Сказка о злом волшебнике Егоре

Король Кошмаров

Король кошмаров.

Всё началось с осьминожьих щупалец.

Эта гадость появилась в окне, ощупывала раму, тыкалась в стекло и вела себя ужасно неприятно. Егору бы испугаться, но не получилось. Хотя атмосфера вполне располагала. Ветер заставлял деревья бесноваться в диком танце, фонарь дёргано мерцал, а иногда и вовсе гас. Дождь стучал по жестяному подоконнику, и к этому монотонному тревожному звуку примешивался ещё один. Липкий и чавкающий.

Чёрные, толстые, с масляным блеском и редкими волосками щупальца пытались проникнуть в комнату. Мерзость.

Надо было закричать, может быть, даже заплакать и побежать к маме. Мама бы сказала, что ему показалось, обняла и утешила, и все было бы хорошо. Слово мамы ­– закон. Сказала, нет никаких щупалец — значит, нет.

Но Егор не побежал, он не мог. Ведь именно сегодня они поссорились, когда Егор увидел, что его хорошая, милая, красивая мамочка курит.

Она же сама ему всегда рассказывала, что курят только дураки. Такие, как папа. Папе ничего не помогало. Даже когда Егор посмотрел с ним мультик «Остров сокровищ», где пираты доступно объясняли, что курение – это яд, папа все равно продолжал запираться в туалете с папиросой.

Но мама-то! Мама-то была умной! Она знала и курила. Убивала себя у Егора на глазах! Этого Егор допустить не мог. Он заявил, что не будет с ней разговаривать, пока она не бросит. И даже объявил голодовку — уж это-то, казалось, должно было подействовать.

Но нет, мама не впечатлилась. Просто отправила его в свою комнату. Позже, правда, позвала ужинать. Судя по запаху, проникавшему даже через закрытую дверь, мама сварила грибной суп, его любимый. Невероятным усилием воли Егор молча отказался, ведь на кону стояла мамина жизнь. Мама позвала ещё раз, подождала, хмыкнула и тоже замолчала. Началась битва характеров.

И вот поэтому сейчас Егор просто не мог выбежать из тёмной комнаты под защиту яркого электрического света, не мог уткнуться в мамин мягкий живот и забыть обо всём. Ведь тогда она подумает, что Егор сдался, и продолжит курить, и умрёт.

Вместо того, чтобы кричать и убегать, Егор захлопнул форточку, проверил все шпингалеты и просто наблюдал, как проклятые щупальца тыкаются в стекло.

Хлопнула дверь. Пришёл отец.

Кажется, родители начали ругаться. Вот это было хуже, чем любые кошмары, любые щупальца.

Стоя в темноте, Егор прислушивался. Щупальца за окном скреблись, родители за стеной ругались.

Они ругались шёпотом, лишь иногда не сдержавшись повышали голос. Тогда до Егора долетали тревожно непонятные обрывки фраз, из которых не получалось составить контекст. Прорывались даже бранные слова, и внутри становилось подсасывающее пусто, как всегда, когда взрослые выходили из своих ролей и вели себя не так, как должны.

Выйти из комнаты стало совсем невозможно. Егору не разрешалось встревать в такие моменты: один раз за такое даже прилетело по заднице от отца. А когда Егор заревел, мама попросту выволокла его из комнаты.

Егор злился на дурацкую тётку, которая чем-то расстроила маму. Злился на маму, которая начала тихий скандал. Злился на отца, который сначала слабо защищался, а потом сам начал ругаться. А тут ещё эти щупальца.

Егор нашарил в бардаке на столе складной перочинный нож, честно выигранный у Димки из пятого подъезда. Распахнул окно, с брезгливым ужасом дождался, пока щупальце подползёт, и что было силы всадил в него лезвие.

Чтоб ты сдохло!

Щупальце было большое, ножик маленький, а Егор очень злой. И случилось чудо: щупальце дёрнулось, отклеилось от подоконника и ухнуло вниз, утянув за собой остальные.

Через открытое окно дождь проник в комнату и намочил пропись по русскому языку, а родители за стеной, кажется, перестали ссориться. Егор подумал, что, пожалуй, выиграл этот бой. Осталось дожать маму с курением.

***

С тех пор щупальца появлялись регулярно, но Егор был готов.

Он раздобыл у деда большой кухонный нож. Врать не стал, просто сказал, что надо. Дед и не спрашивал. Ещё против щупалец хорошо работал выжигатель «Сказка»: легко и задорно прожигал в щупальцах дырки, щупальца кукожились и отступали. А вот к порезам те быстро привыкли, но тут спасал ацетон, который Егор придумал лить им в раны.

Так прошел год.Егор собрал целую коллекцию оружия. Её жемчужиной стал маленький кухонный топорик, с помощью которого удавалось отрубать небольшие куски, которыми Егор подкармливал дворовую кошку Сеулу, названную так в честь Олимпиады. Куски приходилось прятать в морозилку до утра, иначе по комнате расползался тяжелый запах тухлой рыбы. Можно было просто выкидывать ошмётки чудовищ в окно, но там их повадилась подбирать Найда — старая ничейная собака и лютый враг Сеулы. Наедалась, оставалась во дворе и гоняла Сеулу.

Однажды Егор, опаздывая в школу, забыл щупальца в морозилке, и мама, конечно, их нашла и сделала салат. По вкусу вышло как обычные кальмары, никто ничего не понял.

***

В одну августовскую ночь Егор проснулся от ярких вспышек. На улице что-то происходило. Высунувшись из окна, он наблюдал, как на плоской крыше дома напротив кипела битва. Дядька в короне и плаще, размахивая длинным мечом, разил кошмарных тварей, стоя на огромном металлическом звере, как Николай Попов — первый советский сёрфер — на доске для сёрфинга.

Чудовищ Егор мог бы легко описать. Они были чёрными и расплывались в дым по краям. Часть из них можно было сравнить с насекомыми. Например, если вырезать контур комара из чёрной резины и поджечь, то будет очень похоже. Другая часть была ближе к обитателям глубин, если взять энциклопедию «Жизнь животных», том восьмой, то многих можно было бы опознать.

Бой тоже описать было не сложно. Дядька размахивал мечом так, как мальчишки рубят палкой крапиву.

Из раненых чудовищ лилась кровь, похожая на мазут.

А вот с описанием зверя было трудно. Зверь был огромный, с трамвай размером, такой же металлический и механический. По бокам шли окошки, только не прямоугольные, а круглые, как иллюминаторы. Внутри зверя горел тёплый жёлтый свет. Вообще зверь походил на помесь ящерицы и карманного фонарика, только лапы были ближе к куриным.

Если иллюминаторы в боках зверя просто мягко светились, то из пасти вырывался мощный сноп света, как от прожектора на стадионе. Чёрные твари под этим светом морщинились, крючились и подгорали. А зверь не брезговал хватать их зубами и рвать пополам.

Битва происходила в полной тишине.

Когда все закончилось, дядька посмотрел вверх прямо на Егора, легко повёл рукой, и от его пальцев, словно маленькие мячики, запрыгали огоньки, складываясь в светящуюся лестницу прямо к окну Егоровой комнаты на седьмой этаж. Фонарный зверь взлетел по ней в три прыжка и подставил Егору металлический бок. Кто бы мог отказаться от такого приглашения?

Егор осторожно выбрался на подоконник, затем, замирая, перевалился на теплую, как железная горка летом, спину зверя, схватился за приваренные скобы-держалки как можно крепче. Зверь ухнул вниз. Туда же ухнуло и сердце Егора, прямо как на качелях, если качаться с закрытыми глазами, или как в самолёте в воздушной яме.

Дядька в короне рассматривал Егора. Егор, отбросив стеснение, пялился на дядьку. Тот был похож на Василия Ланового и немножко на врача из местной больницы. С длинными мышастого цвета волосами, чёрной короной с зубьями, не то из рёбер, не то из тонких рогов, плащом с серебряными звёздами, и камзолом, поблескивающим металлическим кантом. По длиннющему мечу то и дело пробегали электрические искорки.

— Я Король Кошмаров, — сказал дядька.

— И ты с ними сражаешься, — констатировал Егор.

— Всегда, — кивнул мужик, — и ты тоже сражаешься с ними.

Егор кивнул в ответ, подумал, буркнул:

— Надоели! Все лезут и лезут.

—Ты знаешь, что их привлекает?

— Я думаю, что отец. Он такой в последнее время, — Егор задумался, пытаясь подобрать нужное слово, — смурной.

Король Кошмаров цыкнул, поджал губы, немного походил туда-сюда, отрешённо глядя на редкие светящиеся окна многоэтажек, вздохнул, вновь обратил взор к Егору:

—Ты храбрый мальчик. Я буду помогать тебе сколько смогу.

Он пошарил в кармане камзола, развернул ладонь и протянул Егору большую батарейку типа "Орион". Только из этой батарейки высунулись маленькие куриные ножки, четыре штуки. По бокам начали проклёвываться светящиеся отверстия. Вытянулась гибкая шея, голова. Клацнули металлические зубки. С проволочным звуком отогнулись ушки-рожки. Последним появился хвост. В руке короля кошмаров сидела маленькая копия фонарного зверя.«Детёнок», — подумал Егор.

—Возьми фонарик. Он пока слабый, но будет расти вместе с тобой.

Фонарный детёнок поднялся на ножки, покачался и вполне ловко шагнул на подставленные ковшиком ладони Егора. Егор замер от счастья, восторга, и чего-то ещё, чему не мог найти определение. Детёнок-фонарёнок был тёплый, уютный и живой. Осваиваясь, потоптался по рукам, вскарабкался на плечо и ткнулся остреньким рыльцем Егору в шею. «Как ручная учёная крыса у Димки Шевцова, — подумал Егор, — только в сто крат лучше»

Егор заставил себя на минуту забыть о чуде у себя на плече и глянул на дядьку, то есть на Короля:

— Спасибо!

Король по-доброму улыбнулся. Егор все-таки решился сказать:

— Вы похожи на нашего врача из больницы.

— Да? — король задумался, —возможно. В Стракош все когда-то были людьми.

Видя непонимающую физиономию Егора, пояснил:

— Стракош — это страна кошмаров, и так получилось, что сейчас я её король. Кроме меня никто не может или не хочет держать кошмары в узде, а ты видел, что бывает, когда они распоясываются.

Король сел на нос своего прилегшего зверя, Егор опустился рядом на корточки.

— Не знаю, сколько ещё выдержу, — Король потёр лоб, снова окидывая взглядом окна домов, а затем перевёл взгляд на Егора, уставился в глаза, — я их страшно боюсь!

Он замолчал, видимо ожидая от Егора какой-то реакции.

Егор не знал, что ответить, сам он не очень боялся. Все эти кошмарные штуки все равно были как бы за гранью. Наверное, за гранью снов. От них не было так страшно, как, например, от злой бродячей собаки или от дурачка Вялого из соседнего дома, у которого была справка из дурдома и который мог подкараулить за углом. Кошмары были страшными, но с ними можно было справиться. Почему взрослый дядька-король боялся, Егор не знал и как ему помочь не знал тоже.

Король прервал затянувшееся молчание:

— Хочешь стать моим учеником? Вместе нам будет легче.

Егор не был в этом уверен, но кивнул. Не хотелось расстраивать короля, к тому же это было логично. Во многих сказках волшебники брали себе учеников. Если учитель оказывался злодеем, его всегда можно было обхитрить. Как в мультике «Ух –ты! Говорящая рыба!» Получалось, что согласиться было разумней, чем отказаться. Разве плохо стать настоящим волшебником?

***

Засыпал Егор спокойно, с полной уверенностью, что утром сказка не закончится. Кошмары-то продолжались и продолжались. Чем светлая сказка хуже?

Устроив детёныша фонарика в гнезде из полотенца прямо на кровати, Егор тихо спросил:

— Ты понимаешь речь?

Фонарик кивнул.

— Я назову тебя Арик, хорошо? Ну ты понял, как фонарик, только без «фон», ты же маленький еще. Подойдёт?

Фонарик подумал, кивнул и повозившись устроился в гнезде. Когда он закрыл глаза, свет внутри начал гаснуть, став почти незаметным.

Всю ночь сквозь сон Егор слышал, как фонарик то и дело спрыгивал с кровати и гонял кого-то в углах комнаты.

— Молодец, — шептал Егор и снова засыпал.

***

Назавтра школу Арик пересидел в портфеле, а потом они гуляли в парке, где гоняли голубей и ворон. Егор с нетерпением ждал ночи, когда появится Король и начнется обучение. Но никто не пришёл. Даже кошмаров особо не было, пара полудохлых и полупрозрачных теней на соседнем балконе не считается. И на следующую ночь никто не пришел, и дальше тоже. Потекла обычная жизнь, с кошмарами и живым металлическим фонариком.

***

В очереди на приём стеклотары было шумно. Типы с сизыми носами обсуждали вчерашний хоккей. Пацанва обдумывала, кто что сможет купить на вырученные деньги. Один парень в синем спортивном костюме с гордостью демонстрировал значки с «дональдами», целых три штуки, купленные у цыган с прошлой выручки.

Вдруг внимание Егора привлёк разговор тёток.

— Павлика в областную положили, устала ездить. Две пересадки.

- А чего не в нашу?

- Так у нас анестезиолога нет. На больничном как бы, да не вернётся он. У него дочка чуть не померла, он и съехал на этой почве. Начала вечером задыхаться, знаешь, как дети иногда. Жены дома не было. Он как увидел, так застыл и сделать ничего не может. Девочка посинела уже, а он стоит. Хорошо соседка зашла, схватила мелкую и бегом на скорую. Он после так и не отошёл толком. Сидит, в одну точку смотрит, вздрагивает. Дочку из больнички выписали, так жена её забрала и к матери уехала. Страшно с ним. Соседка приходит два раза в день, с ложечки кормит.

Тётки заохали. Разговор насторожил и неприятно кольнул.

- Тёть, а тёть, а где этот анестезиолог живёт? — Егор дёрнул тётку за рукав.

- Ты чего подслушиваешь? — Взвилась тётка.

Вот тут бы пригодилось волшебство, но волшебства пока не было, поэтому Егор сделал коровьи глаза. Этому трюку его научил Кузьмин. Надо широко растопырить зенки, смотреть прямо в лицо и обязательно поморгать, тут даже учиха по сольфеджио растает.

— Я думал, что вы про того, который с улицы Новгородцевой из пятого дома, — взгляд хорошего мальчика подействовал безотказно, и тётка попалась.

— Да нет же, —буркнула она с досадой, — я про того, что с Панельной из двадцать третьего.

— А, ясно. Значит, не он, — протянул Егор. Тетка хотела было что-то сказать, но тут подошла очередь и стало не до Егора.

***

Сдав бутылки и получив деньги, Егор отправился на Панельную. Потаскавшись вокруг нужного дома, перехватил двух бабок, снова изобразив «глаза»:

— Извините, а где у вас тут врач живёт, который с ума сошёл?

— Валентин Сергеевич?А тебе зачем?

— Мама передала гостинцы, мы родственники. Дальние. Только узнали, что случилось.

Егор мысленно скривился. Он не любил врать. Да еще, как только сказал вслух, понял свой просчет. Почему родственники не знают точного адреса? Сейчас бабки тоже заметят и придется врать, и врать, и врать до вечера. И с собой у него ничего не было. Но то ли бабки были недалёкими, то ли «коровий» взгляд так работал, что Егору сдали все пароли и явки.

Точно! Именно Валентин Сергеевич был анестезиологом, когда Егору перитонит оперировали. Мама потом заставила подписать открытки с благодарностями всем врачам и сёстрам отделения. Хирург был Борис Сергеевич, а анестезиолог Валентин Сергеевич. И Егор, конечно их перепутал. Было так стыдно, что он запомнил обоих.

Егор поднялся на пятый этаж. Постучал, позвонил, но никто не ответил. Тогда он на удачу толкнул дверь, в фильмах такое всегда срабатывало. Дверь открылась. Молодец, хорошая дверь! Видимо, соседка не стала запирать. Для приличия Егор позвал:

— Валентин Сергеевич, здравствуйте! Можно я войду?

