Сказки 2.0

Кое-что об оборотнях

Княжичи стрелой пролетели через двор, поле, мост. Остановились только под защитой кустов, там, где начинался лес и махали лапами ели — заманивали. Бранислав сунул руку за пазуху, вытащил серый комок, осторожно положил на землю. Комок свернулся еще туже.

— Молчит… — гулко прошептал Яромир.

— Я бы тоже замолчал. Эй, давай, оборачивайся назад, можно уже.

Серый комок зашевелился, показались лапы, уши, смешной хвост. Он напрягся, точно хотел чихнуть, и мелко задрожал. Громко вздохнул, снова спрятал морду в передние лапы. На носу застыла огромная слеза, точно раздумывала: падать или еще подождать?

— Беда, — сказал Бранислав, — надо старших звать.

Каждый год, когда тянуло горьковатым дымком, усталые облака, не желающие лететь дальше на север, обсаживали Блинную гору, чтобы сняться с нее только по весне. В лесу заканчивалась война грибов с горохом, можно было идти собирать уставших, чтобы потом засолить на зиму. По осени князья встречались на Ничейном поле у трех камней. Ставили там шатры, советовались, решали споры. Всеволод стоял на забрале, смотрел, как отец с дружиной уезжает. Потом вздыхал, бежал обратно в терем, набираться ума. А когда он его наберет, сколько нужно — и чуть с запасом, — отец возьмет его с собой.

Сквозь щели под потолком пробивался неяркий осенний свет, дети града сбивались под крышу, слушать истории о давнишнем.

— Так повелось, еще от Золотого Града, что каждому роду положен свой зверь-покровитель. Там, у них, существа дивные: тело львиное, крылья орлиные. Здесь попроще. Но каждый зверь на что-то да нужен, забывать о том не след.

Всеволод изо всех старался представить этих сказочных зверей, но выходило плохо. Во сне он видел Золотой Град, с белыми стенами, сияющими крышами, над которыми парили огромные тени.

На следующую осень его взяли с собой. Дела были обычные, но важные: положить на место межи, которые за год позагибались, какая куда, посчитать птиц и зверя, кто на какие земли ушел. Решить, что делать с разгулявшимися степняками: те повадились приходить на край Ничейного поля и всякими словами норовили завернуть реку Мутную в свою сторону. После них надо было возвращать ее обратно, и русло в этом месте было уже такое широкое, что два корабля могли пройти вровень, не цепляясь веслами.

В этот раз гостями приехал гость аж из самого Золотого Града. С ним был сын, возраста Всеволода. Из-за него-то все и началось.

— У нашего рода покровитель — грифон — рассказывал он с легким превосходством в голосе. — Одним видом отгоняет врага.

— Ты оборачивался? — с уважением спросил Яромир.

— Нет пока, это трудно. Говорят, у некоторых сразу получается, а у нас долго. Сначала к лапам привыкаем, потом крылья появляются…

— А первым — клюв, — прошептал непочтительный Бранислав.

— А вы кто? — спросил южный княжич.

— Я с Косолапыми, — не торопясь начал Яромир, — Бранислав у нас Огнехвост.

— Это кто? Косолапые — я знаю, они большие, хотя мантикоры у нас больше, и сильные. Но говорят, что медленные.

— Говорят, — согласился Яромир, он вообще не любил спорить.

— У нас в роду все в лис оборачиваются, — пояснил Бранислав.

— Они же маленькие!

— Маленький везде пролезет.

Бранислав не обижался, но и не собирался больше ничего объяснять. Истории о том, как дедушка его нашел запрятанный клад и обошел все зароки, Всеволод с Яромиром и так знали. Или как его отец в обличье лисы добыл себе жену, а за тогда еще княжну Зорю приезжали свататься и с севера и с юга, несколько недель плыли по Мутной.

— Разумно, — согласился южный княжич. — А ты кто?

— Заяц, — ответил Всеволод и не понял, почему гость разразился хохотом. По коленкам себя хлопать начал.

Яромир помрачнел, но гость уже успокоился.

— Прости, это было невежливо, — сказал он и с жалостью посмотрел на Всеволода. — Я понимаю, что ты не виноват, но когда роды уходят далеко от Града, с ними случаются странные вещи, нам учитель объяснял. От такого покровителя никакой пользы. Ну разве что вы врагу на деревьях кору обгрызете… Лиса — и та полезней.

— Спасибо на добром слове, — оскалился Бранислав.

— Зато Всеволод уже оборачиваться целиком может! — вступился Яромир.

Он, конечно, не хотел плохого. И Всеволод поддался на уговоры показаться в родовом обличьи. Только гость снова не сдержался и захохотал, приговаривая, что попадись Всеволод в таком виде его сестрам — ни за что бы не выпустили. Держали бы в золотой клетке и кормили-поили с ладошки. Тут он рванул куда-то, но его вовремя подхватил Бранислав и утащил подальше.

На следующий день поехали к речке Мутной. Всеволод сидел на одном коне с отцом, держался за его шитый пояс и старался не смотреть на гостей. За покровителя было обидно, но что же поделать, если он именно такой. И что в зайце плохого? Бегает быстро, умный, дерево испортить опять же — уметь надо. Он, Всеволод, и без обличья всех обгоняет уже.

С отцом вчера толком поговорить не получилось, князь Миролюб только рад был, что сын обернулся, сказал, остальное потом объяснит.

“А что тут объяснять, — думал Всеволод, — стану князем, меня Бранислав или Яромир так же за пазухой таскать будут. Может, я зато вести передавать быстрее всех буду. Или еще что-нибудь придумаю, раз уж с нами тут странные вещи случаются. Я же над грифонами не смеюсь, а они смешные, если подумать — тут перья, тут львиный хвост…”

На берегу Мутной стоял тур и нехорошо смотрел.

— Кто это? — спросил старший приезжий.

— Яр-тур наш, — ответил отец Бранислава. Тряхнул рыжей головой. — Опять затаил за что-то.

Князя Предрага Всеволод знал. Тот был неплохим — веселым, шумным, но и очень обидчивым. Всеволод слышал, как старшие в этот раз говорили, что на сбор Предраг не поехал потому что как-то не так позвали. А теперь, наверное, обиделся, что дальше не зовут. Зверем его был тур — и сейчас Предраг в его обличьи был страшен. Широченная грудь, загнутые рога, здоровые копыта.

— Началось, — вздохнул отец Яромира, — князья, чья нынче очередь? Его, пока не погоняешь, он и не успокоится, — пояснил он южным гостям.

— Моя, значит, — отозвался князь Миролюб.

Отец легко спешился, сунул сыну поводья и принялся разуваться.

— Сапоги хорошие, жалко, — пояснил он. Южный княжич смотрел на Всеволода глазами-плошками. Всеволод тоже удивился, но виду не показывал, отец знает, что делает. Неужели хочет дядю Предрага вымотать? Тот здоровый, пока отца разглядит…

— Что за зверь против такого… этого? — спросил приезжий.

— Да заяц же! — ответил отец Бранислава. И начал теснить всех конем назад.

— Место ему дайте, не разбежаться ведь толком!

“Чего тут разбегаться, вон, дядя Предраг сейчас сам на нас побежит”, — хотел сказать Всеволод, но тут сбоку восторженно взвизгнул Бранислав. Земля задрожала.

— Как же так? — спросил Всеволод у отца, когда они ехали обратно к стойбищу.

Дядя Предраг тоже перекинулся обратно, как ни в чем не бывало шутил и хохотал над своими шутками громче всех. Правда, иногда морщился и почесывал бок. Еще бы, так далеко улететь! Южные гости с опаской поглядывали на князя Миролюба.

— А вот так! — он щелкнул сына по носу. — Вырастешь — научишься.

Когда огромный, вровень с лошадьми, заяц пронесся по полю и пнул тура-Предрага задней лапой Всеволод не поверил своим глазам. Только потом, когда заяц вернулся и подмигнул ему. Что же, странные так странные, решил он. Будет что этому южному княжичу рассказать учителю. А ему, Всеволоду, еще расти и тоже учиться. Очень хотелось перепрыгнуть когда-нибудь речку Мутную в один прыжок.

Лодка для дураков

Рано утром над островом летит колокольный звон. Значит, барон снова вернулся с добычей, разграбив соседний остров или встретившийся ему в море корабль. По всему острову хлопают двери, слышатся голоса. Радуются все — не им сегодня тяжело придется.

Остров маленький — пять виноградников, да три скалы, да две деревни. В деревне у моря живут рыбаки, в деревне в горах — старики да Кассия. На всем острове нет никого несчастнее ее.

Двенадцать лет назад разразился шторм на море. До того страшный, что едва не оторвал остров от его каменных корней, не унес куда подальше. Неделю бушевали ветер и дождь, на восьмой день все стихло. Жители острова вышли на берег, посмотреть, что им морем принесло. И среди обломков кораблей и растерявших значение вещей нашли корзину с младенцем.

У Кассии волосы — белые-белые, и брови, и ресницы, и кожа. Других солнце целует, ее — палит. Нигде не спрятаться, все видят, знают, она — не такая. Пробовала мазать брови угольком и красить волосы отваром коры — только засмеяли. Дразнят медузой, и снится ей иногда, как плывет через ночное море, где нет и в помине солнца, быстро плывет, никому не нужная.

Только она, Кассия, знает правду. На том корабле везли принцессу, маленькую совсем. И много-много лет ее ищут. Недаром в ее корзине лежал амулет. Ничего больше не осталось, а амулет забрать побоялись. Вырезаны на нем странные письмена, на другой стороне - смотрит страшная голова в распущенных волосах. Кассия каждый вечер обводит письмена пальцем, желает голове доброй ночи. Скоро приплывет к острову корабль с золотыми веслами, сойдут с него король с королевой в жемчужных коронах, обнимут свою дочь и увезут отсюда, далеко-далеко.

На Пасху белили дома, Кассия опрокинула побелку, стоят дома как раньше, облезлые и низкие, нерадостные. Пытались Кассию посадить за ткацкий станок — путает нитки, вяжет кривые узлы, без слез не взглянешь. Козы ее не любят, молоко доить не дают. Пошлют хлеб печь, так или тесто убежит, или все сгорит. Дурная голова, кривые руки, решили всей деревней ее отправить коз пасти, пусть с ними прыгает.

В горах хорошо, людей неслышно, только бабку Диодору, у нее голос — труба. Выйдет ругаться на мужа или соседок, так даже козы к Кассии жмутся, страшно.

Стихла бабка Диодора, козы переглянулись и кинулись врассыпную. Целый день Кассия бегала за ними по горным тропинкам, собирала. К вечеру согнала в одно место, пересчитала. Нет одной козы! Самой злой, самой упрямой.

В деревне как увидели, начали кричать. Голова у Кассии пустая, ни за кем уследить не может. Ноги ей не нужны, видно, раз догнать одну козу не смогла. И сердца у Кассии нет, не жаль несчастную козу, одну в горах ночью.

Попыталась Кассия сказать, что коза уже сколько убегала, все равно возвращалась. Все пуще заголосили, конечно, ей, сироте, у которой ничего своего, легко за других решать. Пусть все козы разбегутся, да?

Развернулась Кассия и побежала. Нет ей здесь больше места. Пусть сами своих коз пасут и в лоб целуют. А она принцесса, принцесса! Скоро все узнают и пожалеют. Пришла на морской берег, села и смотрит. Море огромное, может и Кассии-медузе там место найдется?

Над морем звезды вышли, смотрят сверху, мигают тревожно. Засмотрелась на них Кассия и заснула.

Проснулась, а рядом на песочке сидят двое незнакомых людей. Увидели, что она глаза открыла, всплеснули руками, забегали вокруг.

— Принцесса наша!

— Нашлась!

— Проснулась!

— Десять лет ищем!

Одеты хоть и богато, но чудно. Один рыжий-рыжий, вроде и не бывает таких волос на самом деле. Вторая черная-пречерная, коса в два обхвата. У обоих глаза ясные, добрые.

— Мы из страны Кукканьи!

— У короля…

— …дочка пропала…

— …в путь…

— Нашли!

— Кого нашли-то? — спрашивает Кассия.

— Тебя же, тебя! — Всплескивают руками, смеются. — Вот и знак у тебя на шее, голова эта — герб Кукканьи.

И такого наговорили! Кассия до конца дослушала — уже забыла, какое начало. Только в этом разве дело, если все так складывается, как она мечтала! А те двое ее за руки дергают, волосы теребят, говорят без умолку.

— А где король?

— Да разве он бросит королевство! Нас отправил. Вот мы и пойдем потихоньку, путь долгий.

— Я не боюсь! — заверяет их Кассия, вдруг бросят? — Я сильная, я дойду!

Пошли дальше по берегу, те двое вытащили лодку, сели все в нее и поплыли прочь. Кассия всё оглядывается - видят ли на острове, как принцессу от них увозят? Никто не смотрит, уплывает лодка.

И началась новая жизнь. Платье теперь у Кассии — нигде второго такого нет. Один рукав бархатный, второй рогожный. Пять юбок, одна пестрее другой, по подолу золотые мухи от бронзовых жаб улетают. Башмаков сроду не носила, а тут — каблуки красные, на носках бубенцы. Волосы на голове уложили, цветов, булавок навтыкали, будто мельничный жернов тащишь. Принцессы только так и ходят, ей рассказали.

Идут они домой, в королевство Кукканью. По пути заглядывают в каждый городок, в любую деревню. Кассии сначала не по себе было, потом привыкла. Принцессу все должны видеть.

Идут по главной улице, впереди те двое бегут, кричат, кто к ним пожаловал. За ними Кассия — важно, медленно. По сторонам не смотрит, а то упадет. Друзья ее о чем-то шепчутся.

Несут ей подарки, еду. Что-то отдают ее новым друзьям, те за пазуху прячут, берегут. Иногда ночуют на перинах, иногда приходится ночью уходить, очень тихо. Это когда их весточка от отца-короля ждет в соседнем городке, надо успеть. Кассия один раз сказала, что надо бы попрощаться, так на нее руками замахали, зашипели. Кто важнее — король Кукканьи или городок этот, который — миской накроешь, и не разглядеть? Им, может, и виднее, только принцесса-то здесь она, думает Кассия. Обиделась. Друзьям этим теперь тоже доверия нет. Вот приплывут в Кукканью — расскажет родителям, как ее не слушали!

Пришли в город Фрабулу. Большой город, каменной стеной подпоясанный, из-за нее башни так и вываливаются, словно им тесно. В городе базарный день, народу тьма.

— Сейчас пойдем на площадь, — говорят друзья, — всем расскажем про принцессу Кукканьи. А ты пока здесь сиди, нечего раньше времени всем показываться.

И ушли. Кассия встала, топнула ногой. Принцесса она или кто? Пусть не указывают! И пошла гулять.

Идёт по улицам заглядывает в лавки. Вдруг слышит звон. Стоит на пути лавка, вся увешана колокольчиками и подвесками. Весёлое место, нет там тишины. Подошла Кассия поближе и ахнула. Везде по стенам висят амулеты с женской головой, вместо волос змеи.

