Сказка в моей жизни

Глава 1

ГЛАВА_1

"Предложите мне свое сердце. Вы мне нравитесь — этого достаточно; кроме того, — тут она притворно кротко опускает и тут же вновь поднимает темные пушистые ресницы, — у меня на вас особые планы", — Мор сморщился, как будто у него заболели все зубы сразу, и захлопнул книжку. Так себе чтиво, банальная жэпэ — женская проза. Не удивительно, что её оставили на вокзальной скамейке.

Электричка опаздывала. Делать ему решительно нечего, он сделал, что мог, убрался на могиле матери, как и каждый год уже двенадцать лет, а гулять по убогой платформе не хотелось. Хотелось вернуться в город, в чистоту кондиционированного воздуха квартиры. Хотелось заняться привычной работой. Может быть, даже вечером пойти куда-то.

Мор не любил вокзалы с тех пор, как мать привела его сюда и отправила одного к отцу, которого он не помнил и не знал. Ей, как сказали потом, предстояла операция, длительная терапия. В общем, из больницы она так и не вышла. Рак. Страшное в своей обыденности слово. Отношения с отцом и его новой семьей остались прохладными. Тогда, мальчишкой, он винил мать. За всё. За ранний развод. За предательство под шум поезда. Даже за странное и глупое имя, ну, кто сейчас называет сына Марием? В честь деда, она-то Мария Марьевна. Хотя какой там дед? С её стороны никаких родственников, сирота, воспитывалась в детском доме.

Отец почти ничего не рассказывал о первом браке. Как-то где-то познакомились, закрутили, ты родился, и почти сразу Марья сбежала, а искать её не стал. Не смог или не захотел, кто знает? Иван Богатырёв оказался совсем не богатырём по характеру, хотя и проработал всю жизнь в органах, тех, которые отвечают за право и порядок.

В восемнадцать, как только стало можно, Мор ушёл из отцовского дома, снял комнату у какой-то полусумасшедшей бабки, учился, работал, даже играл в группе, оттуда же и кличка вместо дурацкого имени. Но быстро остыл к дешёвому портвейну, панкушкам, готовым на всё, и концертам в подземных переходах. Сейчас это казалось еще менее реальным, чем детство с матерью, сказки на ночь под мурлыканье кошки.

Ожили динамики — неразборчивый женский голос что-то прогнусавил. Опоздавшая электричка всё же прибыла на третий путь. Мор легко поднялся, осмотрелся и пошел в пыльную духоту летнего дня.

В вагоне пахло разогретым составом и почему-то болотом. На удивление, было пусто, только один старик разместился точно в центре. Невольно Мор засмотрелся на него: лысый, высокий, изможденно худой до такой степени, что сквозь коричневую кожу просвечивали кости черепа, он сидел неестественно вытянувшись, глядел прямо перед собой. А когда повернулся, словно почувствовав взгляд, Мора окатило холодом. Глаза старика были льдисто-синими и очень молодыми. Как у матери. Как у него.

— Ну, здравствуй, Марий, сын Марьи Моревны, степной королевны. Не буду врать, что рад встрече, внучек.

И время остановилось в тягучем сиропе летнего зноя. Иногда так бывает: замираешь, будто потеряв связь с космосом, а потом возвращаешься в себя. Мор покачнулся, едва не упав от резкого рывка. Скрипя, чем можно и нельзя, состав двинулся. Кровь прилила к лицу, резко заболело в висках, щёки полыхнули. "Страшная болезнь, гемикрания, от которой болит половина головы", всплыло в памяти некстати. Старик показался похожим на сериального Понтия Пилата, такой же ветхий и величественный, с таким же тяжёлым неподвижным взглядом. И таким же неуместным в духоте электрички, как Лавров в фильме.

Откуда он достал книгу? Знакомый яркий томик, на смятой обложке которого полуголая брюнетка томно извивалась в объятиях какого-то конана-варвара, Мор точно оставил там же, где нашёл, на вокзальной скамье.

Очень громко, чётко артикулируя каждый звук, старик начал читать, и голос его перекрыл скрип и стук колёс.

"... у меня на вас особые планы, Милорд.

Оставшись одна, Миледи, наконец, смогла расслабиться. Она замерла напротив зеркала, вглядываясь в отражения. Да, хороша! Чертовски хороша: зелёные миндалевидные глаза, абсолютно кошачьи, чёрные кудри, нежная фарфоровая кожа, под которой так трогательно бьётся голубая венка на шее. Может, даже слишком, чувствуется фальшь. Или она судит всех по себе, видя их неуклюжие игры насквозь?

Даже этот, прости господи, Милорд! Неужели и правда есть глупышки, которые купятся на его притворство? Потомок старинного дворянского рода, обнищавший, но благородный, конечно! С грязью под ногтями. Обычный альфонс, такие женятся, чтоб обобрать жёнушку до нитки и бросить. Убийство не их стиль — слишком трусливы. Так, мелкие пакостники. Естественно, они слетаются к ней, как мухи. Молоденькая наивная вдова-провинциалка, вырвавшаяся из-под опеки старого тирана и орды родственников, впервые попавшая в столицу, чувствительная, мнящая себя роковой женщиной, но глуповатая... Нет, всё же удачный образ. Ни одна муха пока не угадала, что вместо симпатичного горшочка с мёдом их ждёт притаившийся паук. Ей даже не было их жалко. Зачем никчёмным созданиям бесценный дар жизни? А ей он жизненно — тут Миледи усмехнулась каламбуру — необходим. На каждого хищника или на того, кто мнит себя таковым, найдётся истинный.

Незаметно вечер вошёл в комнату на серых мягких лапах, вольготно раскинулся, покрывая узорчатый пол мраком. Пора! Самый безжалостный хищник, город, ждал её, распахнув бездонную пасть улиц.

Никто бы не узнал в закутанной в серый поношенный плащ фигурке надменную Миледи, да она уже и не была ей. Вместо роскошных кудрей — скромный пучок, декольте и тяжелый шёлк платья заменила практичная хлопковая блузка и юбка. Даже глаза утратили кошачью зелень и стали обычными, крапчатыми. Женщина быстро бежала, огибая прохожих, каблуки звонко стучали, фонари провожали её жёлтым злым взглядом.

Наконец она остановилась. Это были ещё не трущобы, но явно не респектабельный район. А за потемневшей от времени дверью скрывалось точно не респектабельное место. Она дёрнула позеленевшее от сырости кольцо ручки, из приоткрывшейся щели вырвался почти осязаемый чад: табачный и не только дым, вонь человеческого пота и дешёвых духов, запах плесени. Стёршиеся ступени напоминали гнилые зубы в провалившемся рту. "И пьяницы с глазами кроликов", — прошептала она и хмыкнула: не то место, не то время, а как точно подходит!

К стойке её не пропустили, дорогу преградила чёрная трость, набалдашником которой служил искусно вырезанный (а может, и настоящий) человеческий череп.

— Какая долгожданная встреча!