Тишина. Арик шмыгнул в квартиру первым и поцокал в комнату. В квартире было очень светло. Штор на окнах не было, да к тому же все лампы горели. Единственный шкаф стоял нараспашку, внутрь светила лампа-переноска.Еще одна была кинута под кровать, на которой и сидел Валентин Сергеевич — Король Кошмаров.

Арик ткнулся королю под руку, попытался залезть на колени. Король не пошевелился и никак не прореагировал. Если б не поведение Арика, Егор ни за что бы не поверил, что это и есть тот самый волшебник. Да и с Валентином Сергеевичем, каким его запомнил Егор, тоже было мало общего. Слишком изможденным, каким-то усохшим был человек с отросшей светлой бородой, в трениках и майке-алкоголичке.

Егор подошёл, помахал рукой у короля перед глазами.

— Валентин Сергеевич, здравствуйте!

Ноль реакции. Волшебник продолжил смотреть в пустоту.

— Алло! Это я, Егор. Валентин Сер… — Егор оборвал себя, — Король Кошмаров, это я, ваш ученик.

Человек вздрогнул, взгляд прояснился. Он с тоской посмотрел на Егора:

—Я не могу тут говорить, я тут ничего не могу! Приходи, — он запнулся, — туда.

Взгляд короля снова погас.

Вот такая вот картина! — сказал Егор Арику, уже спускаясь по ступеням - Интересно.

***

Теперь нужно было решить, идти в страну кошмаров или ждать у моря погоды, когда король соизволит явиться сам. Что-то на второй вариант надежд становилось всё меньше и меньше. Значит, надо идти.

Вопрос первый: как найти страну кошмаров? Вариант «во сне» отметался сразу, все кошмары Егор видел исключительно наяву. Другой вариант: Арик.

— Ты сможешь меня проводить?

Арик кивнул. Ну, в общем-то логично.

Вопрос второй: время. Часто, судя по книгам и фильмам, в ином пространстве время течет по-другому. Егору может повезти, и он вернётся обратно в ту же секунду, как уйдёт. А может не повезти, и он прошатается там лет тридцать, как персонаж из «Сказок туманного Альбиона», заплутавший в холмах фей. Если же течение времени совпадает, то вопрос в географии. Как далеко находится Стракош и сколько туда идти? Егор снова обратился к фонарику:

— Я успею вернуться за два часа?

Наверное, если бы у фонарика были плечи, он бы ими пожал. Проблема. Если Егор не вернётся до половины десятого, мама объявит его во всесоюзный розыск. В этом случае вариант с тридцатью годами становился для Егора даже гуманным. Нахлынуло раздражение. Если Король весь такой волшебник, почему он не может просто забрать Егора отсюда и потом доставить обратно? Почему Егор должен корпеть над задачей, не зная условий?

— Решено! Туда путь держим самостоятельно и напоминаем о себе, обратно пусть Король колдует.

Время близилось к семи вечера, смеркалось. Если зайти домой, мама уже вряд ли выпустит. Значит, стоит забыть об ужине и стартовать прямо отсюда и сейчас.

Егор дошел до маленького недопарка, полосы деревьев, разделяющей кварталы. Поставил Арика на тропинку:

— Ну, веди!

Арик кивнул, встряхнулся как собака и потрусил вперёд, разгоняя сумрак светом из пасти.

Пройти полосу насквозь можно было минуты за три быстрым шагом. Но не сегодня. Видимо, в какой-то момент обычный чахлый лесок перешёл в волшебный чахлый лесок.

Тропинка стала более извилистая, корявая, повылазили корни и кочки, прибавилось мусора. Среди обычных бутылок, фантиков и окурков кое-где торчали разные части кукол. Их глаза посверкивали в свете фонарика на фоне лесной мглы. Встречались обломки мебели, иногда старинной. Егору пришлось перелазить огромную прялку, раскорячившуюся посреди тропинки, вкопанную наполовину в землю. Она могла бы быть красивой, и можно было бы выломать хотя бы резную спицу для кабинета ИЗО, но дерево было невозможно пыльным, оплетенное паутиной с шелухой каких-то личинок. Егор бы не стал это трогать даже из любви к старине и искусству. Победив прялку, Егор засмотрелся на белеющую среди тонких и корявых веток модель самолётика, запутался ногой в каких-то нитках и чуть не упал. Нитки тянулись к клубку, который валялся на еле заметной тропинке, уходящей вбок. Арик подскочил, зарычав, откусил нитку, клубок укатился в чащу. Егору показалось, что самолётик разочарованно обвис.

Между деревьями чернела арматура, словно когтистые тонкие чудовищные пальцы. Егор хмыкнул: «Ну это прямо стандарт для кошмаров, не интересно».

Следующим номером программы стала куча мусора под обломанной табличкой «Свалка бытового мусора запре…» Тут были кастрюли, сковородки, соковыжималки космического вида из семидесятых, валики от стиральных машин активаторного типа, детские коляски, куски вентиляторов и другой бытовой хлам. Всё это медленно, почти неуловимо глазу, пыталось расползтись. Чуть подёргивались катушечные магнитофоны. Венчал кучу старый пылесос, такой же, как в мультике про Карлсона. Егору показалось, что он замер только в свете фонарика, а до этого жрал куски мусора, как плюшки в том же мультике.

Егор проморгался и продолжил движение. Потом не выдержал, обернулся. Пылесос, подняв шланг, глядел Егору в спину. Только сейчас Егор понял, что не взял никакого оружия. С другой стороны, что он мог противопоставить взбесившейся технике? Это вам не в полудымные щупальца ножиком тыкать.

Вдруг идти стало удобнее и мягче. Егор с удивлением разглядел под ногами грязный старый палас. Бабушка таким застилала дорожки в огороде от сорняков.

На деревьях стали попадаться развешанные плечики для одежды, на которых тихо покачивались пиджаки, хотя ветра не было, и Егор каждый раз вздрагивал, принимая их за силуэты людей. Пару раз набредалось на мутные зеркала, прибитые на стволы сосен. Они почти не отражали свет фонарика, фигура Егора появлялась в них внезапно, будто выходя из кромешной тьмы. А может быть, в зеркалах отражался кто-то другой. Егор благоразумно не присматривался.

Откуда-то доносились звуки музыки, очень тихо, и как будто пластинку или кассету специально замедляли, придерживая пальцем. Среди деревьев показалось опушка, посередине которой стоял телевизор и диван. На диване кто-то сидел. Егор ускорил шаг.

Самым странным явлением Егор признал двери. Обычные входные двери, как в любом подъезде, только посреди леса. Одинокие или с куском стены. У дверей стояли старые треснутые горшки с пыльными диффенбахиями, банки с окурками, лежали вязанные половики, висели мятые железные почтовые ящики. «Зачем они здесь? — Думал Егор, — там кто-то живёт? Что будет, если войти?»

Егор уже потянулся к дверному звонку, но резкая боль в ноге привела в себя. Арик от души тяпнул Егора за икру.

После дверей лес на некоторое время стал просто лесом, а потом кончился. Егор вышел на пустырь, заросший сухим бурьяном: репьи, осот, молочай. Дорожка вела дальше, все также покрытая ковром. Пространство был огромным. Стемнело, только над горизонтом небо было не таким черным. Редко-редко торчали одинокие покосившиеся фонари, подрагивающий люминесцентный свет очерчивал неровные круги травы. Ничего нигде не было. Гудели провода. Пахло железом.

Тропинка неожиданно подвела к большой цементной трубе, такой, через какие пропускают мелкие ручейки, чтобы положить сверху дорогу. Фонарик юркнул внутрь, Егор — за ним.

На другом конце трубы мир поменялся, исчезли деревья, почва была словно распаханная под картошку, но после недели дождей. Если бы не куски все того же нескончаемого ковра, Егор бы наверняка увяз. Вокруг были звёзды, но не всамделишные, а как будто вырезанные из фольги. Много было серебристых, меньше изумрудных, реже поблескивали золотые, совсем редко розовые и сиреневые. Звёзды двигались в медленном танце. Егор засмотрелся, было красиво. Арик подпрыгнул и ухватил изумрудную звезду, принёс Егору. Звезда и правда была из фольги. В середине остались продавленные буквы «ефир ц-15к. уботт» Точно! Крышки от бутылок с молочкой. Егор собирал такие в первом классе , во дворе они шли заместо денег. Молочные —серебристые. Их было завались, и они были самыми дешёвыми. Кефир—зелёный, чуть подороже. Полосатый варенец был вообще на вес золота.

Король кошмаров стоял с полиэтиленовым пакетом с нарисованными на нём цыплятами, из которого доставал звезды и пригоршнями подбрасывал вверх. Чем дальше звезды отлетали, тем становились больше и светили ярче.

Король, наконец, заметил Егора.

— Это часть моей работы. К сожалению, я не могу все время поддерживать огни, которые создаю, приходится вот так. Мусор здесь, в Стракош, отлично приживается.

Егор представил, как король шарится по помойкам, отковыривает золотинки, втоптанные в грязь, складывает в этот пакет, вырезает звёзды и несёт в волшебную страну.

Егор заговорил:

— Я ждал, когда ты придёшь и начнёшь меня учить! Но тебя-волшебника всё не было, и я нашёл тебя-настоящего!

Егор сбился, не зная, как подступиться.

— Я был у тебя дома, ты сидишь там абсолютно сбрендивший, от тебя ушла жена с дочкой, соседка кормит с ложечки. Почему?

— Ты знаешь, я сражаюсь с кошмарами, здесь у меня есть сила и власть, — Король сделался выше ростом, плащ развевался, звезды вокруг складывались в геометрические узоры, словно в огромном калейдоскопе, — но только я вернусь, они победят.

На последнем слове звезды разлетелись, рассыпались и опали в грязь.

— Они захлестнут все! Будут вытягивать радость по чуть-чуть изо всех. Кошмары множатся. Люди станут бояться спать, будут болеть и умирать! — Под конец фразы король почти кричал.

Егор смотрел на осыпавшиеся золотинки. Мусор.

— Если я буду у тебя учиться, я не стану таким же, — он помолчал, решая, как бы повежливее сформулировать, — овощем?

Король усмехнулся.

— Лучше посмотри туда, — он указал в сторону горизонта, где растекалось розово-персиковое зарево, — там начинается Страна Летающих Змеев.

Прищурившись, Егор рассмотрел парящие в небе серебристые прозрачные силуэты.

— Благодаря ей, — продолжал король, — в Стракош иногда всходит солнце. Это даёт нам всем надежду. Красиво, правда?

Егор пожал плечами, потом все-таки кивнул. Король вздохнул, потряс головой, вторя каким-то своим мыслям:

— К сожалению, я боюсь, что, оказавшись в Стралетзмей, я забуду своё предназначение. Поэтому любуюсь издалека. Но ты, — Король ободряюще хлопнул Егора по плечу, — сможешь там бывать, путешествовать, отдыхать и набираться сил. И ты сможешь возвращаться домой. Тебя там ждут. Это станет безотказным маяком.

Король вдруг сдулся и поскучнел.

—Уже поздно, тебе пора. Закрой глаза, когда откроешь, снова окажешься в своей постели.

Егор хотел было сказать, что в постель не надо, что он ушёл из дома вполне законно, наяву и в действительности не поздно, но не удержался, моргнул и правда оказался в постели. Одетый в пыльную уличную куртку и в грязных кроссовках. Сверху из ниоткуда плюхнулся фонарик, тоже с грязными лапами.

— Да твою ж кочерыжку, - прошипел Егор.

***

И потекла размеренная волшебная жизнь. Егор учился в школе и у короля кошмаров. И то, и другое было не сложно. Бывало друг Кузьмин спрашивал:

— Что, Луковских, чему научился?

— Могу магниты плясать заставить.

— Ух ты, покажи!

Егор показывал, но только то, что можно было объяснить ловкостью рук и набором «Юный волшебник».

Большинству людей возле чудес становилось неуютно. Волшебство посложнее вызывало совсем не восхищение, а тянущую тревожную неловкость. Зрители для порядка охали, ахали и быстро расходились. Иногда Егор не выдерживал и показывал настоящие чудеса, чисто из хулиганства. Например, в начале второй четверти воспарил над партами. Все ахнули, начали водить руками под ним и над ним, проверяя наличие тросов или зеркал. Тимка Катаев осмелев, пробовал повиснуть на Егоре и стащить вниз. Получилось, будто топишь человека в спасательном жилете. Представление прервала Зинаида. Зычный голос пронёсся по классу:

— Что тут происходит?

— Зинаида Григорьевна, Луковских левитирует!

— Как? — Выдохнула Зинаида, рассмотрев наконец парящее тело Егора.

— Волшебство, — кратко ответил Егор, покачиваясь над партой.

— В смысле магнетизм. Магнитные токи земли и тело человека вступили в резонанс, — объяснил за Егора Кузьмин.

— Понятно, —протянула Зинаида. И тоже провела рукой под Егором. Прозвенел звонок, Зинаида выразительно глянула, и все расселись по местам.

Сначала Егора поражала реакция людей. Уже даже хотелось, чтобы все начали говорить, тыкать пальцем, падать в обморок. Приехали бы телевизионщики, учёные. Может быть, забрали Егора для опытов. Егор бы толкнул науку вперёд, подучился бы и в космос улетел. Скорей всего, с волшебством преодолеть скорость света стало бы плёвым делом. Но ничего не происходило. Люди смотрели на чудеса, хмыкали и шли дальше по своим делам, а вечерами заряжали воду перед телевизорами, впадали в транс на сеансах экстрасенсов, Несси манила туристов из озера Лох-Несс, бермудский треугольник засасывал корабли, по улицам ходили представители японских и индийских сект. И в этом всём Егор оставался почти обычным школьником.

Зато волшебство здорово облегчало быт. Егор учился на светлого волшебника и старался как мог улучшать окружающий мир.

Первым делом он перевоспитал Найду. Сначала издалека наслал на собаку покой и умиротворение.Вскоре вражина отвлеклась от облаивания проезжающих машин и расслабленно растянулась на асфальте. Егор буквально пропитал воздух вокруг идеей того, какая она добрая собака, и как не любит кусать школьников в целом и Егора в частности. Когда Найда достаточно умиротворилась, подошёл и, почёсывая косматые грязные ухи, глядя ей в глаза, рассказал, что Сеула хорошая кошка, и что не надо пытаться её загрызть. Подействовало. Найда изменилась. Никаких побочных явлений не случилось. Собака была жива-здорова, добродушна, играла с ребятами, позволяла себя гладить. На кошек больше не охотилась, а с Сеулой даже подружилась. На прокорм обеих Егор истребил почти всех кошмаров в округе.

Дома Егор заряжал воду на здоровье и бодрость, мамин крем на молодость, молоко на свежесть и так далее. Пока силы были небольшие и надо было очень чётко представлять обрабатываемый предмет, где тот находится, и желаемый результат. Без визуального контакта малейшая неточность разрушала весь эффект. Рекордом количественной обработки для Егора стали пирожки с повидлом в местном магазине, заговорённые на поэтическое настроение. Целая полка. Получилось забавно. Два дня люди декламировали всё, что вспомнят, или пытались сочинять своё. Папа, например, на-гора выдал всё «Бородино» и половину «Евгения Онегина».

Главное было не думать, что и как происходит. Например, если начнёшь думать, как именно работает избушка на курьих ножках, как ноги присоединены, есть ли у нее нервные окончания, и откуда приходит импульс на движение, то никакой избушки не будет. Просто заманаешься представлять, что в избушке проросли особые грибы, мицелий проник в структуру дерева, образовал некий нервный узел и так далее, и тому подобное. Если ты достаточно умный и дотошный, то можно приплести какие-нибудь силовые, временные и квантовые поля, зарыться в матчасть и в ней и погрязнуть.

А можно довольствоваться простым волшебством. Что Егор и делал.

Ведьма

Всё шло хорошо. Егор становился сильнее, кошмары слабели. А потом что-то изменилось. Твари полезли с утроенной силой, но не к Егору, а к родителям. И это было скверно. Родители ссорились чаще и чаще, мама стала дерганной и подозрительной, папа раздражённым и тоскливым.