— Откуда столько? — спрашивает у хозяина.

— Так от кузнеца, — говорит тот и смотрит на неё, как на сумасшедшую. — Это же змеевики, их все покупают от болезней и чтобы аспиды не кусали. У барышни, я смотрю, тоже есть. Хороший, целых три монеты взял бы за него.

— Нет! Мой особенный, он из страны Кукканьи! Я туда дойду и стану принцессой!

Тут хозяин расхохотался. Остановиться не может, по коленкам себя хлопает. Совсем глупый.

— Про страну Кукканью нам всем в детстве сказки рассказывали, — говорит наконец. — Что там реки мёдом текут и жареные курицы по небу летают. Работать не надо — втыкай палку в землю, она прорастет золотыми яблоками, а ты лежи под деревом и открывай рот пошире. Только сколько живу — никогда не слышал, чтобы кто там побывал или оттуда пришёл.

Сжала Кассия кулаки, чтобы слезы из глаз не потекли, и побежала прочь. А змеевики прозвенели ей вслед серебряно.

Прибежала на площадь, а там другой шум. Тащит толпа её друзей, верёвкой связанных. Все кричат.

— Воры! Обманщики!

— Думали, забыли про вас!

— Два года назад здесь проходили, всех облапошили, теперь не cбежите!

— К герцогу их на суд!

Замерло у Кассии сердце, кинулась вперёд, чтобы друзей защитить. А те увидели её и давай на неё пальцами показывать:

— Это она во всём виновата!

— Нас подучила!

— Приказала!

— Заставила!

Схватили люди и Кассию, привязали веревкой к остальным.

— Ты не горюй, — шепчут ей друзья, пока их тащат, — ты здесь в первый раз, они тебя не сильно накажут. А нам больше нельзя, а то в смоле и перьях обваляют.

И еще громче кричат, жалуются, как Кассия их обманула. А та все слова растеряла, только прыгают в голове, как котята из корзины, мысли: некуда идти, всё выдумка, и сама она тоже. Море рядом шумит, только не видно его, а то бы засмотрелась и забыла всё, что здесь творится.

Привели их к подножию широкой лестницы. Наверху сидит герцог, видно только носки зеленых сапог да алый плащ. Все наперебой говорят, только Кассия молчит. Пусть ее все предали, всё равно будет гордой, потом узнают, пожалеют.

А бывшие друзья уже всё на нее свалили. И два года назад, оказывается, тоже Кассия во всем виновата была. Шумит народ, смотрят на нее злыми глазами. Кассия молчит.

Пробился через толпу хозяин лавки с амулетами, упал на колени перед лестницей:

— Господин герцог! Девчонка полоумная, не понимает, что делает! Не может она быть виновата.

И рассказал про их встречу, что Кассия про страну Кукканью говорила. Прислушался народ, захохотал. Лучше бы и дальше ее не любили, чем так смеяться!

Герцог заговорил, слова его волной прошли над людьми:

— Этих двоих — обвалять в смоле и перьях. Девчонку — в шутовские палаты, пусть и дальше меня веселит, отрабатывает свою глупость.

Началась еще одна новая жизнь. Платье у Кассии прежнее, туфли с бубенцами, цветы в волосах, новые ленты от герцога. Только радости от них теперь никакой нет.

Выйдет Кассия погулять по дворцу, зазвенят колокольцы на платье, обязательно кто-нибудь закричит:

— Ах, это же сама принцесса Кукканьи! Дорогу, дорогу!

Все на нее смотрят, все ей кланяются, только теперь от этого плакать хочется, а не нос задирать. Нет страны, где ее ждут, нет никого, кто ее понимает.

Неделю бродила Кассия, ничего не видела. Потом отошла, стала смотреть по сторонам. У герцога большой дворец, в нем много комнат и людей. Кассия живет в шутовских палатах, там все, как она — ненужные. Карлики, уродцы, дети с бородами, старушки с детским взглядом. Кто курицей кудахчет, кто у герцога туфли ворует, кто дерется на потеху гостям или над другими потешается. Матушка Туча — такая толстая, что не может встать, ее таскают в кресле. Розанна — красавица, если бы не заячья губа. Горбун Рикидис — за голос его все любят, а как закончит петь, даже не посмотрят. Дураки, думает Кассия. Она, Кассия, тоже дура, только здесь долго сидеть не собирается.

В первый раз убежала ночью. Двери в шутовские палаты всегда открыты. У больших кованых ворот встретила её стража, поклонились с почтением. Сказали, негоже принцессе по ночам одной разгуливать, проводили назад. Кто-то посмеялся утром, матушка Туча на них посмотрела только, перестали. Розанна вздохнула. А не надо Кассии этой жалости и защиты!

Герцог взял её в город, их много с ним было. Кассия дождалась, когда побольше людей вокруг будет, слезла с осла (дали ей белого, с розовыми глазками, и золотыми розами в гриве, раньше бы глаз с него не сводила, а сейчас - осёл и осёл) и побежала прочь.

— На ужин курица, не опаздывай! — крикнул вслед горбун Рикидис. Опять смеётся. А она возьмёт и убежит!

Бежит Кассия по улицам, перед ней расступаются, никто не ловит. Бежит, а городу конца нет. Из калитки вышла женщина, кинулась Кассия ей навстречу:

— Помогите! Спрячьте до ночи!

— Что ты, — говорит женщина, руки её от себя отводит. — Если кто-то из герцогских шутов пропадёт, всему городу плохо придётся. Иди во дворец, девочка, а то к вечеру тебя туда приведут.

За ужином Рикидис подсел рядом, курицу ест, только хруст за ушами. Кассия не выдержала, спросила:

— Почему они с нами так?

— Потому что один шут исчезнет — всех накажут, — поясняет Рикидис. - — Это оскорбление для герцога. Город вверх дном перевернут. Уже было, сбежал от нас один мальчик. Хроменький такой, заика, ковылял смешно, герцог каждый раз хохотал, как видел. А он убежал. Так пока каждый дом в Фрабуле не обыскали, герцог не успокоился.

— А как он убежал?

— Ты слушаешь меня вообще? — рассердился Рикидис. — Говорю: одна убежишь, всех накажут. Шутов всех выпороли за его побег.

Обвела Кассия шутов взглядом. Кто они ей? Уродцы, слабоумные, без слез не взглянешь. Каждый человек всегда сам за себя, это она поняла уже. Встала молча, ушла.

На другой день, когда позвали герцогских гостей развлекать, Кассия губы надувать не стала. Уселась прямо на пол и давай про страну Кукканью кружева развешивать. Все вокруг смеются, едой давятся, в Кассию летят монеты и сладости, а она говорит и говорит.

Скоро стала любимицей у герцога. Везде ходит, звенят серебряно колокольчики на платье, в косах столько лент, что они по полу волочатся. Зайдет в залу, где герцог с советниками дела обсуждает, ходит, на столы залезает. Герцог только по голове потреплет или подзатыльник даст, если в плохом настроении.

Через месяц Кассия снова села за ужином рядом с Рикидисом.

— Ты так и не сказал, как тот мальчик сбежал.

Рикидис вздохнул.

— По стене спустился, которая вся резная. Только я же тебе говорил, что он хромой. Нога подвела, упал в ров, там его и нашли через несколько дней, мертвого. А под стеной теперь караул. Ты опять сбежать решила, что ли?

— Ты сказал — если один сбежит, всем тяжело придется.

— Верно. Хоть и медленно, а смотрю, доходит, до тебя.

— Рикидис, — Кассия вцепилась ему в рукав, зашептала в ухо, — а если все?

— Что — все?

— Если все сбегут? Кого наказывать?

В шутах ходил старичок. Тихий, в углу обычно сидел, ел мало, ни с кем не говорил.

— Он что-то не то на картах высмотрел, все думали земли с золотом открыл, а там почти и нет ничего, герцог его сюда отправил. Раньше был человек — теперь шут, кто его слушать будет.

Шептались Рикидис с Кассией со старичком, с матушкой Тучей, со всеми остальными. Герцог нарадоваться не мог на своих дураков. Все веселые, щеки горят, то колесом ходят, то шутки шутят — не заставишь замолчать. Пару раз пришлось даже плетью вытянуть, чтоб опомнились, а они все равно смеются.

На день рождения герцога устроили невиданный праздник. Пировали три дня. Самых важных гостей на герцогской барке возили в море, чтобы там огненные колеса в небо запускать и на русалок охотиться. Барка позолоченная, весла увили цветочными гирляндами.

На четвертую ночь все заснули. Да никто и не смотрел на ту сторону дворца, что к морю выходила. Куда убежишь с мраморных ступеней, что прямо в воду уходят? Только в эту ночь привязали там герцогскую барку, забыли.

Слышится шелест. Бегут дураки со всех ног, прочь от хорошей жизни. Матушку Тучу шесть карликов тащат в ее кресле, ступают тихо, ноги у всех бархатом обмотаны. Это Кассия придумала занавеси из приемного зала порезать.

Просела барка под их весом, вставили весла в уключины, Кассия пилит последний узел тупым серебряным ножом, что сегодня удалось с пира стащить.

— Куда мы на такой уплывем, — ругается рядом Рикидис, — потонем в открытом море.

— В страну Кукканью, — отвечает Кассия, смех давит, — зато сами.

На барке старичок расстелил карты, которые из герцогского кабинета стащили, промерил путь.

— Туда плывем! — приказывает седой капитан, и все его слушаются.

Упали весла. Покружило барку немного, потом поняли, как надо, потихоньку дальше двинулись.

Кассия стоит на корме, смотрит на герцогский дворец. Темно там и тихо. Никто не смотрит, уплывает дурацкая лодка.

Вот уже и не видно ее.

На ярмарку

Жила-была старушка, которая ни разу в жизни не была на ярмарке. Как-то не сложилось. Сначала надо было помогать по дому, следить за младшими братьями и сестрами. Потом она пошла работать служанкой, а хозяйки были строгие, никуда не отпускали. Когда она состарилась, подросли племянники, у них пошли свои дети, кому-то надо и за ними присмотреть.

Они были хорошей, дружной семьей, но когда она призналась им, что хотела бы съездить на ярмарку, ведь та, говорят, в следующем году больше уже не приедет, все очень удивились.

— Куда тебе! — сказала одна из младших сестер. — У меня колени ноют как безумные, а я помладше буду. Рассыплешься по дороге, никто не соберет. Себя надо беречь!

Тут она начала спорить с остальными братьями и сестрами о том, у кого что сильнее болит, и отвлеклась.

— Тетинька, — сказал старший племянник. — Я бы вас отвез, но ведь за урожаем следить надо, очень невовремя это.

— А эта ярмарка далеко. За лесом, за речкой, за тремя горами, — вступила жена старшего племянника.

— Там есть карусель с золотыми лошадками, русалка в хрустальной бутылке и гадалка! — выкрикнул кто-то из самых младших внучатых племянников, но на него зашикали.

— Простудитесь, схватите солнечный удар, отсидите ноги, а вдруг сломаете себе что, дорога-то неровная, — заговорили все.

Старушка вздохнула и признала, что они правы. Все разошлись по домам.

Ночью старушка тихо вышла из дома. Вывела из семейной конюшни самую старую лошадь. Запрягла лошадь в старенькую скрипучую повозку, закинула в повозку узел со всем необходимым, села сама и поехала себе.

У выезда из деревни ее догнал один из младших внучатых племянников. Он считался непутевым, потому что родители всё время его везде забывали. А еще он норовил упасть со стула в самый неподходящий момент.

— Ты куда? — спросила его старушка.

— С тобой, — ответил он. Она узнала: это он кричал про русалку и карусель.

— А родители?

— Они утром поедут за теленком, вернутся к ночи, я записку оставил.

Писал внучатый племянник тоже плохо. Старушка посмотрела на него и увидела в его глазах скачущих по кругу золотых лошадок.

— Садись, поехали, — сказала она.

В лесу на них напали разбойники. Они, конечно, ждали сборщика налогов или какого-нибудь купца, притесняющего простых тружеников, объяснили они, вытаскивая из повозки старушкин узел, но приходится обходиться тем, что есть.

— Это очень невежливо! — сказал внучатый племянник. Он шепелявил, поэтому вышло совсем не грозно.

— Жизнь такая, парень, — бессердечно ответили разбойники.

Они взяли оловянный чайник (он был старый, но старушка хорошо следила за своими вещами) и заварочный чайник с молочником, расписанные птичками.

— Хочется на что-нибудь красивое хоть иногда посмотреть, — извиняясь, сказали разбойники.

— Я понимаю, — вежливо ответила старушка. Внучатый племянник хранил гордое молчание.

Повозку разбойники решили не брать (“такую древность только на дрова, а мы и так в лесу”), лошадь тоже оставили путешественникам (“даже есть жалко”). Они скрылись в чаще, напевая грозную разбойничью песню. К груди разбойники прижимали молочник с птичками.

— Ну, раз такое дело, давай-ка спать, — сказала старушка внучатому племяннику.

Они выпустили лошадь попастись, а сами накрылись одеялом и прекрасно проспали в повозке всю ночь.

Утром по дороге они встретили старичка в поношенном пальто. Он шел в ту же сторону, что и они, размахивал руками и бормотал себе под нос.

— Тоже, наверное, разбойник, — решил племянник. Теперь он подозревал всех.

— Вас подвезти? — спросила старушка?

— Обмануть меня хотите?! — закричал старичок. — Это они вас послали?

— Мы едем на самую лучшую ярмарку, — сказал внучатый племянник. — Не хотите, не надо.

— На ярмарку, ишь ты, — задумался старичок. На носу у него повисла большая прозрачная капля. — Небось, и карусель там есть?

— Еще какая! — сказал внучатый племянник.

— Ладно, съезжу с вами, — сказал старичок и сел в поездку.

Теперь они ехали медленнее, потому что лошадь сама выбирала, с какой скоростью будет двигаться. Внучатый племянник то убегал вперед по дороге, то возвращался. Старичок расспрашивал про ярмарку.

— Сама я там никогда не была, — сказала старушка. — А вы в те края не заезжали?

— Я всё больше здесь. Следил, чтобы всё в порядке было. А они: ты уже старый, пора бы отдохнуть! Никому я не нужен!

“Выгнали с работы, наверное,” - пожалела его старушка.

Так они доехали до реки.

— Тут должна быть переправа, — сказал старичок. — Нужно позвать паромщика с того берега.

Он достал из кармана своего потрепанного пальто табакерку, и та ярко засияла на солнце.

— Как золотая! — восхитился внучатый племянник.

— Она и есть золотая, — ворчливо ответил старичок. — Мне её подарил сам король! Не нынешний, конечно, а покойный.

— Он с ума сошёл, — прошептал внучатый племянник старушке.

Старичок, к счастью, не услышал. Он запускал табакеркой солнечных зайчиков на другой берег реки. И вскоре к ним приплыл паром.

— Господи, а вы-то куда?! — воскликнул паромщик, увидев старичка. Тот пожал плечами.

