переполох поднялся. Спящих мамаш нашли, а младенчиков нет. Забегали. Факелы со всех сторон к околице потянулись. Успел увидеть народ, как туман к реке отползает, а на поле тела разбойников иссохщие лежат.

— Всё хорошо. Всё закончилось, — выбежала им навстречу Лозоня.

— Что закончилось? Где дети? Ты наших детей нечисти своей скормила, ведьма!

— Да нет же! Я русалок позвала, чтоб всех спасти. А дети... — но никто её не слушал.

Ополоумевшие люди шли на неё, подбадривая себя криками:

— Ведьма! Жги ведьму!

Пока могла, Лозоня отступала и старалась перекричать общинников, но никто её не слушал. Факелы слепили глаза, играли блеском на остриях вил, угрожающих ей. И даже луна скрылась за тучами, словно зажмурившись, не в силах смотреть на то, что творилось на берегу.

Вот уже и река за спиной. Обрыв. Дальше бежать некуда. А суседи напирали, заставляя шагнуть назад, в холодную промозглую пропасть… Лозоня закрыла глаза руками и заплакала.

Шум вдруг стих. Тихий плеск лёгких вод перекрыл крики людей. И всё ближе слышалось чарующее пение. Ближние мужики уронили факелы и шагнули к реке. Забыв себя, остекленевшими глазами смотрели перед собой и медленно, неумолимо шли к обрыву. За их спинами в немом ужасе застыли, не смея шевельнуться, бабы.

— Не надо, девоньки, милые, не надо. Я уйду. Только пусть они живут. Сами, как пожелают.

— Хорошо. Только уж и младенцев тебе с собой забрать придётся, — непривычно холодный голос подруги-русалки раздался за спиной, перекрывая пение.

Мужички остановились.

— Почему? Это ж их дети! Вона как они по ним убиваются. Меня спалить хотели, чуть на вилы не подняли!

— А ты кого слушаешь, когда тебе добра желают? — с обидой молвила Вадя. — Убьют они их. В реке утопят. Не поверят, что ты им их детей вернула. Решат, что подменыши... А коли не хочешь такой мороки с тремя младенчиками, так и верни. Я давно ребёночка хотела. Вот и стану утопленничка малого тетёшкать.

— Не надо, Вадя.

— Вот и я думаю, рановато мне дитятями обзаводиться. Молодая ещё, — бесшабашно подмигнула русалка. — Головастика пока заведу... А ты беги к отцу. Не тронем мы их. Поморочим до утра и отпустим.

— Спасибо, Вадя, — только и смогла сказать Лозоня и припустила по берегу в лес. Мимо замерших односельцев, мимо поля, усыпанного оружием и мумиями. Прочь от родного дома.

Добравшись до речного схрона, рассказала про всё отцу. Ревела белугой, выплакивая обиду и несправедливость. Отец бледнел, переживая вместе с ней эту ночь, но не прекращал покачивать корзинку с младенцами.

— Ладно, доченька, не печалься. Верно ты поступила. А я дурак смалодушничал. Ну дак впредь наука будет.

— Да чтобы ты сделать смог, коли бы русалки не помогли? Их же ж там цельная сотня была! А можа и две…

— Покрепче ремнями тебя связать, коли пороть уже поздно! — рявкнул отец и, спохватившись, перешёл на убаюкивающий шёпот.

— Спать ложись. А с утра с братиками твоими и сестричкой в путь двинемся. Не пропадём. Мука везде нужна. Спи...

Лозоня засыпала с улыбкой. И снились ей русалки и ручейница, которые бранили её за неблагодарных суседей и обещали всё матушке рассказать, коли ещё раз так сделать попробует.

"Какие они все милые и добрые..." Ей даже спорить не хотелось. И она кивала им и улыбалась.

— Ну чего вы! Они же люди. Глупые...