Сказка про Ивана-солдата

Глава 1

Отслужил Иван-солдат царю долгих двадцать пять лет, и отпустили его домой старость встречать да раны залечивать. Наградами не побаловали, а жалованья выдали пяток медных монет. Всех сокровищ был у него крест нательный, да не простенький, медный, а из чистого серебра, весом в целую унцию. Дорогая вещь, зажиточная. За все дары мира не расстался бы Иван с ним, ибо матушка — покойница при крещении сама ему крест на шею надела и сказала: «Береги, Ваня, крест. Пока он с тобой — никакая беда тебя не осилит, чары колдовские разум не похитят, вражеские пуля и штык сердца не ранят». Вздохнул солдат, поцеловал материн подарок, тощую котомку на спину закинул и отправился восвояси. В родную деревню путь неблизкий, решил Иван на постоялом дворе ночь переждать. А трактирщик косится на него испуганно и говорит:

— Шёл бы ты, мил-человек, своей дорогой. Не на пользу тебе отдых пойдёт.

— А что так? — удивляется солдат.— Аль перина у тебя не мягкая? Или клопы сильно одолевают?

— Перина моя не хуже царской, и клопы не дюже сердитые,— отвечает хозяин.— Разве не видишь ты, что постояльцев нет? Боятся путники с недавних пор комнаты у меня снимать.

— Чего только ни повидал я на своём солдатском веку, а чтоб трактирщик прохожего отваживал, да в ночлеге ему отказывал — в первый раз вижу. Ладно бы нищий какой был, так ведь я, хоть и не богат, но уж пару медяков за постой уплатить найду. Давай-ка, не темни, всё как есть рассказывай.

— Ты, служивый, видно, не из этих мест, коль о «Красном мерине» не слыхал, — зашептал трактирщик.—Так слушай. Стоит наш трактир на этом месте так давно, что никто уж не помнит, когда его построили, и неизвестно даже, что тут было раньше — то ли тракт, то ли трактир. Известно только, что ни единого пожара здесь отродясь не было, и любой потоп, и всякое ненастье это место стороной всегда обходили. Ни отбоя в постояльцах мы не знали, ни грабежа, ни разбоя, и даже сборщик податей о нас не каждый год вспоминал. Как сыр в масле катались, одним словом. Но было у нас одно правило неписаное, что раз в 33 года, в полную луну, должен трактир по наследству от отца к сыну перейти…

Замолчал тут трактирщик, помрачнел, и совсем уж тихим голосом закончил: «... а у нас-то с женой — до сих пор одни дочки рождались».

— И чтож с того?— спрашивает Иван.—Чай ты не старик ещё.

— Может и не старик, да последнее годное полнолуние две недели назад случилось, и с тех пор с постояльцами неладное творится. Всяк, кто здесь заночует, к утру весь седой делается и рассудок теряет. А самое страшное —меня во всем винят. Ходят по людным местам и вопят: «Будь проклят Прохор Заикин и весь род его!»

— Так что ж, — говорит Иван, — раз ты никого на постой не пускаешь, то и разорение твоё не за горами. Чего же ты ждёшь? Если нечисть какая завелась, так попа зови, путь святой водой трактир твой кропит, молитвы читает да фимиам курит.

— Звал уже. И молитвы читали, и святой водой кропили. Только ничего не помогает, — отвечает хозяин. — Жду я, когда появится у меня гость, который подскажет, что мне делать, как с бедой справиться.

— Так что ж, постояльцы с ума сходят, а тебе да семейству твоему всё нипочём? Надо бы тебе самому переночевать в гостевой комнате, тогда бы и узнал, что тут творится.

— Да ночевал я, хоть и страшно было. Только ничего со мной не случилось. С тех пор, как последнее годное полнолуние случилось, я в полночь вроде как сам себя теряю. Падаю без памяти, где стою, и до ранних петухов как мёртвый лежу.

Смекнул тут Иван, что, если дело по уму повести, так не только за ночлег платить не надо будет, а и заработать получится. И так трактирщику говорит:

— Ну так, может, я и есть тот гость. Давай так: переночую я у тебя, и, коль с ума не сойду к утру, то ты мне рубль золотом отвалишь.

— Да где тебе, солдат. Жду я мудреца какого, или ведуна старообрядного. Впрочем, ладно, коль считаешь себя бывалым и не боишься дел темных и таинственных, то попробуй. Может, чего выведать сумеешь, коль с ума не сойдёшь.

На том и договорились.

Хозяин щедрым человеком оказался, даже трапезу предоставил бесплатную. Но не стал Иван об этом думать и в комнату отправился.Чистотой она не блистала, все же хозяин не ждал гостя, но грех жаловаться, в куда худших местах спать приходилось на службе. Самое главное в комнате — это кровать.Прилёг солдат и над планом размышлять стал.Думал недолго, остановился на простом— не спать до полночи и ждать, пока нечисть появится. Так час и прошёл, лежал Иван на кровати, ничего не делая, смотрел в потолок.И то ли перина чудодейственной оказалось, то ли сытная трапеза сказалась, а может и то, и другое, но стала солдата сонливость одолевать. Уже и глаза смежил, да только крест его нательный вроде как жаром налился. Открыл Иван глаза, смотрит, стоит рядом с кроватью старичок, махонький, в два локтя высотой, бородища седая до пола свешивается. А глаза злые, что угольки раскалённые.

Поднялся солдат с кровати, отвесил гостю поклон до земли:

— Будь здрав, старче. Не слышал, как вошёл ты.

— Никто не слышит, как дух ходит, — отвечает старик и зубами щелкает. — Нет у меня против тебя обиды, служивый, но ты сам судьбу выбрал, когда пришёл сюда.

— Не понимаю речей твоих странных.

Засмеялся старик:

— Ты сотый, кто осмелился ночевать в проклятом мной трактире. Разве не предупреждал тебя хозяин «Красного мерина», что разум потеряешь?

— Так, стало быть, ты тот злодей, что над постояльцами мудрует?

— Ныне исполнится предначертанное, — вещает старик могильным голосом.— Сто проклятий образуют чёрный круг и сгорит в нём дом обманщика, а место благодатное обернётся землёй неплодной и мёртвой.

— Постой, постой, — вскричал солдат.— Не знаю, чем прогневил тебя трактирщик, только люд простой за что губишь?

— Ты — сотый, — повторяет старик.— Месть домовых свершится ныне. Никто не вправе нарушать заветы духов. Будешь ты ходить по дворам в дырявом рубище и говорить встречным такие слова: «Будь проклят Прохор Заикин и всё семя его!»

И почувствовал солдат, что голова его кругом идёт, а губы сами повторяют:

— Будь проклят Прохор Заикин…

Но взбунтовалась кровь его молодецкая. По уху себе саданул что есть силы, так что звон пошёл, и кричит:

— Да ты колдун, дедуля! Ну, погоди, вражья сила! Не так просто с русским солдатом справиться! —и врезал ногой от души прямо по косматой морде.

Да только домовой и не покачнулся даже. Глаза красные пылают, губы в ухмылке кривятся, а у Ивана в мозгах словно шепчет кто-то: «Будь проклят Прохор Заикин и всё семя его».

— Врёшь! Не возьмёшь! — не сдаётся солдат. Выхватил саблю острую и ну кромсать злодея. А тому хоть бы хны.

Понял солдат — плохо дело. Уже и руки ослабели, сонливость навалилась, уже самому охота за нечистью повторять слова заговорные. Приблизился к нему старик, костлявые пальца вытянул и по груди шарит:

— Сердце твоё ныне одним пожаром горит, тем, что разум в нём разжигает. А разум одним полнится — проклятием обманщику подлому…

Вдруг отдёрнул старик руки, словно испугался. А солдат о сокровище своём вспомнил, да матушкины присказки: «никакая беда тебя не осилит, чары колдовские разум не похитят…», сорвал серебряный крест да прямо в лоб супостату вдавил.

Взревел старик криком страшным, звериным. На челе его ожогом дымящимся крест отпечатался. Попятился прочь, да и пропал, словно его и не было.

Рухнул солдат на кровать в изнеможении, материн подарок с жаром поцеловал, и уснул, как убитый.

Утром сказал Иван-солдат трактирщику:

— Ещё бы немного и поздно было. Не всё ты мне рассказал, хозяин. Не зря домовые на тебя ополчились. Они хоть и нечисть— договор блюдут.

Удивился трактирщик, обрадовался, что солдат в светлом разуме, да только слова Ивана его опечалили.

— Не ведаю, служивый, чем прогневить духов мог. Неужели тем, что не родил наследника? Так не моя вина. Сам сына больше жизни хочу.

—Неужто так сына и не было? Чудно как-то. Мужик ты рослый, дородный.

— Эх, что сказать солдатик! — трактирщик покачал головой. — Народился мальчонка, было дело. Да только не от жены законной, а от девки-стряпки, что здесь прислуживала, был грех.

— И куда ж он подевался? — нахмурился солдат. — Что ж ты его, на манер басурман продал?

—Тьфу на тебя, скажешь тоже — продал. Ничего не продал. Я ведь и матери его, Авдотье, чем мог помогал, пока та брюхатая ходила да работать не могла. И парнишку решил уже в трактир пристроить, как подрастёт. Только вот беда с новорождённым случилась. Банный день был. Оставила Авдотья малыша в предбаннике, в колыбели, а сама за мочалом на подволок полезла. Как спустилась —хвать, нет сыночка! Только к выходу следы мокрые ведут, и болотом тянет. Искали всем двором — не нашли. Дело, ясно, нечистое. Погоревали, конечно, но кому охота с водяными да русалками связываться?

— Вижу, Прохор, что дело и впрямь нечистое, однако ж уговор у нас с тобой был. Я хоть и не дух никакой, но неудобств тоже причинить могу изрядно. Рубль обещанный давай, не жмись.

Покряхтел трактирщик, поохал, да деваться некуда. Снял кошель с пояса, выудил золотой, протянул его Ивану и говорит:

— Вижу я, что ты, солдат, не робкого десятка, коль сумел духам противиться. Поможешь мне разузнать, что духам не по нраву — я тебе ещё три золотых дам. А ежели и усмирить их сумеешь — проси тогда сам чего пожелаешь.