Та, что сама себя называла Миледи, вздрогнула. Перед ней стоял очень высокий и худой негр в чёрном цилиндре и щёгольском шелковом фраке. На его шее пенилось экстравагантное фиолетовое жабо, такой же широкий фиолетовый пояс подчеркивал контраст между узкими бёдрами и широкими плечами. Белые зубы светились, как драгоценные жемчужины, но в глазах смеха не было, там притаилась смерть.

— Ты побледнела? Не ожидала меня тут увидеть? Кстати, как мне тебя называть в этом мире?

Женщина невольно отступила, подавив инстинктивное желание сжаться, забиться в ужасе подальше, выпрямилась и вздохнула:

— Ожидала. Ты всегда меня находишь. Надеялась оттянуть момент встречи подольше.

Её собеседник расхохотался, запрокинув голову так, что цилиндр чудом удержался.

— Так как тебя здесь зовут, дорогая?

Она притворно задумалась, чтоб потянуть время:

— Пожалуй, мне нравится имя Мэри, да, называй меня так.

Новый взрыв гомерического хохота сотряс стены. Её собеседник всхлипывал и утирал слёзы, но внезапно, как и начал смеяться, остановился.

Она воспользовалась паузой, чтоб задать свой вопрос, ответ на который решал всё:

— А кто ты? — её глаза демонстративно скользнули по вызывающему наряду.

— Зови меня Бароном, Бароном Субботой, — мужчина самодовольно улыбнулся и перекинул в воздухе трость.

— Угу, бараном был, бараном и остался! — шутку он не услышал, но настроение чуть поднялось.

— Пошли, Марья, ой, — негр шутовски раскланялся и придержал полу шляпы, — Мэри, конечно же, леди Мэри! Нас ждёт увлекательнейшая беседа!"

Старик выжидательно уставился на Мора, а тот, заслушавшись, встряхнул головой.

— Любишь сказки, сынок? Мамка, поди, частенько читала?

Как это вышло? Мор сидел на неудобной деревянной скамье электрички, плотно зажатый соседями с двух сторон, а напротив него бабка-дачница что-то шамкала, кивая на книжку. "Сказка в моей жизни" — так, оказывается, назывался буквально преследовавший его роман.

Правда ли старик явился, или во сне, этого Мор не знал, но в одном был уверен точно: проклятую книжку он выбросил в первую попавшуюся в Москве урну.

Почему-то сегодня буква "М" напомнила о матери, странный день, странные ассоциации.

"Станция "Речной вокзал", переход на станцию..." — из задумчивости его вывел механический голос, пора выходить!

Дома было хорошо. Чисто, прохладно, пусто. Одиночество его не тяготило абсолютно, наоборот, постоянное присутствие тела рядом раздражало, поэтому подруги появлялись эпизодически. Идеальная женщина как кошка: приходит ночью, а утром растворяется в солнечном свете, оставив приятные воспоминания и лёгкий запах духов.

Звонок в дверь разрезал тишину вечера. Мор вздрогнул, подавил инстинктивное желание спрятаться и пошёл открывать.

— Милицию вызывали? — Генка, друг детства, широко ухмылялся. — Правильно, не вызывали. Хорошие милиционеры приходят сами!

Мор посторонился, пропуская друга. Тот по характеру напоминал дружелюбный торнадо: снесёт на своём пути всё, но при этом обаятельно улыбаясь.

Голос Генки раздавался со стороны кухни:

— Я сегодня устроил генеральную уборку и нашёл кучу твоего: книги, диски, вот и решил привезти. А с пустыми руками в гости не придёшь, поэтому вот!

На столе, как на скатерти-самобранке, появились какие-то нарезки, овощи, рыба.

— Пиво в холодильнике, — Мор и сам улыбался. Генка умел появиться вовремя.

А ещё он умел слушать. История про деда и книгу, пересказанная целиком, казалась глупостью.

— Зря ты книжку выбросил, Мор, — Генка любопытством не страдал, а наслаждался, жизнь воспринимал как увлекательную головоломку, поэтому и считался самым результативным в отделе — раскрываемость его дел стремилась к ста процентам. — Сейчас почитали бы, интересно, что дальше!

— Не интересно, — отрезал Мор. — Интересно, откуда дед моё имя знает и материно.

— Если он тебе не приснился, этот мужик.

— Если.

Друзья замолчали, задумавшись каждый о своём. Это очень ценно — когда есть, о чём поговорить и о чём помолчать. Ближе к полуночи Генка уехал, а Мор завалился спать. Сны в эту ночь, впрочем, как и всегда, ему не снились.

Звонок будильника, кофе, душ — обычное утро понедельника. Необычной была только гора из кассет, дисков, журналов и книг, на вершине которой сверкала глянцевая обложка с томной красавицей. Мор зажмурился, потряс головой, вновь открыл глаза. "Сказка в моей жизни" никуда не делась, а красавица ему подмигнула.

— Вавилов, ...ть! Твои шуточки! — Мор орал в трубку, даже не слушая, что ему отвечает друг. — Ты зачем всё это придумал? Розыгрыш?

Его натурально трясло, разболелась голова. Книга лежала среди вещей, которые вчера вернул Генка. Он швырнул телефон. Стало немного легче, багровая пелена в глазах прошла. Зато взыграла шальная мысль, а почему бы и не почитать, что там дальше? Страница открылась будто сама:

— У меня к тебе важный разговор, Марья, — фиолетовый негр больше не улыбался. — Где сын?

Женщина, уже не Миледи, а Мэри, Марья, тоскливо огляделась поверх его плеча. Влажные кирпичные стены то ли плакали, то ли потели от жалости и страха. Хотя, что это? Стены ничего не чувствуют, это она сама готова разрыдаться, забиться в истерике, упасть прямо на лоснящийся от грязи пол. Её снова нашли. Через время, через миры, через чужую и чуждую фантазию он снова дотянулся до неё, сдавил худыми руками шею так, что воздуха почти не осталось.

- Здесь душно, - на удивление, голос не дрогнул. – Не хочешь выйти на улицу?

Тот, кто называл себя Бароном Субботой, картинно задумался, почесал набалдашником шляпу так же картинно затряс головой:

- Нет, драгоценнейшая леди! Я хочу знать, где сын. Время, видишь, вышло. Или, если тебе так больше нравится, наоборот, пришло. Ох уж это время! Никогда его не бывает вдоволь. То оно тянется, то заканчивается некстати. У тебя с ним очень напряжённые отношения: обгоняешь его, перескакиваешь из эпохи в эпоху, а толку нет!

Мужчина, кривляясь, демонстративно развёл руками. Он искренне наслаждался спектаклем, играл, как сытый кот с добычей. Он понимал, мышке уже никуда не деться.

- Внук, - Мэри вдохнула поглубже и зажмурилась.

- Что, дорогая? – откуда-то в руках Барона Субботы оказался монокль, который он приставил к левому глазу и рассматривал, старательно жмуря правый.

- Это мой сын, а тебе – внук, папа, - голос слабый, противный, как блеянье овечки, вызвал раздражение даже у ней, но нужно было тянуть бестолковое время, изворачиваться, юлить, надеясь на что-то. – Зачем он тебе?