В тот вечер Егор мрачно смотрел, как тьма опускается на ненавидимый прокуратором город — он как раз дочитал «Мастера и Маргариту», и эта фраза крутилась в голове.

Арик, стоя на задних лапах, нервно перебирал передними по подоконнику, шарил лучом по тёмному двору. Похоже, скверная будет ночь.

Для борьбы с кошмарами отлично подходили игрушки, не зря Егор упорно пресекал все попытки родителей раздать их или выкинуть. Игрушки отлично оживлялись. Те, у кого двигались руки-ноги-лапы, становили бойцами и, если кошмар всё-таки пробирался сквозь окно, выдавали тумаков на раз-два. Те, кого на фабрике сделали неподвижными, при оживлении получались слишком медлительными. Таких Егор заряжал, и они гоняли кошмаров прожекторами из глаз.

Сейчас игрушечная армия Егора насчитывала десять голов. Медведи, побольше и поменьше, Чебурашка, два Буратино, один пластмассовый, другой тряпичный, красная пластмассовая обезьяна, литые из резины сувенирные Красная Шапочка и серая лошадка с медалью, мамина старая кукла и тряпичный клоун. Все они были с Егором с детства и стояли за него и за родителей горой.

Выключили свет, похоже, во всём районе. Егор прошептал товарищам:

— Если сегодня выстоим, переселю вас в Страну Летающих Змеев.

Зашла мама, принесла свечу в прабабушкином подсвечнике.

—Ты чего, в игрушки играешь?

— Нет конечно! — Егора утомили постоянные подшучивания родителей на эту тему, приходилось врать. — Я ж не совсем ку-ку. Учу стихотворение и рассказываю широкой аудитории, так легче. Кстати, у нас остался еще кто-нибудь? Может, в шкафу завалялся?

— В спальне в тумбочке лежит твой Свинтус.

— Кто?

— Ну, помнишь, я тебе хотела Пятачка сшить, а получилась не то белка, не то лисичка. Ты с ним играл постоянно и даже ссорился. Захожу в комнату, кругом фантики. Спрашиваю, кто конфеты съел? А ты — Свинтус! Все хулиганства на него сваливал. Забирай, он будет рад снова поиграть.

Мама взъерошила Егору волосы.

— Я спать, и ты долго не сиди. Полуночники вы с отцом.

Егор принёс Свинтуса. Больше всего тот походил на лисичку фенека. Тельце из белой фланельки, острая мордочка, огромные уши, волосы из капроновых бело-голубых ниток. Наверное, мама пришила их, когда поняла, что с Пятачком совсем не сложилось. Хвост из бамбошки от песцовой шапки. На рубашку с любовью нашиты малюсенькие пуговки из картона. Штаны на лямках.

Егор был рад. В самошитых игрушках априори силы было гораздо больше, чем в фабричных.

Вперед, командир Свинтус!

Ближе к двум ночи Егор велел отряду держать оборону, а сам отправился проверять квартиру. Мама тихо посапывала в комнате. Папы не было.

В тёмном коридоре Егор споткнулся о щупальца. А вот это было очень плохо! Кошмары, ставшие материальными, да еще и посреди квартиры! Егор зажёг свет в ладонях, не до конспирации сейчас, и охнул. Твари стелились по всему полу, вытекая из приоткрытых дверей гостиной. Плохо, плохо, плохо! Егор прямо по щупальцам вбежал в комнату. Отец стоял на балконе, не замечая окружающей колышущейся массы.

—Папа!

— А, Егорка, — папа даже не обернулся. — Иди спать.

—Пап, что случилось?!

А точнее, случается прямо сейчас. На ровном месте из ничего кошмары так не облепляют.

— Знаешь, я так виноват, Егор, — отец согнулся над перилами, чуть покачиваясь, словно баюкая горе. — Запомни, в жизни бывает только одна настоящая любовь. Та самая.

Егор с противным чувством понял, что отец говорит не о маме.

— Все это время я пытался забыть, но все равно не было ни дня…— отец говорил с какой-то чудовищной тоской в голосе. — Вся жизнь насмарку!

А вот это было явным враньём. Нормально они жили до недавнего времени. До того, как появились кошмары. Папа с мамой дружили, смеялись, ездили в Анапу, папа дарил маме тюльпаны на день рождения и мимозу на восьмое марта. Что-то Егор совершенно не замечал, чтобы отец страдал, жалел и вообще хоть как-то был несчастен. И хоть ежу было понятно, что всё говорилось под воздействием происходящего, но всё равно Егора затопила обида, как будто отец только что перечеркнул всю их жизнь. Понимая, что бесполезно, всё равно спросил:

— А мама?

—Тебе не понять! Я чувствую, сын, понимаешь?

Темень за спиной отца формировалась в фигуру огромного, до седьмого этажа, осьминога.

—Чувствую сердцем, вот здесь, — отец прижимал руки к груди.

Егор увидел, как с каждым словом воздух вокруг наполняется чужой волшбой, становится густым и оседает маслянистыми каплями на балконных перилах.

—Папа, молчи, ни слова больше!

Отец не обращал внимания, тоска на его лице сменилась сумасшедшей надеждой.

— Моё сердце для неё! Я, наконец, готов!

В спину отцу ударил чёрный дымный гарпун, и пробив насквозь, подвесил словно бабочку на булавке. Всё пространство заполнилось визгливым женским смехом.

— Привет, Костя!

На черном осьминоге проявилась фигура. Тьма стекала с неё, являя довольно симпатичную тётку лет двадцати, похожую на Светличную, которая с перламутровыми пуговицами. Только вместо правой руки у неё было щупальце, на котором болтался отец.

Отцу удалось повернуться, и он щенячьими глазами уставился на тётку:

—Здравствуй, Света!

— Да уж, теперь, поверь, буду, —хихикнула ведьма и подмигнула Егору, — и не без помощи твоего сынишки. Тебе, Егорка, тоже привет!

Ведьма помахала концом руки-гарпуна, отчего отец неловко задергался, как большая дурацкая кукла.

— Я ведь простая женщина без фантазии. Сначала хотела просто, как все, разбить Костеньке сердечко, как он разбил моё.

Отец кивал, улыбаясь. Ведьма вещала звонким веселым голосом с нотками истерики:

—Пыталась с ума свести, без изысков. А ты так старался, защитник, не пускал меня! Неплохо тебя наш шизик обучил. Приуныла даже. И тут подумала: живу я на болотах Стракош, страдаю, слёзки лью, ядом капаю, а Константин в трёшке улучшенной планировки, с газом и телефоном. Совестью не мучается, обо мне не вспоминает. Хорошо живёт. Я тоже так хочу!

Ведьма скорчила жалостливую физиономию:

— Только вот сердце у меня никудышное, одни осколочки остались.

Вдруг рука-щупальце резко дёрнулась, отец повалился на Егора, а в руках у ведьмы осталось алое светящееся сердце. Не такое, как в атласе по анатомии, а такое, как на игральных картах.

— Так тепло и светло! — ведьма смотрела на сердце так, будто не могла поверить своему счастью.

Егор не знал, что делать. По лицу предательски покатились слёзы.

— Что теперь будет с папой? — крикнул Егор. — Как он без сердца?

Ведьма пожала плечами, ответила почти с сочувствием:

— Не знаю. Плохо, наверное.

На секунду Егору показалось, что сейчас ведьма пожалеет отца, пожалеет его, Егора, но тут её лицо искривила дикая злоба:

— Надеюсь, ему будет хуже, чем мне с разбитым!

Прижимая к себе отцовское сердце, как девчонки прижимают котят, ведьма отступила назад и растворилась в окружающей ночи.

Зажглись фонари, в комнате ярко вспыхнула люстра. Отец, покачиваясь, поднялся на ноги, пробормотал, отворачиваясь, не глядя на Егора:

— Так холодно и темно.

***

В середине болот на небольшом холме стоял покосившийся, сложенный из старых шпал дом. В стенах зияли щели, кое-как заткнутые старыми тряпками. Уцелевшие стекла в окнах были до того грязными, что почти не просвечивали. Пол давно сгнил, провалы были прикрыты вязаными половиками. По углам на сырых брёвнах расползлась белая плесень, а кое-где проросли опята. Ложные, конечно, но лучше, чем никакие. И гнилой дом лучше, чем никакой, разве не так?

В дом вскарабкалось чучело. Палка с горшком вместо головы, лицо — старая треснутая маска Снегурочки. На крестовину, как на плечи, накинута зелёная шерстяная кофта, к рукавам привязаны резиновые перчатки, коричневая юбка и кухонный фартук прикрывают ноги-палки. На одной палке калоша, на другой сапог.

— Света, ты уже вернулась? Нет? Ну и ладно.

Чучелко прошкандыбало мимо треснутого грязного зеркала, старинного рассохшегося сундука, на котором мутнели стеклянные банки с чем-то, мимо покрытого жирными пятнами плаката с Вероникой Кастро и чёрно-белых фотографий с Любовью Орловой. Забралось по колченогой приставной лестнице на чердак.

— Павлуша, вот ты где! А я тебе молочка принесла. Настоящего, — чучелко извлекло из горы тряпок большого пластмассового пупса. — Павлушенька, мой сынок!

Уложив куклу на колени, нелепое создание принялось лить на пластмассовый рот молоко, не обращая внимания, как мокнет юбка.

— Пей, маленький, расти большой. Молочко вкусненькое, да?

Вдалеке раздался надрывный гудок электрички, почти крик. Это отвлекло чучелко, голова повернулась на сто восемьдесят градусов в сторону окна.

— Всё мается, бедняга. Ну да у каждого свой крест, да Павлуша? А вот и Светочка возвращается!

По болоту к дому скользил ездовой осьминог. Вскоре послышались лёгкие шаги. Чучелко бросилось к лазу, свесилось вниз, придерживая голову-горшок:

— Принесла?

Ведьма Светлана радостно подняла руку с бьющимся сердцем.

— Принесла! Смотри, подруженька.

Чучелко скатилось с лестницы, благоговейно замерло, не решаясь притронуться к чуду. Тёплое сердце освещало убогую комнату, делая ту почти уютной.

— Вот теперь заживём, вот теперь все наладится! В Страну Летающих Змеев переедем, на солнышке греться будем, — бормотало чучелко. Света счастливо улыбалась.

— Пойду Павлушеньку соберу. То-то он обрадуется, витаминчик D ему ой как нужен! — засуетилось чучело.

Секунду назад лучившаяся счастьем Света вскинулась фурией:

— Что ты мелешь, идиотка, какой витамин? Это просто мерзкая кукла, дура!

Уже с лестницы чучелко обернуло нарисованное «лицо» к подруге, проскрипело:

— От своего ребёночка избавилась, а чужому завидуешь!

Светлана дёрнулась, как от удара. Волосы взвились змеями, чёрные щупальца вырвались из спины и метнулись в сторону подружайки.

— Ах ты, тварь!

— Сама тварь! — чучелко одной «рукой» ловко перехватило щупальца, второй метнуло в ведьму подвернувшуюся сковородку. — На моего смотреть не можешь, потому что своего убила!

Света взвыла.

«Убила! Убила! Убила!» — неслось над болотами, этому крику вторил жуткий нечеловеческий вой.

***

Света рыдала, царапая лицо ногтями, скрючившись на полу среди обломков и остатков чучела, причитая:

— Убила, убила, убила! Я ведь не хотела, я замуж хотела. Это все его крыса – мать отвела меня! За руку отвела. Убила, убила!

Черепки потихоньку срастались вместе. Вот резиновая перчатка нашарила маску и прицепила на место. —Эй, подружка, ну ты чего?

Чучелко собралось, подползло к Светлане и принялось её баюкать:

— Всё наладится. Вот как сердце себе вставишь, так и наладится!

Света плакала подвывая, горько и безутешно.

— Моего убили, а как эта Ленка понесла, так женился!

Ведьма резко перестала скулить.

—А знаешь, у меня получше мысль, — слезы высохли на ставшем похожим на череп лице, —сыночек-то его, Егорка, придёт, ведь, за сердцем. Я его тут на болотах подожду. Сюрпризик ему приготовлю.

***

Отец не сразу испортился.

Первую неделю он старательно жил, как прежде, только не улыбался. Предельно сосредоточено крутил мясо на пельмени, ходил на работу, смотрел Егоркин дневник, читал газеты. Старался быть нормальным, вроде как — подумаешь пустота в груди.

Тоскливое понимание, что нормальной жизни больше не будет, пришло в субботу, когда Егор с отцом пошли на местный стадион смотреть товарищеский матч, где играл папин друг. Отец отсидел положенное время все с тем же сосредоточенным лицом и ушёл домой, забыв Егора.

Потом началась водка.

Без сердца отец постоянно мёрз, подолгу лежал в горячей ванне. Егор как мог старался помочь, заговаривал воду, мебель, еду на тепло. Вскоре весь седьмой этаж маялся от африканской жары, проснулись затихарившиеся на зиму мухи и комары. Управдом на жалобы жильцов разводил руками, а отец ходил в свитере, теплом халате и дрожал. Но в субботу привычно ахнув «выходные» полстакана водки с вареньем, замер, будто прислушиваясь, немного просветлел лицом и пробормотал:

­— Теплее.

Снова наполнил стакан, уже без варенья. И всё. После этого отец перестал даже делать вид, что живёт, просто сидел на кухне или в гостиной перед телевизором и пил. Мама психовала, била посуду, плакала, уходила в три часа ночи из дома в пальто поверх ночнушки. Егор бегал за ней, успокаивал, возвращал. Несколько раз пропустил школу, и Зинаида звонила к ним домой. Мама рыдала и жаловалась в трубку, а отец безучастно сидел рядом. Егору было страшно стыдно.

Единственное, что он мог делать своим волшебством, так это успокаивать мамины истерики. Когда она совсем расходилась, брал маму за руку, ловил взгляд и говорил с ней:

— Спокойно, забудь. Всё хорошо.

Механика была, как с игрушками, только их Егор наполнял ярким белым воинственным светом, а в маму вкладывал теплый и тихий. И мама успокаивалась, занималась привычными делами, даже напевала. Егор пытался провернуть такое с отцом, но с первой попытки понял, что невозможно. Если брать количественное сравнение, то внутри отца было более пусто, чем в любой игрушке, а ёмкость отца была гораздо больше самого Егора. Даже если бы Егор влил всего себя, ещё бы осталась половина пустоты. И Егор просто бессильно смотрел.

А потом отец незаметно начал таять. Иногда Егор замечал, как сквозь отца просвечивают диван и обои.

В начале ноября Егора задержали в школе, а когда он пришёл, мама опять кричала, плакала и швыряла в отца посуду. Егор ясно видел, как стакан пролетел сквозь отца и разлетелся о стену. Мама, конечно, не заметила. Кроме посуды в отца летело, что он бессердечный, ему плевать и всё в том же духе. Выдохнувшись, мама по обыкновению убежала плакать в ванную. Егор поморщился. На кухне уже три дня не было воды, придётся ему ужинать с грязными руками. Надо было сначала делать дела, а потом пялиться на скандал. Знал же, что всё так и будет.

Еще и дверь входную неплотно закрыл.

Потянуло сквозняком.

Ветерок смял контуры полупрозрачного отца и поволок вон, словно кусок тумана.

Как удержать туман? Никак! Колыхающийся молчаливый образ отца выдуло через прихожую вон.

Когда Егор выбежал во двор, туман был повсюду, отец стал почти совсем прозрачным, растворяясь в общем мареве.

— Папа, стой!

— Оставь.

Невесть откуда взявшийся Король Кошмаров схватил Егора за руку.

—Он тебя не видит и не слышит. Для него вокруг только мгла. Единственное, чем мы можем помочь — дать надежду.

Волшебник зажёг маленький пушистый огонёк. Световой одуванчик заплясал вокруг отца, тот улыбнулся, потянулся к огоньку и побрёл за ним прочь.

Король накинул на ревущего Егора плащ.