Недолго думал Иван — согласился тотчас. И хотелось ему поскорее до деревни родной добраться, повидать батюшку с матушкой, да где ещё такая удача подвернётся, денежку заработать удалью своей солдатской? Матушкин крест не выдаст, не даст в обиду нечисти. Сабля солдатская, в боях проверенная, поможет от лихих людишек отбиться, если таковые с нечистью спознались и хотят трактирщика разорить. Да и бог удачи не выдаст. Сколько баталий военных Иван прошёл, да без единой царапины!

Попросил Иван трактирщика баньку истопить, помыться да попариться с дороги дальней. Смыл с себя потда грязь дорожную, сел на завалинку, козью ножку скрутил, дымит, на солнышко щурится. Думает, как баталию вести с нечистью, которая прошлой ночью чуть с ума его не свела. Оборонился он крестом матушкиным, да ведь едва-едва справился. А нечисть, как пить дать, другой подход искать будет, чтобы его с ума свести.

Подумал Иван, что надобно бы ему до ночи разведку произвести. Ещё хорошо бы вражеского языка захватить. Иван по разведке да по языкам на службе царской большим мастером был.

А тут хозяйка, Прасковья Фёдоровна, вышла с вёдрами и коромыслом на крыльцо. Поднялся Иван с завалинки, поблагодарил за баньку душевную, да и говорит:

— Давай, хозяюшка, помогу тебе водицы принести.

А сам смекает: неспроста Прасковья сама за водой собралась. Могла бы и дочек послать, вон они какие у неё крепкие — косая сажень что в плечах, что в мягких местах. Неспроста это. Видать, с ним хочет потолковать о чём-то, тайком от Прохора.

— Помоги, Иван, помоги. Дай бог тебе здоровья.

Рассказала Прасковья Ивану, пока воду набирали, что, когда ещё в девках ходила, а Прохор к ней сватался, слышала она в деревне своей предание старинное. Мол, на месте трактира в древности битва ратей нечистых произошла, то ли водяной с лешим повздорили, то ли ещё кто. И заключили они перемирие, подписав условия договором, скреплённым человеческой кровью. А кровь была предка Прохора, который и основал «Красного мерина».

— Я, Иван, всего не знаю. Муженёк мой скрытный, мне не сказывает ничего, а допытаться я так и не смогла. Может, у него самого память отшибло. Слыхала я, что он тебя нанял в помощь. Коль хочешь в деле разобраться и нам помочь от нечисти отбиться, сходи на старую мельницу и с хозяином потолкуй. Он, может, чего-нибудь полезное расскажет.

Подхватил Иван ведра с водой, а хозяйка говорит:

— Не надо, я сама донесу. А ты иди вон по той тропке, через лес. Вёрст пять пройдёшь, и аккурат на старую мельницу выйдешь.

Поставил Иван ведра с водой на землю, да и пошёл по указанной тропке. Благо саблю он по военной привычке завсегда при себе имел, и в дом возвращаться не пришлось.

Исчез Иван, как только в лес ступил. Огляделся вокруг, никого нет, день солнечный, а в лесу ни души. Да не стал над этим голову ломать, по тропке пошел, зарастать уж стала, ходят по ней не часто видать. Углублялся в лес Иван, а тот все гуще становился, солнце ели сквозь листву пробивалось. Остановился солдат и присел на пеньке, дух перевести, да и перекусить не помешало бы. По пути он ягоды дивные ел, да вот голод не утолил ими. Достал хлеба буханку, что взял в путь с собой. Кто ж пойдет в разведку да без припасов? Начал было есть, да вот шум за спиной услыхал, вскочил с саблей наготове. Никого, только ветер листву покачивает, опустил саблю, шум раздался вновь, обернулся - ничего. Посмотрел на пень, где хлеб оставил, а там дедок сидит и уплетает обед солдатский.

—Кхм... — хотел Иван сказать что-то да скумекал, что старик не так прост. Солдата обвести вокруг пальца сумел, может хитрость использовал иль чары какие. Старичок же ростом то не велик, худощав, седина уж давно полностью шевелюру укрыла, да вот без бороды дед этот. Странным это Ивану показалось, да не стал над этим голову ломать, а спросил, — Кем будешь старик? Откуда ты появился? Не видал я здесь людей по пути, может, живешь старче в лесу этом? — Засыпал Иван старика вопросами, а тот отвечатьи не думает, ест хлеб, да песнь странную напевает. Ну напевает и напевает, может петь любит. Да только слова уж больно странные. Вроде и разбираешь их, а смысл ускользает. Не сразу заметил солдат, что в сон его клонить начало, тело тяжелым стало, веки свинцом налились. Одно лишь желание — лечь на мягкую травку и спать, спать. Так бы и бухнулся под ноги старику, да вновь крест матушкин выручил. Ожёг грудь так, что Иван аж подскочил.

— Да что же это, — вскричал, — опять чёрное колдовство! Ну, погоди, старый паршивец, я тебя сейчас отучу над честными людьми глумиться! — Вытянул крест, хотел и этой нечисти ко лбу припечатать. Да тут странное произошло: Подарок маменькин вдруг сам из рук вырвался и попрыгал по тропинке словно лягушка. Старикашка рассмеялся довольно и громче свою колдовскую песню затянул. Понял Иван, что нынешний колдун сильнее того, что в трактире. Его, небось, тоже саблей не возьмёшь. А в сон всё больше клонит. Сел солдат на травку, голову опустил, ещё минута и захрапит. Не справиться со злым колдуном. Крестика нет, оружием нечисть не взять, а больше и нет у него ничего. Только сложенный походный мешок за поясом. По карманам похлопал. Пять медных монет, золотой рубль, трубка глиняная, да кисет с табаком — вот и все богатство. Нечем против злодея оборониться. В сердцах начал Иван своё имущество в колдуна швырять. А тот только хохочет. Вот и рубль трактирщика ото лба отскочил и в траву упал. Медной монеткой в глаз попал — колдун даже и не заметил. Глиняную трубку старик зубами поймал и с хрустом перекусил. А вот с табачком по другому вышло. Как только сыпанул ему в рожу —расчихался злыдень. Даже про песню забыл. Стоит, глаза трёт.

— Не любишь солдатский самосад! — возликовал солдат и новую горсть в нехристя запустил. Тот аж в три погибели согнулся, чихает, кашляет, слюнями исходит. А к солдату былая сила вернулась. Разыскал в траве крест серебряный и прямо в лоб лесному духу вдавил. Завизжал старик, бежать хотел, да Иван его за шиворот поймал, на землю повалил и кричит:

— Теперь ты мне, вражья сила, всё расскажешь! Я на войнах царских и не таким языки развязывал! Отвечай по чьей указке извести меня задумал!

Орёт нечисть, дымом от креста исходит, уже вся морда в ожогах, но не отвечает, только глаза злобно пучит.

Утомился Иван, плюнул:

— Ладно. Я с тобой позже допрос закончу. А пока на мельницу наведаюсь, как мне Прасковья Фёдоровна велела.

Посадил солдат старикашку в мешок, на спину взвалил и пошёл по тропинке к мельнице. А она уже и недалече.

Хозяин там статный и широкоплечий, прямо богатырь из былин древних. Сидит на камушке, трубочку покуривает и говорит весело:

— Здравствуй, служивый. Садись рядом. Я тебе трубку новую дам, из камня дивного, такую ни один злодей не перекусит.

Удивился Иван прозорливости мельника, поклонился низко.

— Вижу, не прост ты, дядя, может и мне советом поможешь.

— Помогу, служивый. Раньше всегда честной люд ко мне приходил, а ныне забыли почти. Давно у меня гостей не было. Ты мешок с лешим пока поставь рядом. Хорошо, что изловил. Самому с ним поговорить нужно. Только он прятался от меня.

Усмехнулся Иван, сел на камень. Мельник ему трубку подарил, табачком снабдил. Сидят, курят, на солнышке жмурятся.

Мельник трубку выбил, платком протёр, в карман убрал и говорит:

— А теперь давай с твоим пленником потолкуем.

— Пытался. Даже крестом пытал — не говорит, злыдень.

— У меня заговорит, — улыбается мельник, — Развязывай мешок.

Как увидел леший мельника затрясся, на колени упал:

— Не губи меня пресветлый Святозар! Всю правду расскажу!

—Вестимо, расскажешь! — мельник хохотнул, да солдату подмигнул. А Ивана-солдата пот прошиб. Святозар— имя не крестильное, а языческое. Уж не волхв ли это колдовской? Недаром люди говорят, что кузнец да мельник с бесами знаются.

— А вот это ты зря, солдатик! — мельник укоризненно покачал головой. —Отродясь я с бесами не знался, дружбы не водил. Да и кузнец наш, сердцем чист, глазом остёр, руками силён. А что перуницы ему в ремесле помогают, так это не бесовство, а наука!

— Так я ж ничего…

— Язык твой не говорил, да я слышал. Дело это не хитрое. А вот прознать, о чём леший меркует, это да — задача!

— Всё расскажу, что пожелаешь, ясный Святозар! — лепетал леший. Он то всхлипывал, то улыбался, воровато шаря глазами по сторонам.

— Зачем человека служивого одурманить хотел? — мельник грозно сдвинул брови, упер руки в бока и навис над лешаком.

— А чего ему, хлебушка жалко было, да? — оправдывался дедок, продолжая стоять на коленях. — И вовсе он не служивый, а совсем даже отставной.

— Ты глазами по сторонам не шарь! На моей земле. Твоей жёнушке-кикиморе вход сюда заказан. Так что помощи не жди и отвечай по чести. Что это в последний год в округе деяться стало? Всё знать должон, выкладывай, кому говорю!

Иван-солдат малость в себя пришел. Да и то, в турецких походах пострашнее бывало. Стоит, молчит, слушает, субординацию понимает.

— Дык что я! Моё дело малое, — лебезит леший. — Попросили меня домовые Ивана-солдата пугануть, коль в лес наладится из «Красного мерина», вот я и пуганул. Сами-то пробовали, да силёнок не хватило. Оченно он им мешает.

— Вижу, пуганул ты его на славу. Аж в мешок угодил, — смеётся Святозар. — Да что им за дело до солдата? Идёт себе служивый домой со службы, никого не трогает.

— Да встрял он в разборки местные, вот и не угодил домовым.

— Да что за разборки? — удивился Святозар. — Говори толком, и по порядку, с самого начала.