— Пока путешествую с этой великодушной женщиной и ее резвым воспитанником, а там — посмотрим. Дома ноги моей не будет, пока там все эти люди!

— Вы уж позаботьтесь о нём, — прошептал паромщик старушке, и та согласно кивнула. Нельзя же бросить такого беспомощного человека одного.

За рекой началась первая гора. Лошадь так укоризненно на них посмотрела, что они все поспешили сойти с повозки и пошли пешком.

— Вот бы чаю, — сказал внучатый племянник.

— Увы, чайника у нас нет, — ответила старушка.

Когда старичок узнал историю о разбойниках, то страшно разволновался.

— Я лично возглавлю поход на них! — объявил он.

— Конечно-конечно, — согласилась старушка. — Но, если честно, чайник — не такая большая цена, чтобы добраться до ярмарки.

— Там можно вытянуть предсказание про себя, — добавил внучатый племянник. — И еще там есть человек, который глотает железные прутья.

— Да ну? — удивился старичок. — Зачем бы ему заниматься такими глупостями?

Он так увлекся спором с внучатым племянником, что с горы они спустились очень быстро.

— Там впереди люди! — закричал внучатый племянник.

Это был целый караван повозок, увешанных яркими лентами и зеркальцами. В них ехали лудильщики.

Старушка поздоровалась и спросила, нет ли у них горячего чая.

— Есть лишний чайник, — сказал глава каравана. — Если купите, добавим пачку самого крепкого чая и подкову на счастье.

— У меня нет денег, — загрустила старушка.

— У меня есть пять стеклянных шариков и настоящая пробка, — предложил внучатый племянник.

— Недостаточно, — сказал глава.

— Берите мою табакерку, — сказал старичок, — у меня таких еще полно дома.

Глава каравана попробовал табакерку на зуб и задумчиво покачал головой. Он ушел и вернулся с чайником, чаем и подковой. Сверх того он отдал путешественникам еще коробку сильно засахарившихся леденцов.

— Уж больно ценная вещь, ничего не жалко за неё, — объяснил он.

Они распрощались с лудильщиками, а потом уселись у дороги, развели костёр и принялись пить чай. Вышло очень вкусно, даже без молочника и заварочного чайника.

Когда они одолели вторую гору, внизу они увидели трактир. Там их встретили мрачные хозяин с хозяйкой.

— Торговли нет, — объяснила хозяйка. — Никто не доезжает, потому что ярмарка за следующей горой закрывается. Место, на котором она строится каждый год, купил какой-то богач. Хочет устроить там поле для игры в поло на страусах. Или загон для шиншилл, чтобы те сортировали пуговицы. Здесь ясности пока нет.

— Что такое шиншиллы? — спросил внучатый племянник.

— Наверняка ничего хорошего от них ждать не придется, — ответил хозяин еще мрачнее. — Поторопитесь, если хотите успеть на ярмарку.

— Возьмите нашу подкову, на счастье, — предложила старушка. — Она уже так далеко нас завела, пора ей отдохнуть.

Хозяева поблагодарили их, и они отправились дальше.

Когда они поднялись на третью гору, старичок оглянулся.

— Нас преследуют! — объявил он. — Видеть не хочу этих негодяев!

— Я вижу маму! — закричал внучатый племянник. — И папу, он такой сердитый! Давайте побежим!

— Тогда мы обгоним лошадь, — сказал старичок.

— Мы не бросим ее, — твердо сказала старушка.

Лошадь словно почувствовала важность момента, и прибавила шаг.

Внизу стояла толпа грустных людей.

— Что случилось? — спросила старушка.

— Ярмарку закрыли, — ответили ей.

— Но как же так, она должна работать еще три дня?

— Новый хозяин поля передумал и запретил им оставаться.

В толпе всхлипывали дети, к которым тут же присоединился внучатый племянник. Внутри ограды, по полю, между полосатых шатров ходили печальные клоуны и человек, прижимающий к груди охапку железных прутьев.

— Наконец-то! — воскликнул кто-то.

Старушка обернулась и увидела самое странное сборище на свете. Половину этого сборища составляли её родственники. В другой половине тоже были взрослые и дети самых разных возрастов, одетые так, словно они собирались поужинать за столом с настоящим фарфоровым сервизом и серебряными вилками.

— Оставьте меня в покое! — закричал старичок.

Тут все заговорили одновременно:

— Тетинька, как вы нас напугали!

— Папа, это уже слишком!

— Papа́, это просто скандал!

— Сестра, вся деревня уже знает, что вы сбежали!

— Тимми, негодяй, я тебе все уши оборву!

— Деда, если ты обиделся, что я выиграла у тебя в шашки, то я больше не буду!

— Я ушел не поэтому, Матильда! - закричал старичок. - Я сделал это, потому что твой отец решил мной командовать! Мной!

— Папа! - закричал в свою очередь представительный мужчина с бакенбардами и криво повязанным шейным платком. - Я только предложил тебе чуть-чуть отдохнуть в замке в предгорье, пока мы ремонтируем поместье! А ты, когда простужаешься, ведешь себя просто невыносимо!

— А я хочу жить в поместье! Я герцог или нет?!

— Ох, — сказала старушка. — А табакерка-то как же?

— Одной больше, одной меньше, — махнул рукой старичок. — Давно не пил такой чай, это того стоило. Даже насморк мой прошёл.

— Да, — вздохнула старушка. — Ярмарку я уже не увижу, но путешествие вышло отличное.

— Джонатан! — снова закричал старичок. — Ты меня любишь?

— Папа, не на людях же!

— Я желаю купить эту ярмарку! Иди и договорись!

— Вот эту?! Облезлые шатры, полные шарлатанов?

Старичок топнул ногой.

— Хорошо, — смирился его сын и ушел куда-то.

А к старушке и старичку подбежали остальные родственники и разговор на все голоса продолжился. Они столкнулись перед второй горой, потому что паромщик направил их туда, и решили искать путешественников вместе. Внучатого племянника (вот и выяснилось, что его зовут Тимми) родители даже не стали сильно ругать, так как он уже рыдал из-за ярмарки.

Сын старичка вернулся и объявил, что всё решил, и ярмарка откроется через пять минут.

— Ура! — закричали все.

— Прошу вас, — сказал старичок и предложил старушке руку. Они вошли на ярмарку первыми.

Там стояли высокие пестрые шатры, полные удивительных, волшебных людей. Там была карусель с лошадками, сияющими словно солнце. Там ждали самая настоящая русалка с длинными зелеными волосами и таинственная гадалка в тёмном шатре.

— Это самая лучшая ярмарка на свете, — сказала старушка. — Спасибо!

— Пустяки, — сказал старичок. — Не желаете прокатиться на карусели?

И они пошли на карусель.

Рыцарь и Элис

Весь поселок пришел посмотреть на разгрузку космического корабля. Это наша традиция. Мы ведь живем на краешке обитаемого мира - Тарану начали осваивать каких-то тридцать лет назад. Двадцать три года назад, если точно, был основан наш поселок. В центре его площади есть обелиск, под которым зарыта капсула времени, а на нем выгравирована точная дата высадки. Мы все помним ее наизусть, у нас пока мало памятных дат.

А прилет каждого корабля - событие. Посылки, письма, оборудование, новые люди. Этот раз мы ждали особенно.

Тарана неплохая планета, подходит для жизни по многим показателям, но случаются здесь страшные грозы. Из-за них начинаются оползни, и дороги все время приходится восстанавливать.

На последнем собрании мэр Айзекс сказал, что попросил помощи, потому что мы уже не справляемся теми силами, что у нас есть. Пусть пришлют хоть что-то. Мы согласились. Очень неприятно постоянно чинить одни и те же места, не продвигаясь вперед.

Итак, мы все стояли перед посадочной площадкой, смотрели на открытый грузовой отсек и ждали. Из отсека медленно выдвигался на воздушной платформе огромный контейнер. Сопровождающий подал мэру письмо и спросил:

- Здесь распаковываем?

- Да, начинайте, - махнул рукой мэр, а сам принялся читать нам вслух письмо. - “Поселку Нью-Кимры. Получили ваш запрос, сочувствуем. Ребята, помогаем, чем можем, у самих оборудования маловато. Ваш запрос передали дальше, а пока держите то, что нашлось на станции в запасниках. Это ремонтный робот. Модель устаревшая, но надежная. Для тонкой работы не подходит, но он может выдержать небольшой метеоритный дождь, если вдруг что, тьфу-тьфу-тьфу, конечно. С приветом, капитан станции РУМ-76, А. Сонора”.

Последние слова совпали с грохотом падающих стенок контейнера. Перед нами возник новый робот.

- Я таких только в энциклопедии видел, - насмешливо сказал начальник вычислительного центра Гауб. - В разделе “Механизмы древности”. Где-то рядом с Архимедом.

Гауб всегда иронизировал, но робот и правда выглядел старым. Он был весь в заплатах, на корпусе остались следы сварки, вмятины, царапины. Торжественное настроение в нашей толпе несколько поутихло.

- Он приехал помочь, да, папа? - спросил восьмилетний Майкл Казински. Его отец как раз занимался прокладкой дорог. - Он такой большой!

В его голосе звучало восхищение, и мы всем поселком присмотрелись еще раз. Да, а что мы хотели, обтекаемый робот-пылесос? Этот будет расшвыривать валуны одной левой, сдержит все оползни грудью, ну или что там у него.

- Похож на рыцаря, правда, профессор? - не унимался Майкл.

Профессор Волкофф, один из старейших жителей поселка (это его бумажку вытянули, когда выбирали название) кашлянул.

- Что-то есть, - согласился он. - Рыцари - это такие старинные воины, все закованные в железо, если кто забыл, были на Старой Земле. Будет работать без страха и упрека. Как вам такое, Гауб?

Гауб любил пожаловаться - и на невыносимые условия работы, и на слишком горячий кофе в автомате, - так что в толпе раздались смешки.

- Еще один дуболом, - сказал Гауб. - Что же, они тоже нужны.

Мало кто здесь был со Старой Земли, рыцарей даже в школе не проходили. К профессору бегали послушать разные истории Майкл Казински и его товарищи, старшим было не до того. Но имя прижилось.

- Где сегодня Рыцарь?

- В горах на Третьей объездной.

- Рыцаря забрали к Восточной сторожке, надо раскидать пару завалов.

- Рыцарь укрепил дорогу, можно ехать. На день раньше, чем мы рассчитывали!

Дети рисовали его на уроках в школе. Вечером, дома, мы прислушивались, как он возвращается. В нерабочее время Рыцарь обычно сам отключался в энергосберегающий режим, но иногда шел чинить что-то в поселке. О его приключениях писали в местной газете.

Всё было хорошо, пока он не своротил линию электропередачи, и дальние сторожки на несколько часов остались без света. Мы собрались на совещание.

- Но починили всё так быстро тоже благодаря ему, - сказал мэр.

- Парадокс, - согласился профессор Волкофф.

- Просто за некоторыми механизмами стоит получше следить, - язвительно заметил Гауб.

- Да, в этом проблема, - Симон Казински, отец Майкла, больше всех занимался Рыцарем. - Как ни крути, он - устарелая модель. И дело не в оснащении, а во внутреннем содержании, так сказать. Ему бы научиться предусматривать побольше вариантов развития событий…

- Ну так загрузите ему богатый внутренний мир, - медовым голосом посоветовал Гауб.

- Гауб, вы гений! - вскочил профессор. Гауб моргнул. - Его надо подключить к Элис!

- Ни за что! - теперь вскочил Гауб. - Элис - не тупой механизм, это тонкие материи, я настраиваю ее каждый день, а вы…

- Но вы же сами предложили, - профессор развел руками. Это было уже не остановить, всем остальным идея тоже понравилась.

ЭЛИС - название главного компьютера в вычислительном центре Гауба. Компьютер просто огромный, занимает ангар. Способен рассчитать всё, что угодно, найти ответы на любые вопросы. Профессор говорит, что Элис стала больше, чем просто компьютер, с тех пор как мы начали называть ее по имени, а не по аббревиатуре.

Гауб недовольно пустил Рыцаря в ангар, подключил его, забил запрос для Элис, час спустя сообщил, что всё, что нужно для функционирования таких примитивных механизмов, было сделано, можно покинуть помещение. На экране Элис проносились строчки голубоватых значков, Рыцарь медленно двинулся прочь.

Он и правда стал работать еще лучше. Понимал дополнительные команды, специфику местности, сам начал просчитывать последствия. Казински нарадоваться не мог.

Через неделю, вечером, взбешенный Гауб прибежал домой к Казински и потребовал убрать Рыцаря от ангара с Элис.

- Ходит там кругами, что ему нужно?!

- Может, обновление?

- И что, пускать его в любое время? Центр закрыт!

У нас мало где запирали дверь на ночь, но Гауб был стоек в этом вопросе.

- Да впустите, я с ними посижу, - Казински засунул в карман пару бутербродов, с ним увязался Майкл, и так они все вместе пошли.

На следующий день Майкл рассказал об этом профессору Волкоффу. Тот сказал только:

- Похоже, наш рыцарь нашел себе прекрасную даму.

Гауб возмущался. Размахивал руками. Клялся уехать с Тараны. Поставил дополнительный замок на центр. Как-то ночью Рыцарь этот замок просто не заметил и открыл дверь, нажав на нее посильнее.

- Я не понимаю, - сказал профессор. - Почему вас, Гауб, так беспокоят отношения между нашим оборудованием?

- Элис - не просто оборудование!

- Так и Рыцарь - не обычный робот. Мы их любим, Гауб. Ладно, вы беспокоитесь только об Элис. Но ей-Богу, превращать наши Нью-Кимры в Верону необязательно.

- Не успеваю за вашей мыслью, - буркнул Гауб. - Кстати, всегда хотел спросить: что за место эти Кимры?

- Город. Тихий, красивый. Меня туда отправляли к бабушке на лето. Раз уж я остался здесь, закончить жизнь тоже хотелось бы в Кимрах.

- Профессор, с вами не поймешь, всерьез вы, или шутите.

- Да если бы я сам понимал. Хотите кофе, зерновой? То-то же. Сейчас будем пить. Рыцарь ремонтирует дороги в горах, вернется не скоро, вы как раз и успокоитесь.

Но еще до возвращения Рыцаря началась гроза. Поселок построили в хорошем месте, на возвышенности, обычно повышение уровня воды ничем не угрожало. Но тут дождь не прекращался несколько дней. Пошли оползни. Прекратилось сообщение со всеми группами вне поселка. Мы перетащили самые ценные вещи на крыши и перебрались в здание ратуши. Оно было самым высоким, и все припасы хранились тоже там.

Одна грязевая насыпь, образовавшись, неудачно перенаправила водные потоки, и теперь они подмывали сторону, на которой стоял вычислительный центр. Конечно, мы все вышли на работы, но никто не знал, надолго ли помогут наши укрепления. Элис и остальное оборудование пришлось отключить. Транспортировать их куда-то при такой погоде вручную было невозможно, а платформ для перевозки в поселке не было.