— Мало кто может жить без сердца. Бродить вот так в тумане не самый плохой вариант. Для него сейчас нет времени, нет расстояния, зато есть небольшая надежда.

Егор отвернулся от тумана, все равно отца уже не было видно. Король Кошмаров стоял рядом со своим сочувствующим благородным лицом. Очень хотелось в него чем-нибудь швырнуть, хотелось проорать: «Где ты был, когда ведьма крала сердце? Где ты был, когда отец таял на глазах?» Вместо этого Егор втянул сопли, размазал руками слезы и спросил:

— Что теперь делать?

Король поплотнее запахнул на Егоре плащ, заколол фибулой в виде серебряной звёздочки.

— Учиться дальше. Помогать тем, кому ещё можно помочь.

— Когда я стану сильнее, я смогу вернуть отцу сердце?

— Боюсь, что нет, — Король покачал головой. — Ведьма забралась глубоко в топи. В болота Страны Кошмаров не попасть ни обычному человеку, ни волшебнику. У любого за плечами есть груз прожитого. Ошибки, сожаления. И в болотах этот груз становится кошмарно тяжёлым. Пройти по болотам смог бы дурачок, бессердечный, либо волшебник с сердцем, более чёрным, чем самая чёрная трясина. Туман, укрывший двор, был душным и липким. В нем бессильно увязал и застывал свет от окон и фонарей, грохот последних трамваев, карканье нежелающих спать ворон. Только голос Короля Кошмаров звучал чисто, красиво и звонко. Только звёздочка-фибула горела ярко и бодро.

Егор сорвал дурацкий плащ и пошёл домой.

—Не отчаивайся!

А Егор и не отчаивался, он думал.

Он найдёт способ, вернёт сердце, и все будет хорошо. Егор не знал ни одной истории, где бы герой не смог спасти тех, кого хотел. А Король Кошмаров просто дурак, или взрослый, забывший законы сказок.

Всё будет хорошо, он сможет.

Поднимаясь по этажам, даже тихонько запел:

— Кто бы что ни говорил там — выход есть наверняка Из любого лабиринта, из любого тупика.*

_______________________________________________________________________

*Леонид Дербенёв

Песня из кинофильма «Проданный смех», 1981

Черное сердце

Вернувшись домой, Егор нос к носу столкнулся с мамой, запаниковал, что-то выдумывать не было сил. Вложив всю волю, всё, что было внутри, он приказал:

— Забудь!

К счастью, волшебство всегда правильно понимало, чего хочет Егор. Не надо было уточнять, кого надо забыть, зачем, почему. Одно слово, и мама растерянно моргнула:

— Тьфу! Забыла, зачем шла. Ты есть-то будешь?

***

Отца, конечно, искали. Звонил начальник, дядя Дима. Егор вырвал у мамы из рук телефонную трубку, вытолкал из комнаты и рассказал слезливую историю, на ходу придумывая подробности, как родители поссорились, отец уехал в другой город, и Егор не знает в какой, и что мама знать теперь отца не хочет и делает вид, будто его и не было.

Папиным родителям он позвонил сам, повторил про ссору, еще додумался добавить, что отец упоминал другую тётю, кажется, Свету. Услышав имя, бабушка разразилась бранью, наговорив Егору больше трех рублей по межгороду о том, какой её сын идиот. Егор, притворно хныча, просил позвонить, если отец с ней свяжется. На что бабушка мрачно сообщила, что после такого Константин ни за что не решится связываться ни с ней, ни с дедом. Егора такая бабушкина уверенность более чем устроила.

Приходил участковый, пробовал разговаривать с мамой. Мама искренне не понимала, чего от нее хотят и какой-такой Константин Игоревич, тут таких никогда не жило, и знать она таких не знает. Со стороны казалось, что мама в глубокой обиде, граничащей с помешательством. Провожая гостя на выход, Егор так, чтобы мама не слышала, повторил свою версию про ссору. Участковый повздыхал, пожал Егору руку и сказал не расстраиваться, мол, бывает.

Дальше, когда другие люди интересовались, куда делся Константин Луковских, мама крутила пальцем у виска, а Егор повторял легенду. Заявление в милицию, кажется, так никто и не написал.

Егору все сочувствовали, говорили, что теперь он главный в семье, что должен позаботиться о маме. Возможно, искренне думали, что это именно те слова, которые надо услышать двенадцатилетнему пацану. А Егор и так всё это понимал. И без сопливых в бане было скользко. Днём он был сильным, стойким и что там от него еще ждали. А к вечеру уходил в отцовский гараж, машину из которого забрал «в аренду» один из папиных друзей за не очень большие деньги. Теперь в гараже жил Арик, вымахавший с теленка размером.

Егор бухался на полусломанный шезлонг, зарывался в ворох старых курток и молча страдал. Дома он не мог себе этого позволить, мама постоянно лезла общаться. Арик оборачивался вокруг, грел теплыми боками, отгонял тьму и вообще пытался утешить, как мог. Так было гораздо лучше, чем, например, сидеть с друзьями. Друзья не понимали всей проблемы, нависшей над Егором. Даже Кузьмин не понимал!

Да, от многих ушли отцы. Но именно ушли! Своими ногами. И они могли сами вернуться или не вернуться. Ни из чьего папаши больше не вытаскивали сердце, никто из сверстников не был волшебником и никто, кроме Егора, не мог и не должен был сражаться, и побеждать злую ведьму. А разговаривать на отвлеченные темы у Егора не было ни сил, ни желания, лучше уж сидеть одному в гараже (не умеющий разговаривать Арик не в счёт).

А однажды в гараж протиснулся Свинтус. Принёс термос, бутерброды и новую книжку, какой-то детектив. Егор съел бутерброд, книжку трогать не стал. Читать совсем не хотелось. И тогда Свинтус сел рядом и начал читать вслух. Вот это был номер. До сего момента игрушки с Егором не разговаривали, только смотрели умными глазами и кивали.

Голос у Свинтуса был… нормальный, не писклявый. Соответствующий маленькому фланелевому лису. Читал он серьёзно, с выражением, но не переигрывал. Вскоре Егора увлек сюжет про толстого умного сыщика и едкого весёлого помощника.

Спустя не один десяток страниц Свинтус остановился перевести дух, и Егор почувствовал, что должен что-то сказать:

— Ну, спасибо, что ли?

Свинтус пожал плечами, мол, всё в порядке, сделал вид, что послюнявил лапу, перелистнул страницу.

— Дальше читать?

Егор поудобнее устроился в шезлонге.

— Валяй.

С тех пор Свинтус почти всегда был с Егором, днём прятался в сумке, ночью семенил следом. Что важно, с ним можно было молчать, а можно было и перекинуться парой слов при случае.

***

Чем больше проходило времени, чем больше Егор думал, тем меньше вариантов решений он видел.

На случай, если Король Кошмаров ошибся или попросту наврал, Егор лично сходил проверить те болота. Это действительно была трясина, черная и вязкая. Куда хуже обычной грязи Стракош, по которой худо-бедно, но было можно ходить. Трясина тянула, звала к себе, манила.

Егор сделал шаг и пожалел.

Пожалел, что все это произошло, пожалел, что он маленький и слабосильный, а ведьма злая и непобедимая. Сделал ещё шаг. Пожалел мать, как она маялась с отцом, пожалел, что отец никого из них, видимо, не любил. С каждым шагом всплывали все новые и новые сожаления. Увязнув выше колен, он пожалел, что так по-глупому застрял в этом болоте, хотя его предупреждали. И сгинет он в этой трясине, как конь из фильма про бесконечную книгу. Такая жалость!

Тут бы и сказочке конец, но Арик за шкирку выдернул Егора на берег.

Этого опыта хватило. Что там Король говорил, кто может безболезненно шагать по болотам?

Дурачком Егор не был, это подтверждали оценки за четверть. Бессердечным тоже, спасибо, насмотрелся. Оставался один вариант.

***

Когда Егор принял решение, то спросил Свинтуса:

— Свинтус, как сделать сердце черным?

Свинтус пожал плечами:

— Делать чёрные дела. Но это дурацкий план. С черным сердцем ты не станешь никому помогать, потребности не будет.

— А я сделаю тебя своей совестью.

Егор делал вид, что спокоен, а внутри все обмирало. Сможет ли он контролировать процесс, если станет «волшебником с черным сердцем», про кого говорил Король и «с которым лучше не встречаться»? Но стать таким самому, думается, лучше, чем заключать сделку с кем-нибудь со стороны, ведь все книги и фильмы кричат, что добром такое не кончается. Чем Егор будет платить? Знаем мы, «отдашь мне то, чего в своём царстве не знаешь*» или ещё что, типа души. Ну уж нет!

А самого Егора по законам сказки наверняка в конце расколдуют, и все будет нормально. Кто? Да вот хотя бы Свинтус — в нем мамино волшебство. И есть еще Арик, разгоняющий тьму. Есть добрый наставник Король, если конечно Егор сможет его поймать, прижать к стенке и заставить помогать.

— Будешь говорить мне, как правильно поступать, — Егор повелительно махнул в сторону Свинтуса пальцем.

Свинтус фыркнул:

— С чего тебе слушаться такого маленького меня?

— Я дам тебе волшебное право вето: если буду делать не то, что надо, сможешь меня в бараний рог свернуть, — Егору аж жить захотелось от найденного решения.

— Все равно дурацкий план, — не сдавался Свинтус. — Что именно ты будешь делать? С понедельника пойдёшь старушек грабить?

Егора взяла досада:

— А есть еще варианты?

Пока они тут рассусоливают, отец где-то бродит, а блаженную мать, того и гляди, добрые соседи в дурку сдадут. Свинтус, видимо, не нашёл, что ответить и отвернулся.

Да, пусть план дурацкий, но так жить больше нельзя.

Вечерело. Зажигались фонари, мамы открывали окна и кричали в сырые весенние сумерки:

— Рита, домой! Павлик, домой!

— Ну, ма-а-ам!

— Быстро!

Егорова мама тоже звала.

Егор скрючился на скамейке в гуще кустов в дальнем конце двора.

— Подождём, пусть ещё поволнуется.

Арик тяжело вздохнул и положил тяжёлую тёплую морду Егору на плечо. Свинтус дёрнул хвостом, но промолчал.

Если делать своё сердце черным, то надо начинать с мамы, самого дорогого, что есть. «Это ж какой скотиной я собираюсь стать?» — тоскливо думал Егор.

Под кустами Егор смог досидеть до одиннадцати, дальше была опасность, что мама побежит в милицию. Долго стоял перед дверью, решаясь и настраиваясь. Повернул ключ и зашёл, как ни в чем не бывало. Мама встретила в коридоре криком:

— Ты где был?!

Егор не смог заставить себя смотреть ей в глаза, буркнул:

— Где надо, — собрался с духом, прибавил, — тебе какое дело?

— В смысле, какое? — мама опешила. — Я тут чуть с ума не сошла!

— Не сошла же, — почти прошептал Егор, — тупая корова.

Пока мама ловила ртом воздух, быстро скинул обувь, прошествовал до своей комнаты. Мама переспросила:

— Что?

Ну всё, жребий брошен, Рубикон перейдён. Егор заорал:

— Что слышала! Я сказал, что ты тупая корова, отвали от меня и больше не лезь! — это было самое злое, что Егор смог произнести. Точка. Кажется, внутри что-то умерло.

А мама не поверила. Если до этого она злилась, то сейчас в голосе осталось только беспокойство:

— Егорка, что случилось?

— Ничего! — из последних сил рявкнул Егор. — Надоела ты мне!

И хлопнул дверью.

Наступила темнота, глухота и одиночество. Вот так, значит, все будет?

Егор не был прямо паинькой и несколько раз за жизнь срывался на родителей. Но даже в пылу гнева, например, когда отдали его микроскоп соседской девочке, мол, ты всё равно им не играешь, когда безобразно орал и сыпал обвинениями, Егор не мог себе позволить обозвать родителей даже в мыслях. И родители в те моменты не обижались, а иногда даже извинялись. То было житейское и человеческое, а это… Это ощущалось как холодное и скользкое. И чёрное, да. Егор прислонился к стене. Было тоскливо и до боли себя жалко, но надо продолжать. В тёмной комнате проступали силуэты его маленькой кукольной армии, жались друг к другу, не понимая, что происходит. Ничего, сейчас поймут. Он переводил взгляд с одного на другого, ну, кто первый?

Егор сграбастал неваляшку — просто первая попалась в руки, а может, медведя со штопанным ухом было ещё жальче. Размахнулся и швырнул из окна. Зажмурился, ожидая услышать звук удара об асфальт, но вместо этого по комнате пронёсся кукольный вздох облегчения.

— Право вето!

Егор открыл глаза. Свинтус стоял, широко расставив задние лапы, морща фланелевый лоб от натуги. Неваляшка плавно вплывала обратно в комнату. Невредимая.

— Что не так?! — почти взвыл Егор. Зло выматывало. Может быть, Свинтуса тоже выкинуть? Не нужны Егору никакие правила.

— Ты обещал им счастливую жизнь в Стране Летающих Змеев, — Свинтус объяснял спокойно, растолковывая, будто маленькому. — С чёрным сердцем тебя любить не будут. Так хоть пусть знают, что ты держишь слово. Иначе союзников не найти.

— А мне нужны союзники? — Егор уже напредставлял, что с этого момента будет всегда один.

— Разумеется! Ты что, совсем ку-ку? Собрался одиноким волком в одну каску все вывозить? Кто тебя потом спасать будет, враги?

Точно! Егор же рассчитывал, что его самого кто-нибудь расколдует в финале. Но одно дело планировать, пока ничего не сделал, а другое дело сейчас. Просто он понял, каким станет. Никто-никто в здравом уме не согласится такому помогать. Разве есть выход? Егор без сил опустился на пол. Приковылял медведь и тихонько похлопал по спине. «Но, если разобраться, — думал Егор, — люди видят меня со стороны. Может, если я буду с некоторыми вести себя нормально, они не узнают, насколько внутри всё плохо?»

Такие холодные рассуждения немножко пугали. Вот так, ещё с утра из дома вышел нормальный человек, пионер. Хоть галстук и лежал давно в ящике, все равно, личность с понятием чести и долга. Хороший. А вечером вернулась мразь. Как же жалко себя! Жалко своей жизни, друзей — их придётся хотя бы предать. Жалко своей мечты — не стать ему инженером космических кораблей. С другой стороны, если Егор все сделает быстро, он ещё успеет наладить жизнь.

Тихонько отворилась дверь.

— Егорка, можно?

Мама зашла и села на тахту. С ней в комнату проник тёплый уютный свет. От мамы пахло мамой: немножко чесноком, она жарила котлеты, и немножко духами. Мама никогда не поверит, что сын стал злым, и все испортит. Сжало сердце, в горле защипало, он уткнулся маме в колени.

— Егорушка, что же с тобой случилось, маленький мой?

Егор прошептал куда-то в складки халата:

—Я не хотел. Прости меня, прости самый последний раз!

— Я же мама, я всегда тебя прощу, чтобы ты ни делал.

Мама обняла и щекотно засопела в ухо. Егор против воли хихикнул. Нет, нельзя размякать, нельзя поддаваться!

— Знаю, — Егор поймал мамин взгляд, — поэтому меня ты тоже забудешь, как папу.

Свинтус вне поля маминого зрения яростно махал лапами. Выразительно стучал лапой по лбу. Ну да, вряд ли мама согласится, чтобы у нее в квартире жил незнакомый мальчик. Егор поправил формулировку:

— Будешь меня помнить, только когда видишь. С глаз долой — из сердца вон.

Мама кивнула. Волшебство сработало.

***

Утром Егор проснулся разбитым, как после кошмара. Внутри было мерзкое подсасывающее чувство неблагополучия. «Это всё совесть, — мрачно подумал Егор, — вот её-то мне и надо добить».

Мама уже ушла на работу, естественно не оставив завтрака. Конечно, кого ей теперь кормить? Надо будет успеть показаться на глаза перед ужином. Егор грустно сжевал найденное в холодильнике варёное яйцо.