- Марья… - Негр укоризненно вздохнул. – Ты же сама это начала. Ладно, ты меня заточила в подземелье. Признаю, дочь, я иногда перегибал палку с воспитанием. Ладно, ты захотела мужа и выбрала очередного Иванушку. Не он первый, не он последний, как говорится. Но зачем надо было сбегать? Ты не просто меня бросила, ты весь мир оставила без смерти, Мара. Человеком быть легко и приятно, и я оценил это дело и это тело, - он кокетливо поправил жабо. – Но у тебя есть и обязанности. Хорошо, что я вовремя узнал о ребёнке. Я заберу его, воспитаю, обучу ремеслу. У смерти нет пола, зато полно работы.

И отец снова заливисто и молодо рассмеялся.

Смех оборвался внезапно, как будто его и не было:

- Пошли! – Он властно протянул руку и схватил её за запястье.

- Надо же, - Марья старалась отвлечься, болтая чепуху, - У чернокожих такие розовые ладони!

- Ты это о ком, девочка?

Когда он изменился? Теперь отец выглядел привычно: высокий, худой старик, выпирающие кости черепа, рубиновый венец на блестящей лысине – Кощей – царь подземного мира – прошу не любить и не жаловаться.

- Вот ты и дома, - он притворно улыбнулся: «Кругом родные всё места»?

- Мог бы и не уточнять, отец, - её голос, неестественно спокойный, не дрогнул на ненавистном «отец». Тысячелетняя сила привычки сыграла роль.

Мэри, хотя теперь уже Марья Моревна, Мара, Морена, знала этот мир до боли хорошо: бесконечная бессолнечная усыпанная пеплом равнина, чёрные скелеты деревьев, вороньё – ни света, ни радости. Тоска привычной удавкой захлестнула душу. Радостные воспоминания о жизни там, пусть и в выдуманном, но таком ярком мире, тускнели, гасли, как угли костра.

Они прошли мимо чёрной глыбы дворца, мимо садика, где гнилостно светился дурман-цвет, мимо канавы, в которой лениво плескалась мёртвая вода, и остановились у дубовой, окованной медью двери. Кощей понимающе ухмыльнулся:

- Узнаёшь? Не бойся, Марьюшка, я тебя в цепи заковывать не буду, я ж тебя люблю! Так посидишь, подумаешь. Может, что скажешь мне? Например, где сын, ой, внук, конечно же! Сама пойдёшь или помочь?

Марья выпрямилась, расправила плечи и шагнула к провалу подземелья:

- От тебя помощи – как от козла молока ждать.

Глухо хлопнула дверь, и тьма раскрыла ей сырые объятия.

Глава 2

ГЛАВА ll

Мор устало смежил веки. Их жгло, будто кто-то сыпанул в глаза соль, пальцы онемели, так сильно он сжимал книгу. История не начала ему нравиться, скорее, наоборот, и слог, и сюжет не вызывали восторга, но оторваться было сложно.

- Что всё это значит? И значит ли это хоть что-нибудь? – по давней привычке одиноко живущего Мор разговаривал сам с собой. И ему это доставляло удовольствие. – Возможно, пора навестить отца.

По иронии, Иван Богатырёв работал вместе с Вавиловым, хотя и в соседних отделах. Генка, кстати, отца очень уважал и ценил, считал наставником, по непонятной для Мора причине – для него родитель не то что авторитетом, даже интересным собеседником не был. В детстве тот всё время пропадал на работе, а вечерами - с новой женой и новыми детьми, старший сын в зону внимания не вписывался. В подростковые годы Мор с отцом конфликтовал открыто, а тот лишь сжимал кулаки и уходил. Может, если б хоть раз наорал, а то и стукнул, им обоим стало бы легче, даже насилие лучше молчания. Сколько они не виделись? Сейчас лето, вроде, он заходил в гости под Новый год, только этот? Прошлый?

Мор сел на лавочку неподалёку от выхода. Отец заканчивал в шесть и предпочитал не задерживаться. Вскоре хлопнула дверь, высокий широкоплечий мужчина торопливо зашагал к метро. Мор встал:

- Привет. – «Отец» камешком застряло в горле. Он так и не научился говорить это слово.

- Марий? Что ты тут делаешь?

- Картина «Не ждали!» Что, радоваться блудному сыну не будешь? – Мор привычно съехал к ироничному тону. Холодная встреча ранила, хотя пора за столько лет привыкнуть к роли нелюбимого ребёнка.

- А тебе нужна моя радость? – отец пожал плечами. – Ты помнишь, когда последний раз приезжал? Звонил? Гена периодически рассказывает о тебе, значит, живой. Наверное, такой я отец, что большего не заслужил.

Мор демонстративно вздохнул сквозь стиснутые зубы.

- Да-да, ты идеален, а я нет. Давай опустим эту часть оперы и перейдём сразу к делу. Тебе жена по праздникам выпить разрешает? Вот у тебя сегодня праздник, день сына, а я угощаю. Есть разговор.

Ближайшая забегаловка оказалась всего лишь в квартале от здания. «Кроличья нора» порадовала полумраком, негромкой музыкой и полным отсутствием клиентов. Они, не сговариваясь, прошли к дальнему столику, молча подождали заказ, который принесли феноменально быстро.

- Что случилось, Мор? – Отец едва ли не впервые назвал его взрослым именем. От удивления, не иначе.

Вместо ответа Мор выложил на стол книгу. Мельком он отметил, что обложка стала другой, красавица из брюнетки превратилась в блондинку в духе Зены-королевы воинов, а её на цепи держал скелет в короне.

- «Сказка в моей жизни», - удивляться измученным мозг отказывался, так что он просто прочитал название и выжидающе посмотрел на отца. А смотреть было на что. Тот сначала побледнел, потом покраснел, схватил книгу и поднёс к самым глазам, а потом выронил из рук.

- Откуда? – таким испуганным отца Мор ещё не видел.

- Нашёл. На вокзале, когда ездил к матери. Ты знаешь…

Отец перебил:

- На обложке – она, Марья. Я думал, что забыл, но нет.

Мор схватил книгу и жадно вгляделся. Статная, золотокосая, с ярко-синими глазами – и правда похожа? Или уже просто хочется поверить?

- А он приходил? – отец так выделил голосом «он», что сразу стало понятно, о ком речь.

Мор кивнул и устало прикрыл глаза. Отец что-то знал, но врал эти годы. Возможно, и Генка тоже в курсе? Все вокруг что-то скрывали, обманывали, и только сейчас кокон вранья, сплетённый ближайшим окружением, начал лопаться? Пришло время вылупиться, только вот кому?

Огромная всепоглощающая усталость навалилась сверху, как подушка. Апатия накрыла его. Эмоций, сил не стало.

- Вот так себя чувствует лягушка, по которой проехал каток, - оказывается Мор произнёс это вслух.

- Лягушка? Какая лягушка? – Иван Богатырёв встрепенулся и странно посмотрел на сына.

- Да уже никакая, - Мор кисло ухмыльнулся. – Мне пора. Спасибо. Пока!