— Всё расскажу, как было и как есть. Только отпусти меня потом подобру-поздорову, пресветлый Святозар.

— Да отпущу, ладно уж. На что ты мне годен? Печку тобой не истопишь, а пакости твои мелкие так и быть, прощу.

«Ну так вот. Дело это ещё в незапамятные времена началось. Проезжал по этим местам торговец и маг иностранный. Его из Лифляндии выгнали за козни да спекуляции. А с ним было племя домовых лифляндских. Уж почему, мне не ведомо — может, этих домовых тамошнее сообщество нечисти тоже не жаловало. Или ещё почему. Только они с торговцем этим в ящике деревянном путешествовали.

Торговцу место, где Красный Мерин сейчас стоит, чем-то приглянулось. Выстроил он тут трактир с постоялым двором, вот тут местные домовые, которые заселиться хотели, с пришельцами и повздорили. Торговец как-то вопрос уладил, договор заключил тройственный, с одной стороны местная нечисть подписалась, с другой иностранная нечисть, с третьей он сам. Мол, договор силу имеет, пока в жилах хозяина трактира течёт кровь торговца. А срок действия договора — 33 года. Как он к концу подходит, его обновлять надо. Для этого хозяин должен трактир по наследству передать, и договор обновится».

— Зачем казуистика такая, лешак? — спрашивает Иван.

— Ну, думаю, что местная нечисть условия хитрые выторговывала, чтобы их соблюсти было трудно. Что-нибудь случится с хозяином, или не успеет договор продлить передачей по наследству — и все, можно будет пришлых домовых изводить и трактир захватывать. Ждали, ждали, да не дождались. И решили украсть сынка единственного незаконнорожденного у трактирщика. Водяной это дело и провернул.

— Слыхал, слыхал я про это дело, — кивнул головой Святозар. — Так что, срок договора вышел?

— Вот именно, вышел. Теперь наши ополчились на пришлых, отвоевали гостевую половину дома, и ночлежников пугают. Ждут, что трактирщик разорится и уедет, а они тогда племя иностранных домовых в клочки порвут и в доме поселятся. А тут Иван появился, и начал шугать их. Вот такие дела творятся…

— Да уж, дела — произнёс мельники молчание повисло. Глазки у лешего забегали, семь потов с него сошло, шелохнутся боится, как бы Святозар чего с ним не сотворил. Страху он нагнал на духов леса, кто дурачится того отчитает, кто плохое что удумал тот тяжесть руки его прочувствовал. Когда-то и ему, лешему перепало, за шалости, глуп был, да решил подшутить над мельником. Неудачно, правда. С тех пор боится он Святозара, на глаза ему старается не попадаться. Вздохнул мельник, лешего аж дрожь пробрала, страшиться, что не угодил, что не поверили ему.

— Так говоришь, водяной ребёнка украл? Куда дел знаешь?

— Не ведаю куда он его дел, пресветлый Святозар, спроси у него лучше, - отвечает леший и храбрости набравшись, спросил, — Могу я идти, как и договаривались? Все рассказал, что знал, честно.

Взглянул Святозар да так, что у лешого душа в пятки спряталась, чувствует не отпустят его, проклинать начал тот час когда согласился на авантюру эту. Погубил себя выходкой этой. А мельник и отвечает:

— Раз договорились то отпущу, да вот решать не мне, а тому кто поймал тебя. Как служивый решит, так и будет, скажет отпустить, пойдешь куда хочешь, а если нет, сам себя и сгубил ты. Что скажешь служивый? — Леший дар речи потерял, смотрит на солдата, да думает чем все кончится, он ведь его погубить хотел, может парень отомстить решит, что же делать…

Усмехнулся солдат, ус покрутил и говорит:

— Я не злопамятный. Пусть уходит, только сначала скажет, где того водяного искать? И кто среди домовых самый главный? Кто решился подлостью древний договор нарушить?

Помрачнел леший. Стоит с ноги на ногу переминается.

— Или ты солдата не слыхал? — вскричал мельник, — Отвечай, вражья сила, пока я тебя не огорчил до невозможности!

— Не губи, Святозар! — взвыл леший и затараторил: — Водяного найти не сложно! Живёт он в Оленьем озере, что на западе леса! Зовут —Охмут! Это третий сын короля Водопеша Десятого! Король его проклял и выгнал из Ильмень-Озера! Ему с тех пор нелегко живётся, вот и выполняет грязную работёнку, которую местная нечисть поручает.

— Плохой мальчик, — захохотал мельник, — Знаю его. Лживый и трусливый. Его на испуг взять не сложно.

— Могу идти? — спросил леший и робко улыбнулся.

— Куда?! — вмиг осерчалСвятозар, — Далее сказывай!

Вздохнул леший:

— Не губи, слуга Перуна. Не сдобровать мне, коли главу семьи сдам…

— Да ты уже сдал, — рассмеялся мельник, — А то я не знаю клан ваш бесовской. Про Тахтара говоришь? Он ведь у вас главный?

Затрясся леший словно в лихорадке и носом шмыгнул. По всему видать, Святозар в самую точку попал.

— Пусть идет, — сказал Иван, — Мне он уже без надобности.

Услыхал это леший и в ту же минуту исчез. Только легкий дымок от него остался.

Мельник солдату подмигнул:

— Дело за малым. Нужно украденного мальца сыскать и в трактир привести. А потом я суд вершить буду. Давно в наших краях такого не было, чтобы договор на крови нарушать.

— А как мне того водяного достать? — спрашивает Иван, — нырять за ним что ли?

— Зачем нырять? Он сам к тебе выскочит, как ошпаренный. Дам я тебе одну вещицу заговоренную, все лесные духи её слушаются. Никто к тебе на сто вёрст не приблизится, пока она с тобой. Боятся, как огня Перунова. Сейчас принесу.

Вынес мельник из дому мешочек кожаный, да солдату вручил. Развязал Иван тесёмки, глянул, а там огниво лежит. Простое огниво, обыкновенное, самоцветными каменьями не украшенное.

— Добрая вещица, в походе сгодится! — кивнул Иван-солдат. — Да только, прикуривать мне есть чем.

— Не простое то огниво, ох не простое, — подмигнул ему Святозар. — Его самолично царевич Анахарсис смастерил. Великий был изобретатель, чего только не выдумывал… —Святозар вздохнул. — Вино его сгубило. Помни служивый, зелёный змий пострашнее других змиев!

— Не изволь беспокоиться, добрый человек! — вновь покрутил ус Иван. — Справный солдат свою порцию знает. Благодарен я тебе за слово доброе да дело верное, за помощь супротив нечести да за подарок дорогой. Храни тебя Господь!

— Иди Иван-солдат вдоль ручья мельничного, на закат, не промахнёшься. Сильных не бойся, слабых не обижай! Выгоды не ищи, помощью не брезгуй! А когда час придёт, я сам тебя найду.

И зашагал солдат вдоль ручья к Оленьему озеру. Мельник глядел ему в след, кивал, бороду поглаживал и чему-то усмехался. А когда скрылся служивый в подлеске, поглядел Святозар, не щурясь, на Солнце красное и широко улыбнулся. Заскрипело и завертелось вновь колесо мельничное.

***

Долго ли, коротко ль шёл солдат, а только услышал он рык звериный.

— Уж не чудище ли лесное здесь затаилось? — нахмурился Иван, да за рукоять сабли крепко взялся. Шаг замедлил, идёт крадучись, а рык всё громче. Кто-ж так затаивается? За версту слыхать... Подошёл солдат поближе, пригнул ветку еловую, смотрит, на полянке диво дивное делается. Два медведя борются - только шерсть в стороны летит. Оба матёрые, рослые, глаза сверкают, клыки блестят, когти чуть не в локоть длиной, но видно, что не насмерть бьются, без кровопролития обходятся.

Хоть и было Ивану не по себе, да вспомнил он Святозаров наказ сильных не бояться. “Сильней медведя зверя нет, а раз так, то и бояться их не следует” — рассудил Иван. К тому же и любопытно сделалось — звери-то, поди, не простые, коль поединок, словно люди, затеяли.

Отпустил Иван саблю, спрятал её подальше, вышел тихонько на край полянки, присел на котомку, чтоб не мешать, и стал ждать. Не долго ему сидеть пришлось — заметили его косолапые, остановились. Глядят то на Ивана, то друг на друга — дух переводят.

Поднялся Иван, и ничего лучше не придумал, как медведям поклониться и себя назвать — уж больно по-человечьи те на него смотрели.

— Здравствуйте, — говорит, — я Иван, отставной солдат, иду к Оленьему озеру по поручению Святозара чтоб с водяным Охмутом повидаться. А вы кто такие, да по какому случаю борьбу затеяли?

Тут один из медведей и отвечает ему человечьим голосом: “Здравствуй, Иван, звать меня Берендей, а его — Матвей. Мы здешнему лешему служим, за порядком в лесу следим. Я по ту сторону ручья, Матвей — по эту.”

— А за службу нашу есть у нас привилегия, — продолжает Матвей — со всех окрестных ульев мёд первыми собирать. Да только мёда того всё меньше становится, и есть у нас относительно нашего работодателя кой-какие подозрения.

— Поначалу-то мы, чего греха таить, друг к другу на подведомственные территории за мёдом хаживать стали, да только мёда от этого больше не становится… Вот и решили мы к лешему за разъяснениями отправиться, а кому из нас идти — никак не решим, вот и повздорили. Побаиваемся мы его, надо признаться. Ты, Иван, говоришь, что со Святозаром знаком, может замолвишь за нас словечко? — Закончил Берендей.

—Даа, делаа... — Протянул Иван — Со Святозаром уж не знаю, встречусь ли ещё, а леший ваш мне, кажется, знаком, и как на него управу найти мне тоже известно. Но сейчас у меня дело есть важное, неотложное. Вот как с водяным разберусь, так и о вашей заботе похлопочу, обещаю.

— Спасибо тебе, Иван — молвили хором медведи, а Берендей достал не пойми откуда свисток деревянный, и солдату его протягивает. — На вот, возьми свисток. Коли помощь какая тебе в твоём деле важном потребуется — свистни в него три раза чтоб нас позвать.