- Можно размонтировать, - сказал потухшим голосом Гауб. - Часть информации скорее всего пропадёт, но это лучше, чем потерять всё. Тут, правда, всё так переплетено. Ох, если бы можно было просто перенести здание!

Горе его было неподдельным. Мэр Айзекс потряс его за плечо.

- Начинайте работу, Гауб. Мы не знаем, сколько у нас времени.

Спасение Элис немного отвлекало от остальных мыслей: как там дела у наших групп? что, если вода начнет затапливать поселок? пора ли посылать сигнал бедствия? Дети то и дело бегали к метеорологам, измеряющим уровень воды. Вода прибывала.

Первым его увидел Майкл Казински. Никто сначала не поверил, но он клялся, что на горизонте движется какая-то точка. Профессор достал бинокль и полез на крышу дома.

- Похоже, это Рыцарь! - объявил он.

- Он заржавеет прежде, чем доберется сюда, - сказал Гауб. Враждебности в его голосе не было, только усталость.

- Он же космический! - возразил Майкл Казински.

Как потом рассказал Казински-старший, группа ремонтников осталась пережидать дождь в одной из сторожек. Тесно, но не мокро, да и еды хватает. Рыцаря оставили снаружи, как следует укрыли брезентом и ветками. Однажды утром его просто не было на месте. Никаких команд ему не отдавали. Это был тот же день, когда в вычислительном центре всё отключили.

Рыцарь приближался, а мы старались высчитать, когда он до нас доберется. В какой-то момент он пропал из виду.

- Пошел в обход, - объяснил профессор. - напрямую он бы с головой ушел под воду.

В центре дела шли неважно, так как при попытке снять системные блоки он начал сползать вниз.

- Ничего не трогайте! - закричал Гауб. - Все вон!

Мы вышли, а он остался внутри.

- Гауб, это несерьезно! - кричал мэр, встав у двери. - Выходите! Еще не всё потеряно!

- Я уйду, как капитан со своим кораблем! - кричал в ответ Гауб. - Не останавливайте меня!

В этом было что-то героическое, но теперь мы все толпились вокруг центра, а дождь не прекращался, и столько еще надо было делать.

Центр снова чуть шевельнулся, и мы разом вздохнули. Но тут он поехал в обратную сторону - вверх по склону.

- Стоять! - мэр прокричал это так, что мы сразу замерли. - Джек, Марк, посмотрите, остальные - страхуйте!

Двое обошли центр с относительно безопасной стороны и быстро вернулись.

- Это Рыцарь! Он его держит!

Центр двинулся еще выше. Из его дверей выскочил Гауб.

- Рыцарь пришел! Да помогите же ему! Накройте чем-нибудь, чтобы не заржавел. Дайте, я сам!

Дождь шел еще два дня, потом прекратился. Всё это время Рыцарь не давал вычислительному центру сдвинуться с места. Гауб, казалось, вообще не спал. Он либо бегал вокруг Рыцаря, проверяя, как он, либо суетился внутри центра.

Потом вернулись все наши группы. Центр удалось передвинуть ближе к площади. Рыцарь перестал его страховать, послушно ходил расчищать завалы, чинить дороги. Но каждый вечер возвращался и смотрел на темное здание. Обычно оттуда выходил Гауб, вздыхал, и они вместе отправлялись на отдых, каждый в свою сторону.

Понадобилось два грузовых рейса, чтобы восстановить все наши коммуникации. Запустили и вычислительный центр. Гордый Гауб щелкнул выключателем, и здание начало светиться изнутри, все ярче и ярче.

- И нечего тут слоняться по ночам! - ворчливо сказал он замершему на своем обычном месте Рыцарю. - Завтра наговоритесь. А замки я поменял.

Он неловко похлопал Рыцаря по стальному боку - докуда смог дотянуться. И каждый из них двинулся уже привычной дорогой.

Ночью кое-то слышал осторожные, но все равно громкие шаги, а утром мы проснулись от вопля Гауба. Жизнь вошла в свое русло.

Кто-то посторонний

— Я хочу, чтобы его не было на фотографии, — женщина постучала аккуратным ногтем по снимку.

— Мадам, я детектив, а не ретушер, — вежливо ответил Альберт Монше, — к тому же, на пенсии.

— Подождите, прошу вас, вы сейчас поймете. Еще кофе?

Отказывать даме, которая попросила о встрече через старых друзей, было неприлично. К тому же, он был свободен весь день, себя не обманешь. Все важные дела, которые ему могли бы поручить, вдруг уплыли этой осенью как сухие листья по реке. По правде говоря, детектив Монше был очень рад этому приглашению и нелепому запросу.

— Я начну издалека, со школы, — мадам Элизе Арсан было за шестьдесят. Они сидели на маленькой террасе ее немаленького дома, любовались видом на реку. Над рекой иногда пролетали катера-гравитоны. Они не касались воды, и оттого казались бесшумными.

Элиза стоит в школьном дворе, подставив лицо солнцу. Весна. Младшие классы носятся, визжат. Можно снисходительно улыбнуться в их сторону. А она после школы пойдет в гости к Эжени, и они будут краситься и смотреть модные журналы, и сплетничать.

На нее налетает Мадлен, хватает за обе руки.

— Не оборачивайся, — хихикает она. — Твой поклонник опять здесь.

Элиза мрачнеет. Вот, было же хорошо, и он снова всё испортил. Мадлен пока смешно из-за мальчишки, но потом могут начать смеяться уже над самой Элизой. Школа - такое место.

— Пойдем отсюда, — говорит она подруге. Они уходят, держась за руки. Элиза не оборачивается, и так знает, что она увидит.

— Он был на два года меня младше, понимаете? Катастрофа. Везде ходил хвостом, в школе встанет на перемене у стенки и смотрит, — мадам Арсан поправила седую прическу. Похожа на маркизу в парике, подумал Меншо. — Я была глупой и самолюбивой, меня это злило.

—Как его звали?

—Не помню. И никто не помнит, знайте. Вы не первый детектив, с которым я разговариваю. Ради меня подняли школьные архивы, просмотрели с лупами и компьютерами все выпускные фотографии школы — и ничего не нашли. Никого, его там нет.

— А здесь, значит, есть.

Это семейная фотография. В центре сидит на лавочке насупленный старик.

— Дедушка, — с нежностью сказала мадам Арсан. — Он часто ворчал: зачем мы сюда поехали, трава сырая, ветер холодный. Но он очень нас любил, и мы его тоже.

Патриарха окружает семья: трое взрослых, четверо детей.

— Вот отец и мама, это дядя Венсан. Моя кузина, Жанна, с котом, она до сих пор обожает животных. Мои брат с сестрой, — палец скользил по фото, уперся в высокую светловолосую девочку с краю, — я. А теперь смотрите внимательно.

Меншо моргает и понимает, что на фотографии появился еще один персонаж. Как его можно было не заметить? Наполовину спрятанный за деревом мальчик в клетчатом черно-белом пуловере. Лица не разглядеть, только оттопыренное ухо и зачесанные набок волосы.

— Клянусь вам, раньше его не было. На той прогулке была только семья. Это наша последняя общая фотография, дедушка скоро умер. И теперь я на нее смотреть не могу, и мои родные тоже, у них случилось то же самое. Вы, кажется, хотите курить?

— Бросаю, — мрачно сообщил Меншо, — мадам хороший наблюдатель.

— Мой второй муж бросал курить четыре раза. Каждый был просто невыносимым. На пятый я сама его бросила. Месье Меншо, я хочу знать, в своем ли я уме.

“Хочу, чтобы его не было на фотографии”, “хочу знать, в своем ли я уме” - мадам в запросах не стеснялась.

— Я все еще имею голос в делах семейной компании. Но мой старший сын считает, что мне пора на покой. Обычная история, — она сухо усмехнулась. — Я прекрасно смогу жить и без всего этого, но мне нужны ответы — кто это сделал? Зачем?

Меншо проверял всё, что ему говорили. Он пообщался с детективом, которого мадам Арсан нанимала до него. Детектив закрыл практику и уехал в Тибет. Меншо он позвонил из какого-то маленького ресторана в Лхасе.

— Вам повезло, что ваше сообщение передали сегодня! — хрипы в телефонной трубке перемежались завываниями ветра. Меншо с досадой подумал, что в век цифровых технологий должно быть не так уж сложно проложить одну нормально работающую телефонную линию до Парижа. — Дело Арсан я помню, я ведь здесь из-за него!

— Как так?

— Это чудо, знак! Я проверил все вероятности, осталась только одна. Сверхъестественное.

— Думаете, призрак?

— Может быть! Или инопланетянин. Он что-то пытался сказать, а мы не поняли. Я должен решить это дело.

— Почему Тибет? — Меншо уже понял, что здесь искать нечего, но любопытство все равно осталось.

— Колыбель цивилизаций! — бодро сообщил детектив. — Лама-то должен в таких делах разбираться. Я завтра ухожу в горы искать ответы, это займет пару недель, не больше, потом вернусь и сразу вам расскажу!

Предыдущий детектив никуда не уехал.

— Я сразу заказал экспертизу, — рассказал он Меншо за встречей в кафе. — Никаких следов изменений. Как будто он всегда там был, за деревом. Я было подумал, что мадам слегка с причудами, но тут появились ее родственники, размахивая такими же фотографиями. Не могли же они все разом сойти с ума?

— Вряд ли, — согласился Меншо.

— Ну, про школьные списки вы уже знаете, документы я мадам оставил. Я пробовал составить его портрет — как он должен выглядеть сейчас, но на фото слишком мало деталей.

Фоторобот Меншо тоже видел. Пожилой, даже старый, мужчина без особых примет. У таких изображений не было шансов даже в годы его работы в полиции тридцать лет назад.

— А сами вы что думаете? — спросил Меншо.

Детектив выразительно пожал плечами.

— Афера. Но для меня, увы, слишком сложная. Я порекомендовал мадам найти адвокатов и быть готовой ко всему.

Не всякие принцессы, ожидающие дракона, юны и прекрасны. Иногда у них седые, аккуратно уложенные локоны и дом с видом на осеннюю реку вместо замка.

— Ну, дед, ты и спросил, — внук, как и положено, был непочтителен и чуть заинтересован, но ни за что свой интерес не показывал. — Это же фантастика.

—То есть, космические корабли — не фантастика, а коррекция воспоминаний — вполне.

— Корабль ты можешь потрогать, хочешь, завтра поедем? До Африки совсем недолго новым рейсом. А вторжение в воспоминания уголовно наказуемо с 2035 года, — Ксавье был неплохим юристом, — и вообще это направление признано бесперспективным.

Невестка помогла больше.

— У нас рядом есть книжная лавочка, - Ивонн знала всё про самые странные места. — Там в витрине стоит книга “Память. Как мы изменяем нашу реальность”. Тонкая такая, видно, особо не поизменяешь.

— Ты прелесть, — поблагодарил ее Меншо.

Автор работал в издательстве на окраине.

— Теория себя не оправдала, — объяснил он Меншо. — Я писал о том, что если наша память искажает воспоминания в мозгу, то почему бы ей не поступить так и с предметами в реальности? Мы уверены, что чашка в буфете у тети Женевьев была красной, в белый горошек, и она становится этого цвета, хотя изначально была синей в полоску. Я даже прибор для фокусирования собрал, но он не сработал ни разу, а попыток было много.

— И где ваш прибор сейчас?

— У дедушки. Где-то на чердаке.

“Что-то многовато стариков для одного расследования”, подумал Меншо, подъезжая к неприметному дому в пригороде. С другой стороны, каждый новый возраст точно открывает тебе новый слой мира в уже существующем. Прежде всего замечаешь, сколько вокруг людей твоего возраста, чем они занимаются, иногда это сулит удивительные открытия.

— Патрик всегда изобретал, — о внуке хозяин дома говорил с удовольствием, — с детства. То телефон только для друзей, остальные не должны были ничего слышать. То предсказатель верных ответов в контрольных. Но чего-то не хватало. Надеюсь, в этом издательстве ему нравится. Они печатают таких же… людей, которые сильно во что-нибудь верят.

Меншо рассматривал обстановку. Стандартная, довольно простая, без салфеточек и ковриков. Книжные полки разве что выбивались и буйно цветущий садик за окном. Вид из окна был на сад и в основном на глухую каменную стену соседнего дома.

— А вы верили в его изобретения, месье Деспен?

— Конечно! Я его поддерживаю. Дочь с зятем таким не интересуются, у них своя ферма в Эльзасе.

—Патрик рассказал об одном своем проекте — изменение памяти. Не вспомните, как это должно было работать?

— Я показать могу, - Деспен снял с книжной полки рамку, внутри которой крепились какие-то стеклянные шары и игральные кости. — Патрик говорил, надо набрать определенную последовательность, как-то их все повернуть. Но он так и не нашел нужную.

— А вы?

— Куда мне, — он рассмеялся, махнул рукой. Мужчина без особых примет. — Так, подержал пару раз. Знаете, меня эта штука скорее успокаивала. Думал о чем-то, крутил ее, так вышло.

— А когда вы подумали о мадам Элизе Арсан?

— Мадам Арсан? — он действительно задумался. - Наверное, несколько месяцев назад. С ней все в порядке?

— Да, продолжайте, пожалуйста.

— Тут нечего рассказывать. Мы познакомились на выставке флористических фотографий. Я люблю по ним ходить, сейчас говорят, это устарело, а мне нравится. Ну и мы вроде как даже поговорили чуть-чуть. Очень интересная женщина, столько видела. Была так любезна, хотя если бы не выставка мы бы, наверное, вообще никогда не пересеклись.

— И вы подумали…

— Дома я подумал… не помню даже. Кажется, просто о том, как бы это было, если бы мы по-настоящему были знакомы. Учились вместе, например. Тогда могли бы созваниваться и говорить о тех же выставках, как у кого дела… Мадам Арсан, у нее все хорошо? Вы же не хотите сказать, что эта штука…

— Именно это и хочу сказать, - вздохнул Меншо.

— Как неудобно вышло, — всё повторял Деспен в дороге. К груди он прижимал букет последних осенних роз — мелких, но крепких, сам срезал в саду перед отъездом. — Бедная мадам!

— Ничего, — успокаивал его Меншо, — она хотела объяснений, и вот вы — настоящее живое объяснение. Заставили заработать изобретение внука, и поселили себя в памяти мадам — и даже на фотографии!

— А штуковину вы не отдадите?

— Ни за что. Утилизирую сразу как только довезу вас.

Меншо посидел в машине, наблюдая, как Деспен переминается на крыльце, как седая женщина его слушает и наконец приглашает внутрь. Завел машину и не спеша поехал домой. Опасная штуковина мирно лежала на заднем сидении. Молоток, решил Меншо, определенно молоток, а потом покидать остатки в реку.

Через год он получил открытку от мадам Арсан. Они с Деспеном ездили любоваться флорой Малайзии. Меншо аккуратно приложил ее к остальным посланиям из разных частей света. Семья мадам Арсан сочла историю очень романтичной, хотя и несколько фраппирующей. Патрику было не до осуждения или одобрения дедушки — он редактировал книгу “Тибет — колыбель цивилизаций” об уникальном эзотерическом опыте отважного исследователя, досконально изучившего страну за несколько месяцев.