Он договаривал на ходу. Его физически тошнило от происходящего.

- Стой! – властные нотки в голосе отца удивили, заставили послушаться, обернуться.

- Мёртвая земля. Выжженная дотла. Пепел покрывает её и угли. Травы нет, от деревьев остались лишь чёрные остовы, тянущиеся к небесам без солнца. Тучи, пухлые, грозовые, клубятся, наползают друг на друга, скалятся белыми молниями, но не могут разродиться дождём. Ничто и никогда там не может родиться. Полчища ворон кружат в воздухе, только их карканье разбивает мёртвую тишину. И замок. Замок высится посреди безжизненной равнины. Если можно сгустить тьму до твердости камня, получатся его стены. Птицы гнездятся в полуразрушенных башнях, поэтому его называют Вороним замком. Ветер гуляет по залам, гоняет пепел, вороны кричат под сводами комнат. В центре – трон, на троне – Кощей - хозяин земель без радости. Он стар, он древнее и замка, и земель, и этого мира. Время иссушило его кожу до коричневого пергамента, вытянуло жилы, оставив лишь кости. Единственное живое – глаза, молодые, пронзительно синие. Говорят, раньше Кощей был могучим и славным воином, богатырём, пока не связался с тьмой, не посадил в центре замка дурман-цвет, что пахнет гнилью и светится в темноте. Он обменял жизнь человеческую на вечность, смертность на смерть. И смерть всегда рядом с ним. Имён у неё, как и путей, множество, а суть одна. Мара, Морена, Марья Моревна – степная королевна. Кощей величает её дочерью, но слухи ходят разные, что и жениться не прочь…

- Хорошая сказка, отец, - Мор поднял вверх большой палец. – Жаль, что ты не рассказал мне её лет двадцать назад. Тогда бы я оценил.

Отец хмыкнул, а у Мора пробежал между лопаток холодок.

- Нравится, говоришь? А только это не выдумки. Ты хотел правду? Слушай. Вы знаете сказки как истории для детей, вы их даже любите. Но представь на секунду, что где-то, вроде и рядом, но бесконечно далеко этот мир существует. Представь, что Баба-Яга реальна, как и Чудо-Юдо. Познакомишься поближе со Змеем Горынычем, а может, выпьешь пива с богатырями? Я Иван Царевич. Да, вижу, как ты скептически качаешь головой. Но у тебя особо нет выбора, или послушать и понять, или уйти, оставшись в неведении. Слушаешь? Молодец. Итак, я оттуда, земли без радости - моё родное место. Как я там оказался? Не знаю, не помню. Я вообще помню себя только взрослым. Родился ли я или был создан уже таким? Ответа нет. Да и там не задают вопросов, там у каждого своя функция – исполняй или пропади. Функции тебе известны. Иван Царевич, например, герой. А значит, держи меч-кладенец, хватай и руби. И никого не интересует, хочется ли тебе, а может, ты вообще пацифист, веган и толстовец в одном лице. Знаешь, чего больше всего мне хотелось после пары веков такого существовании? Свалить куда угодно к ядрене-фене. Мы ведь тоже кое-что знаем про вас. Каждому месту – свои сказки, у нас это истории про вашу жизнь. Однажды меня занесло в замок Кощея. Всё просто: злодея- убить. Девицу – спасти и жениться. Только вот что-то пошло не по сценарию. Твоя мать, Мара, ненавидела Кощея истово, искренне, с душой (которой у неё нет) и огоньком. Когда я пришёл в замок, она как-то, не знаю как, но догадываюсь, что обманом, заточила его в кандалы под землю. Мы заключили договор. Я проведу её к выходу из нашего мира, она откроет дверь. Свобода! И у нас всё получилось. Естественно, за всё надо платить. И я стал мужем смерти. Я боялся её так, что тряслись поджилки, не спал ночами, да и как уснёшь, если у тебя под боком ледяной труп? Когда Марья (мы изменили имена, чтоб влиться в ваш мир) сказала, что беременна, я не поверил, но ты родился в срок. Обычный мальчик, крикливый, красный как все младенцы. А мне стало ещё страшнее. Мы менялись, приспосабливаясь к новым условиям. И к чему это могло привести? В ту ночь, когда Марья почувствовала слежку и сбежала, забрав тебя, я в первый раз почувствовал себя счастливым и свободным. Я и плакал, наверное, впервые. Слёзы стали знаком – я теперь настоящий человек, а не фольклорный персонаж. Естественно, Кощей явился ко мне. Я не боялся встречи с ним, всё равно ему была нужна дочь. Он-то и рассказал мне, что Морена сбегает не первый раз. Он даже помог мне, предложив забрать вместо меня человека из этого мира. Не удивляйся, это законно. Если есть ходы, есть и ходоки. Помнишь, как в сказке? То Иван Царевич, то крестьянский сын, то дурак – мы меняемся, функция остаётся. Единственное, я умолчал о тебе, да он и не спрашивал – твоё появление на свет никто не считал возможным. Когда ты возник на пороге моего дома, я думал, сойду с ума. Да, я не люблю тебя, Марий. Даже больше того, ты меня пугаешь. Ты слишком другой, похожий на мать. И я рад, что наконец-то могу сказать тебе это. Мы оба преступно долго молчали.

Мор замер на несколько секунд. Его будто окатили ледяной водой, но вместе с шоком пришло и облегчение. Да, действительно, жить в нелюбви и признать нелюбовь – две большие разницы.

- Спасибо, - он выпалил первое, что пришло в голову. – Теперь ты со мной честен. Но у меня ещё остались вопросы.

Иван с облегчением кивнул:

- Задавай, - атмосфера неуловимо изменилась. Исчезло напряжение, в полутёмном баре не стало светлее, но дышалось намного проще.

- Мать не умерла? – дождавшись кивка, Мор кивнул и сам. – Это понятно. Она пряталась от Кощея, сначала с тобой, потом со мной, потом одна. Ящерица от страха теряет хвост, а она теряла мужчин.

Шутка, даже такая плоская, ещё больше разрядила атмосферу.

- Где она сейчас, ты не знаешь?

- Почему же? – отец перебил Мора. - В Вороньем дворце на цепи у Кощея, судя по обложке. Где она была всё это время? Этого сказать не могу, да и не хочу знать. Меня устраивает моя жизнь и моя семья.

- Справедливо, - невольно отец начинал вызывать у Мора пусть не симпатию, но уважение. – Тогда последнее. Зачем старик приходил ко мне?

Богатырёв-старший посмотрел так выразительно, что Мор охнул и схватился за голову:

- Я его замена? Или её?!

- Думаю, да. Ты его прямой наследник. Это только для коротко живущих вечность – суперприз. Кощею уже давно хочется хоть что-то поменять. И тут ты. Теперь он постарается заманить тебя к себе. Ведь для обмена обязательно добровольное согласие. Будь осторожен, сын. Там жизни нет, смерти нет тоже.

Отец вздрогнул, а Мору внезапно стало весело:

- Что ж, если дедушка желает позвать внука в гости, я готов. К воронам, так к воронам!