Взял солдат свисток, поблагодарил Берендея с Матвеем, и дальше вдоль ручья зашагал. Вот уж и озеро Оленье показалось, круглое, как олений глаз, да ресницами еловыми окаймлённое. Присел Иван на бережок, достал огниво Святозарово, почиркал, почиркал — а ничего не происходит, ни водяной не показывается, ни Золотая рыбка не выпрыгивает.

Что делать? А уж оголодал Иван с дороги. Сунулся в котомку — ан нет ничего! Весь хлебушек леший слопал.

Устал Иван — хотя и в походах закалён был, да к маршам длинным привык, да годы своё уже берут. Ноги взопрели в сапогах, на волю просятся. Снял Иван сапоги, размотал портянки, ноги в озёрной водице помыл да портянки пахучие сполоснуть решил. Только закончил с полосканием, повесил портянки на кустик прибрежный сушиться да проветриваться — глянь, вода вскипела неподалёку, и из воды русалка показалась. Вся такая справная, титястая, причёска модная из водорослей. Глаза блестят, стрелы амурные в Ивана бросают.

— Ах, как вкусно мужицким духом портяночным запахло! — промурлыкала русалка, да пуще прежнего стала свои прелести показывать.

А Иван не растерялся, да и говорит русалке:

— Я, красотка, суда пришёл не шуры-муры с тобой затевать. Дело у меня к Охмуту-водяному. Плыви к нему и скажи, что, мол, Иван-солдат на берегу ждёт.

— Полно, Иван, дела и на потом можно отложить, — мурлычет прелестница озёрная. — Уважь меня своим вниманием, приголубь да приласкай, а потом и с Охмутом дела свои порешаешь.

Достал тут Иван огниво Святозарово, показывает русалке и говорит:

— Плыви сей же час к Охмуту, да передай, что если немедля сюда не прибудет, я озеро ваше волшебным огнивом Святозаровым зажгу, спалю его подчистую.

Испугалась русалка, под водой скрылась. Сидит Иван на берегу озера, ждёт Охмута. Смотрит по сторонам — гладь озёрная ровная, лес тихий, солнышко светит, ветер прохладой проносится — лепота, одним словом. Давно Иван чудес таких мирных не видывал — на службе один шум да гам солдатский.

Вспомнил, зачем пришёл, да смотрит — нет никого. Может, думает, обманул его Святозар иль огниво перепутал, и сейчас плывут к нему стражи водяного царя, затянут под воду да казнят там. Дрожь пробрала Ивана, мысли странные голову посетили — отпугнул их солдат, ждёт.

Вот вода вскипела, показалась корона, то ли медная, то ли железная, точно сказать нельзя, водоросли её опутали. Предстал пред Иваном царь озёрный, рослый, широкоплечий, волосы цвета огня. Удивился солдат, не видел таких он ранее у водяных, да и их самих, водяных, не много видал. Поди, подумал Иван, в роду у Охмута богатыри знатные были, уж больно крепок и силен на вид он был.

Почувствовал Иван взгляд недружелюбный — то царь водяной воззрился на него очищами своими, цвета небесного.

— Чего хотел? — сердито спросил у солдата Охмут. Явно не было у него желания общаться с Иваном. — Коль дело пустяковое, то уходи и не тревожь меня больше. Лучше уж с русалками покуролесь, — указал он на русалку, что солдата завлекала, — скучно им, давно мужчин человеческих здесь не бывало.

— Неприветлив ты, хозяин, — отвечает солдат, — не с руки мне пустяками баловаться, когда православный люд с ума сходит и невиновного проклинает.

— Плевать мне на православных! — плюнул водою Охмут, — пусть хоть все сгинут!

— Это ты зря, нечисть, такое сказал. Хотел с тобой по-хорошему, да видно не получится. Отвечай, жаба мокрая, куда ребёнка из «Красного мерина» увёл?

— Ах вот как ты заговорил, человечек! — недобро сощурился водяной. — Царю озёрному грозить? Пеняй на себя!

В ту же секунду вырос Охмут до небес, аж рыжие лохмы под облаками спрятались, вытянул ручищи и ухватил Ивана за горло. Потемнело в глазах у солдата, сознание помутилось. Чует — смертушка настаёт. Из последних сил чиркнул огнивом, что мельник дал. И сей же момент в вышине молнии вспыхнули, гром прокатился. А водяной закричал страшным голосом и исчез.

Перевёл Иван дух, пот со лба утёр и огляделся. Похоже, и на этот раз вражья сила не одолела. Куда же этот подлый Охмут исчез, думает солдат? Глядит, а у самых ног старикашка мелкий калачиком свернулся и всхлипывает. А на голове у него корона, тиной поросшая. Догадался тогда Иван, что это и есть истинный облик царя озёрного. Пнул старикана ногой и голос возвысил:

— Чего разлёгся, плесень? Али не слышал вопрос мой?

Поднял Охмут голову. Глазки бегают испуганно, губы дрожат, из носа вода капает.

— Не губи, солдат! Не знал, что ты со Святозаром дружбу водишь! Его это огниво! Чуть жизнь у меня не забрал. Не губи! Верным псом твоим буду! Любую прихоть исполню! Повелителем всех вод сделаю!

— Видать, прав был мельник, когда сказал, что жалок ты и труслив. Ребёнка у трактирщика ты украл?

— Я! Сам не ведал, что творю. Против совести пошёл! Теперь каюсь!

— Не юли, пиявка бесчестная. Ты про совесть давно забыл. Да не я тебе судья, а Святозар. Говори, рыжая жаба, пошто злодейство такое сотворил?

— Дык ведь каюсь же, слаб я характером-то, а в Оленьем озере мне жуть как тесно, и уныло к тому же. Озеро-то верховое, одни мели кругом, да все прибрежные болотца пересыхают то и дело — никакой жизни. Это особливо опосля того, как Святозар мельничный ручей углубил и расширил. То есть оно как, я зла-то на него не держу, ты не подумай, но такая жизнь для нас, водяных — это ровно как тебе, человеку, в сырой землянке на отшибе поселиться. Ближайший водоём за тридевять вёрст, и все мои подружки, как говорится, пиявки, ну и ещё лягушки…

— Ну, ну, не прибедняйся, русалку-то позабыл! — перебил Иван.

— Так то дочка моя, Утопляна, она ж не в счёт. Ты мужик умный, должен понимать. Так вот, значить, живу я здесь, если можно это жизнью назвать, весьма по скромному, а тут Тах… Ну, это, то есть, значить, один глубокоуважаемый в наших мелких водах господин, работёнку мне предложил не пыльную. А коли я это мокрое дельце обстряпаю — обещал перед батюшкой моим, Водопешем, словечко за меня замолвить, чтоб тот меня в Ильмень-озеро обратно принял. Мне оно, конечно, не по нутру пришлось, но слабохарактерность моя подвела, и соблазнился я на его посулы, будь он неладен.

— И чего же ты тогда до сих пор в Оленьем озере околачиваешься? Уж не хочешь ли сказать, что обманул тебя твой уважаемый Тахтар?

— Тьфу! Какой ещё? Молчи! Нельзя его! От же ж… — заозирался водяной, завертелся, будто ему за шиворот уголёк раскалённый попал. А как успокоился — продолжил шёпотом:

— Эх, рано ещё об этом судить. Надо им, домовым, наперво трактирщика из этих мест изжить. Тогда уж предводитель ихний успокоится, и соблаговолит о моей реабилитации походатайствовать. А пока так и живу здесь, в тоске и печали, а теперь ещё ты, чурбан неотёсанный, на мои мечты о возвращении покушаешься.

— Ну, не мне тебя судить, в конце-то концов. Моё дело маленькое — паренька похищенного разыскать, да в трактир отвести. Совет однако ж дам тебе. Ежели хочешь вину свою смягчить — расскажи мне, где его искать. Авось зачтётся тебе.

— Да полно уж, Иван, не ходил бы ты сына Заикина искать. Непростое это дело, опасное. Да и что тебе с того, а? Какая польза? Что там тебе трактирщик наобещал? Ну? Золота? Так я тебе втрое больше дам! Не ходи, а?

Достал водяной из-за пазухи кошель увесистый, зачерпнул оттуда полную горсть и давай золотые из руки в руку пересыпать, да слова лестные Ивану бормотать. Задумался было Иван, что ведь и правда, пользы-то от этого похода ему немного, да почувствовал, как крест матушкин на груди нагрелся. Тут и Святозаровы слова о выгоде припомнились. Встряхнул солдат головой, да как отвесит старикашке подзатыльник.

— Ты мне зубы тут не заговаривай! С пользой своей я и сам разберусь. Говори, куда сына трактирщика дел!

— Скажу, скажу. Я ведь как лучше хотел, не взыщи уж, Иван. Задача передо мной была простая — спрятать Заикина сынка так, чтоб ни в жисть не сыскался. Мы с Утопляной поначалу его на островке посреди озера приютили. Выкормили, воспитали, можно сказать. Утопляна-то, девка сердобольная, ничего от него не утаивала, и про отца его, и про мать, и про договор ему рассказала. Думала, он, как узнает, что не в браке рождён, по доброй воле с нами жить останется. Мы и именем его нарекли подходящим, нашенским. Мокреем его звать. Да только его всё одно к людям тянуло. Как подрос, да плавать научился — чуть с острова не утёк. Вот тогда и решили мы на крайнюю меру пойти. Есть здесь за озером дубрава заколдованная. С виду не так уж и велика, за пару часов можно вокруг обойти. Но всяк, кто через неё напрямик путь срезать решит — непременно заплутает. Ещё ни один смельчак из дубравы этой не вышел. Собрали мы Мокрею котомку, да в ту дубраву на прогулку отправили. С тех пор я его больше не видал. Коль так уж хочешь его найти — лежит тебе дорога в ту дубраву. Но я тебя предупредил, дело это опасное.

— Да уж, задачка, — сказал Иван, покрутив ус. — Смотри, Охмут, несдобровать тебе, коль неправду сказал. Показывай дорогу к своей дубраве.

***

Добрались Иван с Охмутом до дубравы заколдованной. Дубрава как дубрава, птички поют, ветер в ветвях дубовых шумит, дорожка направо, вокруг дубравы, поворачивает, а в саму рощу только едва заметная заросшая звериная тропка ведёт. Отпустил Иван водяного, достал свисток, что от медведей получил, и свистнул три раза. Подожду, думает, Берендея с Матвеем, хозяева леса ведь — помогут с дубравой совладать.