Ночная редакция

Матиаса вызвал главный редактор и сказал, что срочно нужна его помощь.

— В ночную редакцию нужен еще один человек на дежурство на эту неделю. Выйди, а?

— Я же засыпаю в десять вечера всегда, не разбудишь!

— Это ненадолго, - успокоил его главред, - у Линдта прихватило спину, отлежится, и ты к нам вернешься.

— Они точно не справятся?

— Ну там же всегда трое работало, - как-то невпопад ответил главред, и отвлекся на Мицль из сельского хозяйства, она пришла жаловаться, что ее статью про невиданные надои коров со склонов горы Кифхойзер никак не поставят в номер.

Матиас как-то не интересовался до этого ночной редакцией. "Вестник Кирштраума” был второй городской газетой. Редакция первой городской газеты “Кирштраум каждый день” находилась напротив, по ту сторону площади. Конкуренция была самая настоящая, хоть и не очень масштабная. В Кирштрауме или рядом с ним всегда что-то случалось. То призрак древнеримского центуриона на территории курорта с соляными ваннами, то прятавшиеся в руинах замка почти тысячелетней давности грабители с неизвестной гравюрой Дюрера. Не говоря уже о двух живописных долинах, где то пропадали туристы, то находились древние клады и захоронения. Знай, собирай новости.

Ханнелоре из ночной редакции встретила его так, будто они были давно знакомы.

— Сядешь на заявки? — спросила она. — Там ничего особенного, разобрать письма, посмотреть, вдруг что-то стоящее есть.

Матиас пожал плечами, взял картонную коробку, полную писем, и сел за стол в углу.

— Ох, фонарь! - Ханнелоре вскочила и убежала куда-то.

— Какой фонарь? - спросил Матиас.

Дитер, второй сотрудник ночной, махнул в сторону.

— С началом работы положено зажигать фонарь над дверью, чтобы все видели — мы работаем.

Кирштраум ночью спит, Матиас был в этом уверен. С улицы загромыхал трамвай, за окном просыпался сноп искр.

— Последний, — сказал Дитер.

Матиас подошел к окну. Здесь узкая улица делала крутой поворот, так что вровень с его взглядом проплыла мимо сложная трамвайная жизнь: пара дремлющих пенсионеров, парень в наушниках, четыре садовых гнома, которые сидели прямо друг за другом и болтали ногами…

Матиас мотнул головой. Гномы все еще были внутри трамвая, но не шевелились. Показалось.

Он вернулся к столу и начал перебирать письма.

— Ханнелоре, — сказал он какое-то время спустя. — Тут, похоже, одни городские сумасшедшие.

— Почему?

— Везде, где пишут про мэра, называют его “господин Гассель”. А нашего зовут Вернер, я у него позавчера интервью брал про замену фонтана у ратуши, вроде ничего не изменилось с тех пор.

— Нет, конечно, — рассеянно ответила Ханнелоре. — Просто Гассель — ночной мэр, ему пишут по ночным делам.

— Жалуются, наверное, — хмыкнул Дитрих. — Он же парадное шествие с факелами запретил.

— Кому?

— Рыцарям.

Матиас решил дальше не спрашивать, а разобраться сам. Журналист он, или нет?

Жалоб, и правда, было много. Жаловались, что горгулья в Винном переулке плохо выполняет свои обязанности, не следит за водостоком. Что какой-то Винц назло какому-то Минцу ловит все запахи из булочной рядом, а как работать без запаха свежего хлеба? Матушка Трудль запаздывала с ежевичным вареньем и джемом из волчьей ягоды, потому что пойди найди хорошую ягоду с этими пестицидами, а у нее заказы по всей Тюрингии, и кое-кому должно быть стыдно позволять своим фамилиарам поедать всё, что им попадается. На запрет шествия с факелами было аж четыре жалобы, написанные трудночитаемым готическим почерком. Подписи под этими жалобами занимали несколько строк, такие длинные были имена.

— Но ведь последний Вульфреттер умер еще до Тридцатилетней войны! — не удержался Матиас.

— Ну да, это от его статуи, наверное. Но что же ей теперь, в шествии не участвовать? — Ханнелоре потянулась. — Слушай, напишешь про мэра? А мы остальное раскидаем, еще наш корреспондент скоро придёт, будет что-то интересное.

— Да я только что про него узнал! Надо же как-то оценить его действия.

— Вот и оценишь. Я пока кофе сварю.

Матиас с удивлением увидел, что большие настенные часы показывают без пяти минут полночь. Странно, но спать не хотелось.

Он сделал краткий обзор истории шествий, в том числе цеховых, коснулся свободы выбора каждого гражданина Германии, в том числе и… тут он задумался, но потом написал “обладающих многолетним опытом и лично наблюдавших формирование многих славных обычаев”. Порассуждал о законе о тишине и закончил утверждением “редакция надеется, что все стороны смогут прийти к решению, которое позволит сохранить еще одну прекрасную традицию, но не потревожить ночной покой, гарантированный нам Конституцией”. Отправил статью Ханнелоре по почте на соседний стол и прикрыл глаза на минуту.

Очнулся он, потому что рука сильно затекла. Часы показывали ровно пять утра.

— Мы решили тебя не будить, — сказал Дитрих. — Всё равно ничего интересного не было.

Пахло свежей травой и земляникой. На столе у Матиаса стояла бумажная тарелка, прикрытая салфеткой. Он снял салфетку и посмотрел на кусок пирога.

— Свежий совсем, угощайся. Яблочный, это наша художница всем принесла.

— А почему не фотограф?

— Посмотри, — Дитер перекинул ему номер газеты. — Тоже свежий. У нас много чего происходит, что не сфотографируешь, вот она и рисует.

Матиас прочитал заметку о потерявшемся речном тельце, которого переправили сегодня ночью в Аахен, полюбовался на рисунок, где смущенного тельца тащили в перевозку. Потом задумчиво съел пирог.

— Очень вкусный.

— Она сказала, там душистый перец и что-то еще.

— А завтра она придет?

— Конечно. Так, ты пока можешь домой идти, досыпай, мы тоже заканчиваем уже. До вечера!

— До вечера! — отозвался Матиас.

На второй вечер перед работой он специально выпил кофе покрепче, так что с новой порцией писем разобрался за час.

Был ответ матушке Трудль от анонима: фамилиарам тоже витамины нужны, и едят они крохи, а если кто и роняет авторитет Кирштраумовского ежевичного варенья, то это сама жалобщица. Меньше консервантов надо туда класть, вот. Благодарность из Винного переулка: водосток заработал. Письмо на трех листах, напечатанное готическим шрифтом.

— Это фон Брайтхоф, один из тех, кто за старые традиции, — определил Дитер, — любит вступать в полемику.

Матиас принялся за чтение, изредка справляясь в словаре о некоторых словах странного написания.

— Вот казуист! — пробормотал он. — Тут ссылка на Кодекс 1654 года, как ему отвечать?

— Это будет эпическая битва, — мечтательно сказала Ханнелоре. — Можем выделить тебе колонку для переписки, или две. Ну или брось, поскрипит и забудет.

— А он — кто? Статуя, призрак?

— Дом. “У черной руки” знаешь?

— Старейшая пивная? Конечно!

— Когда этот фон Брайтхоф скончался в тысяча семьсот… каком-то, не помню, надо в архиве уточнить, то почему-то дух его решил вселиться именно в этот дом. Наверное, много времени проводил, пока был живой.

— А как он пишет?

— Ну там теперь компьютер есть, принтер. Он всё сам набирает, отправляет на печать, а хозяева пересылают, куда надо.

Матиас задумался. Оставить, как есть? Нет уж! Когда у него еще будет шанс подискутировать с целым домом и при этом никто не будет считать, что сам он сошел с ума.

— Давай пока одну колонку, — сказал он Ханнелоре. Та показала большой палец.

Зазвонил телефон, трубку взял Дитер.

— У Кернбергских гномов опять проблемы, — сообщил он. — Бастуют.

— Подождите, “Кернбергские гномы” — это же детский сад! У меня племянник туда ходит.

— Это днем детский сад. Матиас, сам и сходи туда, заодно разберешься.

Дошел он пешком, за пять минут. у низкого заборчика, увешанного флажками, уже стояла полицейская машина. Двое полицейских сидели внутри и ели булочки с колбасой. Этих Матиас не знал.

— Вы тоже из ночной смены? — спросил он.

— Точно. А ты кто такой?

— Журналист, “Вестник Кирштраума”, — тут его поразила страшная мысль. — Из “Кирштраум каждый день” кто-то был?

— Пока не было.

— А можно к ним? — Матиаса уже захватил профессиональный азарт.

— Под твою ответственность.

За калиткой было темно. Матиас осторожно пошел по мощеной дорожке, памятуя, что там вечно оставались неубранными совочки, грабельки, машинки.

— Я хочу поговорить! — сказал он, на всякий случай подняв руки.

— Это о чем? — послышалось из темноты.

— О вашей ситуации. Я из газеты, если успеем, сегодня же всю вашу историю напечатаем.

Послышался шум, из кустов вышли садовые гномы, вооруженные грабельками. Почему-то мило это не выглядело.

— Ты здешний? — спросил гном в красном колпачке.

— Из Кирштраума. А сюда мой племянник ходит, ему три года.

— Это не тот, который любит палкой по всему лупить?

— Нет, Каспар спокойный.

— Ага, они все спокойные, пока палку в руки не возьмут, — буркнул гном в зеленом колпаке. — Откуда что сразу берется.

Гном поймал взгляд Матиаса и отвел за спину руку с пластмассовым совочком.

— Ты пойми, — втолковывал ему главный гном (в красном колпаке) несколько минут спустя. — Нас на этой улице больше всего, вот мы и самоорганизовались, потом остальные подтянулись. У садовых гномов знаешь, какая трудная жизнь? И нужно еще позаботиться о тех, кто совсем в негодность пришел.

Матиас записывал.

— А мэр слушать не хочет. Мы ему уже и письмо с камешком в окно кидали, и внутрь хотели пролезть, в кабинет, так там волшебная защита.

— Какая?

— Секретарша. Хочешь пройти — она выдает бланк на пятьдесят восемь вопросов, а потом еще требует справки с большими синими печатями. А где мы печать возьмем, у нас даже карманы ненастоящие?

— А ваши сородичи, ну те, которые (Матиас хотел сказать “настоящие”, но вовремя прикусил язык) в горах? Они не помогут?

Поднялся шум, из которого стало ясно, что гномы в горах задаются, задирают нос, гордые такие, что не лезь.

— Тогда — профсоюз, — сказал Матиас. Он наскоро объяснил, как это работает, потом один старенький гном в фиолетовом колпаке вспомнил, что его хозяин давным-давно преподавал теорию марксизма, и разговор пошел уже с научными терминами. Матиас, от греха подальше, распрощался, обещал еще зайти на неделе.

На улице какой-то невысокий человек в костюме-тройке и с пышными усами размахивал руками, убеждая в чем-то полицейских.

— Господин мэр, — отвечал старший. — Как мы их арестуем, их еще поймать надо, а они, заразы мелкие, разбегаются. А если мы днем пойдем по домам, то как каждому владельцу объяснять, почему мы его статую гнома уносим?

Ночной мэр поник, усы его обвисли. Надо было срочно действовать, так как Матиас углядел нового персонажа на улице, и по законам жанра это не мог быть кто-то иной, как его соперник из другой ночной редакции.

— Господин мэр, — подбежал Матиас. — Газета “Вестник Кирштраума”. Вы бы не могли дать комментарий о сложившейся ситуации, а также о скором образовании профсоюза садовых гномов?

— С одной стороны, это переведет наши отношения на новый уровень, — мэр огладил усы рукой. — С другой же…

Тут он задумался и видимо представил себе весь масштаб изменений. Лицо его изменилось, лоб нахмурился. Сейчас он очень напоминал своего дневного коллегу, хотя мэр Вернер предпочитал толстовки и всегда был гладко выбрит.

— Спасибо, господин мэр, — вежливо сказал Матиас и отправился в редакцию.

Там он засел за репортаж.

— Я их только не сфотографировал, не до того было, — пожаловался он Дитеру.

— Ничего, вот Лиза придет, нарисует.

Он снова не заметил, как уснул. И снова на столе стояла тарелка с салфеткой.

— Сегодня абрикосовый, — сказал Дитер. — И гномов она нарисовала, полюбуйся.

— Очень похоже, — сказал Матиас, рассматривая новый выпуск. — Слушай, а почему я эти номера никогда не видел?

— Их полгорода не видит, потому что им не нужно.

— И почему Лиза так рано уходит? Я спасибо хотел сказать.

— Ну… наверное, дела, — ответил Дитер и отвлекся на какую-то корректуру.

Дома его разбудил звонок.

— Приезжай в редакцию, — сказал главред. — У тебя срочная командировка. Если есть рубашка — надень.

Ехать надо было куда-то к горе Кифхойзер, освещать состязание. В сельской местности всегда так. То у кого самый круглый сыр, то чья корова самая довольная, ну и прочее.

— Это от какой редакции? — спросил Матиас, расписываясь в получении проездных.

— От ночной, конечно.

— Тогда давайте художника, — потребовал он. — Что я там сфотографирую?

— Она своим ходом доберется, не переживай.

— Кстати, а я как?

Главред вздохнул.

— Мой зять тебя подбросит до перекрестка за городом, там сядешь на первую телегу — только на нее, запомни! И расплатишься вот этим.

Он передал Матиасу мешочек — в такие его мама клала лаванду, чтобы убрать к зимним вещам. Мешочек был тяжелым, внутри что-то звенело.

— Специфика, — пожал плечами главред. — Иди давай, машина ждет.

Через час Матиас ехал на скрипучей телеге под нависавшими еловыми ветками. Чернобородый возница молча взял деньги, также молча кивнул, что можно садиться. Было жарко, хоть и время к вечеру, пахло смолой. Матиас боролся со сном, потом решил, что за городом от него толку чуть, не бросят же на полдороге, и заснул.

Проснулся у входа в пещеру, освещенного факелами. Возница махнул рукой, указывая направление. Матиас поправил загнувшийся воротничок рубашки, пригладил взлохмаченные волосы и шагнул внутрь.

По пути он нагонял тех, кто вышел раньше. Обычных людей, по виду фермеров, нескольких гномов (те были гораздо крупнее городских собратьев), каких-то созданий, к которым не хотелось приглядываться.

— Вы тоже на состязание? — спросил у него один из мужчин, почему-то с недоумением.

— Да. Только я освещаю, для газеты.

— Понятно, — казалось, его собеседнику стало легче.

— Простите, а состязаются — в чем? Я уехал срочно, не успел узнать.

— На самую длинную бороду, конечно.

Матиас присмотрелся. У его собеседника была очень широкая светлая борода, закрывавшая полгруди.

— На самую длинную я и не суюсь, там свои чемпионы. Зато, может, за самую ухоженную наградят.