Мор довольно откинулся на спинку стула. Что-то изменилось в помещении. Воздух стал более влажным, кирпичные стены оголились и заплакали, чад клубами висел в воздухе– они заходили совсем в другой бар!

- Рад слышать это, внучек.

Откуда взялся старик? Соткался из мрака? Молчание сгустилось липкое и осязаемое, как грязь.

- Свободен, - Кощей величественно кивнул съёжившемуся Ивану Богатырёвну, а тот лишь суетливо вскочил.

- Я пошёл? – дождавшись повелительного жеста, он одернул свитер. – Прощай, Марий. Ты, в конце концов, сам этого хотел.

Не обращая внимания, старик внимательно смотрел на Мора:

- Пора бы и нам с тобой побеседовать?

Странно, но страха не было. Было удивительное ощущение нормальности происходящего. Казалось бы, с чего? Перед ним сидит живой скелет, называющий себя дедом. Отец – Иван Царевич, а мать – Мара – не люди, а сказочные персонажи. Его преследует книга, обложка которой живет сама по себе, мир внезапно оказался не крепостью и даже не карточным домиком, а лишь одной картой в нём – но – вот поди ж ты – радость кипела в душе, почти опьяняя.

- Что, этот, - Мор махнул рукой в спину убегавшего отца, - меня сдал?

Кощей улыбнулся:

- Как говорится, жить захочешь – и не так раскорячишься. Иван должен был за тобой присматривать. И присматривал, как мог. Ты уникум, Марий. Я давно ждал возможности познакомиться с тобой. Жаль, не получилось раньше. Сначала мать тебя прятала, потом уже не отлучиться самому. Кое-что он тебе рассказал. Конечно, со своей колокольни глядя. Я подслушивал – старик развёл руками.

- И что из сказанного ложь? – Мору нравилась эта игра.

- Ничего.

- А правда?

- То же самое, - Кощей комично пожал плечами. – Вот и попробуй что-нибудь понять!

- Тогда расскажи ты. Я послушаю и сравню версии.

- Где-то, не далеко и не близко, ровно под этим миром раскинулось царство нави. Нет в нём ни конца, ни края, ни света, ни тепла, ни радости. Вечный покой царит на серых пустошах, вечное увядание. Чёрные обожженные холодом деревья тянут к низким небесам руки-ветки, умоляя об одном: даровать быструю смерть, но нет в навьем царстве и милости, и снисхождения. Не сияет там дневное светило, не согревает бессчастных чад своих, вместо него чёрное солнце вознеслось ввысь, солнце не-мёртвых. Отравленная истощённая земля не рождает ничего, клубится лишь горькой пылью, что столбом стоит в неподвижном воздухе. Нет в навьем царстве ветра, кроме колдовского урагана; не идёт там благодатный дождь, лишь яд льётся из набухших фиолетовых туч, да сверкают мертвенно-бледные зарницы. Дева-обида и дева-ненависть раскинули похоронные крылья нам тем миром, льют горькое смрадное вино, радуясь чужой беде. Гаснет там живой огонь, младший братец солнца, лишь колдовской морок держится, разливая кругом зелёную муть, как от гнилушек. Правит навьим царством Кощей, именуемый Бессмертным. Вечность дана ему, чтоб искупить вину, вечно он готовится отомстить живым, за неподъёмное наказание, за изгнание и заточение. Был он некогда светлым богатырём, сильным, смелым, но пошёл тропой чернобоговой, да лих оказался тот путь, привёл прямиком за ворота медные в цепи железные под серебряный крест. Исчах богатырь, кровь в жилах обратилась густой смолой, кожа белая задубела, сошёл румянец со щёк, залила их смертная бледность. Глаза ясные запали, горит в них недобрый пламень, что и душу вечную выел. Тот, кто равным богам слыл, стал рабом – кощеем - злобы своей, знанием запретным, не правдой, а Кривдой данным. Далеко-далеко, на семи горах за семью пропастями за семью реками высится его дворец, лишь стаи воронья кружат там, разбивая карканьем стылую тишину. Кто посмелее, тот шёпотом может назвать правителя вороньим князем, только длинный язык быстро коротким становится, а то и вовсе пропадают болтуны, хотя куда уж дальше навьих полей уйдёшь? Пусто там, мёртво и выжжено всё, нет у Кощея ни слуг верных, ни товарищей добрых, есть лишь те, кого силой обратил он в себе подобных – мертвяки, коих мать-земля отторгла, вот и бродят они, неприкаянные, ненависть меж рёбер лелея, как и их господин. Билось когда-то в груди Кощея живое сердце, но проклял он всё сущее, рассёк мечом грудь и вырвал его, чтоб не досталась смерть его никому. Сердце то закопал он в саду – есть крохотный пятачок во дворце, устраивал там тризны семь раз по семь лет, так, что кровь не по колено стояла, не по пояс, по грудь. Вырос из сердца цвет бледный, запах его – смрад, как от гниющих тел, а плоды – яд. В нём средоточие злобы кощеевой. Лелеет его Кощей, бережёт пуще золота и каменьев драгоценных, ибо тот цветок – суть и заяц, и утка, и яйцо, и игла – что жизнь неживого хранит. Сурово держит он царство своё, да есть тому причины. Среди подданых – навь, мертвяки и чудесины. Каждый так и норовит князя скинуть, а самому на его трон воссесть. Дочь единственная – Марья Моревна, степная королевна, девица буйная, характерная, лютой ненавистью душу заморозила, сердце обидой прожгла. Не мил ей отец, постыл, в мыслях одно – как извести да сбежать. Братья бывшие, богатыри, тоже одну думку ласкают: как бы изничтожить Кощея, силушка богатырская-то конец имеет, а кощеева льется ручейком мёртвой воды под корешки дурман-цветка, не останавливается. Куда ни кинь – всё друзья-помощнички оборотные: в глаза – улыбаются. В спину – ножом метят. Тяжёл Кощею оказался самоцветный кованый венец, голову всё ниже клонит. Горька вода заговорённая, рот вяжет, сушит аж, а деваться некуда – глотай! Сначала ненависть его точила, извела почти, как бы род людской свести под корень, как бы жизни их, короткие, глупые, бесценные (неценимые) себе забрать? Долго думка думалась, да времени навалом, можно подождать. И дело сделалось: собрал он к себе в рабы всех, кто наверху умирал, не веря ни в Бога, ни в дьявола, ни в Будду, ни в Ктулху – ненужные, бесполезные, отказные – его стали. Да и то верно, остальных попробуй забери – за каждого борьба. Несметное войско стало на серых навьих пустошах – только прикажи: сметут, развеют в прах. Но вот беда. Пока искал Кощей приспешников, насмотрелся на людскую жизнь, и уже не злоба, не ненависть, а зависть его жуком-древоточцем съела. Ведь там, наверху смешные человечки, бабочки-однодневки, жили. Любили нараспашку, ненавидели до красной пелены, смеялись и плакали. Сколько эмоций, сколько цвета – аж голова кружится, дух захватывает! А тут и дочка возлюбленная подсобила, сбежала в верхний мир с Иваном-царевичем, страстей возжелав. След по следу пробрался за ней Кощей, тоже человечью личину примерил и возрадовался! Не до гибели мира ему стало, сохранить бы да самому тут остаться. Но новая загвоздочка вылезла: где б замену себе найти, кто добровольно согласится сменить миг людской на вечность навью? А?