Да не успел даже присесть, как голос услышал медвежий, по-человечески говорящий: «Слышу тебя, Иван!» Кто говорил, Берендей или Матвей, Ивану невдомек. А где сам хозяин леса? Покрутил Иван головой — не видно медведей. А голос опять раздался: «К дубу подойди, Иван, да поведай, где ты и какая у тебя к нужда к нам возникла!»

Глядит Иван — на опушке дубравы дуб могучий растёт, а в дубе дупло огромное. А голос-то медвежий из дупла, видать, доносился. Пошёл к дубу, а как только приблизился на три шага, завертелось все вокруг, как на карусели, и вот уж нет опушки дубравы, чаща леса кругом, а дуб как стоял перед ним, так и стоит. Говорит Иван в дупло:

— В дубраве я заколдованной, что у озера Оленьего. Ищу тут паренька, которого водяной Охмут сюда отправил, чтобы с глаз людских убрать. Да смотрю, и впрямь здесь колдовство какое. Дуб на опушке стоял, а сейчас в чаше. Как выйти мне из дубравы? Есть какой способ справный?

Отвечает из дупла голос медвежий:

— Знаем мы эту дубраву, не выйти из неё никому из человечьего племени. Только звери дикие дорогу из неё знают. Выручим тебя, придём на помощь, выведем из дубравы. Жди, пока доберёмся. Ищи пока своего паренька, а мы тебя в дубраве отыщем.

Пошёл Иван паренька искать. Идёт, покрикивает:

— Мокрей, Мокрей! Отзовись! Я Иван-солдат, выручать тебя пришёл!

Ходил, ходил, кричать устал. А как замолк — вышел на поляну, а там паренёк сидит, котомка рядом с ним.

— Ты Мокрей? — спрашивает Иван.

— Я, служивый, — отвечает паренёк, не робеет.

Присел Иван-солдат рядком, да спрашивает Мокрея:

— Как же ты, друг сердешный, столько лет в дубраве этой без питья да провианта прожил?

Удивился Мокрей и говорит:

— Да я сюда сегодняшним утром зашёл. Меня батяня приёмный, Охмут, сюда послал волшебный цветок искать. Да вот заплутал, никак дорогу назад не найду. А тут ты пришёл.

Видит Иван — паренёк в руках цветок диковинный держит. Весь красками переливается, да свет от него какой-то струится.

— Вижу, нашёл ты волшебный цветок! — говорит. — А в чём его волшебство, знаешь?

— Нет, не знаю, — Мокрей отвечает. — Да мало ли какие волшебства на свете белом есть? Мне неведомо. Охмут знает, он меня сюда послал.

— Ну ладно, — говорит Иван, успокаивает паренька. — Я тебя из дубравы выведу, да к отцу твоему родному, Прохору Заикину, отведу. Искал я тебя по его поручению, да вот и нашёл. Придут сейчас два проводника, выведут нас из дубравы этой. Только ты не пугайся, медведи это, да не простые. Приятели они мои.

О том, о сём покалякали Иван и Мокрей, а тут и Берендей с Матвеем подоспели. Берендей говорит Ивану:

— На ногах человечьих из этой дубравы не выйти. Садитесь нам на спины, мы вас вывезем.

Уселись Иван и Матвей на медведей верхом, и не успели глазом моргнуть, как выехали на опушку дубравы. Попрощались медведи, напомнили об обещании Ивана помочь им с лешим управиться, да и отправились по своим медвежьим делам. А Иван с Мокреем прямым ходом пошли к мельнице Святозаровой.

Чувствовал Иван взгляд зловещий, будто следил за ними кто-то, и вскоре понял — леший это. Решил, небось, отыграться за обиду. Не усвоил, видать, урока своего и доброту солдата не оценил. Сжал огниво в руке Иван, приготовился отразить нападение. Думает, что как леший покажется, то исполнит солдат обещание, что дал Матвею и Берендею. Супротив огнива Святозарова леший не устоит, примет правильное решение.

Встряхнул Иван головой, мысли злые лезут в голову. Посмотрел на Мокрея, что рядом шёл. Молчит паренёк, по сторонам оглядывается. Решил Иван цветок дивный спрятать, взял да за пазуху себе сунул его. Цветами разными переливались его лепестки, загляделся солдат на игру красок, да и укололся шипом. Думал Иван над силой, которой растение это обладает, да откуда ж ему простому солдату знать о таких вещах? Может, Святозар знает, что это за цветок. А леший, пока солдат в раздумьях был, предстал пред ними на тропинке, да ухмыляется.

— Здравствуй, Иван-солдат, вот мы и встретились вновь. К Святозару путь держишь, да? — улыбка сошла с лица лешего, как только о мельнике заговорил, никак, видно, неприязнь скрыть не может. — Не доберёшься ты к нему, уж не обессудь, служивый, сам виноват в этом, в мешок меня затолкал, а потом Святозару на растерзанье отдал. Не могу простить такого тебе!

Начал леший песнь свою петь, руками махать. Смотрит Иван, а деревья вокруг тянут к нему свои ветви, кусты шиповника обвили его ноги, и ползут все выше, вот уже и руки его оплели, не может солдат огниво достать.

Посмотрел Иван туда, где паренёк стоял, а его уже и нет там. Хоть его не тронули — подумал солдат и вздохнул с облегчением. И дальше пытается освободиться из пут, да шипы в кожу впиваются все сильней.

— Зря силы тратишь, служивый, — произнёс леший с улыбкой. Сам любуется своей местью, да дальше напевает свою песнь, — не сможешь ты их разорвать, а освободится тем более. Так и подохнешь здесь, дурак. Зря ты с тёмными силами игры затеял.

С тем и ушёл леший.

Сидит солдат в колючей клетке, не выбраться. Уже солнце садиться стало. Вечер наступил. Руки-ноги крепко стянуты, не добраться ни до огнива, ни до креста материного. Голод и жажда одолевать начали, комары кровь пьют, у ног змеи ползают. Совсем худо. Не думал, что так сгинуть придётся. Вдруг — чувствует, словно кто по груди его шарит, по щеке невидимой ладонью гладит, да в штаны горячими пальцами лезет. Задёргался Иван, закричал:

— А ну! Кто здесь балует?!

Смех девичий раздался. Будто колокольца серебряные зазвенели. А из-за пазухи цветок волшебный вылез. Ослепил солдата сиянием невиданным и на землю упал. И тотчас встала перед Иваном девица красная. Глаза лукавые, губы напомажены, рубаха белая распахнута, а под ней грудь молодая с сосцами острыми. По всему видать, разгульная девка. Смотрит на Ивана и облизывается:

— Давно я с живыми мужиками не тешилась.

— Ты кто? — спрашивает солдат, а сам взора от девичьей груди отвести не может. Хороша, да и только. Вся в соку. Аж кровь в жилах взыграла.

— Параскева, — отвечает та.

— Красивое имя, — говорит солдат, — откуда ты в лесу этом зачарованном взялась?

— Проклятый Святозар заточил меня в цветке глупом и на долгие триста лет обрёк на мучения. Да только ныне пришёл мой черёд отомстить мучителю.

— Не знал я, что Святозар такими злыми делами занимается, — усомнился солдат. — За что же сотворил такое с тобой?

— За нрав мой свободный и весёлый. За смех, за любовь плотскую без обязанностей. За игры азартные, за пляски у костров.

— Чудно слышать такое…

— Злой он, Святозар этот. Не любит любовь горячую и жизнь потешную. Над богиней великой глумиться удумал. За что и ждёт его кончина лютая.

— Так ты богиня?

— Богиня, — усмехнулась девица, ухоженной ручкой повела и осыпались ветви, сковывающие тело Ивана. — За свободу свою отплатишь мне. Убьёшь злодея.

— Извини, богиня, — поклонился солдат. — Только не подниму я руку на Святозара. Не за что мне жизни его лишать. Да и помог он мне, сына трактирщика спасти и справедливость соблюсти.

— Плевать мне на трактирщика и на сына его плевать. Гляди, как спасённый твой жизни радуется.

Глянул Иван в сторону и аж рот раскрыл от изумления. Сидит на поляне Мокрей, а вокруг него девицы голые, гладят его, ласкают.

Отвернулся солдат, плюнул:

— Не могу смотреть на такое непотребство. За что мальца к безобразиям таким приучаешь?

Расхохоталась Параскева:

— Любовь осуждаешь, глупый. Вся жизнь в свободном слиянии тел. Здоровье плоти ведёт к радости душевной. Природу не обманешь.

— Не по нраву мне такое бесстыдство. Что освободила меня — спасибо. Только просьбу твою выполнить не могу.

Нахмурилась богиня:

— Не просьба это — приказ. Возьми, солдат.

Вытянула руку, и увидел Иван изогнутый нож, лежащий на девичей ладони.

— Вонзишь в грудь супостату и скажешь: «Привет тебе? Святозар от Параскевы-Пятницы».

Попятился солдат, осенил себя крестным знамением.

— Нет!

Вздохнула богиня:

— Не может смертный противиться, коли вкусил поцелуй мой.

— Не целовался я с тобой!

— Когда брал ты цветок волшебный, укололся о шипы его острые. Кровь твоя ныне в подчинении. Иди, солдат, и сделай, как велено. И мальчишку с собой забери, увидит вас Святозар и успокоится. А ты не забудь привет мой ему передать, — и захохотала Параскева смехом дьявольским. издевательским.

Ничего не смог поделать Иван, взял нож у Параскевы, Мокрея кликнул и пошёл по тропинке прочь.

Миновали осинник, вышли на дорожку торную. Мокрей всё идёт, как телок на верёвочке, да помалкивает. Вот ведь приключение вышло! Вляпался солдат в передрягу, будто воробей в кашу. В родную деревеньку сходить вздумал. Чего он там забыл-то? Родители померли давно, ни кола, ни двора не осталось. Советовали товарищи не бродить более по свету, а оставаться в инвалидной команде. Был бы сейчас сыт, пьян, да нос в табаке.