Матиас вполуха слушал рассказ о правилах ухода за бородой, а сам осматривался. И правда — все вокруг, кроме него, были с бородами всевозможных цветов и форм. Заплетенные в косички, украшенные ленточками и подвесками, обвитые вокруг пояса, у кого-то внутри приютилось целое птичье гнездо.

— Лесному народу легче, конечно, но мы с ними в разных категориях соревнуемся.

— А чемпионы есть?

На Матиаса посмотрели как на не очень умного человека.

— Конечно. Не зря же здесь всё происходит.

Он вспомнил название горы и мысленно хлопнул себя по лбу.

Путь окончился в большом подземном зале, где была уже целая толпа. Матиас понаблюдал за оценкой самой крепкой бороды у гномов — те поднимали привязанные гири и наковальни. Взял интервью у победителя, заодно спросил, что он думает о садовых гномах и профсоюзе. “Ну, они хлипкие, конечно, — прогудел победитель, задумчиво раскручивая и снова скручивая в руках железный прут. — Но тоже свои. Молодцы, за права надо бороться!”.

Его случайный знакомый взял второе место в состязании за самую ухоженную бороду.

— Бесполезно, — прокомментировал он. — Первое-то у папаши. Хорошо еще, дедушка в этом году не участвует.

Но вот все засуетились.

— Главное соревнование этой ночи — у кого самая длинная борода! — объявил распорядитель и щелкнул клювом.

Вперед вышли несколько фигур с помощниками. Помощники осторожно разматывали бороды, укладывали их на пол.

Задняя стена пещеры разъехалась и Матиас увидел каменный трон, на котором дремал, опершись на руку, мужчина в рыцарских доспехах и короне. Его рыжая борода спускалась вниз и несколько раз обвивала трон, так что мужчина словно сидел по колено в рыжем пушистом мху. Несколько гномов поднялись к трону.

— Посторонись, ничего не видно! — услышал Матиас сердитый шепот. Мимо него протиснулась невысокая девушка с блокнотом и принялась зарисовывать происходящая.

— Ты — Лиза? — спросил он. Девушка кивнула, не отвлекаясь от работы. — Я — Матиас, из ночной редакции.

— Да я тебя узнала, — она фыркнула. — По спине. Как работа?

— Отлично, — он похлопал по блокноту в нагрудном кармане.

— Мы закончили измерения, — объявил распорядитель. — И в этом году, как и во всех предыдущих, победителем оказался Фридрих Барбаросса!

Все тихонько похлопали, бороду императора вернули на место, стена пещеры снова закрылась.

— Пойдем, — сказала Лиза. — Всё закончилось.

Они не торопясь пошли к выходу. Лиза рассказала, что в ночной редакции работает уже пять лет, рисует хорошо и быстро, схватывает характеры. Работа нравится.

— Там уже светло! — сказал Матиас, когда они подошли к выходу из пещеры. — Интересно, сюда такси приедет?

— Да тебя довезут, как привезли.

— А ты?

— А я сама.

Матиас хотел возразить, но тут на них упал солнечный луч, послышалось хлопанье крыльев, и из-за спины Матиаса взлетел в небо большой белый лебедь. Лиза исчезла.

Он едва дождался вечера.

— Проклятье на ней такое, — объяснила Ханнелоре. — Там в семье у мачехи проблемы с самоконтролем, они теперь вместе к психотерапевту ходят.

— А как его снять?

— А давай постепенно? Спроси, как она сама к этому относится. Работу нашу никто не отменял, опять же.

— Линдт мне сегодня звонил, — подал голос Дитер. — Сказал, что ему понравилось быть дома, возраст уже пенсионный. Что-то мне кажется, он вернется только заявление об уходе написать. Матиас, ты как, с нами?

Матиас закивал так поспешно, что в шее хрустнуло.

— Тогда бегом на улицу Трех Пескарей, там демонстрация водяных. Лиза уже на месте, и мэр Гассель тоже...

Матиас убежал так быстро, что про мэра даже не услышал.

Скелеты сеньоры Эуфразии

В доме у сеньоры Эуфразии пять скелетов.

Один — ненастоящий, анатомическая модель в натуральную величину. Её украл с кафедры студент Онофрио, на спор. Теперь он доктор Онофрио, у него трое детей и пятеро внуков, но он все равно старается пройти по улице, где стоит дом сеньоры Эуфразии, хоть ему и не по пути. Сеньора Эуфразия держит скелет в шкафу и протирает от пыли каждые две недели.

Второй — скелет-марионетка. Он достался девочке-Эуфразии вместе с остальным кукольным театром, когда их сосед решил уехать попытать счастья за океан. Эуфразия долго играла в театр, пока не растеряла всех кукол, кроме дракона и старого рыцаря с тазиком на голове вместо шлема.

Третий скелет — на картине, оставшейся еще от прапрадедушки. Сеньора Эуфразия не очень ее любила, но это тоже память, отказываться от памяти нельзя. Скелет там ухмыляется зловеще, ведя за собой в танце цепочку людей. Люди не очень рады, но за столько лет начали относиться к этому философски.

Четвертый — скелет благородного дона Родриго Гарсиа де ла Субидо. Он погиб в этих краях во времена Реконкисты, и со временем его захоронение потерялось, а сверху на нем построили дом. Скелет дона Родриго хорошо воспитан и не дает о себе знать ни стуком костей ни воплями по ночам. Если честно, сеньора Эуфразия и не подозревает о его существовании.

Пятый скелет приходит выпить кофе раз в месяц. Сеньора Эуфразия заранее отпускает служанку, сама накрывает стол. Варит крепкий кофе, ставит тарелочку с кремовыми пирожными. Садится в кресло, моргает и видит, как в кресло напротив садится дама в черной кружевной мантилье и черном же платье. Одна беда, дама та — тоже скелет.

— Вкусный кофе, — говорит дама, — спасибо. Налей побольше, я его теперь не скоро попробую.

— Может еще где-нибудь найдешь?

— Ищу, но хозяин кофейни в Александрии недавно ушел, а у его дочки получается какая-то грязевая бурда. А в Нью-Йорке в том милом заведении поставили кофе-машину!

— Какой ужас, — искренне говорит сеньора и откусывает кусочек пирожного.

Дальше они пьют кофе молча, и это молчание им никогда не мешает.

— Сколько сегодня? — наконец спрашивает сеньора Эуфразия.

— Пятьдесят два. Попробуешь?

— Конечно.

Они идут в комнату, где расставлена ширма и пустые стулья. Сеньора Эуфразия берет в руки марионетку-рыцаря, ставит его напротив скелета.

И они начинают бой.

В декабре — невиданное дело! — пошел снег. Брусчатка на улицах покрылась ледяной корочкой. Сеньора Эуфразия поскользнулась, возвращаясь с рынка, и сломала ногу. Конечно, ее положили в госпиталь, куда съехались встревоженные племянники и внучатые племянники, а дом остался совсем пустым.

Первым заговорил скелет в шкафу.

— Она придет сегодня, — сказал он. Марионетки грустно сидели на стульях.

— Значит, ничего хорошего сегодня не случится, — сказал скелет на картине, и люди, которых он вел за собой, приуныли: обычно он говорил им что-нибудь ободряющее. — Еще ее прапрадедушка принимал эту гостью.

Сеньор Родриго ничего не сказал. Но он не мог подвести даму, любезно предоставившую ему место в подвале (под ним, если точнее, но это такие мелочи). К тому же, слушая обитателей дома столько сотен лет подряд, он многое понял.

Гостья впорхнула, как всегда, без пяти три. Ее встретил призрак сурового немолодого мужчины в доспехах.

— Я вас помню, — хлопнула она в ладоши. — Мы виделись здесь всего лишь пятьсот двадцать восемь лет назад.

— Все верно, сеньора.

— Где же хозяйка?

— Сеньора Эуфразия больна, но если вы пожелаете, то я…

— Нет-нет, к сожалению, это должна быть она или кто-то из ее семьи. Мне придется уйти.

— Я прошу вас, кажется, я слышу шаги.

— Какая старая уловка!

Она резко развернулась, и тут в ее юбки кто-то влетел.

— Ой!

Гостья распутала попавшуюся в западню. Это оказалась девочка лет восьми.

— Меня зовут Марисоль, — сказала она. — Тетя-бабушка Эуфразия попросила сбегать к ней домой, сказала, может прийти ее подруга, здравствуйте!

— Что же дитя, больше никто не придет?

— Все заняты! — Марисоль махнула рукой. — У папы созвон по работе, мама с младшими в игровой, дяди ушли поесть, у кузенов телефоны, а мой разрядился, я сидела с тетей-бабушкой, потому что она рассказывает интересные истории. И вот она просила извиниться, что не придет, вот!

— Скажи, что я принимаю ее извинения.

— Хорошо. У вас красивое платье, — покривила душой Марисоль. Но сеньора и так выглядела довольно грустно, зачем ее еще расстраивать.

— Благодарю, это очень мило с твоей стороны.

Сеньора гостья пошла к выходу, Марисоль за ней. По пути они вошли в комнату с марионетками на стульях.

— Я их раньше никогда не видела, — сказала Марисоль.

— И кто тебе больше нравится?

— Не знаю.

Куклы были довольно потертые. Скелетик забавный, а рыцаря было жалко.

— Его я знаю, только забыла, нам в школе рассказывали. А вы умеете ими играть?

— Ими надо управлять, — гостья взяла в руки скелет, опустила на пол, пошевелила пальцами, от которых протянулись теперь нити. — Видишь, вот так он ходит. А вот так сражается. Скелет воздел игрушечный меч, и Марисоль сама не заметила как подхватила марионетку рыцаря и прижала к груди.

— Так нечестно, вас же двое!

— Хочешь встать на его сторону

Марисоль кивнула, и следующие полчаса сеньора терпеливо объясняла ей, как распределить нити по пальцам, и как двигать рыцаря.

— Для первого раза очень неплохо, ты отбила всех, кого смогла, — утешила ее сеньора перед выходом, — до встречи, дитя Марисоль. До следующей битвы.

Марисоль не поняла, но вежливо попрощалась. Прежде чем уйти из дома, она поправила куклы, чтобы им было удобно сидеть. А потом побежала в госпиталь, телефон давно уже должен был зарядиться, ей обязательно надо было пройти сегодня сто сорок восьмой уровень и снова попробовать спасти мир.

Хозяйка нитей

Ее будят сердитые голоса. Всё качается, невозможно встать на ноги. Она привычно тянет руку к изголовью, чтобы взять что-нибудь в руки и успокоиться, но там пусто. Она садится и тут же подлетает вверх, лицо намокает. Ей никто и никогда не смел плеснуть водой в лицо. Тем более соленой.

— Wacht even*! — кричат сверху.

Она запрокидывает голову, чтобы увидеть, как сверху, из-за борта корабля (это ведь корабль?) на нее смотрят, машут ей руками, еще что-то сердито кричат — и отворачивается.

Вот в том, что это море, она уверена. Такое большое, неразрывное, словно тончайшая шелковая ткань, даже ей с её умениями не по плечу такое соткать. Барку продолжает качать, но к этому можно привыкнуть, это гораздо веселее, чем скользить между камышей и задевать ветки ив.

Рядом с ней падает веревочная лестница. Она раздумывает — и признаёт, что здесь барка долго не выдержит, корабль надежнее.

— Deze jonge idioten**, — говорит кто-то из команды, когда она появляется на палубе. — Ongelukkige liefde, hè***?

Она улыбается и разводит руками. Рукава намокли, с ними неудобно управляться. Её отводят в комнату внизу, приносят горячую еду и даже сменную одежду, странную, но сухую. Она переодевается, хоть это и требует усилий. Своё платье складывает на постели. Корабль тоже словно хочет нырнуть, но передумывает каждый раз, но ей ничего не страшно. Она прислоняется к стене, не думая ни о чем, всё позже. Пальцы нащупывают разлохмаченный край простыни. Выдернуть несколько ниток — и продолжить свою вечную работу.

***

Город сразу же начал его раздражать. Острые коньки крыш показались знакомыми, но здесь не было ничего от города его памяти. Дома между небом и водой играли шутки со зрением, отражения в каналах были настолько четкими, что начало казаться, будто все время ходишь по неправильной стороне, а кому понравится гулять вверх тормашками?

От одного канала к другому, по мостам и переулкам, темный кирпич и сверкающее стекло — город безмятежно принимал и его недовольство и редкие попытки "проникнуться духом". Не хотел не то что помочь — хотя бы не мешать.

Но здесь было легче, чем в других местах. Он понял, что дело неладно, когда несколько раз прошел мимо сто лет как знакомого антикварного магазина в Париже. Потом в Лондоне, на Сэвил Роу, он полчаса переходил дорогу до ателье, там на него странно посмотрели, но не задали лишних вопросов, и на том спасибо.

Все дороги и города этого мира, которые он помнил с закрытыми глазами, смяла чья-то рука, и они превратились в бессмыслицу.

***

— Я здесь всех хорошо знаю, — говорит Лиза. — Хотите с кем-нибудь поговорить?

Профессор, которому она вот уже третий день показывает город, смотрит на группу людей у моста. Профессора к ней прикрепили. Или её — к нему? Честно, он бы без нее и шагу тут один не сделал. Топографический кретинизм, есть такая болезнь. Но Лизе даже нравится, приятно чувствовать свою власть над мужчиной, тем более над симпатичным.

Лэнс (он попросил называть себя так) приехал, чтобы собрать материал для книги. Что-то про современную молодежь. Как только человеку переваливает за сорок, он тут же начинает считать, что следующее поколение не родилось обычным путем, а было заброшено на землю инопланетянами или вылупилось из яиц. И его срочно надо изучить, так что без очередной книги на тему "Мы и они" не обойтись. Кризис возраста, надменно решает она с высоты своих двадцати трёх.

— Что же, начнем, — говорит профессор с учтивым кивком. За три дня Лиза в эти его старомодные манеры просто влюбилась, но признаваться не собирается, только крепче перехватывает сумку и смотрит в глаза, чтобы ничего не пропустить. — Расскажите… да о ком хотите.

Лиза отчего-то чувствует себя, как на экзамене. Собираясь с мыслями, она смотрит на веселящуюся у воды молодежь. Кто же тут поинтересней будет?

— Вот Марк, — начинает она. — Он в этой компании уже с полгода, ему девеятнадцать. Говорит, что с пятнадцати живет сам по себе. Работает в кафе, официантом. Еще портреты рисует. Рики — она кукол делает и продает, но ей родители помогают. Мейкье и Карл вместе, он начинающий актер, работа когда есть, когда нет, а Мейкье работает в каком-то офисе, но всё свободное время проводит здесь.

Когда она утром думала, как будет рассказывать Лэнсу о ребятах, казалось, что не успеет, ведь столько о каждом можно сказать. А тут — вся жизнь умещается в пару фраз, и те какие-то скучные. Или это потому, что они сейчас смотрят на них с моста?

— А вон там? — спрашивает профессор. — Та девушка.