Мор поймал себя на том, что ритмично кивает головой в такт рассказу:

- Складно излагаешь. Как по-писанному. И ты думаешь, что твоя замена – я?

- А ты сам как считаешь, внучек? – Кощей улыбнулся. В сухом провале рта сверкнули молодые жемчужные зубы.

- А если я против? – прищурившись, Мор смотрел на реакцию. Её не было.

‐ А ты против? – парировал Кощей.

Словесный пинг-понг мог длиться вечно. Пора что-то решать. Мор поднялся, потянувшись – ноги от неподвижности затекли.

- Я хочу увидеть мать, - слова вырвались случайно, необдуманно, но Кощей будто только их и ждал, вскочил и захлопал в ладоши.

- Браво, Марий! Ты настоящий человек! Милосердие – твоё второе имя! Тогда ни минуты не теряем! Держись точно за мной, не отставай, не оступайся.

Фиолетовый сюртук и высокий цилиндр маячили впереди. Мор, как ни старался прибавить шаг, так и не смог догнать новоявленного дедушку, который снова поменялся и выглядел теперь как Уилл Смит в хэллоуинском костюме.

Если б кто-то спросил, где и как, сколько они шли, Мор бы ничего не ответил. Дороги не было. Была тьма, колышущаяся, пульсирующая, был его одинаково далёкий проводник и ощущение правильности происходящего. Когда чёрный сменился серым, он не заметил.

Пустоши выглядели так, как их описывали отец и дед. Ведь фотографии или старинные телевизоры только называют чёрно-белыми, на самом деле, там серый цвет разной интенсивности. И тут серый властвовал безраздельно. Небо, воздух, земля – всё будто покрыто пеплом. Даже его руки, загорелые там, в Москве, тут стали серыми, как и одежда.

- Что, внучек,– Кощей, теперь уже вполне сказочный, высокий, тощий старик в драгоценной короне, - дивишься? Погоди, то ли ещё будет. Наши края чудесами полны, что твоя коробочка. Идёшь?

- Иду. А это что? – Мор махнул за спину. Иначе как глыбой вязкого мрака он эту субстанцию назвать не мог.

- Лабиринт теней. Я придумал, - Кощей самодовольно улыбался. Все тени вашего мира притягиваются сюда, в наш. И вещи, и люди, и животные, и места. Я у греков подсмотрел идею. Они загробный мир называли миром теней, знаешь же?

Мор потрясённо уставился на деда.

- Что глазками хлопаешь? – тот расхохотался. Я через тень выйду в любое место, любое время к любому человеку. Это же лабиринт: бесконечное количество входов и выходов. Матушка твоя придумала ещё ловчее: она по книжкам прыгала. Только ведь и у книжки тень есть. Дошло?

Мор кивнул, признаваться в тугодумстве не хотелось. Придёт время – всё разъяснится.

Безрадостным, хорошо, хоть недолгим, был их путь. Давила тишина – пресловутые вороны не показывались, не шумели деревья, неподвижные и чёрные, обгоревшие неизвестно в каком пожаре. Мор иногда трогал уши, подозревая, что внезапно оглох.

Вообще пейзаж напоминал старинный военный фильм, который смотришь на чёрно-белом телевизоре без звука. Только вот средневековых замков в таких картинах не полагалось, а перед Мором он вырос. Каменные, даже не очень высокие стены обычного цвета, не чёрного, а грязного, изъеденного временем, круглая башня внутри стен(она ли называется донжон?),вместо входа - кирпичная арка в рост человека, ворота, если и были, давно исчезли, осталась лишь пустота. Кощей, чуть согнувшись, нырнул вперёд, Мор шагнул следом. Ничего интересного внутри не оказалось. Площадь, вымощенная камнем, какие-то полуразрушенные, без окон и дверей, строения: самое высокое, в три этажа, имело остроконечную крышу. К нему жались кубики то ли сараев, то ли конюшен, хотя лошадьми тут не пахло ни в прямом, ни в переносном смысле.

- А где слуги? – голос мора звучал хрипло и надтреснуто, но тишина давила невыносимо.

- Надоели они мне, - Кощей махнул рукой. – Всех развоплотил.

Мор глубокомысленно кивнул, сделав вид, что понял.

- Осторожнее!

Мор, заглядевшись по верхам едва не угодил в канаву, наискось пересекавшую двор. Вода текла из-под стены, около рос какой-то куст с раскидистыми листьями и крупными белыми цветами, похожие на колокольчики.

- Ты пока в воду не лезь. – Кощей хохотнул. Мёртвое живым не полезно.

- А это что? – Мор указал рукой на растение.

- Дурман-цвет. Сильный галлюциноген, так что к употреблению тоже не рекомендую.

- Как же он тут вырос? – вопрос сам сорвался с губ.

Пришла очередь Кощея жать плечами:

- Не знаю. Может, ветром занесло, может, у меня в кармане семена затерялись. Есть и есть. Мне не мешает. Ты-то чего так занервничал?

- Ничего, - Мор вспомнил рассказ отца про цвет бледный и зарытое сердце, но уточнять не стал, чувствовал, ещё не время.

- Марья вон там, - Кощей махнул рукой в сторону сруба без крыши, зато с чёрным провалом двери. - Спустишься в подвал, отомкнёшь засов, силы хватит. Или робеешь?

Вместо ответа Мор сплюнул. Рот стянуло от запаха пепла и пыли. Он не оглядываясь пошёл в указанную дедом сторону. Входом были ступени, вырубленные прямо в земле и ведущие вниз. Дверь, обшитая медью, крест-накрест проклёпанная серебром, без ручки, зато с огромной скобой, в две руки толщиной, запиралась на полосу металла, вроде, тоже серебро. Мор потянул её в сторону и присвистнул: он держал самый настоящий меч, почти в рост человека, тяжёлый, явно двуручный. Чем-то похожим орудовали Эдриан Пол и Кристофер Ламберт в фильмах про бессмертного горца.

- Ай, блин! – побежала кровь, попадая на лезвие. Клинок оказался бритвенно острым. Мор сунул руку в рот по детской привычке и потянул скобу на себя. Дверь бесшумно открылась, обдав его запахом погреба. Во мраке белели ступени, неприятно напоминая полуистлевшие кости. Мор поглубже вздохнул, оглянулся и шагнул вперёд. Меч противно скрёб камень, оставляя на ступенях тонкую светлую полосу.⅝

Глава 3

Глава III

Тьма жила, дышала, пульсировала, иногда гладила мягкой лапой по голове, иногда накидывала удавку на шею, дёргала её, заставляя хрипеть. У тьмы были глаза, которые осматривали, руки, которые ощупывали, голос, который околдовывал. Шёпот сам лез в уши, вязкий, как мёд и такой же отвратительно приторный: «Попала. Попала. Попала. Пополам. Пополам. По полам. По полам. Папа лам. Папа дам. Папа там. Хохотал. Хохотал. Холода. Холода».