Начались весенние каникулы, а значит чернить сердце в школе пока не получится. Придется искать жертв на стороне, а самое оживленное людное место — это рынок.

Лифт не работал. Егор мог бы починить тремя пассами руки, как всегда и делал, но это доброе дело, а он теперь злой.

Свинтус, пыхтя и фыркая, смешно прыгал по лестнице на своих коротеньких ножках, волоча за собой рюкзак. Можно было бы подхватить на руки, но это тоже доброе дело.

В трамвае Егор отказался платить за проезд и семь остановок остервенело скандалил со всем вагоном. В принципе, это было даже не обязательно. Склочных теток он и раньше терпеть не мог, так что ничего нового в нем не умерло и не появилось. Просто странно было следовать правилам, если ты будущий злой волшебник с черным сердцем.

В понедельник народу на рынке было не особо много. Продавцы, нянча в руках термосы, вяло переминались с ноги на ногу. Между прилавков бродили извечные бабки — дневные жители города. Цыганки-попрошайки с замотанными в тряпки детьми цепко следили за Егором черными глазами. От них ощутимо пахло приграничьем Страны Кошмаров.Егор почти желал, чтобы к нему сунулись: было бы интересно потренироваться на слабых, прежде чем соваться к болотной ведьме. Не имея опыта нарываться на неприятности, он пытался заглядывать ведьмам в глаза. Если так делать с кошками, то скорей всего тебе вцепятся в лицо, тетки же оказались более стойкими, чем кошки. Они улыбались, сверкая золотыми зубами и отворачивались. Накрученный руганью в трамвае и осмелевший, Егор присел перед одной:

— Погадаешь?

Цыганка, покачав головой, спокойно сказала:

— Не видишь, глухонемая я.

Егор не нашёлся, что ответить и ретировался. Было неловко и немножко стыдно.

Ругаться больше не хотелось даже под страхом провала операции «чёрное сердце». Что ещё можно делать плохого на рынке? Очевидно, воровать. Но воровать Егор не умел, его сразу поймают и опять придётся скандалить. Нужно загрести жар чужими руками, или лапами. Свинтус не годился, слишком заметный, да и не согласился бы. Из пыли и подножного сора Егор слепил мышей.

Вон стоит грузная торговка мясом. Прямо просится быть обворованной. Мясо стоило недешево, но покупателей у прилавка было много, значит, и выручки прилично. Егор тихонько свистнул, и мыши пыльными шариками покатились, ловко лавируя между людей.У мышек ушло меньше двух минут, чтобы обшарить прилавок и карманы торговки. Скоро денежки были у Егора. Пока Егор ходил, изображая из себя заинтересованного покупателя, мыши обнесли еще несколько продавцов. В рюкзаке скапливалось ощутимое богатство. Странно, но вместо стыда, или что там еще положено чувствовать при воровстве, ощущался азарт и даже некоторая жадность. Пока Егор был хорошим, он мог раздобыть деньги разве что на приёме стеклотары. Теперь же открывались весьма радужные перспективы. Например, на ворованные деньги можно купить давно желанный видик. А можно и не покупать, а просто украсть.

Егору не понравилось, как легко далось воровство. Наверное, из-за того, что продавцов не было жалко. Они все выглядели так, будто с утра до вечера только и делают, что обсчитывают и обманывают бедных покупателей. В поисках более подходящей жертвы Егор вышел из рядов с едой и заметил дряхлого дедульку, разложившего на перевернутом ящике вязаные носки. Дедок выглядел максимально бедно и жалко. Конечно, можно было предположить, что трясущиеся скрюченные артритом руки, слезящиеся глаза и потертое старенькое пальто — это часть образа, для стимуляции торговли, а сам дед давно скопил денег на билет до Рио-де-Жанейро. Но что-то Егор сомневался.

Мыши прыснули к деду. Егор видел, как одна взбирается по штанине, ныряет в карман, вытаскивает зелёную бумажку. Маловато. Похоже, это не выручка, а собственные деньги дедка.Издеваясь, мышь с трешкой в зубах подождала, пока дед заметит, и только потом дала дёру. Дед ахнул, начал судорожно рыться по карманам, кажется, заплакал. Вот тут Егора проняло. Еще две мыши, словно почувствовав состояние хозяина, метнулись к ящику и поволокли носки прочь. Дед вскрикнул и неловко побежал за ними, споткнулся, растянулся на земле. На Егора накатило какое-то полуобморочное состояние. Кто-то рассмеялся, кто-то заохал. Дед плача пытался подняться. По проходу покатился белый пластиковый пузырёк. Егор решил, что нитроглицерин, у его деда был такой же.

— Я потом верну ему деньги, — буркнул Свинтус из рюкзака.

— Не надо, тогда не по правде будет, — чужим голосом просипел Егор, сам не веря, что говорит такое, и на ватных ногах побрёл прочь.

Кое-как добрёл до какого-то скверика. Замарачало, с неба посыпался не то дождь, не то снег. Мяша падала на лицо, стекала за воротник, но Егор ничего не чувствовал. Перед глазами стоял образ валяющегося трясущегося старика. Егор со всей дури врезал себе кулаком по лбу, потом ещё и ещё раз. Стало чуть легче. Егор пнул скамейку, нога соскользнула, он пребольно приложился голенью и с облегчением заревел. Подумал, что так ему и надо за того деда. А потом понял, что как раз не надо.Не должно быть никакого наказания, никакого облегчения, иначе не получится, иначе зря.

Вернувшись домой, Егор отправил сорных мышей по магазинам, воровать всё самое дорогое и вкусное. Отныне он будет награждать себя за каждое злодеяние, вырабатывать привычку, так сказать. К вечеру Егор составил два списка. В одном написал все возможные варианты черных дел, которые смог представить, распределил по возрастающей сложности. Главное не надорваться, повышать нагрузку следует постепенно, это как с гирями. Он помнил, как однажды на физре Игорёк Шаров схватил большой вес и порвал связки. Сегодня ситуация с дедом чуть не порвала Егора, дальше он будет осторожен. Во втором списке были пути сохранения образа нормального человека в глазах окружающих.

К сентябрю Егору не хватало только предательства друга.

***

Когда Егор учился в началке, у него было полно друзей. Все всё делали вместе, готовы были друг за друга идти в огонь и воду. И дела были совместные, интересные. Рисовали стенгазеты, в живом уголке сооружали гигантский вольер из мелкой сетки, а потом в нём строили город для хомяков, собирали макулатуру, играли в казаков-разбойников и московские прятки, лазали по стройке, плавили в костре свинец из пластин автомобильных аккумуляторов (это когда старшие пацаны брали с собой), взрывали шифер, делали штаб под старым рассохшимся столом для настольного тенниса, чудом уцелевшим во дворе у Юрки Лаврентьева. В общем, жизнь кипела, было весело. А потом Егор стал волшебником, и всё изменилось. Он-то думал, сейчас наоборот, всё станет еще интереснее, но пацаны не оценили. На волшебство реагировали недоверчиво, и эта недоверчивость распространилась на самого Егора. Он стал не одним из них, а диковинным заезжим гастролером. Бременским музыкантом, блин. А шутом работать Егор не нанимался. Иммунитет к волшебству оказался только у Кузьмина. Он просто игнорировал чудеса и по-прежнему звал Егора бросать ножички, гонять мяч в квадрат, играть в шахматы или новую игру «бизнесмен», где надо было бросать кубик, ходить по карте и скупать фирмы. Сейчас именно верный Кузьмин всё ещё стоически терпел изменения, происходящие в Егоре.

И Кузьмина Егор берёг. Последний друг был нужен. Как раз для предательства.

Начал Егор с того, что вернул Кузьмину вылеченную было ангину. Да, Кузьмин слёг с температурой под тридцать девять. Три дня не мог толком есть из-за боли в горле, пропустил важную поездку с музыкалкой и жару в последнюю неделю каникул, когда каждый уважающий себя школьник не вылезал с пляжа городского водохранилища, прогревшегося до температуры южного моря. И ничего это действие в Егоре не всколыхнуло. Похоже, ещё один этап был пройден.

Следующую возможность предоставил сам Кузьмин, сломав раковину в школьном туалете. Упёрся руками, навалился и повис, болтая ногами, как олимпиец на брусьях. Как до него висели несколько поколений мальчишек. Все годы раковина доблестно держалась, и, на счастье Егора, сдалась на Кузьмине. Сделала тихое «крак» и раскололась. Все замерли в немом ужасе.

— Всё, Медведиха тебя убьёт, — выдохнул Терентьев. Кузьмин побелел так, словно он уже умер, и любое насилие станет лишней тратой директрисиных сил.

— Не узнает, — Илюха Копейкин хлопнул Кузьмина по спине. — Не дрейфь, никто тебя не сдаст!

Приободрённый Кузьмин побрёл в класс, Егор загородил дорогу.

— Подожди! Слушай, тут такое дело…

Кузьмин наивно лупал глазами за стёклами очков. Обижать Кузьмина было, что котёнка мучить. Его даже жирный Кутюргин старался не доставать. «Тем лучше», — подумал Егор.

— Короче, мне надо кого-нибудь предать. Ты молчи, пожалуйста, когда Зинаида спрашивать будет. Я сам на тебя укажу.

Егор думал, Кузьмин будет сопротивляться, и придётся включать внушение. Но тот что-то просчитал в уме и серьёзно кивнул:

— Хорошо. Спасибо тебе!

Это было внезапно. Кузьмин продолжил:

— Меня тогда точно пожалеют. Подумают, что ты меня сдал, я предан, и не будут добивать раненого. Хорошее отвлечение внимания!

Егору было почти смешно. Это ж каким наивным человеком надо быть, чтобы даже не заподозрить подвох. Хотя, чего он удивляется? Кузьмин всё еще в своей голове дружил с прежним Егором, с которым и в разведку, и на необитаемый остров.

Смерть раковины заметили к третьему уроку. В класс ввалилась сама Медведиха, следом шмыгнула Зинаида, разом ставшая маленькой и незаметной рядом с могучим телом директрисы.

— Кто?! — проревела Медведиха.

Кажется, от низких вибраций чуть-чуть задрожали парты. Обитатели задних рядов живо представили, как наливаются кровью глаза главного кошмара школы. Передние же ряды ясно видели, что никакой крови не было — глаза полыхали холодной убийственной яростью.

— Марина Сергеевна, позвольте мне!

Зинаида почувствовала необходимость защитить жизни вверенного ей выводка и посмела втиснуться в неумолимо надвигающуюся экзекуцию с душеспасительной речью о том, что лучше признаться сейчас и взять ответственность, принять последствия и так далее. Медведиха позволила и лишь кивала в особенно проникновенных местах. Речь завершилась, и педагоги замерли в ожидании. В наступившей тишине слышно было, как противно и тяжело бьется об оконное стекло муха.

«Сидим-сидим, кто похуже, того и съедим», — Егору вспомнились слова из книжки «Сказки народов севера», и он чуть было не хихикнул, испортив всё дело.

Дальше тянуть было нельзя, Кузьмин мог не выдержать давления совести и признаться первым. Егор поднял руку.

По классу пронёсся вздох восхищения. Решили, что Егор возьмёт вину на себя.

— Луковских, ты хочешь нам что-то сказать?

Спорим, Зинаида им сейчас гордится? Воспитала такого хорошего и ответственного ученика, не убоявшегося сознаться в содеянном, и всего на третьей минуте молчания! Обычно на этот процесс уходило по пол-урока. В полной тишине Егор молвил громко и четко:

— Это Кузьмин сделал!

Любому другому на месте Егора дальше можно было смело заказывать гроб. За Кузьмина устроили бы «тёмную» и отделали так, что родная мама не узнала бы. Но сейчас Егор был самым страшным волком в лесу, что одноклассники каким-то образом чувствовали. Потому, самое неприятное, что ему грозило — это народное порицание, выражающееся в шёпотках за спиной. Пропадал хороший повод очернить себя насилием и членовредительством. С другой стороны, это могло засчитаться за самозащиту — дело вовсе не чёрное. Насилие Егор решил оставить на следующий раз, сделав его, как писал А.С., бессмысленным и беспощадным.

***

— Егор, задержись, пожалуйста, —прилетело в спину после урока.

— Штирлиц, а Вас я попрошу остаться, — процитировал Егор, подходя к учительскому столу. Зинаиду он, в общем-то, любил и сильно хамить не хотелось. Кто же потом будет по телевизору в новостях рассказывать, что была класснухой у первого в мире волшебного космонавта? А случай с Кузьминым и все следующие, которые, несомненно, будут, он из её памяти уберёт.

Зинаида молча смотрела на Егора. Может, надеялась разглядеть душу, или что там у человека внутри, кроме мяса. Пауза затягивалась.

— Ну? — поторопил Егор.

— Зачем ты это сделал?

—А что? Вы же хотели узнать? — прикинулся дурачком. Классика. Не исповедоваться же, в самом деле. Зинаида как-то сдулась, видимо поняла, что нормального разговора не получится, но учительский долг велел продолжать.

— Я хотела, чтобы Кузьмин сам признался, взял ответственность, понимаешь? А не ты…

— Настучал, да? Говорите прямо! — Егор постарался осклабиться максимально противно. Надо признать, где-то на задворках сознания бултыхалось удовольствие от всей ситуации, было забавно мучить Зинаиду этим разговором. Класснуха скривилась. Наверное, переживает вселенское разочарование в перспективном ученике, —подумал Егор.

— Я, Зинаида Григорьевна, не хотел волынку тянуть. Сами же говорили, что ваш предмет самый главный! Как бы мы готовились к диктанту, если бы пришлось пол-урока ждать, пока трус признается?

Враньё вылетело легко и непринуждённо. Кузьмин был кем угодно, только не трусом. Тем ядовитей разъедало это слово весь егоров прежний мир.

— Вы же дружили!

Егор подумал, что человека, до которого Зинаида пытается достучаться, уже нет дома и, может быть, никогда и не будет.

Муха продолжала тяжело жужжать. Прозвенел звонок на урок.

—Давайте, Зинаида Григорьевна, сэкономим время. Вы сейчас будете долго взывать к моей совести, хотя должны бы заниматься Кузьминым. Я вам напомню, что это он разрушил народное хозяйство. Буду объяснять, что как сознательный гражданин, не мог терпеть и покрывать гражданина несознательного. И так по кругу. Мы потеряем время, а я, между прочим, в столовую из-за вас опоздал.

Зинаида посмотрела с жалостью.

— Ты такой, потому что от вас папа ушёл?

Егор издал смешок. Зинаида выдала ну о-очень краткий пересказ случившегося.

— Можно сказать и так.

***

Когда мама смотрела телевизор и ругалась, что зла у нее не хватает, это было для красного словца. А вот недостаточно чёрному волшебнику Егору зла не хватало на самом деле. Уже начинался ноябрь, а дурацкая трясина всё никак не хотела покоряться.

Снова перед глазами дурацкий корявый указатель: «Болота! Добро пожаловать!» Настроение паршивое. Пейзаж безрадостный. Егор ненавидел Страну Кошмаров. Сначала он думал, что чем злее и чернее станет его сердце, тем легче будет здесь находиться. Не сработало. Было так же мерзко, уныло и странно, как и в первые посещения.

Один плюс: в Стракош было ощутимо теплее, чем в…

Как назвать и разделить два пространства? Одно — где дом, школа, город и весь мир, другое — где Страна Кошмаров, Страна Летающих Змеев и, как Егор подозревал, еще много всякой всячины. Можно было бы назвать реальность и фантазия. Но как минимум в Стракош с фантазией было туго. В основном тут были пустыри под красно-бурым предгрозовым небом, грязь и запустение. Если что-то и росло, то чахлое, кривое и бесполезное. Население было редким. Люди, или кто-то похожий на людей, встречались в основном на границах. Егор видел случайно забредших алкашей, кочующих цыган, один раз встретил трудовика из сто пятьдесят третьей школы — обошёл по большой дуге. Если двигаться вглубь, то начинала попадаться всякая несуразица типа василисков, облысевших кукол с выдавленными глазами и голодных электроприборов. Каких-то именно кошмаров Егор особо не встречал. Разве что вечно дымящую на горизонте бочку с гудроном, которую было видно из любой точки Стракош или консервную банку «ИВАСИ» размером с дачный домик, в которой влажно извивались трехметровые черви. Свинтус клялся, что один раз видел рядом с банкой громадный след сапога. Егор хотел бы глянуть на великанского рыбака, но было некогда.