Она сидит у самой воды, что-то держа в руках, светлые волосы скрывают лицо. Чуть поодаль от компании, но не вне ее.

— А, Элси. Она из Англии, кажется. Чем живет? Фенечки всякие на продажу плетет, пояса. У нее здорово получается. Странная немного, но тут все такие. — Лиза оживляется. — Вы знаете, какие у нее волосы были, когда она приплыла — косы по колено, честное слово! Так взяла и остригла.

— Приплыла? Сейчас обычно летают.

— Ну да, — непонятно чему радуясь, соглашается Лиза. — Она рассказывала, что заснула на какой-то барже, выходящей из Дувра, а проснулась уже здесь. Глупо, ее ведь нашли бы обязательно. Но подростки любят фантазировать, правда?

Профессор чуть улыбается ее снисходительному тону. Хорош, думает Лиза. Красив даже, интересно только, где ему сломали нос? У Лизы на это глаз наметанный, хотя кое-кто может решить, что у профессора с рождения такая форма носа — с горбинкой. Впрочем, слишком мужественные сейчас не в моде.

— Вы про всех хотите написать? Я бы могла вас познакомить... — Профессор никак не реагирует, и она чувствует замешательство. Может, все-таки не написать книгу, а снять передачу? Лиза понимает, что совершенно не помнит, зачем он приехал, а переспрашивать неудобно.

— А знаете, Лиза, — вдруг говорит он. — Вы совершенно правы — стоит пойти и познакомиться.

***

Темноволосая женщина смотрела на него спокойно и чуть насмешливо.

— Тебе идёт этот костюм, — сказал он. — Чем теперь занимаешься?

— Уже могу себе позволить ничем не заниматься.

— Но тебе быстро станет скучно.

— Скуки у меня в жизни еще не было. Может, пришло время попробовать?

Они пересекались не в первый раз. Пытаться его проклясть или убить она перестала уже лет шестьсот как, поэтому они просто пили и разговаривали.

— К тому же, вы вечно меня находите. Раньше — проклятая колдунья, теперь — ой, а помнишь, как было весело? Вы стареете.

— Ты — нет.

Он даже не льстил, она всегда смотрела на мир в другие зеркала, чем они, её время бежало, как ей угодно.

При мысли о зеркалах что-то всплывает в памяти и сразу уходит в глубину.

— Я шел к тебе несколько лет.

— Очень романтично.

— Серьезно. Я помнил, где тебя искать, но пришлось сделать крюк через пол-Европы. Прямые дороги мне заказаны. Хотел спросить, на всякий случай…

— Это не я, — она взяла его за руку. — Подожди-ка…

Он прикрыл глаза и перед ним закружились лица друзей, знамена, щиты и кубки.

— Полный мужской набор, — фыркнула она. — А стоило бы помнить и кое-что ещё.

— Например?

— Тебя прокляла женщина. Не знаю, кто, для разнообразия. Есть идеи?

После долгого молчания она рассмеялась.

— Могу одолжить томик Мэлори, пойдешь по списку.

— Я не верю, что это она.

— О, я тоже. И к тому же, ты вряд ли её найдешь. Никто не знает, по каким полям бродит наша святая Гвен в венке из боярышника.

— Ты всё так же её не любишь.

— Ничего не могу поделать. Я на стороне своей крови. А вы — два идиота. Это не она. Подумай об остальных. О тех малых пташках, которые шептали твоё имя, которым было достаточно один раз взглянуть на тебя — и быть счастливыми неделю.

— Весь двор?!

— Твоё лицо сейчас выглядит изумительно. Возьми Мэлори, говорю тебе, он постарался. А ты постарайся попросить прощения. И вспомнить, как её зовут, даже если ты ни в чем не виноват.

***

Сюда он добрался быстрее, чем обычно, нужный путь тянул его за собой, точно рвущийся с повода пёс. Но и этот город не желал даже быть запомненным. Чтобы дойти от гостиницы до площади, требовалось не меньше трех раз спросить у прохожих, правильно ли он идет. Более продолжительные прогулки были возможны только в компании Лизы. Прочие, что туристы, что местные, гуляли как хотели. Город не хотел, чтобы он был здесь, это было совершенно ясно. Даже теперь, когда он, наконец, приближался к цели своих поисков, его не покидало чувство, что ему просто позволили найти ее. Но сдаваться - не в его обычае.

Девушка сидит, опустив голову к своему рукоделию. Руки привычно делают свою работу. Плетут цветные нити, вяжут узлы. Вода плещется рядом. Она не могла не заметить его появления, но продолжает сидеть неподвижно. Лохматые волосы, острые локти — разве можно по таким признакам найти нужного человека?

Он опускается на камни рядом с ней. Погоня подошла к концу, но кто был ловчим, а кто — ланью, непонятно до сих пор.

Он начинает читать вполголоса:

— She left the web, she left the loom,

She made three paces thro' the room,

She saw the water-lily bloom,

She saw the helmet and the plume,

She looked down to Camelot.****

Девушка поднимает на него светлые удивленные глаза, и он действительно чувствует себя стариком, занимающимся чепухой. Может, не она? Мало ли на свете таких юных лиц и беспощадных взглядов?

Он уже готов встать и уйти, когда к плеску воды добавляются слова:

— But Lancelot mused a little space

He said, "She has a lovely face;

God in his mercy lend her grace,

The Lady of Shalott."*****

В отличие от него, она читает громко и четко, придавая стихам новый, почти издевательский смысл. Компания невдалеке разражается одобрительными криками.

— Прости, Элейн, - говорит он и удостаивается еще одного взгляда, на этот раз — изучающего. Солнце светит ей в лицо, и она смешно морщит нос и брови. Девчонка, не знающая власти времени, думает он, и эта мысль радует его. Она неуверенно улыбается.

— Прости, — она развязывает какую-то ленту на запястье и бережно опускает на волны канала. — Я больше не держу твои пути. Теперь можешь ходить, где хочешь.

Он молча смотрит.

— Да, это было глупо! — соглашается она. — Но я была очень зла. Нет, сейчас уже нет. Это хороший город, и я останусь здесь. — Волна, поднятая проходящим мимо катером, касается ее руки, словно благодарит. — Здесь всё как зеркала, и теперь я знаю, куда смотреть. Ты можешь приходить, если захочешь. Уже по своей воле.

***

Когда профессор возвращается на мост, Лизу не покидает чувство, что прошло гораздо больше времени, чем показывают ей часы. И что к ней вернулся совсем не тот человек, а какой — она не узнает.

— Вас проводить? — неуверенно спрашивает она.

— Спасибо, — он улыбается, и от его улыбки Лизе становится больно и хорошо. — Здесь недалеко, я дойду сам.

Он уходит, острые радужные кристаллы слез мешают ей смотреть, но она все равно смотрит. Отчего-то он кажется окутанным сиянием, словно солнце отражается от доспехов.

Элси улыбается и достает из сумки на поясе новый моток ниток.

— С тобой тоже все будет хорошо, — говорит она Лизе, хоть та и не слышит. — Я постараюсь.

* Держись! (нид.)

** Эти молодые идиотки (нид.)

*** Несчастная любовь, а? (нид.)

**** Забыт станок, забыт узор, В окно увидел жадный взор Купавы, шлем, коня, простор, ‎ Вдали зубчатый Камелот.

"Волшебница Шалотт", Альфркд Теннисон, пер. К.Д. Бальмонт

***** И только рыцарь Ланчелот, Подумав, молвил, не спеша: — «Лицом как ангел хороша, Да успокоится душа ‎ Волшебницы Шалот!»

"Волшебница Шалотт", Альфркд Теннисон, пер. К.Д. Бальмонт

Исключите невероятное

Классная дама обвела учениц холодным взглядом и брезгливо встряхнула бумажный лист.

— Если до утра автор этих… сказочных карикатур не объявится, я буду вынуждена доложить о произошедшем директрисе и потребовать для всего класса наказания! Смею предположить, что на рождественские каникулы все останутся в институте.

Она вышла и в наступившей тишине послышались всхлипы несчастных седьмушек.

***

Новенькая пришла к ним в класс в конце октября. Муся еще с утра загадала: если по географии не спросят, значит, будет что-то хорошее. Может в столовой перестанут давать ненавистные котлеты, или кто-нибудь из императорской семьи неожиданно посетит институт. Или вообще случится чудо, и все просто забудут, что она сделала.

Дмитрий Алексеевич, учитель географии, грозился на прошлом уроке ее спросить, а реки Южной Америки не давались Мусе никак, хоть плачь. Но все ее горячие молитвы в институтской церкви не прошли даром, и вот, когда уже в самом конце урока она вышла к доске (а в голове была только эта Амазонка несчастная, она ведь большая, неужели одной не хватило бы на весь континент?!), и Дмитрий Алексеевич шутливо сказал “Ну-с, рассеянное дитя, чем порадуете?”, как дверь класса отворилась и вошла директриса с какой-то девочкой.

— Дети! — обратилась к ним Maman. — У нас новая ученица, Серафима Линдер. Примите её, как подругу. Простите, что прервала, Дмитрий Алексеевич.

— Ничего страшного, мадам, наверстаем, — ответил он. Потом, когда за Maman закрылась дверь, он повернулся к Мусе. — Счастлив ваш бог, Завадская, но уж в следующий раз не помилую.

Муся выдохнула, и сразу раздался звонок на перемену.

У новенькой были толстые пушистые пепельные косы, а вот глаза совсем обычные. К таким волосам ей бы черные глаза, чтобы горели как угли, или загадочные зеленые. У героинь в книжках обычно так. У Линдер они были небольшие и бледно-голубые. На нее тут же налетели остальные седьмушки и засыпали вопросами.

— Ты откуда?

— А как тебя называть, Сима или Фима?

— Ты говоришь по-французски? И по-немецки? Медамочки, слышали, у нашей баронессы теперь соперница.

— Бойся, фон Розен!

— Вот еще не хватало! — фыркнула Эмилия фон Розен. Вот она выглядела как романтическая героиня: черные блестящие локоны (не то, что Мусины кудряшки) и фиалковые глаза обрамленные черными ресницами.

— Линдер, а какие у тебя способности? — спросила Додо Казанцева. — Я вот воздушница.

— Додо, душка, ты листок бумаги на занятиях один раз из пяти поднимаешь!

— Но ведь надо верить! — покраснев, ответила Казанцева. — Если не работать, вообще ничего не сумеешь!

Она кивнула на портрет государыни, такие много где висели. На нём государыня, обворожительная в простом светлом наряде, склонилась над вазой, побуждая мановением руки ожить увядшие цветы. Один уже доверчиво тянул к ней свою головку, раскрыв лепестки.

Все замолчали, ошеломленные тем, как высоко замахнулась Казанцева. Известно, что женские успехи в магии невелики. Их и признали-то официально только недавно, первый выпуск “со способностями” будет в институте в следующем году.

— Что за беспорядок! — вошла классная дама, m-lle Иванцова. — Девочки, быстро по местам, история начинается через две минуты!

— M-lle, а у нас новенькая!

— Я уже знаю. Серафима, не так ли?

— Да, m-lle.

— Садись-ка ты к Завадской.

Класс зашептался.

— Ну-ка тихо! - прикрикнула Иванцова.

Муся не повернулась, пока новенькая устраивалась рядом. Она столько мечтала, что будет сидеть не одна! Только теперь толку от этого не было никакого.

На истории им сразу пришлось отвечать на быстрые вопросы, в каком году какое событие случилось — Вениамин Францевич называл это “разминкой”. Потом учитель, как будто только заметил, вызвал к доске Линдер, и та также спокойно ответила и на его вопросы.

— Отлично! — сказал Вениамин Францевич, выводя что-то в своих записях. — Кстати, Линдер Георгий Александрович —не родня вам?

— Это мой дядя, — ответила Линдер.

— Рад, душевно рад! Передавайте поклон при случае.

Когда урок окончился, парту, где сидели Муся с Серафимой, снова обступили.

— Линдер, а твой дядя кто? — начала допытываться бойкая Маркова. — Генерал свитский, наверное?

— Министр?!

— Нет, — Серафима пожала плечами, аккуратно складывая в парту свои вещи. — Он профессор.

— Ах, и всё? — разочаровалась Маркова. — Ну понятно, почему его наш Сюртук знает, одного поля ягоды.

— Профессорами просто так не становятся, Маркова, — вмешалась фон Розен. — Для этого ум необходим.

— Ну и умничайте дальше! — обиделась та, и отошла.

— Обед! — объявила Иванцова. — Строимся в пары!

Все разбились по давно установленной привычке. Лучшие подруги всегда ходили вместе. С Мусей, конечно, никто не встал. Такую подругу, чтоб обменяться клятвой вечной дружбы, она завести не успела, а те, кто дружил с ней раньше, не подошли. Новенькая вопросительно посмотрела.

— Только мы остались, — сказала она.

Муся вздохнула. Очень хотелось ничего не говорить, но надо быть честной.

— Ты, Линдер, со мной лучше не особо разговаривай, — сказала она. — Мне весь класс бойкот объявил.

День прошел быстро. После обеда были еще уроки, потом спевка в зале. После все принялись готовиться к завтрашним занятиям, кто-то ушел за помощью к старшим, кто-то репетировал в музыкальных каморках. Серафима сидела, полностью погруженная в учебники.

Муся вызубрила ненавистные реки, проверила, что ответы по математике сходятся, и даже удивилась, как она всё успела. Перед сном настроение ей всё равно испортили. Когда в дортуаре укладывались спать (Серафима снова оказалась рядом, кровать слева от Мусиной до того пустовала), то Маркова протянула — вроде тихо, но все услышали:

— Ты там поосторожнее спи, Линдер, а то и от тебя избавятся.

Послышались смешки, правда, кое-где их перебивал возмущенный шепот, но Муся уже натянула одеяло на голову.

Когда свет погасили и всё стихло, Муся вылезла на свет. Под одеялом было душно и тесно. Она взглянула на длинные ряды кроватей, вздохнула, перевернулась, легла на спину и принялась смотреть за тенями на потолке. Иногда они были похожи на летающие корабли, как в няниной сказке.

— Завадская, — услышала она шепот от кровати Линдер. — Ты спишь?

—Нет, — также шепотом ответила она.

Они обе свесили головы в “переулок” между кроватями, чтобы было удобнее разговаривать.

— Почему тебе объявили бойкот? — спросила Серафима.

Может, вопрос был не совсем вежливый, и надо было новенькой сначала горячо поклясться, что она ничего плохого в виду не имеет, но Мусе было довольно и этого, она исстрадалась по обычным разговорам.

— Я привидение прогнала, — вздохнув, призналась она.

— Но это же хорошо? Привидения опасные.

— А наше нет, — возразила Муся. Слез у нее уже не было, а вот горечь осталась.

Всем новоприбывшим в институт рассказывали эту историю. О том, что ночью в Большом Зале сходит с портрета покойная попечительница, княгиня Смарагдова. Бродит по залу, иногда вздыхает, и лучше её не тревожить, сама уйдёт с рассветом. Но, говорили также, если ночью какая-нибудь смелая институтка встанет у неё на пути, когда она скользит между колонн, и не скажет ни слова, не издаст ни звука, то княгиня поднимет руку, в которой держит золотой шифр, и приколет его на грудь этой смелой. И тогда — верная примета! — закончит та девушка институт с отличием.