Поглядел солдат на Мокрея с досадой, вздохнул. Из-за этого нехристя озёрного ему теперь повеление богини языческой выполнять надобно! Почесал затылок Иван, раздумывает, мыслями скрипит. Всё никак взять в толк не может — отчего это язычница развратная, на мавку малороссийскую похожая, именем святой Параскевы-пятницы себя назвала? И что у неё за мстительные намерения в отношении Святозара-мельника? Только Иван начал умственную диспозицию выводить, как видит — шагает по тропе навстречу мужик, басурманской наружности, за повод ишака ведёт. Много он таких в турецкой земле видывал. Решил солдат, что перед ним вновь нечисть какая-то образовалась. А чего ещё ожидать, опосля всего виданного? Выхватил солдат востру сабельку.

— Эй ты, джинн проклятый! На колени, а не то снесу я твою буйну голову!

— Ты кого джинном называешь, о доблестный воин? — воскликнул странный путник и сам выхватил из седельного мешка кривую персидскую саблю. — Да за такое оскорбление в местах, откуда я родом, отвечать приходится!

Зазвенели, сшибаясь, клинки, брызнули искры во все стороны. Тут у Ивана-солдата будто пелена с глаз пала. С чего это он так на незнакомца вызверился? Может, перед ним приличный человек, который кебабы на продажу жарит или, скажем, дворником работает. А он его в капусту рубить собрался. Не по-солдатски это!

— Не гневайся, человече! Да только места здесь лихие, полно всякой нечисти водится. Вот я и решил, что ты джинн турецкий. Больно одёжка у тебя, для здешних земель, чудная. И ещё ишак этот…

— Я вовсе не джинн и не хан Тохтамыш! Я чёрная моль, я летучая мышь… Ха, не раззёвывай рот, солдатик, шучу я так! — ухмыльнулся странник, поглаживая саблю. — Вижу я, что наваждение на тебя наслали, потому не бросаю навоз огорчения в колодец моего сердца. Давай присядем, отдохнём с дороги, заведём благочестивую беседу и вкусим пищу, посланную нам Аллахом.

— Пища, это хорошо! — согласился Иван-солдат. — Коли пища есть, так любую напасть одолеть можно. Звать меня Иваном, добрый человек, а парнишку — Мокреем Заикиным кличут. А ты сам кто будешь, как мне тебя звать-величать?

— Зови меня, о храбрый воин, скажем, именем Насыр — ответил незнакомец, садясь на землю и складывая ноги кренделем, на басурманский манер. — Брожу я по свету, точу ножи-ножницы, починяю примусы и предсказываю будущее. Отведайте моих лепёшек и усладите слух путника повестью о ваших удивительных приключениях.

И рассказал Иван Насыру обо всех своих горестях, которые случились с того недоброго часа, когда ноги занесли его в проклятый трактир. Пока он вел свою речь, басурманин то и дело, восклицал: «Ах, шайтан-майтан!» и хлопал себя по коленям. Когда Иван закончил, Насыр поправил чалму и покачал головой.

— О доблесный урус-аскер! Никогда ещё мои недостойные уши не слышали подобной хре… подобных известий! Даже златоречивая Шахерезада позеленела бы от зависти, услышав подобное. Если бы такое рассказывал базарный краснобай, я бы назвал его лжецом, громоздящим нелепость на невежестве, и исхлестал плетью. Буде нашёлся бы безумец, предавший подобное бумаге, его книга годилась бы лишь в качестве растопки для грязного очага в захудалой харчевне. Но тебе я не могу не верить. Как, говоришь ты, именовала себя та развратная пэри?

— Параскева-пятница, — оторопело пробормотал солдат.

— Ох, злодейка! Параскева, Прасковья, хе-хе. Ещё и пятница, любимый день всякого правоверного, да покарает эту недостойную женщину Аллах! Хитра Мокошь, хитра… И как ты мог поверить этой авантюристке, этой язычнице, солдат? Ай-вай, креста на тебе нет!

— Как же нет? — обиделся Иван. — Очень даже есть!

— Ай, какой хороший крест! Тяжёлый, видать. Прости, перепутал, это на мне креста нет. А сколько посулил тебе тот недостойный содержатель караван-сарая, за то, что ты доставишь ему сего отрока?

— Золотой рубль, да вот он, смотри сам! — Иван выудил монету и положил на ладонь бойкого басурманина.

— Ай-вай! Какая замечательная латунь! — восхищённо цокнул языком Насыр. — Люблю солдат, стражников, аскеров и всяких доблестных воинов. Аллах щедро одаривает их храбростью, дабы они проливали кровь во славу своих падишахов и для наполнения сундуков вельмож.

— Ты к чему это клонишь, добрый человек? — в голосе Ивана послышались угрожающие нотки.

— Я ещё не клоню никуда, о мудрый солдат, я лишь выясняю подробности. Значит, Мокошь дала тебе нож и велела убить мельника? Ох уж эти языческие боги, да прольёт Аллах на них смоляной дождь, как же они любят выяснять свои отношения посредством людей! — покачал головой басурманин.

— Так что же, выходит, Светозар тоже бог языческий? — оторопело пробормотал Иван. Картина его мироздания продолжала рушиться. Он ещё мог допустить домовых, водяных, говорящих медведей. Но языческие боги уже не вмещались в неё, как, к примеру, и щедрые ростовщики тоже.

— Имеющий глаза, да увидит! — подмигнул ему басурманин. — Слушай, солдат, плюнь ты на это дохлое дело, пойдём лучше со мной!

— Не могу, — вздохнул солдат. — Слово я дал…

— Да ты уже этих слов столько надавал, что сам шайтан ногу сломит. Ещё и на смертоубийство подрядился. Мой длинноухий ишак может радоваться, есть на свете некто, превосходящий его, если не умом, так упрямством. Ладно, поступай как знаешь, но вот что я тебе скажу. Симпатична мне твоя простота, аскер Иван, и потому вот тебе простой совет. Коль сказал тебе Святозар, что сам найдёт тебя, так и голову морочить раньше времени нечего. А что до Параскевы и ножа её, так о сроках ведь речи не шло, а, значит, и торопиться причины нет. Ступай себе до трактира, там, глядишь, всё само собой уладится.

Тут и сам Иван вспомнил старую мудрость армейскую, что хороший солдат знает, какой приказ сразу выполнить, а с каким лучше повременить.

— Эх, и то правда, — говорит, — уж сколько окопов, второпях вырытых, закапывать пришлось по молодости. Вечно у генералов каша в голове — сначала распоряжения дают, потом думают.

— Вот! О чём я и толкую! Боги-то они, может, и боги, но другой раз такого сгоряча наворотят…

Распрощался Иван с Насыром, поблагодарил басурманина, окликнул Мокрея, и зашагали они к трактиру. Да только пришли к мельнице Святозаровой! Иван как увидал её вдалеке, так и опешил. Не мог он с пути сбиться! Служба военная так навострила чутье, что он в любом лесу без всякой дороги выходил туда, куда надо.

Что делать? Видать, весь лес заколдованный, водит его за нос. Повернул Иван назад, опять к трактиру направился. Идут они с Мокреем, идут, и опять выходят на речку, которая к мельнице выходит. Присели на бережку, Иван трубку, Святозаром подаренную, остатками табачка солдатского набил, чиркнул огнивом, затянулся. Сидит Иван, дым колечками пускает, да думу думает.

Угораздило его попасть в самую гущу разборок колдовских. Да добра это не доведёт. Не его это война, значит, быть ему битым. Как так получилось, что ввязался он в эту баталию? Из-за трёх рублей, да из-за обещания трактирщика дать, что Иван ни пожелает, если он проблему решит с домовыми. Подумал Иван, что пора ноги уносить и в родную деревню идти, пока не сгинул он в этих краях колдовских. Отвести мальчонку Прохору, три золотых рубля получить с него за работу, и быстрым маршем ретираду отработать.

Да как только до трактира добраться? И пришло Ивану в голову, что это нож Параскевы его водит, не даёт к трактиру выйти. Вытащил его из котомки, бросил в реку, в омут, где вода потемнее. Тот булькнул, из глаз скрылся. Ну и слава богу, подумал Иван. Можно идти прочь.

А оказалось — неможно! Не может Иван и шагу ступить от речки, от места, где на дне омута нож Параскевы лежит. И так, и сяк пробовал — не идут ноги. И огнивом Святозаровым чиркал, и молитвы читал — ничего не помогает. Так и пришлось просить Мокрея ножик из омута достать. Долго просить не пришлось, Мокрей мигом его достал — недаром его водяной воспитывал!

Что делать? Раскинул Иван своей солдатской смекалкой — и та подсказала, что в свисток надо посвистеть. Посвистел Иван, и не успел он ещё одну трубку выкурить, как шум послышался, как будто медведь через подлесок ломится, дороги не разбирая. Выскочили на берег целых два медведя, Матвей и Берендей, запыхались от спешки.

— Что, служивый, опять беда какая приключилась? — спросил то ли Матвей, то ли Берендей.

— Да, беда, — признался Иван. — Выручайте, братцы! А я вам потом вещицу одну дам, вы её к Святозару снесете, и он ваши дела с лешим порешает, к вашему удовольствию. Уж это точно, я знаю.

Обрадовались медведи, поверили Ивану. Спрашивают, что делать-то надо, как помочь?

— Да никак мы с парнишкой добраться до трактира «Красный мерин» не можем. Нелегкая по кругу нас водит, и никак от мельницы отойти не можем. Сможете нас довезти до трактира? И дубравы нас вывезли, так может и сейчас выручите.

— Да отчего-ж, выручим! — хором ответили медведи.

Забрались Иван и Мокрей верхом на Матвея и Берендея, вцепились покрепче в их шкуры мохнатые, и помчались через лес, как на лошадях. А вот и опушка леса, как раз через дорогу трактир.

Спешились, Иван медведей поблагодарил, да в котомке пошарил и бечевку достал. Привязал бечевкой к шее Матвея — или Берендея — нож Параскевы покрепче и наказывает:

— Ищите Святозара, да покажите ему эту штукувину, он для вас все, что ни попросите, сделает. А я сейчас сдам мальчонку трактирщику, Прохору, да пойду из этих краёв своей дорогой. Спасибо вам, выручили, да не раз!

Медведи бросились в лес, искать Святозара. Ивана неведомая сила чуть было вслед за ними не погнала.Обхватил Иван ствол деревца какого-то, что под руку подвернулось,крепко-крепко, глаза зажмурил да молитву в полный голос зачитал, и отпустило помаленьку, пропаланужда неодолимая за медведями в лес бежать.