Всё здешнее пространство точно не являлось сном и было вполне реально. Один раз Егора всё-таки цапнула взбесившаяся электрическая орешница и след потом держался месяц, на медосмотре в школе все долго охали. Местная грязь с трудом отстирывалась от одежды. Время почти всегда текло синхронно с… ну вот опять, как назвать? Ну, пусть будет подлунный мир. В прошлом году вместо сдачи нормативов, физрук час рассказывал про Аристотеля, пока их не обнаружила завучиха и не отвела на математику. Так вот в Древней Греции был подлунный мир — всё, что на земле, и надлунный — небеса, звёзды и так далее. Следуя данной аналогии, Егор решил, что Стракош и дальше — это залунный мир. Даже не параллельный. Стракош и Стралетзмей как бы просачивались, промокали внутрь подлунного мира. Зная куда смотреть, можно было шагнуть в такую промокашку и без труда оказаться внутри.

Выходы в Стракош можно было узнать по унынию. Например, возле ближнего универсама стоял треснутый бетонный вазон. В вазоне вечно тухла дождевая вода и плавали окурки. Если поймать вонь от вазона и шагнуть по ветру в сторону своей тени, оказываешься в приграничье. Мир вокруг чуть-чуть менялся: стекла универсама становились гораздо грязнее, где-то были выбиты и закрыты картонками. Двери покорёжены. Тротуарные плиты побиты, раскрошены, лужи облеплены мухами. Один раз Егор ради интереса зашел внутрь магазина. Места было явно меньше. Воняло кислым пивом, ацетоном и капустой. Вид продуктов шептал о почти неминуемом отравлении. Зато цены были гораздо ниже. Продавцов видно не было, но из подсобки доносились звуки, будто кто-то рубил мешок с очень гнилой картошкой.

Выходы в Страну Летающих Змеев найти было сложнее. Нужно было искать «волшебное» место. Как Егорово поле с недостроенным домом. Там должно было быть тихо и хорошо. Если смотреть внимательно и в нужном настроении, то можно было заметить, как пространство чуть-чуть меняется: растягивается или сжимается и чуть подрагивает, что ли.

Поначалу Егор недоумевал, почему большинство людей не проваливается в залунье, потом понял. В места перехода в Стракош ни один нормальный человек специально не пойдёт и, если что-то почует, попытается сбежать. А почувствовать приграничье Стралетзмей — мало, нужно знать, как шагнуть внутрь.

Лично Егору последнее время проще было шагать в Стракош.

После каждого весомого злодеяния он приходил к дурацким болотам. И каждый раз зла не хватало. Самому Егору казалось, что он уже черен, как сто угольных шахт, и в нем не осталось ничего человеческого, а потом он делал шаг и внутри что-то ломалось и накатывали сожаления. Каждый раз!

В общем, всё обстояло кисло. Сегодня не хотелось даже пробовать, и так с первого раза было видно, что дурацкая жижа только и ждет, чтобы всосать и схарчить недозлого волшебника с потрохами.

—За последний месяц, — бурчал Егор, — я поругался со всеми, с кем мог. Обидел, оскорбил, подставил, предал. Когда уже я смогу пройти?

На указателе заворочался до того дремавший василиск. Вытащил петушиную голову из-под кожистого крыла, потянулся и хрипло закаркал:

— Кишка тонка, пионерик! Тут нужно быть совсем безжалостным, привычным и чёрствым, как ржаной сухарь!

Видимо василиск счёл своё сравнение невероятно остроумным и зашелся в хриплом кудахтающем смехе, переходящем в кашель. Егор искренне пожелал ему задохнуться и сдохнуть.

— И что же мне делать конкретно? Я уже сделал все, за что не отправят в колонию для малолетних.

— Из колонии ты удерешь, как нечего делать! — василиск по-птичьему склонил голову набок и почесал змеиным хвостом глаз. — А вообще, начни мухам крылья обрывать.

Егор немножко обалдел от нелепости совета.

— Где я тебе в ноябре мух возьму?

— Ну, кошку пни.

Чтобы пройти болота зла не хватало, а вот чтоб разделаться с противной недокурицей-переящером хватит. Егор резко выбросил руку, немножко увеличив скорость за счет волшебства, схватил тварь за тощую шею.

— С тебя и начну! — он со смаком зарядил тушкой прямо в болото. Трясина слегка дрогнула, поглощая жертву, чавкнула и вновь застыла.

— Не поможет, — вздохнул Свинтус, — они тут все понарошковые.

***

Егор вышел из Стракош недалеко от своего дома. На редкость яркая луна нагло спорила с фонарями, всё вокруг отбрасывало двойные причудливые тени. Стылый воздух заморозил звуки. В такой вечер хорошо бы было бросить всё и взвиться в черную вышину к звёздам.

«…Покачаться на луне и по радуге промчаться на коне», — песенка вспомнилась и затопила тоской Егора, двор и весь город.

«Со слонёнком подружиться», — Егор смотрел на окна своей квартиры, где его больше не ждали.

«И поймать перо жар-птицы*», — это можно было сделать, если бы не отец, не мама и не дурацкая ведьма на болотах. Вот такая вот жизнь. Ты можешь почти всё, но не делаешь.

— Придётся всё-таки кого-нибудь мучить, чтобы ускорить процесс, — насилие Егор давно планировал, но постоянно откладывал под благовидными предлогами.

Свинтус топал чуть впереди, засунув лапы в крошечные кармашки.

— Кошку? — уточнил деланно безразличным тоном.

— Нет, это мерзко, — Егор поморщился, — это уже не чёрное сердце, а поносное получится.

— Гопников?

— На робингудство смахивает.

В общем-то Егор уже принял решение: простое, логичное и ужасное. Не зря он берёг последнего друга.

В телефонной будке набрал номер.

— Кузьмин, спустись, пожалуйста, дело есть.

Через три минуты выбежал весёлый улыбающийся Кузьмин в майке, трусах, батиной куртке и ботинках на босу ногу.

— Ты чего так поздно гуляешь, мама не заругает?

— Нет, она обо мне помнит только когда видит.

— Ха! Опять у тебя фантастика! — Кузьмин всегда и во все верил.

— Волшебство, — привычно поправил Егор.

Только бы не передумать!

— Хочу тебе фокус показать, — Егор подобрал ветку, — вот эта палочка — твой палец.

Кузьмин весело вытянул мизинец:

— Этот?

— Допустим. Сломаю палочку — сломается палец.

Кузьмин рассмеялся:

— Не, не пойдёт, мне завтра в музыкалку.

— Я заращу.

Кузьмин похлопал глазами.

— И что, прям не больно будет?

Егор заранее приготовился к чувству, как на американских горках, когда резко ухаешь вниз: ты летишь в бездну и никак не можешь остановить процесс, и остаётся только внутренне умереть и переждать, пока вагонетка не выровняется.

— Да почему? Скорей всего, очень больно.

Кузьмин успел еще раз хлопнуть глазами. Егор сломал ветку. Мизинец с хрустом вывернулся к тыльной стороне ладони. Кузьмин заорал. Егора прошиб пот, перед глазами замелькали красные мушки, сердце бухало где-то в ушах. Ничего не как на горках, никаких умер-замер. Кузьмин корчился на асфальте, а Егор считал удары сердца, агонизируя вместе с теперь уже бывшим другом.

— Перестань, пожалуйста! Больно! Отмени!

Сейчас! Еще хотя бы десять секунд, нет, надо больше! Шестьдесят! Нет, он не сможет. Пусть двадцать. Вообще, рассчитывал промучить минуты три, но Кузьмин выл совершенно душераздирающе. Хорошо, что сердце так быстро бьётся. Восемнадцать! Девятнадцать! Двадцать! Всё! Он соединил ветку и палец вернулся на место.

— Вот такой фокус, — по-дурацки резюмировал Егор. Кузьмин поднялся, глянул дикими глазами, как-то жалко всхлипнул и побежал к дому. Вот Егор и потратил последнего друга.

Егор не мог понять, холодно ему или нормально. Слякоть на газонах замёрзла, и он машинально ломал её носком ботинка. Хруст льда успокаивал. Вот бы заморозить весь мир, чтобы ничего не осталось и ходить хрустеть. В окнах постепенно гасили свет, оставляя Егора один на один с холодом, звёздами и этой чересчур яркой луной. Голова кружилась. Свинтус стоял рядом, но старательно отворачивался. Не одобряет. А ведь мог остановить. Но не остановил. Бесполезный. Арик куда-то убежал по своим фонарным делам. Тоже бесполезный. В ушах ещё звучал вой Кузьмина. Егор смог. Интересно, насколько было больно Кузьмину?На секунду было решился сломать палец и себе. Немножко подавил на фаланги, пытаясь представить, но дальше струсил. И с облегчением подумал, что это хорошо. Трусость — вполне чёрное чувство. Раньше бы он себе ногу отрезал ради Кузьмина, да и любого из друзей. Сейчас бы не стал. Вообще, запоздало пришла мысль, что, наверное, было необязательно так зверствовать, но да что уж теперь. Фарш невозможно провернуть назад. Главное не действие, главное — как относишься потом. Егор себя ненавидел, но это было неконструктивно. Нельзя жалеть, иначе все зря. Сколько раз он уже это себе повторил?

Он сгрёб Свинтуса, как игрушку, зашептал ему в мех:

— Я думал закончить все, свернув шею какому-нибудь голубю. А теперь и не надо уже, да? Хуже я не сделаю.

***

У подъезда Егор столкнулся с участковым, как там его, Михаилом Валерьевичем, вроде.

— О, Егор! Ты где ходишь? Мама волнуется!

Что его опять принесло? С отцом уже всё успокоилось, а этот всё продолжал ходить, как на работу. Может, кто на что нажаловался? Егор обычно старался подчищать за собой, но иногда всё же случались инциденты.

— Не волнуется, — буркнул Егор.

Участковый внимательно посмотрел на Егора.

— Не волнуется, да. А почему? Ну-ка, давай поговорим.

А вот сейчас, ага, Егор возьмёт и всё выложит. Он открыл рот, чтобы послать мента далеко и надолго, но не успел. Под свет фонаря вырулил Свинтус. Участковый открыл рот. Свинтус слегка поклонился, исполнив «наше вам с кисточкой».

Михаил Валерьевич присел на корточки и начал восторженно ощупывать игрушку.

— Это что? Это как? Он на батарейках? На радиоуправлении?

— На волшебстве, — Егору стало смешно. — Погодите, сейчас вообще закачаетесь!

Он свистнул, и из тени выступил Арик. К сожалению, в обморок участковый не грохнулся и даже не закачался, просто пялился с полминуты, потом встал, подошёл к Арику, постучал по железной морде. Арик фыркнул. Валерьич обернулся к Егору:

— Объясняй!

И Егор неожиданно для себя начал рассказывать. Прямо с начала, с щупалец. Про Короля, сердце, ведьму, болота и так далее. В любой сказке у главного героя есть мудрый наставник. Егоров наставник сбежал и где-то затихарился. Нежданная возможность с кем-то поговорить бальзамом лилась на измученное сознание. Свинтусу и Арику скоро стало скучно, они ушли на детскую площадку, где кроме разваленной песочницы сохранились вполне действующие качели. Арик взобрался на сидение и балансировал на трех лапах — одна не влезла, а Свинтус его раскачивал.

Егор рассказывал. Ему было всё равно, верят или нет. Участковый не перебивал.

—… И вот поэтому мама и не волнуется.

— Понятно…

— Серьёзно? Вам честно понятно? — Егор веселился.

— Да нет, конечно! Но что я могу сказать, если у меня на глазах игрушка и фонарь качаются на качелях?

Егор хихикнул. Впервые за долгое время ему было легко.

— Показать вам волшебство?

— Давай.

И Егор показал, если не забыв, то отложив на время все свои заботы. Как в «Старике Хоттабыче» прокатились на ковре-самолёте, всё-таки промчались по созданной радуге на коне. Жаль, луна была почти полной, на такой не покачаешься. Зато, вспомнив «Цветик-семицветик», слетали на Северный полюс. Показал Егор и Стракош со Страной Летающих Змеев.

Было около трёх ночи, когда внезапно навалилась усталость, а с ней вернулась тоска. Они снова сидели на скамейке у подъезда, луна, наконец, скрылась за дом и перестала раздражать неуместной яркостью. Валерьич затянулся какими-то вонючими папиросами.

— Это всё… вся эта сказка, почему некоторые видят, а большинство нет?

— Да все видят.

Валерьич вскинулся:

— То есть? И в правительстве знают?

— Понятия не имею, — Егор выговорился и продолжать беседу дальше не имело смысла. Но и топать домой, спать и приближать тем самым завтрашний день не хотелось. Интересно, придет ли Кузьмин в школу после сегодняшнего?

— Но я никогда раньше не видел и не слышал ничего подобного!

— Ой ли? И про бермудский треугольник не слышали?

— Он что, взаправду?

— Не знаю, не проверял.

— Почему?

— Некогда мне было, Михаил Валерьевич! — рявкнул Егор. Зря он опять про Кузьмина вспомнил, теперь снова было, как пел Высоцкий, «бермуторно на сердце и бермутно на душе». — Вы просто не обращаете внимания, и никто не обращает.

Валерьич затянулся и задумался, через некоторое время спросил:

— И много вас таких, волшебников, получается? Вот эти всякие гадалки, экстрасенсы настоящие?

— Ну, кто-то есть, наверное. Но скорей всего нет. Были б настоящими, не занимались ерундой.

Участковый не слушал.

— Нам бы таких в отделение, это же насколько легче бы стало! Да что в отделение, в правительство! Мы б, может…— он не договорил, бросил окурок в жухлую траву, посмотрел с минуту, выругался, подобрал и отправил в урну. — Что уж теперь! Ну, а ты! Ты-то есть, вот, стоишь. Ты же можешь столько!

— Алё! Вы не слушали? — Егор подавил желание постучать милиционеру по лбу. — Чёрное сердце! О, я могу, только вы не обрадуетесь!

Участковый моргнул и уставился на Егора, только сейчас, видимо, осознавая, что у волшебства две стороны. Ладно, ради такой физиономии стоило поговорить. Похоже, Валерьич был не плохим человеком, на его месте Егор бы себя сейчас пристрелил. Он представил, как герой-милиционер с перекатом уходит в сторону, выхватывает пистолет. Бах-бах! И спасает мир от злого волшебника Егора. Интересно, участковые носят табельное оружие?

Повисло молчание. Видимо, пистолета у участкового не было.

— Теперь я тоже всё забуду? — наконец выдал Валерьич.

— Зачем? Вас-то мне не надо беречь. Идите, делайте что хотите. Можно, например, рассказать начальству и встретить Новый Год в дурдоме.

— Как Иван Бездомный?

—Кто? А, я ж читал. Ну, да.

— Нет уж, спасибо.

— Да пожалуйста. Я пойду, завтра в школу, — Егор направился домой, оставив ошарашенного милиционера мёрзнуть в этой странной ноябрьской ночи.

***

Лифт снова не работал. Пока поднимались, Свинтус дернул Егора за штанину.

— Что опять? — хотелось даже не спать, а «упасть на дно колодца и там пропасть на дне колодца, как в Бермудах навсегда». Егор мельком подумал, что Высоцкий явно что-то знал.

— Скоро ты настолько зачернеешь, что забудешь, зачем всё это и никого не спасёшь. Свинтусу было явно тяжело одновременно карабкаться по ступеням и говорить, но Егор не собирался облегчать ему жизнь.

— А ты на что?

— Так у меня право вето, я могу тебе что-нибудь запретить, но не…— Свинтус был вынужден остановиться и перевести дыхание, —… сподвигнуть на действия.

Интересно, если у Свинтуса сбивается дыхание, значит, он дышит. Если он дышит, то чем? Синтепоном? Может, вскрыть и посмотреть?