— Она давно не появлялась, — горячо шептала Муся. — А тут в шестом классе сказали, что её кто-то видел, потом одна из служанок прибежала вся напуганная. Парфетки наши сказали, что это безумие, а я, Казанцева и Маркова пошли. Мы хотели вместе, чтобы по-честному. Подложили свернутую одежду под одеяла.

— И что же?

— Дошли до Большого Зала, и правда навстречу что-то белое так тихонько движется. Мы — ни с места. Потому что очень страшно было, — честно добавила Муся. — И я не знаю, как так получилось, только я шагнула вперед, а девочки остались, и привидение исчезло.

— А потом?

— Мы вернулись в класс, — тут Мусе снова стало так обидно, что подступили слезы. — И Маркова сказала, что я нарушила нашу клятву. Что я их оставила, чтобы шифр только мне достался. И после этого еще и привидение больше не появлялось.

Серафима помолчала, потом слезла с кровати, прошлепала босыми ногами до Мусиной, села рядом.

— Знаешь, всякое бывает, — сказала она. — Вот у меня дядя, когда пытался водяного на Иматре поймать, едва половину скалы не снёс. Он ни с кем дома две недели не разговаривал. А потом перепроверил вычисления и поехал снова.

— Получилось? — заинтересовалась Муся.

— Да, водяной в Петергофе теперь за фонтанами следит.

— Твой дядя герой, а не профессор!

— Не знаю, — Серафима как-то по-взрослому вздохнула. — А с привидением глупая история, я считаю. Покажешь мне портрет завтра?

Портрет пошли смотреть на большой перемене, сразу после урока немецкого.

— Мне кажется, фройляйн Мауэр — душка, — рассуждала Муся, пока они шли. — Она, конечно, строгая, но зато так радуется, когда мы хорошо отвечаем. А шестые её не любят совсем.

— Почему?

— За то же самое. Удивительно, да?

Серафима промолчала. Муся была так рада, что ей наконец есть, с кем поговорить, что была готова говорить за двоих.

— Но её никто не обожает. Я знаю, что фон Розен обожает Дмитрия Алексеевича, она ему всегда мелки в бумажки заворачивает перед уроком. Додо, конечно, Государыню. А еще много кто обожает Лидочку Довгелло из выпускного. Она хорошенькая, и способности, говорят, выше среднего.

— Правда? — тут Серафима заинтересовалась. — И куда она дальше пойдёт?

— Замуж, так она в своём классе сказала. Она из очень хорошей семьи, родители не хотят, чтобы она работала.

— А ты? — Серафима остановилась и повернулась к Мусе. — Ты чего хочешь, Завадская?

— Ну, работу надо будет искать, — уверенно сказала Муся. — Нас у мамы четверо, старшие брат с сестрой уже подрабатывают уроками, а меня сюда бесплатно взяли, потому что одаренная. Я только жалею, что с воздухом ничего не получается, а мне даже снится, как я летаю. Поклянись, что никому не скажешь!

— Клянусь, — кивнула Серафима.

— Я… железо чувствую, когда оно работает. В Петербург на поезде ехали, и всё-всё было слышно: что в такт стучит, что износилось, что запаздывает. Только в таком разбираться еще хуже, чем замуж, наверное. Нас же этим “Особым знаниям” учат, как домоводству!

— До выпуска еще долго, — расплывчато ответила Линдер. — Ну что, который портрет?

— Вот, — Муся показала на поясной портрет дамы с высокой напудреной прической и в платье старинного фасона.

Серафима прошла мимо стены с портретом несколько раз. Потом оглянулась и, встав на цыпочки, дотронулась пальцами до рамы.

— Пошли, — сказала она Мусе. — Ничего тут нет.

Жизнь стала выносимее. Правда, Муся раньше представляла, что они с лучшей подругой будут болтать без умолку и бегать по всем закоулкам института. Серафиму же невозможно было ни на что подбить, пока не были готовы все уроки. Муся поневоле тоже втянулась, и m-lle Иванцова её уже несколько раз похвалила за поведение. Еще Серафима любила читать, и давала Мусе свои книги. Романы на английском она пересказывала, потому что Муся английского не знала. Там было про какого-то Гольмса, который все время что-то искал. Мусе они казались скучными.

Ужасное происшествие случилось в начале декабря. Все были в каком-то подавленном настроении, шла уже вторая бессолнечная неделя. Даже лучшая ученица фон Розен зевала на уроках.

— Засыпаю, душки, — призналась она. — Сил никаких нет.

В столовой давали суп, все делали ставки, из чего он может быть сделан. Пока все одобрили версию Марковой, которая, зачерпнув его ложкой и пригубив, картинно прищурилась от ненатурального блаженства и простонала:

— Старые башмаки и кошачьи хвосты, медамочки!

Учителя тоже срывались. Но если географ старался подбодрить их шутками, то учитель словесности мрачнел и принимал как личную обиду все неправильные ответы. Серафима получила за свой ответ десятку вместо обычных двенадцати. У Муси сердце разрывалось от ярости и сочувствия к подруге, но та спокойно, как обычно, села на свое место.

— Ничего, исправлю, — услышала Муся ее шепот.

К немецкому у Муси от усталости была такая каша в голове, что она спутала склонения прилагательных и фройляйн Мауэр поставила ей семерку. Справедливо, но так обидно, а еще обиднее видеть недоумение в глазах фройляйн, которая решила, должно быть, что Завадская, всегда отлично знавшая урок, смеется над ней.

— Никитиной в шестом она сегодня единицу влепила! — сообщила за обедом всему столу Додо Казанцева. — Так та клянется, что отомстит!

— За что же мстить, если не готова? — спросила Серафима.

— Никитину это не волнует, — пожала плечами фон Розен. — Она знаешь, какая упертая?

Никитина из шестого класса была блондинкой с кукольным личиком, которой плохо давалась учеба. Однако она считала, что окружающие к ней несправедливы.

Стали вспоминать, как обычно мстили учителям. Сочиняли сатирические стишки, три года назад кто-то отчаянный воткнул булавки в стул, и дело дошло до отчисления.

— Что ты думаешь? — спросила подругу Муся.

— Мауэр — хорошая учительница, — сказала Серафима. — И еще не кричит, не обзывается. Тетя рассказывала, когда она была в институте, их вообще зверушками могли обругать.

— Я бы не вынесла, — помолчав, сказала Муся. — Вот на такое надо отвечать, и пусть отчисляют!

— Согласна. Пошли повторим твои прилагательные, я помогу.

Беда случилась на следующий день. Была Мусина очередь следить за порядком, но она вбежала в класс с опозданием. Фройляйн должна была появиться уже через пять минут. Муся проверила доску, мел, подскочила к учительскому столу и увидела, что там лежит какая-то бумага. “Неужели Вениамин Францевич оставил?” — подумала она и взяла их, чтобы сложить поаккуратнее. Но тут взгляд ее упал на сам листок.

— Ой, — сказала Муся и осталась стоять на месте. Мысли метались, как зайцы — во все стороны. Положить к себе в парту? В карман фартука? Показать Серафиме, она поймет, что делать!

Но тут прозвенел звонок, и в класс вошла фройляйн Мауэр.

— Guten Tag, Fräulein, — послышался хор седьмушек.

Фройляйн сухо кивнула и подошла к Мусе.

— Завадская, что вы там прячете?

Муся замотала головой, отводя руку с листками за спину.

— Немедленно покажите!

Нет, не было Мусе удачи, определенно не было.

Фройляйн поднесла листок поближе к близоруким глазам, но вдруг ахнула и уронила его. Глаза ее наполнились слезами и она обвела весь класс таким несчастным взглядом, что у Муси тоже защипало в носу.

— Es ist… schändlich, — проговорила она неожиданно тихо. — Очень стыдно, девочки.

И вышла из класса.

Поднялся шум, прибежала m-lle Иванцова, начали разбираться. На листке была нарисована фройляйн. Неизвестный художник талантливо, но зло изобразил ее черты. Удлинил и без того тонкий нос, придал ей злобную ухмылку. На голове изобразил завязанный узлом платок, а внизу подписал: “Баба Яга”.

M-lle Иванцова прочитала им целую речь о недостойном поведении. Едва не обвинили Мусю, и та бы даже не сказала ничего, так её поразило всё происходящее. Но, на ее счастье, она вошла в класс после Эмилии фон Розен, и та это запомнила и слышала удивлённый Мусин возглас, когда она обнаружила рисунок.

— Тем не менее, виновница —кто-то из вас, — заключила m-lle.

Классная дама обвела их холодным взглядом и брезгливо встряхнула бумажный лист.

— Если до утра автор этих… сказочных карикатур не объявится, я буду вынуждена доложить о произошедшем директрисе и потребовать для всего класса наказания! Смею предположить, что на рождественские каникулы все останутся в институте.

Она вышла и в наступившей тишине послышались всхлипы несчастных седьмушек.

Муся наконец отмерла. Молча развернулась и пошла к двери.

— Ты куда? — окликнула её Серафима.

—К фройляйн. Она же плачет сейчас.

—Мы тоже, тоже! — зашумели остальные.

— Погодите, — остановила их фон Розен. — ведь та, кто это сделала, тоже пойдёт с нами, как ни в чем не бывало. Это бесчестно.

— Значит, надо сначала её найти, — задумчиво сказала Серафима.

Стали вспоминать, кто в каком порядке заходил в класс, получалось, что все были на виду.

— А может, кто-нибудь признается? - выскочила Маркова. — Например, Завадская. Пусть пойдёт, поплачет перед Иванцовой, та, конечно поругается, но Maman не расскажет. Завадская, а мы бы за это снова стали с тобой разговаривать.

— Я не буду признаваться в том, чего не делала, — угрюмо сказала Муся. — И можете со мной хоть до конца выпуска не разговаривать, если согласны на такую подлость.

— Почему мы согласны, это Инна Маркова предложила! — неожиданно вступила Казанцева. — Я против, и против бойкота тоже!

— Как ты осмелела!

— Да, Инночка! Завадская ведь вперед к привидению пошла, потому что я испугалась и за нее стала прятаться. Я сначала даже не поняла, а потом страшно было против всех идти. Завадская, прости меня! — в голосе Казанцевой послышались слезы.

Муся пожала протянутую ей руку и с мрачным вызовом посмотрела на остальных.

— Я не подумала, - Маркова покаянно опустила голову. — Муся, дусенька, не сердись!

— Значит, бойкот отменяется, и мы тоже торжественно просим у тебя, Завадская, прощения! — объявила фон Розен.

Несколько минут все снова всхлипывали и что-то лепетали, но практичная Серафима вернула всех на землю.

— Остается загадка с листком. Mesdames, а если это не наш класс? Мы всё время обсуждаем друг друга, а ведь кто-то посторонний тоже мог войти?

— Кто-то заходил, — подтвердила Нина Лишевская. — Но я не видела, кто, я в углу сидела и повторяла задание.

— Шестые! — страшным шепотом воскликнула Маркова. — Ей-Богу, это они!

— Не божись, неприлично, — одернули ее.

Всеми овладела жажда деятельности. Ненавистный шестой класс не только оскорбил фройляйн, но еще и трусливо прикрылся ими, седьмушками. Месть!

Сначала написали письмо от всех для фройляйн. Писала фон Розен, сразу начисто, о том, как им жаль, и как они обязательно найдут виновного. Обжора Панина так расчувствовалась, что предложила отдать из своих запасов шоколадных конфет, но ее предложение, подумав, отвергли: еще фройляйн решит, что они подлизываются. Панина предложила разделить конфеты между собой, но седьмушки сурово решили, что будут есть сладкое только когда доведут задуманное до конца.

— Нам нужно привидение, — сказала Серафима.

— Оно же пропало!

— Как тебе не страшно!

— Да его и не было, — легко сказала она. — Я потом пошла спрашивать, кто что знает, наша Дуня случайно сболтнула, что служанка из старшего отделения убегала ночью. Ну я еще послушала… всякое. Это Паша, которая у десятого класса. Ей надо было срочно домой сбегать, у нее мать болела, и младшие тоже, и чтобы не заругали, она решила привидение изобразить.

— Ты… расследовала, да? — с уважением спросила Муся. — Как твой Гольмс?

— Он — Холмс, Завадская, — поправила ее Серафима с теплотой в голосе.

— Так, а настоящее привидение?

— Его тоже нет, — Серафима спокойно посмотрела на них. — У всех свои способности, так? Я чувствую, есть какие-то эманации, или нет.

— Эмо — что?

— Ну, от призраков, когда они есть, как будто свет исходит, только его не все могут видеть.

— Это как Панина может угадать, что на кухне готовят, а мы даже запах не услышим?

— Вроде того.

За ужином седьмушки сидели совершенно спокойные. Остальные классы что-то слышали и с любопытством на них поглядывали, но седьмой класс невозмутимо встречал эти взгляды.

— Шестые все извертелись, — шептала Маркова, которой прекрасно был виден соседний стол. — Особенно Никитина со своей клевретой.

— Инночка, нет такого слова.

— Для таких, как они — есть!

На рекреации Муся поссорилась с Додо Казанцевой.

— Я её видела! — громко утверждала она. — Вы же убежали.

— Ох, Завадская, не придумывай!

— Да стала бы я такое страшное придумывать! — Муся возмущенно затрясла головой и обратилась к уже окружившим их институткам. — Медамочки, это ведь ужас натуральный! Смарагдова, только в черном платье, и в руках у нее — черный шифр!

Все ахнули.

— Это не к добру, — серьезно сказала появившаяся Серафима. — Вы же знаете?

Никто не знал, но очень хотел узнать.

— Если княгиня в черном, значит, она очень огорчена. И покинет Большой Зал, чтобы найти ту, кто ее огорчила. Прицепит ей на грудь шифр, и не видать больше счастья. Хорошо, если не исключат.

Вокруг закрестились.

Ночью в коридоре раздались шаги и шуршание, но были они настолько тихими, что дремлющая там служанка даже не приоткрыла глаз.

Утром весь институт обсуждал, что с Никитиной из шестого класса случилась истерика. “Черный шифр… в парте…” передавалось от одной девочки к другой, но подробностей никто не знал.

— Это ей за фройляйн, — сказала фон Розен и весь седьмой класс согласился. После этого они все поклялись самой страшной клятвой больше никогда это не обсуждать.

Серафима сходила к m-lle Иванцовой и убедила ту показать рисунок учителю рисования. По характерной манере виновницу — ту же Никитину, — вычислили. Дальше разговор происходил за закрытыми дверями.

— Думаешь, отчислят? — спросила Муся у Серафимы.

— Смотря, кто родители, — задумчиво ответила та. — У нас ведь не сказка, Завадская. Может, в другое отделение переведут. Или без фартука заставят ходить.

— Но мы всё равно победили!

— Да. А теперь пошли заниматься.