Направились Иван с Мокреем к трактиру. Ступили на постоялый двор, и понял солдат, что место это ничуть не изменилось. Был он здесь недавно, а чувство такое будто век прошел с тех пор. Даже грустно стало. Да вот некогда ему грустить, повел парнишку за собой в трактир. Здесь тоже никого не было, кроме как Прохора Заикина, он как раз занимался делами. Готовился к закрытию, небось, не верил что солдат вернется.

— Хозяин, погляжу дела твои все также плохи, — проговорил Иван, старик аж подскочил от удивления, ведь он не видел как они вошли.

—А, это ты солдат, вернулся, я уж думал сгинул ты в лесу. Или домой направился, — протараторил трактирщик, — узнал чево? И кто этот паренек с тобой?

— Ну-ну, погодь, Прохор, сначала давай поедим, негоже разговор на пустой желудок вести. Согласен?

— Само собой, — согласился трактирщик и принес им еды да выпивки. Сел с ними за стол, да поглядывает то на солдата, то на парнишку.

Покончив с трапезой Иван откинулся на спинку стула и стал рассказывать что узнал, кое-что умолчал солдат, решил не все стоит знать старику.Потом о Мокрее поведал. Слезы навернулись на глазах у старика. Не верит в счастье такое, что есть у него наследник.

—Ну так что? Думаю, я выполнил твою просьбу, — сказал солдат и посмотрел на трактирщика, —надеюсь ты не забыл о награде.

—Конечно нет, как я мог, — положил Прохор на стол три рубля. —Вот как и обещал. И за то что сына моего вернул, спасибо тебе, Иван.

Взял Иван три рубля, да направился к выходу, пора ему уже домой отправляться. Попрощался с трактирщиком и его сыном. Да идет по дороге, радуется Иван, ну а как не радоваться, ведь не тянет его больше в лес к мельнице. Спали чары с него. Конец приключениям, заживет спокойной жизнью Иван. Да вот не так все было. Вскоре увидел он Святозара, что ждал его у дерева. Как только ближе Иван подходить стал, так голос чарующий услыхал. Узнал солдат голос этот, Параскеве он принадлежит.

— Зря ты, Иван, противиться мне вздумал. Не в силах это человеческих. Протяни руку свою и дар мой получишь.

Хотел солдат кулаки сжать, чтобы не брать ничего колдовского от злой богини, да только ладонь сама раскрылась, а на неё порошок желтый просыпался.

— Брось его в лицо мельнику, — вещает Параскева, — А как уснет тот — возьми нож заговоренный и вонзи в сердце его. Да не забудь привет от меня передать, — и засмеялась подлая.

Помертвело всё в груди у солдата, сжал кулак с порошком дьявольским и пошел к Святозару. А тот поджидает его, улыбается, нож в руке держит.

— Знакомая вещица, Иван. Расскажи ка мне, друг милый, откуда ты его взял. Медведи — звери нерасторопные и не любопытные, мне его принесли, сказали от тебя, а подробностей не поведали.

— Как есть от меня, — кивнул солдат. — Богиня лесная мне его подарила.

Прищурился недобро Святозар:

— Богиня, говоришь. Стало быть, видел ты её. Странно это. Та, чей нож этот, давно по свету не гуляет. Ибо обратил я её в цветок малый и от глаз посторонних надёжно укрыл.

— Нашёл цветок сын трактирщика и мне дал. Шли мы к тебе на поклон, да только леший тот, что в мешке у меня сидел — новую пакость задумал. Приказал деревам оплести меня и на погибель в лесу оставить. Я бы и сгинул, да только цветок девой молодой обернулся, спас меня, а за спасение потребовал смерти твоей.

— Вот как, — усмехнулся Святозар, — Значит, вернулась Параскева и погибели моей жаждет. Спасибо, Ваня, что предупредил. Богиня эта сильная, да только со мной ей не сладить.

— Поглядим, — сказал солдат чужим голосом и швырнул порошок в лицо мельника.

Жёлтое облако полыхнуло яркими искрами, заискрилось на солнце, а Святозар чихнул, глазами помутнел да на траву, как подрубленный упал.

В голове Ивана хохот злобный раздался и приказ от богини пришёл:

— Не стой, дурак, не долговечно действие сон-травы, бери нож и бей в грудь окаянного.

Пытался бороться солдат, да где там. С неведомой силой не совладать. Взял нож кривой из ослабевшей руки Святозара, замахнулся и ударил в грудь мельника.

Да только удар цели не достиг. Сверкнула чужая сталь, чиркнула по кривому ножу, и отлетел он далеко в сторону.

— Шайтан-майтан! — раздался знакомый голос. — Вовремя успел, слава Алаху!

Стоит перед Иваном давешний знакомый с ятаганом в руке и головой качает:

—Вай-вай, как нехорошо получилось! Чуть доброго бога в долину предков не спровадил.

— Убей басурманина! — раздался приказ Параскевы. Тряхнул головой солдат, выхватил саблю и на Насыра бросился. Зазвенела сталь, искры посыпались. Долго рубились, Иван уж потом изошёл, руки ослабли, а басурманину хоть бы что, рубится и посмеивается.

— Убей! Убей! — требует богиня. — Шевелись, глупый человек!

Только вдруг отпрыгнул Насыр в сторону, ятаган в ножны спрятал и говорит:

— Потешил ты меня, Иван. Давно я как человек не сражался. Только не победить меня смертному, — хлопнул в ладоши, и вылетела сабля из рук солдата, закружилась в воздухе, да сама обратно в ножны скользнула.

Стоит Иван, глазам не верит. Вот так чудеса! А тут Святозар заворочался, глаза открыл и спрашивает:

— Как так получилось, что усыпил ты меня?

— Видать, Параскева постаралась, — отвечает за Ивана Насыр.

Глянул Святозар на басурманина и воскликнул:

— Насыр! Ты ли это?! Здравствуй, старый друг! — вскочил и обнял чужестранца. — Вот уж не чаял встретиться!

— Аллах милостив, — отвечал тот, похлопывая мельника по спине. — Старых богов ныне не помнят люди, да только никуда мы не делись. А ты, друг, доверчивым стал. Забыл видать, как с Чернобогом бились. Теперь и Параскева с тобой на равных дерётся.

— Погоди, — остановил его Святозар и на Ивана посмотрел. — Расскажи мне, как ты в рабство к разгульной девке угодил? Ведь это она тебе приказы отдаёт?

— Как есть — она, — отвечает солдат. — Когда взял я тот цветок волшебный, об шип острый укололся. Видать, отравило злое колдовство мне кровь, до разума добралось…

— Это мы сейчас исправим, — сказал Насыр, пошарил в дорожной сумке и извлёк темную горошину. — Это урюк-отворот, положи под язык, а как растает — будет чиста твоя кровь от тёмной ворожбы.

— Бери, Иван, если от проклятия избавиться хочешь, — посоветовал Святозар — увидел, что солдат сомневается.

Посмотрел Иван на горошинку — дивная вещь, столь мала, а черную магию снять может. А чего тут думать, коль это снадобье помочь может? Решил взять, да вот шевельнутся не может. А в голове голос медовый звучит:

— Нет, не бери Иван, яд это, а не снадобье, погубить тебя хотят, — уговаривает Параскева. Голос её колдовской затуманил разум Ивана, ничего он поделать не может. Да вот чудо случилось — крест матушкин, который не раз его от гибели спасал, жечь грудь начал. Прояснились мысли Ивана. Потянулся он за урюк-отворотом, руки тяжёлые, словно свинцом налились. Взял снадобье да под язык сунул, стоит, ждёт. А в голове голос Параскевы звучит, проклинает она Ивана, глупцом обзывает.

Растаял урюк-отворот, и поплохело Ивану, наземь рухнул, голова раскалывается от крика богини. Закрыл глаза, да сну предался дивному, а как проснулся — почувствовал, что тело легче стало, а разум ясней. Избавился Иван от проклятой богини, и на радостях готов был Насыра расцеловать.

— Ну-ну, Иван, не радуйся ты так, не конец это ещё, — огорошил его мельник, положив руку на плечо, — ведьму-то изловить надо, да упрятать от людей подальше, пока она делов не натворила.

— А кто ловить будет? — спросил Иван, и нехорошее предчувствие в душе его холодной змеёй шевельнулось.

— Не бойся! Не ты, — рассмеялся Насыр. — Ты и так нам здорово помог. Сами справимся. Вот возьми, добрая душа, это тебе за труды.

И положил на ладонь солдата мешочек бархатный.

— Здесь золото. На долгие годы хватит, если с умом тратить станешь. А те деньги, что трактирщик дал — выброси. Фальшивые они. Говорил же, латунь, а ты мои слова мимо ушей пропустил.

Подмигнул басурманин Ивану, да Святозара за собой потянул. Только и услышал солдат:

— Есть у меня дар Аллаха — свирель златогласая. Сама Параскева на зов придёт. Пошли, друже, возьмём чёрную ведьму, а потом суд чинить будем. Больно большую власть в твоих угодьях мелкая нечисть взяла…

С тем и ушли. Взвесил Иван на ладони подарок Насыра и повеселел. Всю жизнь служил, а таких денег не зарабатывал! Только вместе с радостью и печаль в сердце вошла. Выходит, обманул его трактирщик. Он ради него жизнью рисковал, а тот, выходит, золото зажулил и вместо него паршивую латунь подсунул. А если бы арестовали его государевы люди с фальшивкой этой? Никто бы разбираться не стал — вмиг голову срубили бы. Разгневался солдат и вскричал:

— Думаешь, надул солдата, Прохор Заикин?! Ну, уж дудки! Договор блюсти надо!

Сжал кулаки, и пошёл в знакомый трактир. Представил, как швырнёт поддельные деньги в наглую рожу обманщика, как выхватит саблю острую и пригрозит ему смертью лютой.

Вот и трактир. Только странно тихо вокруг. Собаки не брешут. Лошади не ржут. Нахмурился солдат, толкнул дверь и остолбенел…

Сидят за столом Прохор и сын его найденный, Мокрей. Оба бледные, перепуганные. А вокруг них знакомая нечисть гнездится, домовые и лешие. Да и не только знакомая, ещё трое каких-то уродливых стариков прибавились. Не иначе те иноземные домовые повылезли.