— И что мне делать?

— Заведи книжечку и запиши всё, что надо, пока помнишь.

— Лень.

— Потому что уже начинается! Не запишешь и всё будет зря!

Опять это «всё зря»! Страшное заклинание.

— Хорошо, надиктуешь мне завтра.

— Обещаешь? Слово ты обязан держать по нашему договору!

— Серьёзно? — спорить не хотелось. — Ладно, обещаю.

___________________________________________________________________________

* отдашь мне то, чего в своём царстве не знаешь — слова подводного царя Чудо‑Юдо из фильма Александра Роу «Варвара‑краса, длинная коса» 1969

* …Покачаться на луне и по радуге промчаться на коне, Со слонёнком подружиться, И поймать перо жар-птицы — слова из песни из передачи «Спокойной ноши, малыши», автор слов Зоя Петрова, композитор Аркадий Островский

Болота

Следующие четыре года прошли скучно. По-другому не описать. Опытным путём Егор выяснил, что все мало-мальски интересные занятия, к которым он привык, отдаляли от цели, от чернения сердца. Хуже всего давалось общение с нормальными людьми: вместе с интересом просыпалось человеколюбие, а там уж и до сожалений рукой подать. Одно время Егор приноровился вредить собеседнику - подставлял, унижал, сеял тревогу, насылал невезение.

В целом, схема работала, но не долго, потому что интересные люди быстро кончились. Ещё и Свинтус лез под руку со своим вето — он был против серьёзного вреда здоровью или будущему людей.

Стирание памяти помогало лишь пару раз, дальше жертвы начинали что-то подозревать, чувствовать на уровне подсознания. Никакой душевности больше не получалось.

А потом Егор разучился нравиться всем пригодным для общения людям. Перестал чувствовать, что и как надо говорить, чтобы завязать беседу. Мог что-нибудь ляпнуть и вот уже человек пялится на него с ужасом или отвращением.

Самое унылое было в том, что «новый» Егор начал привлекать людей, к которым раньше не подошел бы на пушечный выстрел. Он бы и сейчас не подошёл, потому что в основном они были тупыми или чеканутыми, но уроды буквально лезли изо всех щелей, подворотен и прочих мутных мест. Все злобные шизики, алкаши, гопнички с близлежащих районов считали своим долгом засвидетельствовать уважение, норовили пожать руку или просто прикоснуться к одежде. Егор себя чувствовал каким-то Тано Каридди или доном Корлеоне.

А еще новоявленному злому волшебнику несли дары. После того, как какая-то крашеная тётка без зубов всучила заботливо укутанную грязным полотенцем «запеканку» — кусок мяса с опарышами, он начал сжигать все подношения метра за два от себя.

Кроме живых прихвостней появились понарошковые. Странные создания из Стракош свободно переходили в подлунный мир и таскались за Егором. С этими было проще и легче. Во-первых, они не воняли. Егор им запретил. От некоторых всё же немного тянуло уксусом, ацетоном и толуолом, но по сравнению с тем, чем воняло от живых, было терпимо. Во-вторых, по интеллекту они чуть-чуть превосходили среднего человеческого прихвостня, даже были по-своему полезны - могли носить тяжести и выполнять мелкие поручения. В-третьих, понарошковые были мультяшными и какими-то детскими. Смотреть на них точно было приятнее. Свинтус предположил, что это детские кошмары Егора. Еще с садика. Может и так, уж очень один походил на колдуна из мультика про Халифа Аиста. Но общения, конечно, с ними не выходило.

Единственным, с кем Егор мог ещё нормально поговорить, был участковый, но скоро базарить с мусором стало западло.

С культурными развлечениями тоже всё было плохо.

Любой сюжет в книге, кино и театре был о том, как добро побеждает зло. Потреблять такое было неуютно. Егор поневоле задумывался, а успеет ли обратно отмыться, до того момента, как его ухайдокают герои со светлой стороны? Такие мысли вызывали сожаления, а с сожалениями по болотам не пройти. Егор бы уже давно отказался от идеи вообще туда соваться, но мёртвой хваткой держала записная книжка, в которой были прописаны цели. Себе на беду Егор составил заклинание обещания так, что теперь никак не мог выкрутиться, не вернув отцу сердце.

Когда появились кассеты с ужастиками, Егор было обрадовался: страшно, кроваво, часто зло побеждает. Можно чернить сердце, не подпадая самому под уголовный кодекс (Свинтус настойчиво ветировал нарушение некоторых статей). Но после просмотра образы из фильмов проявлялись в Стракош и создавали ненужные проблемы. Одно дело, когда тебя, взрослого человека пытается пугать чёрная простыня, гроб на колёсиках или огромная банка ИВАСИ. Тут только похихикать и идти дальше. Другое дело, посмотришь про кладбище домашних животных, и вот уже ходишь по Стракош, зажав нос от вони тухлятины и отпинываешься от злобных мертвых кошечек. Совсем плохо получилось, когда Егор посмотрел про клоуна из канализации. Месяц Страна Кошмаров была залита кровищей, кровь лилась даже дома в подлунном мире из стока кухонной мойки. Мама дико ругалась, а Егор изгваздал в этой крови нормальный спортивный костюм и не смог вывести пятна никаким волшебством. Больше Егор ужастики не смотрел.

Некоторое спасение от скуки давали игры. Сначала на Спектруме Егор самозабвенно бегал за мелкого гадёныша, устраивая пакости. Чтобы пройти, надо было буквально заполнить плохометр до ста процентов. Игра идеально ложилась в систему Егоровой жизни. Позже, когда появился нормальный компьютер, любимой стала стратегия про Орион, где можно было играть за злобных инопланетян и побеждать.

Еще была музыка. В тексты на английском можно было вообще не вслушиваться, играет себе и играет. На русском морализаторства тоже особо не встречалось. Отвлеченные образы про алюминиевые огурцы, небесных цариц и всякие бриллиантовые дороги. Главное почаще менять кассеты, ни на чем не зацикливаясь.

Школу Егор не бросил тоже из-за скуки. Алгебра и геометрия продолжали хоть как-то увлекать. На остальные уроки он ходил по инерции.

Так же по инерции ходил с компаниями недоделков по впискам, гаражам, подвалам и подъездам. Ничего хорошего там не было, так и нельзя было хорошее-то. В какой-то момент Егор перестал обращать внимание, где и с кем находится, лишь бы не сильно грязно. Грязь он по-прежнему ненавидел.

С каждым годом Стракош просачивалась в подлунный мир всё больше и больше, уже не надо было искать переход, шагай с любого места. Сначала Егор думал, что дело в нём, но, похоже, просто время такое настало.

***

В конце февраля девяносто шестого года Егор проснулся с яростным желанием найти, наконец, Короля Кошмаров и вытрясти из него либо ответы, либо душу. Приказал понарошковым прихвостням искать с утроенной силой, а сам отправился в школу. До школы не дошёл, застрял за разрушенными теплицами, где собирался школьный бомонд, пьяный от страстной жажды саморазрушения. Застрял Егор потому, что на единственном клочке суши, не затронутом февральской слякотью, лежал Лаврентьев, как князь Болконский, устремив глаза в небо Аустерлица. Рядом, вместо пуль и осколков пушечных ядер валялся шприц. Раненько начал, однако. Как говорил Лёлик, в «Бриллиантовой руке», шампанское по утрам пьют либо аристократы, либо дегенераты. Егор мог бы пройти прямо по аристократу Лаврентьеву, но было противно. В наушниках, надежно защищавших от мерзостей окружающего мира, звучал «Наутилус»: «Воздух выдержит только тех, только тех, кто верит в себя*». В себя Егор верил. Он осторожно поставил ногу на воздух, как на февральский наст. Раньше они с Кузьминым часто соревновались, кто дальше пройдёт, не провалившись. Секрет был в умении плавно переносить вес. Егор умел. Поставил вторую ногу чуть повыше. Вот так он и пройдет, минуя и слякоть, и Лаврентьева. Кто-то толкнул в плечо. Егор потерял равновесие и провалился на грешную землю. Кто посмел? Краев с заплывшими глазами и дебильным лицом совал Егору под нос вонючий пакет. Голос Бутусова, к счастью, заглушал слова, но и так понятно. Угостить отравой желает, щедрый какой! Егор оттолкнул руку Краева. Краев не отставал.

Умиляло, как люди, убивающие себя какой-нибудь дрянью, от всей души стремятся прихватить с собой как можно больше народа.

Чтобы отвязался, Егор жестами показал, мол, лучше сигу дай. Тоже медленная смерть, спасибо дяде Христофору, но сига из пачки явно чище, чем непонятный замызганный кулёк из потных рук. Краев жестов не понял, продолжал мычать и тыкать пакетом. Пришлось вытащить наушники и рявкнуть:

— Сигу давай!

Рожа Краева просветлела, и он начал рыться в карманах. Если достанет что-нибудь дешевле импортных, то Егор заставит сожрать всю пачку и запить не позволит.

— Луковских!

Зачем он вынул наушник? У стены зашевелилось тело в облезлой шубке из меха того самого мексиканского тушкана и колготках в сетку. Замёрзшие коленки алели как две помидорины, но тело было насквозь проспиртовано и не чувствовало холода.

— Луковских, возьми меня в сказку!

— Ты, Петрова, уже там.

Другие тела вокруг, кто был в сознании, с готовностью заржали, зашевелились, как полипы на дне морском. С неблагополучным звоном покатились бутылки, истончая до прозрачности границы со Страной Кошмаров.

Егор поморщился. Как же хотелось залить тут все и всех дустом, а потом поджечь к едрене фене! Но, увы, никаких добрых дел, пока не разделается с ведьмой. Хотя, если спалить живьём, это будет не очень доброе дело. Наверное.

Он уже смутно понимал, что хорошо и нельзя, что плохо и можно, а что плохо и нельзя. Для этого нужен был Свинтус, ставший таким нудным, что Егор предпочитал ничего не делать, лишь бы не видеть эту осуждающую унылую фланелевую морду.

— Эй, Луковских, а это разве не ты передознулся во вторник?

Это тело Егор даже не помнил. Из параллельного класса, наверное. Никаких добрых дел, никакого дуста, так и быть, пусть живёт. Буркнул:

— Я.

У девки голос был пронзительный и мерзкий:

— А чего тогда живой?

— А я и не живой.

На самом деле, живой он или нет, Егор тоже не очень различал. Кто знает, увезла его тогда скорая живым или мёртвым? Егор очухался ещё по пути в больничку и вылез, пока машина стояла на светофоре. Если сердце ещё билось, то, поди, ехали б с мигалкой. С другой стороны, может, сирена сломалась. По реакции врачей было непонятно, никто не крестился, не охал, только проводили усталыми взглядами.

Егор часто перебарщивал — самому было лень отмерять, а другие всё пытались подкинуть побольше, угостить. А вот скорую вызвали только раз. И то, это была Полинка с пятого этажа, их мамы дружили. Свинтус не так давно запретил даже смотреть в её сторону. Дальновидно, получается. Союзников надо беречь. Остальные-то разбежались, как жареным запахло.

Вообще, случаев, когда он мог помереть было предостаточно. Однажды дура Петрова вогнала Егору воздух в вену. Егор слышал, что это вредно. Ещё при разборках между их и соседним районом кто-то всадил в Егора шило, что тоже вряд ли укрепило здоровье. Ну и ещё по мелочи случалось.

Так как в планах было вернуться к нормальной жизни, Егор надеялся, что все-таки он, если не живой, то хотя бы не мёртвый. Правда, чем дальше, тем меньше хотелось возвращаться. Зачем? Чтобы в институт поступить? А дальше что? Одноклассники из тех, кто ещё общался с Егором, мечтали стать братками и купить бэху. На хрена Егору бэха?

Егор бы хотел поселиться там, где солнечно, чисто и нормальная еда. Делать, наконец, что-нибудь интересное, не боясь отбелить сердце.

От высоких мыслей отвлёк прихвостень, похожий на свинорусалку, умостившую свой жирненький хвост на детский трёхколёсный велосипед. Теорию возникновения понарошковых из детских кошмаров подтверждало то, что в садике Егор действительно боялся и русалок, и свиней. Добрая бабушка как-то подробно рассказала, как русалки могут защекотать и утащить под воду. Оказаться под водой Егор не страшился, плавал хорошо и даже мог с открытыми глазами, а вот со щекоткой был ужасный опыт. В их группе была громадная Ксюха Старостина, выше всех на голову, которая ловила щуплых однокашников и щекотала так, что жертва до изнеможения смеялась, плакала и визжала самым позорным образом. После бабушкиных рассказов Егор понял, что если от сраной Ксеньки спастись не мог, то с русалками будет совсем хана. А свиней Егор долго боялся после того, как двоюродный брат вслух читал «Кому на Руси жить хорошо», и там свиньи съели ребёнка. Сейчас Егора за штанину дёргало явное воплощение обоих кошмаров, но выглядело при этом даже симпатично. Хорошо быть взрослым!

—Хозяин, мы нашли его! Мы нашли Короля Кошмаров!

— И где он?

— Так сбежал! — свинорусалка смотрела с некоторой укоризной, не одобряя недогадливости хозяина. — У него-то ноги длинные, а у нас короткие!

— Бесполезные! — Егор со всей дури пнул прихвостня. Тот с влажным звуком влепился в харю Краеву. Ну, и то прок.

***

Раздражённый Егор шёл по бульвару. Падал мокрый снег. В наушниках: «Струился сладкий газ» *.Вместо газа пахло весной и собачьим дерьмом. Когда снова можно будет делать добрые дела, он изведёт всех собак и их тупых владельцев. Пусть сдохнут в муках. А пока он все равно найдёт этого козлину — Короля Кошмаров, как бы тот ни прятался. Чисто из принципа.

— Егор, ты чего без шапки?

Кто это? Не получилось сразу вынырнуть из своих мыслей. А, кажется, мама. Егор порылся в кармане, достал заветную записную книжечку, открыл на букве «М». Так, «мама» — любить, защищать, дарить подарки, при встрече спросить «как дела?».

— Как дела, мам?

Женщина смущенно заулыбалась, покрепче схватила под руку идущего рядом мужика.

— А мы вот гуляем с…— она запнулась. — С дядей Мишей.

— Молодцы, — Егор затянулся краевской сигой и шагнул в Стракош.

***

Как ни была велика нелюбовь Егора к Стракош, а бывать тут приходилось довольно часто. Для обеспечения хоть какого-нибудь комфорта пришлось обустроить нечто вроде базы с минимальными удобствами. Под это дело была облюбована большая скала.

Во-первых, с верхотуры открывался почти неплохой вид. Половину обзора занимало красноватое небо, по которому грозно ползали желтые, бурые и ржавые облака. Часто Егор развлекал себя, придумывая сравнения, как на уроке литературы при описании картин. Из самых поэтичных были «над тёмной равниной раскинулось небо, словно выложенное мозаикой из яшмы, гранита и мохового агата» и «над темной равниной раскинулось небо, цвета октябрьской листвы», из прозаичных были «небо цвета ржавого радиатора» и «цвета прыщавого лица Ленки Охоткиной». Вообще, то, что было у Ленки, лицом назвать было сложно, но Егор старался думать литературно, потому суровой правдой приходилось жертвовать. Одним из первых добрых дел, после победы над ведьмой, станет правка всех уродов, до кого он сможет дотянутся. И, пожалуй, запретит сморкаться в руку. Нет, лучше он не будет ничего запрещать, просто те, кто будет так делать, лишатся носа, рук и других частей тела. И пусть вместо соплей на асфальт брызжет кровь. И пусть она будет разноцветной, как радуга. Чтобы красиво. Сейчас Егор недоумевал, почему не поправил мир, пока была такая возможность. Наверное, потому, что маленький был и тупой.