Набор слов, бессмысленный и беспощадный, кружил ей голову и путал мысли. Сон, если он и был, не помогал совсем, немного помогали мысли о Миледи. Эта история ведь началась так многообещающе. Кто она? Получается, вампирша? Слишком плоско и просто. Нет, тоньше, надо быть тоньше, изящнее. Пойдём от противного: точно не человек, при этом противоречия – её основа. Прекрасная внешность и отвратительный характер. Беспринципность в поступках и сентиментальность. Острая до болезненности любовь к красивым вещам и абсолютное равнодушие к себе. Постоянство вкуса и изменчивость внешности. Точно! Что-то из кельтской мифологии! Далеко, малоизучено, но красиво! Фейри, сидхи, народ холмов. Ей она и будет. Считается, что женщины из детей богини Дану любили человеческих мужчин, уводили в холмы, а после их никто не видел. И кажется, что они проводили вечность в постели, но ведь это не обязательно? Могли феи съедать своих красавчиков? Легко! Чтобы жить вечно, нужна постоянная подпитка – кровь людей. Миледи – охотница за головами. Она соблазняет, дурачит, уводит в тень легковерных дураков, а потом идёт за следующим.

И город, где разворачивается действие, безусловно, Лондон. Туманы, долгие сумерки и старинные улицы. Желтый масляный свет фонарей не столько рассеивает тьму, сколько рождает тени. Тени кругом. Они танцуют под ветром, сплетаются и рождают тех, кого люди уже успели забыть: пикси, богарты, пуки и брауни. Эти существа населяют изнанку города, его тёмную половину, где фантазии оживают, а реальность осыпается старой краской с холста. В том Лондоне закопчённые подвалы держат взаперти древних чудовищ, которым красавицы-приманки приводят одиночек и путешественников. Вороны, крысы, хромые собаки и чёрные лошади в любой момент могут обернуться соблазнительными девицами. Золотой, найденный ночью на перекрёстке, утром растает, оставив в кармане горстку пепла или чего похуже. Ночью первого ноября никто рискнёт высунуть нос наружу – в небесах рвут облака гончие Дикой охоты. Весной же, наоборот, смельчаки уходят в луга предместий и шатаются пьяные от страха в поисках волшебной дверцы, ведущей в страну фей.

Марья жмурилась, воображение, как на экране, рисовало ей на обратной стороне век картины древнего города. «Эпоха парового двигателя, техническая революция, но ещё окутанная флёром романтики, паровозы, дирижабли, но без электричества и атома. Время, когда мир замер на пороге великих открытий. Человечество почти сделало этот шаг. И почти – нужно поймать, зафиксировать и как следует им насладиться. Викторианство – это чёрно-белые фотографии, вечность, сохранённая в моменте, стиль в чистом виде».

Обдумать гардероб Миледи она не успела, скрип и грохот шагов вернули из мира фантазий.

- Кто здесь? – Марья, услышав хриплый надтреснутый голос, на секунду испугалась его звучания, отвыкла за недели (или больше?) оглушающей тишины.

- Это я, - первое, что она увидела в мучительно ярком свете, - замызганные носы белых кроссовок. Потом показались когда-то чёрные, а сейчас пыльные джинсы, чёрная футболка с черепом. Двуручный меч тащился за человеком будто даже сам по себе как хвост гигантской крысы. – Здравствуй, ма.

Мор стоял на последней ступеньке. Силы, эмоции, мысли – всё улетучилось. Его не осталось, только оболочка, сдутый сморщенный шарик, болтающийся как тряпочка. Он покачнулся, оперся на меч, чтоб не упасть. Действительно, на земляном утрамбованном полу сидела мать, такая, какой он её помнил: длинная русая коса, огромные синие глаза, лёгкий золотистый загар пыльцой лежит на высоких скулах. Руки сложены на коленях, ноги подобраны под себя – васнецовская Алёнушка грустит у пруда. Словно щелчком его отбросило назад, в детство, туда, где дом, мама, кошка, сказки по вечерам и длинная жизнь впереди. А она смотрела, долго, пристально. Смотрела и не узнавала. И только от этого стало по-настоящему, по-детски обидно до слёз, которые сами колюче запрыгали в глазах.

- Меня зовут Мор, Марий. И я твой сын, - он сделал вид, что чешет переносицу, пытаясь вытереть непрошенную влагу, вздохнул поглубже.

Она сидела, молча и не меняя позы.

Мор тяжело опустился на ступеньку, неуклюже уронил меч, лёгший как сторожевой варан у ног, и принялся с преувеличенным вниманием рассматривать ранку, которая продолжала кровить.

- Зачем вы меня обманываете? Вас прислал он? – мать наконец заговорила. Голос сочился враждебностью и неприязнью. – Мечом меня не испугать и не убить, ему ли этого не знать?

От её слов Мор устал ещё больше, хотя больше и некуда:

- Меня никто не присылал, я сам пришёл, потому что захотел тебя увидеть. И я тебя не обманываю, кто обманывает, у того уши отваливаются! – Фраза вылетела машинально, приветом из прошлого, мать всегда так говорила, и это было очень смешно. По крайней мере, они хохотали до слёз. Маленьким Мор, прежде чем соврать что-то ей, всегда хватался за уши. Так и раскрывалось большинство проделок.

Мать вздрогнула и посмотрела на него по-настоящему:

- Нет! – теперь она испугалась. – Этого просто не может быть! – паника ощутимо разливалась в воздухе.

- Я тоже так думал, ма, что мёртвые не оживают. Но вот сижу я и ты сидишь передо мной, хотя тебя похоронили девятнадцать лет назад. Отлично выглядишь, кстати, совсем не изменилась, смерть тебе к лицу, - Мор сделал вид, что засмеялся, хотя звук больше походил на сдавленное рыданье.

- Врёшь! – теперь страх сменился злостью, мать нахмурилась и сжала кулаки так, что ногти впились в мякоть ладони. И это тоже был знакомый жест.

- Зачем? – Мор пожал плечами. – Я уже давно смирился с тем, что сирота, я жил вполне даже счастливо, пока чёртова книга не разрушила всё.

- Книга? Какая книга? Покажи? – от волнения Марья даже вскочила.

- «Сказка в моей жизни», а показать не могу. Она осталась лежать на столике в баре. Или дед забрал её? Не помню, - Марий прикрыл глаза, сон накатывал ласковыми волнами, убаюкивал, туманил мозг.

Мать неласково потрясла его за плечи:

- Эй! Проснись и пой!, – Так она будила его в школу зимой, - Давай подробнее и с самого начала!