Как вошёл Иван, сразу все на него обернулись. Прохор и Мокрей со слабой надеждой, а нечисть со злобой в глазах.

— А вот и он! — вскричал главный домовой. Вспомнил Иван, его Тахтаром звали. — Хорошо, что пришёл! Без тебя и суд не суд! Я лично тебя изведу!

— Он госпоже обещан, — перебил его леший, что в своё время к солдату в мешок угодил. — Сам бы сгрыз его до костей, но велено его живым доставить.

Пожалел Иван-солдат, что поддался гневу и нарушил главную заповедь солдатскую — на рожон не лезть по пустякам, жизнь и здоровье беречь. Пожалел — а уж поздно, назад не передумаешь.

— Ладно, ладно, ребятушки нечестивые. Судитесь тут, а я пойду до дому, до хаты.

Повернулся, да в дверь наладился, выходить. Не тут-то было! Не поддаётся дверь, заперта силой невидимой.

— Нет уж, солдатик! — Тахтар издевается. — Посиди-ка с нами, подожди, пока Параскева появится. Не уйти тебе отсюда без её позволения, закрыта дверь заклятьем строгим.

Вспомнил Иван про огниво Святозарово, достал его и говорит:

— Вот я вас сейчас огнем Перуновым испепелю, поганцы! А ну, открывайте дверь! — а сам огнивом чиркает. Да не работает огниво! Понял Иван, что дело плохо.

Хохочет нечисть, аж под лавки падают со смеху.

— Да бессилен тут огонь Перунов, солдатик! — Тахтар насмехается. — Параскева заклятье на дом наложила. Вот, чую я, как она приближается, скоро здесь уже будет…

Тут на морде Тартара появилось сомнение, а потом испуг. Но ничего он не сказал, замолчал просто.

Понял Иван, что Святозар с Насыром изловили Параскеву, и скоро здесь будут. Сел на лавочку с краю, и говорит:

— Ну что, нечестивая братия! Как время коротать будем, пока Параскеву дожидаемся? Может, в картишки перекинемся? Иль байки травить можно!

Говорит, а сам глядит на всё это собрание, да прикидывает, чем дело может кончиться. Видит, приуныли все местные, молчат, в пол уставились. Зато те трое, которых он за лифляндских домовых посчитал, оживились, да меж собой на своём чухонском заталапонили. Видать и правда у Тахтаровых приспешников дела неудачно складываются.

— Отмалчиваетесь, значит, и в картишки не хотите? — улыбается им Иван — Ну, а я до баек охоч, расскажу одну, с вашего позволения. Жил, значит, в одном лесу один леший, и было у него в услужении двое медведей-помощников, порядок они в лесу поддерживали. И было бы всё в том лесу хорошо, да связался леший с плохой компанией. Лес свой запустил так, что и зверушки все поразбежались, и букашки попрятались. Цветов на полянках днём с огнём не сыскать, пчёлам нектар негде собирать.

Посмотрел Иван на лешего, а у того физиономия кислая-прекислая сделалась, и уши красные, чуть не светятся. Стало солдату ясно, что он своей байкой в самое яблочко попал. Он и продолжает:

— Шёл через тот лес солдат один, с заданием, честное вознаграждение отрабатывал, — тут уж Прохор запыхтел и заёрзал, а Иван подмигнул ему, и дальше рассказывает:

— Шёл, да встретил двух медведей, помощников того самого лешего. И поведали ему медведи и о лешем, и о том, как лесные угодья оскудели с недавнего времени. Солдат медведям, конечно, посочувствовал, и даже помочь согласился, и не зря…

Хотел Иван ещё что-то добавить, да тут за спиной у него входная дверь скрипнула. Обернулся он на звук, а в дверях Святозар стоит, а в руках у него горшок цветочный, а в горшке цветок диковинный растёт. Весь красками переливается, да свет от него какой-то струится. За спиной Святозара Насыр маячит, внутрь трактира заглядывает, интересуется, кто там внутри собрался.

Вошёл Святозар в избу, прошёл к столу, сел во главе, а горшок с цветком на стол перед собой поставил. Нечисть вся от него по углам разбежалась, затихли, дрожат от страха. Насыр вслед за Святозаром вошёл, да около двери на скамье пристроился, чалму на голове поправил, ус свой восточный накручивать стал, смотрит с любопытством, как дело обернётся.

— Ну что, нечистые безобразники, все в сборе? Вот и Параскева тут, — усмехнулся Святозар и указал на цветок в горшке. — Правда, права голоса у неё нет, зато красотой её несравненной полюбуемся.

Молчит нечисть, как языки проглотили. Тут Иван-солдат и говорит:

— Медведей здесь нет, Матвея и Берендея. Здорово они помогли мне в поисках, кабы не они, не было бы здесь ни меня, ни Мокрея, ни Параскевы Пятницы. Просили они меня, чтобы я за них перед тобой, Святозар, заступился, уж больно их хозяин, Леший, притесняет.

Смотрит Иван-солдат, а Леший с испугу аж под стол залезть норовит, так опасается гнева Святозарова.

— Зови медведей, Иван. Свисток-то у тебя есть, выйди во двор и свистни. Да в хату не зови, пусть на дворе подождут, а то косяки выломают, коль сюда пробираться надумают.

— Ну, прощевайте все, пойду я до дома, до хаты, — молвил Иван-солдат. — Пора мне, и так здесь задержался. Вы уж свои дела языческие без меня решайте, я своё дело сделал, нашёл мальчонку.

— И то верно, — Святозар отвечает, — негоже посторонним при наших разборках присутствовать. Другое дело Прохор Заикин — он кровью в это дело вписан, и ответ держать должен, коль виноват. Иди с богом, деньжат ты честно заработал, новую хату построишь да и заживёшь, как у Христа за пазухой.

Вышел Иван солдат во двор, поглядел на небо — а уж вечереет, скоро первая звезда в небе вспыхнет. Свистнул в свисток, и не успел, сидя на завалинке, трубку выкурить, как примчались Матвей с Берендеем. Передал Иван-солдат им, что Святозар сказал, попрощался, свисток вернул и отправился восвояси.

А тут как раз на дороге дрожки появились, да начали к постоялому двору заворачивать. Помахал Иван-солдат кучеру, тот притормозил, дрожки остановил, да спрашивает, чего надобно.

— Ты, мил человек, езжай с богом. Не принимают гостей здесь сегодня, всем отказывают.

В дрожках купец сидел, по делам своим купеческим разъезжал. Сторговался с ним Иван за пятак, чтобы подвёз он его до следующего постоялого двора. Залез в дрожки, и покатили они с ветерком подальше от проклятого места. Едут, да беседуют о делах купеческих да солдатских. Радуется Иван, что закончились его приключения добром и прибылью. Уж как там Святозар будет суд праведный или какой ещё творить — ему какое дело? Вся эта нечисть лесная и домашняя да боги языческие спокон века воюют да отношения выясняют, и никак не выяснят. Ну их к лешему, или ещё куда подальше.

Уж ближе к ночи добрались до неказистого двора постоялого с трактиром, слез Иван с дрожек, глядь — а перед ним Мокрей стоит!

— Откуда ты взялся, парень? — Иван-солдат вопрошает. — Сбежал, видать, с судилища? Как же ты здесь вперёд меня оказался?

— Так я на дрожки сзади прицепился, пока вы торговались, вот так и доехал, — Мокрей объясняет. — Возьми меня с собой, Иван, я тебе во всем помогать буду. Сил уже нет у меня со всякой нечистью якшаться, хочу с людьми жить.

— Так что же ты от батяньки сбежал? — удивляется Иван, — вот с ним и жил бы.

— Да не сбежал я. Прохор сам меня отправил, мол, беги отсюда, куда глаза глядят, не кончится добром это дело. А я и рад. Батяня он мне или нет, мне неведомо. Не помню я его совсем, никого с младенческих лет из людей я не видел. А тебе я доверяю, хороший ты человек, добрый и честный. Так возьмёшь с собой?

Подумал, подумал Иван-солдат, и решил — а чего же не взять? В деревне родной никто уж его не ждёт, семью заводить — поздновато вроде. С мальчонкой-то веселее будет куковать, всё же живая душа. Хату поможет отстроить, хозяйство заведут, пасеку или другой какой промысел.

— Ладно, возьму тебя с собой. Будешь теперь Матвеем. Хватит в Мокреях ходить, будешь на человеческое имя откликаться. Ну ладно, парень, пошли ужинать и ночевать, а завтра дальше отправимся, в деревню мою.

— Что ж ты меня, как медведя назвать хочешь? Давай уж лучше Макаром, — возразил Мокрей.

— И то верно. Подумал я — Мокрей, Матвей, вроде похоже. Ну да ладно, пусть будешь Макаром, не возражаю.

Только подошли к дверям трактира, а из них выбегает седой мужик и орёт во все горло:

— Будь проклят Прохор Заикин и весь род его!

Только прокричал — и вдруг остановился, головой крутит по сторонам, как будто в беспамятстве был, да вдруг очнулся. Кричать перестал, руки-ноги свои ощупывает, как будто они только сейчас выросли.

— Где я, что со мной было? — спрашивает у Ивана-солдата.

А тот отвечает:

— Не знаю я тебя, мил человек, нездешний я. Сдаётся мне, что довелось тебе в «Красном мерине» ночевать, что выше по дороге стоит. Было такое?

— Вроде было, — отвечает мужик, — но вроде давно уже. А с тех пор где я был, да что делал — убей, не помню!

И побрёл восвояси, что-то себе под нос бормоча.

— Да, Макар, видать, совсем худо приходится иноземным домовым лифляндским. Проклятие их, видишь, спало, а значит, лишились они своей силы. А может, и вообще в прах их разнесли. Ну, дела, слава богу, что нас там уже нет. Вовремя ноги унесли.

Переночевали Иван и Макар на постоялом дворе, а утром услыхали новость страшную. Кто-то из едоков в трактире рассказал, что мимо «Красного мерина» проезжал рано утром, а там одни головёшки остались, да труба печная как кость из земли торчит. Все подчистую сгорело, и никого на пожарище нет, ни одного человека. То ли погиб Прохор Заикин с семейством своим и скотиной домашней, то ли подался куда-нибудь от беды приюта искать.

И пошли Иван-солдат и Макар в родную деревню Ивана, и пути им до неё двое суток оставалось.

Тут и сказке конец.