Он с усилием разлепил тяжёлые веки:

- Сначала ты заболела. А потом мир рухнул. Мне было одиннадцать, когда ты отвела меня на вокзал и отправила в Москву к отцу. Соврала, что скоро приедешь, и не приехала уже никогда. Меня даже на похороны не пустили. Отец получил письмо или телеграмму или это был звонок? В общем, как-то узнал, что ты умерла, но не поехал сам и не разрешил мне. Как только я свалил от него в восемнадцать, стал искать тебя, нашёл кое-как муниципальную могилу, невостребованные тела хоронят за государственный счёт, знаешь? И с тех пор каждое лето я туда ездил. Даже не знаю, зачем. Убраться, подправить что-то. Я как будто платил долг. Позавчера я поехал снова, на вокзальной скамье лежала книга, от скуки начал её листать. Какая-то дурь про Милорда и Миледи, естественно, я бросил её. А потом в вагоне меня нашёл старик, у него были твои глаза. И тут мне стало страшно. Сколько бы я не выбрасывал книгу, она снова и снова оказывалась у меня, причем обложка менялась, а текст возникал сам по себе. Я встретился с отцом, хотя не видел его до этого несколько лет. И он уже всё мне рассказал.

- Всё? – Марья демонстративно усмехнулась и подняла брови.

Мор поморщился:

- Не знаю. Но потом появился старик, тот самый, из электрички. А бар уже не был тем баром, куда мы зашли, и старик стал негром в фиолетовом сюртуке, а потом скелетом и опять стариком. Его рассказ явно отдавал безумием, но я поверил ему, потому что как иначе? И он привёл меня сюда, к тебе. Я должен был увидеть и поговорить с тобой, ма. Ты тут в плену?

Марья невесело рассмеялась:

- А меч?

Мор непонимающе посмотрел на неё, потом вспомнил:

- Меч? Ах, да. Вот же он. Им закрывалась дверь. Я вытащил его из скобы, порезался вот, - мысли путались, хотелось вытянуться и заснуть прямо здесь, на ступеньках.

- Марий, очнись! – Пощёчина звонко разорвала воздух в погребе.

- Больно! - Он схватился за горевшее от удара лицо.

- Ничего. Больно, значит, ещё живой! – Глаза матери лихорадочно горели, а голос дрожал. - Слушай и запоминай! Кощей, тот, кто называет себя твоим дедом и моим отцом, когда-то был человеком, но очень хитрым и могущественным. Больше всего на свете он боялся смерти, небытия, и сумел как-то обмануть богов. Так появилась я, его девочка-смерть, Морена, Мара. Слышал выражение «Вот и конец ему пришёл»? Кощей воплотил его в жизнь. Смерть теперь привязана, крепче чем верёвками, всегда рядом, живи, сколько хочется. Точнее, существуй. И он жил. Наслаждался. А я мучилась. Представь, что тебя сковали: рука к руке, нога к ноге с незнакомым и неприятным человеком, вам теперь быть вместе! Естественно, я мечтала освободиться. Я пыталась уничтожить его, себя, но это невозможно. Помнишь, «что мертво, то умереть не может»? Я устраивала побеги в мир людей, но он каждый раз находил меня и возвращал обратно. Что произошло в последний раз? Не знаю. Но мы с твоим отцом изменились. Я сейчас и я прошлая – разные существа. У меня появился ты, это настоящее и самое важное чудо! Я умею творить миры и путешествовать по книгам, менять внешность, для меня не существует времени и пространства. Но такой меня сотворили. А родила тебя я сама. – Мать помолчала несколько минут.

Мору изрядно надоело слушать поток мыслей. Так бывает на вечеринке, когда впечатлений слишком много, где-то внутри черепной коробки щёлкает тумблер «выкл.» и эмоции отрезает.

- Почему ты меня бросила? – вопрос зрел девятнадцать лет, и, наконец, сорвался с губ.

- Я тебя спасала. Да, у тебя есть полное право не верить, но ты не должен был достаться ему. Две смерти – слишком жирно!

- Спасла? – ирония как всегда выручила. Если не знаешь, что сказать, пошути.

- Не знаю. Смотря что он тебе сказал. И что ты ему ответил. Знаешь про яйцо, утку и зайца?

- Смерть в яйце, яйцо в утке, утка в зайце? Так в сказке пишут. Я думал, это метафора. Яйцо – символ жизни, утка – воздух, заяц – земля, едва родившись, уже идёшь к смерти, философское словоблудие, не более.

Марья не улыбнулась:

- Что у тебя в руках?

Мор опустил глаза. Меч тускло поблёскивал. Струйка крови продолжала сочиться.

- Меч. Я реально не понимаю, зачем взял его сюда.

- Он так захотел. Кощей, естественно, не меч. Это просто и сложно объяснить. Кощея невозможно убить, в то же время можно уничтожить иглу, и его не станет. Я его воплощённая смерть, но бессильна против него, потому что только живой способен дать и отнять жизнь. Посмотри, как бежит по лезвию твоя кровь, как уходит капля за каплей твоя жизнь, а меч тает. В мире, где нет ничего, кроме символов, форма не имеет значения, важна суть. Игла – тот же меч, меч – та же игла. Ты вытащил её, и сейчас заменяешь холодное кованое железо на огненное железо собственной крови. Где твои силы? Желания?

Марья легко поднялась. Мор задрал голову. Лицо матери изменилось, стало чужим, а глаза горели хищным огнём.

- Запомни, сын, выбор был за тобой. Я пыталась дать тебе шанс. Я ушла, путала следы, как могла. Ты пришёл в серые пустоши сам. Что ж. Благодарю. Теперь я свободна!

- И я, внучек, и я. – Кощей по обыкновению появился незаметно. – Ты, Марий, уникальное существо. Вещь в себе, если так можно выразиться. Понимаешь, ты один заменяешь нас двоих! Признаюсь, я долго уговаривал Марью. Ей почему-то было тебя жалко. Но сидение в погребе образумило дочь, и она согласилась. «Сказка в моей жизни» - прекрасная наживка! Но, - Кощей назидательно потряс пальцем, - Сознательный выбор делал ты сам. Ты мог не взять книгу. Мог не встречаться с отцом. Мог, в конце концов, должен, хотя бы из инстинкта самосохранения, сбежать от меня! Сделал ли ты это? Нет. Почему? Признайся, тебе давным-давно надоело влачить жалкое существование.

- Признаю, что ты старый говнюк, - Мор с трудом поднялся. Силы таяли. – А ты… - Он выразительно сплюнул под ноги матери. Та осталась безучастной, только слёзы побежали по внезапно побледневшим щекам.

- Ну и валите! – незаметно он перешёл на крик. - А я остаюсь! Теперь это моё место, мой мир и моя судьба!

Фиолетовое от туч небо разрезало бледное лезвие молнии. Громыхнуло так, что дрогнули стены.

Мор кое-как выполз из подземелья. По камням застучали капли – ливень рухнул стеной. Ни деда, ни матери не было, когда они исчезли, он не заметил. Белый дурман-цвет съёживался и чернел под потоками воды. Дождь оказался ядовитым, как ненависть, сжигавшая душу Мария. Что-то странное происходило с ним: кожа слезала, обнажая кости, сердце перестало биться, а лёгкие дышать.

Никто из живых не видел, как скелет в короне побрёл к чёрному замку, что-то бормоча:

- Пусть будет так. Пусть так и будет.