Вторым пунктом шла безопасность. Скалу легче оградить от ненужных элементов, типа тех же червей, изредка забредающих шизиков, кукол и прочего. Вопрос защиты Егор решил изящно и радикально: просто заставил прихвостней стесать все неровности и отполировать камни у подножия до зеркального блеска и для верности промазать солидолом, стыренном в большом количестве в трамвайном парке. Всякая шелупонь натурально скатывалась, даже та, что была с присосками. Летающих и просто крупных вторженцев било молнией. Простенько и со вкусом. Сам Егор передвигался на Арике, и тот легко запрыгивал на нужную высоту.

В-третьих, наверху воздух был полегче и почище. Душный туман, кислотные дожди и чад от вечной бочки с гудроном не достигали Егорова трона. Да, трон пришлось сделать. Не от мании величия, а из практических соображений. Надо ж было где-то сидеть. Если строительные и технические материалы в Стракош себя вели нормально, то готовые изделия начинали моментально портиться. Сколько кресел Егор ни притаскивал, благо Арик вырос и стал весьма грузоподъёмным, все уже через неделю приходили в негодность: появлялась плесень, сальные пятна, вылезали пружины, начинал чувствоваться навязчивый запах кошек. Пришлось лепить трон из местной грязи, высушивать, полировать. Грязную работу выполняли прихвостни, украшения в виде всяких выростов и зубов лепил сам Егор, получилось уродливо-красиво, в соответствии со статусом.

Отхожее место Егор себе тоже обустроил, а то сидеть со спущенными штанами в чахлых кустах, отбиваясь от какой-нибудь злобной кофемолки было совсем «нэ конвьян па», как говорила француженка в школе, неподобающе, то есть.Помог опыт копания сортира с дедом на даче. Егор, конечно, сам не копал, а только руководил.

Пришлось так же сварганить и умывальник. Оглядывая обожженный в волшебном огне набор сантехники, Свинтус резюмировал:

— ФирмА! Финская сантехника Аккала-Каккала*!

Свинтус тоже иногда сыпал цитатами.

Чистой воды в Стракош не было. Приходилось таскать из дома алюминиевую канистру, в которую Егор напихал серебряных ложек, цепочек и монеток — так вода могла не тухнуть хотя бы пару дней.

А еще на скале был установлен громоотвод, точнее устройство по сбору электричества из воздуха. Тут Егор даже не стал заморачиваться с физикой и механикой. Устройство было совершенно волшебным. Разве что длинный кусок толстой медной проволоки был из подлунного мира. Электричество копилось в небольшом бассейне и нужно было для последующего сражения с ведьмой.

Чтобы творить волшебство много ума не надо, нужна непрошибаемая уверенность, что получится, и богатая фантазия. Уверенность Егора зиждилась на том, что за всё время не случалось ни одной осечки. Если правильно придумать, то точно получится. А вот с фантазией и визуализацией было хуже. Он мог просто сказать: «Ведьма, умри!». И раньше, когда он был маленьким, это бы сработало. Но сейчас в голову лезли уточняющие мысли: «а как?», «а почему?». Например, обычный человек может умереть от остановки сердца. А ведьма? Если умрёт, её это остановит? Умрёт сразу или успеет чем-нибудь шмальнуть в Егора? А внутри у неё обычное сердце, то есть мышечный мешок, или такое, как она вытащила из отца? И вообще, ведьма человек или что?

Чем еще можно было сразить ведьму? Оружие Егор отмел сразу, он не умел ни фехтовать (бой с палками против крапивы не считается), ни стрелять. К тому же, оружие, как конечный продукт, здесь скорее всего моментально откажет и хорошо, если не взбесится.

А вот электричество — вещь надёжная, понятная, крайне болезненная, а главное, чуждая Стране Кошмаров. Да, здесь всегда было предгрозовое небо, но самой грозы никогда не бывало. Гроза — это молнии, а значит, свет. Грозы ходили по границе между Страной Кошмаров и Страной Летающих Змеев и очищали, превращали в пепел, смывали всякую зазевавшуюся погань с лица залунной земли. Из этих гроз Егор и подтягивал электричество, которого, к счастью, не боялся. Да, он стал злым, но оставался светлым. Свет был его любимым инструментом.

***

Егор решил больше не возвращаться в подлунный мир, надоело. Еду и всё необходимое доставят прихвостни. Он шагнул прямо на базу и развалился на троне, собираясь коротать время за тетрисом. Вокруг трона привычно завернулся Арик. Его работа была скользить прожектором по территории, чтобы даже мысли ни у кого не возникало нарушить покой Великого и Ужасного. (Можно будет, кстати, построить себе изумрудный город, а лучше сапфировый и аметистовый, но потом, после ведьмы.)

— Хозяин, выключи свет! — донеслось откуда-то снизу. Егор махнул рукой, Арик отвернулся, направив луч в другую сторону. Там сразу что-то издало недовольный звук и прыснуло в темноту. К подножию скалы выбрался прихвостень, на этот раз похожий на помесь червяка и летучей мыши. Егор в очередной раз подивился своей детской фантазии. Свинтус сбросил прихвостню верёвочную лестницу.

—Хозяин, мы его вещь принесли!

Червемыш гордо протянул яркий неоново-жёлтый теннисный мячик.

— Точно его?

Червемыш обиделся:

— Запах-то евойный, не чуешь, что ли? Из квартиры взяли.

С вещами злое обращение не прокатывало, и Егор прошептал мячику как можно более ласково:

— Ну-ка, малой, покажи нам, где твой хозяин.

Мячик весело запрыгал и покатился.

—Погоди! — Свинтус преградил путь. — Скоро всё закончится, и наш договор тоже. Ты обещал отправить меня в Страну Летающих Змеев.

—Угу, у меня записано на букву «о».

Как же хотелось пристукнуть мелкую помеху. Вечно вылезет, когда не надо. Сейчас мячик упрыгает, и ищи ветра в поле.

— Мне нужно большое и сильное тело!

Егор удивлённо глянул на игрушку:

— Это входит в соглашение?

— Да! Ты же дал тела остальным. «Хорошо относиться к союзникам», помнишь?

Егор глянул на мячик, тот нетерпеливо подпрыгивал, но не убегал. Ждал.

— Убедил. — Егор дунул-плюнул, покрутил рукой, собирая волшебство и направил Свинтусу. Свинтуса подхватило, закружило в вихре серебряных и золотых искр, и, как полагается, ударило оземь. Поднялся Свинус добрым молодцем. Ну почти. Получилась бело-серая лисица на задних лапах чуть ниже самого Егора. Уши так и остались огромными, как у фенека, но морда вышла более вытянутой, с длинной пастью, оснащенной нехилыми зубами. Пришитые мамой волосы превратились в копну длинной шерсти. Образ довершали рыцарские доспехи с иллюстраций из книги «Смерть Артура», которая теперь сиротливо пылилась в брошенной Егоровой комнате. Свинтус оглядел новое тело, пару раз присел, подпрыгнул, с восторгом посмотрел на передние лапы:

— С пальцами хорошо, удобно! Ещё бы меч какой-нибудь.

Егор насторожился, но постарался не подавать виду. Делано беззаботном тоном спросил:

— Зачем? Уж не по мою ли чёрную душу, случайно?

Сам Егор не мог избавиться от Свинтуса. Любое воздействие возвращалось сторицей. Так однажды, когда он пытался поджарить надоедливую игрушку электрическим разрядом, Егора самого шарахнуло молнией. Может, из-за договора, а может, потому что Свинтус был абсолютно хорошим, а Егор перешёл в разряд злодеев. Вот после того случая Егор узнал, как больно действует на волшебников удар молнией.

Свинтус мрачно зыркнул исподлобья:

— По себе-то не суди.

Егору оставалось многозначительно хмыкнуть. Направляясь к весело подпрыгивавшему мячику, краем уха услышал ворчание Свинтуса:

— Мне ещё тебя защищать до самого конца.

Интересно, до конца чего? Егора или дела? А то победит он ведьму, вернёт отца, ляжет спать, тут и загрызёт его милый Свинтус новыми зубами.

***

Мячик прыгал впереди, следом шлёпал Арик, на котором восседали Егор и Свинтус. К Арику грязь тоже не прилипала, именно поэтому он стал незаменимым средством передвижения в Стракош, хотя ездить на нём было еще той задачей.

Тело живого металлического фонаря состояло из сегментов, и когда зверь двигался, то весь непрерывно колыхался. Взрослый фонарь Короля Кошмаров бегал быстро и изящно, его можно было сравнить, например, с куницей. Маленьким Егор часто ходил в зоопарк и был очарован этими зверями. Арик же больше походил на котёнка с нарушением координации. Когда он только дорос до приличных размеров, и Егор первый раз взгромоздился ему на спину, то быстро понял, что верховая езда на фонаре — удовольствие ниже среднего. Арик двигал лапами как попало в рваном ритме. При движении кидало то вверх, то вниз, то вбок совершенно непредсказуемо. Вдобавок Арик предпочитал перепрыгивать любые, даже незначительные препятствия. Ощущение было, что катишься в железной садовой тачке с горы по ухабам. Егор тогда проехал всего три метра и навернулся в крапиву, ещё и пребольно прищемив ляжку между пластинами фонарной спины. Впоследствии удалось приучить Арика шагать иноходью, одновременно ставя на землю задние и передние лапы. Выглядело не очень, но хотя бы зубы не падали в желудок. Сколько Егор ни бился, а повысить комфортабельность никак не удавалось. Пробовал прилаживать седло для пони, на котором катали детей в передвижном зоопарке, сидение от велосипеда, мопеда и даже от «Оки» — ничего не помогало. Было тряско и ещё тупо. Егор начал понимать, почему Король Кошмаров ездил на своём звере исключительно стоя. Но стоя у Егора получалось еще хуже, к тому же падать было дальше. Наконец, Егор смог сообразить заклинание воздушной подушки, которая выравнивала и компенсировала тряску, не давая заднице соприкасаться с железной спиной фонаря, а алкаш дядя Юра приварил Арику подножки­-стремена и скобу, за которую можно было держаться, как за луку седла.

Обретшему тело Свинтусу вместо привычного места в рюкзаке пришлось моститься за Егором. Естественно безо всякого седла и амортизации — злой волшебник злобно позлорадствовал. Мелочь, а приятно.

За Ариком с Егором и Свинтусом гуськом топали прихвостни. Получился неплохой караван. Мячик был ярким и жёлтым, как солнышко. Егор не выдержал и запел:

— Иди за солнцем следом, Хоть этот путь неведом, Иди, мой друг, всегда иди Дорогою добра.*

На последних словах он расхохотался, но песня не затихла — прихвостни подхватили и продолжили стройными голосами куплет. Выходила полная фантасмагория, если Егор правильно употреблял это слово.

***

Долго ли, коротко ли ехал Егор с союзниками да приспешниками за мячиком, а в конце концов доехал.

Под багряными небесами высился мрачный средневековый замок. Стяги развевались на высоких башнях. Массивные стены нависали над путниками, зубчатые башни щерились узкими прорезями бойниц — в общем, перед глазами предстало всё то, что входит в обязательный набор описаний замков.

Но стоило подойти поближе, как величественный чертог Короля Кошмаров превратился в недостроенные декорации: три фанерные стены, размалёванные под камни, плоские башенки с картонными флажками и сцена, изображающая парадную залу.

Егор приказал всем ждать, а сам пошёл разбираться.

Король Кошмаров сидел у правой кулисы спиной к зрителю и грел руки возле нарисованного камина с нарисованным огнём. Кресло у него, как с некоторой ревностью отметил Егор, было красивее Егорова трона. Хотя то, что издалека выглядело как резьба с позолотой, оказалось смятыми в жгуты газетами, загнутыми в узоры, приклеенными и покрашенными желтой гуашью.

— Тук-тук, Валентин Сергеевич, это я, почтальон Печкин. Точнее, мальчик Егорка. Пришёл узнать, не нашёл ли ты способ помочь моему отцу?

Король не обернулся, но тихо проговорил:

— Нет, Егор.

— Так я и думал. А ты почему, кстати, от меня бегаешь? Ой, вспомнил, ты говорил, что с такими волшебниками лучше не встречаться!

Король смотрел на пламя, а от Егора старательно отворачивался. И молчал. Егор закипал. Как ругаться с человеком, который не отвечает? Оставалось толкать монолог, словно опереточному злодею.

— А я чего на самом деле пришёл-то! — Егор всплеснул руками. Король, конечно, не увидел и не оценил, но обстановка настраивала на некоторую театральность.

— Как именно мне достать из ведьмы сердце? У неё клешня какая-то была. Мне такую же надо? Не буду же я в неё голой рукой лезть, там ребра.

Егор передвигался по сцене, временами обращая лицо к зрительному залу, которого не было — Свинтус с Ариком и прихвостнями остались с другой стороны «замка».

— Или ножом надо тыкать? У меня есть кухонный.

Король молчал, нарисованный огонь потрескивал и бросал редкие искры.

— А если я её вскрою ножом, я точно нужное сердце достану? — сейчас Егор вышагивал вдоль длинного грубо сколоченного стола, на котором были расставлены кубки из папье-маше, крашенные под металл, и блюда с пенопластовыми овощами. Стол был покрыт пылью, и Егор нарисовал на ней сердечко. — Будет именно волшебное сердце, а не кусок мяса? Как это вообще происходит? Зря я биологию учил, теперь с фантазией проблема.

Король наконец-то соизволил ответить:

—Я не знаю, Егор, прости.

Егор вскипел.

— Какой же ты бесполезный!

Король тихонько покачивался взад-вперёд, по-прежнему не отрывая взгляд от камина. За нарисованными окнами с красивыми витражами собирались кошмары, похожие на черных металлических комаров-переростков. Они переступали тонкими суставчатыми лапами, точили стальные жала, бросали голодные взгляды.

Время тратилось нерационально и бездарно. Уже давно Егору не нужно было никакой помощи от этого недочеловека. Хотелось просто душу отвести, но даже для этого Король не годился.

— Что будет, когда твои кошмары доберутся до тебя?

— Стараюсь об этом не думать.

— Если ты умрёшь здесь, то очнёшься там, в подлунном мире?

Король помотал головой:

— Я не знаю, не уверен.

В руку Егора так удачно, почти случайно скользнула рукоятка отнюдь не бутафорского меча Короля Кошмаров.

— Давай проверим.

Король, наконец, обернулся. Егор махнул мечом и снёс Королю голову.

Тело рухнуло под ноги. Срез был аккуратный, как на колбасе, с торчащей, как в мультике, белой косточкой. Сиротливо звякнула корона — голова укатилась в сторону левой кулисы. Крови не было.

Подумав, Егор подошёл к нарисованному огню. Как Буратино, ткнул в него пальцем. За холстом не было дверцы в волшебную страну, была пустая больничная палата.

Егор сошёл со сцены.

Со смертью хозяина сооружение тут же начало разрушаться, повинуясь одному из законов сказки. Земля причмокивая поглощала фанерный замок.

***

Отряд ждал, где и было велено. Встретившись глазами со Свинтусом, Егор счёл нужным пояснить:

— Он мне надоел.

Свинтус ничего не ответил. Да что ж сегодня все молчат-то?

— Кстати, где его фонарный зверь? Пригодился бы.

Свинтус указал лапой. На земле лежал армейский карманный фонарик П-2. Рядом, притушив свет, сидел Арик и тихонько скрипел, издавая звуки, похожие на плач.

— Да, не подумал, — Егор подобрал фонарь, похлопал Арика по железной морде. — А ведь мог и ты расколдоваться, создатель-то того. Да, видимо, ты ко мне больше привязан. Видишь, тебе выгодно, чтобы я подольше жил-был.

Арик фыркнул светом, а Свинтус закатил глаза. Выделываются. Егор же считал, что у союзников должно быть чёткое понимание, зачем он, Егор, им нужен. Тогда и мыслей вредных не возникнет. Так-то у Арика были о-го-го какие металлические челюсти. Расстроится зверь из-за потери создателя — раз, и нету злого волшебника.

За спиной земля почти доела замок.

— Кстати, Свинтус, ты, кажется, хотел меч. Успевай, — Егор решил еще на всякий случай показать себя заботливым и доверяющим хозяином. Ну и был небольшой шанс, что замок успеет окончательно погрузиться в грязь вместе с лисом.

Свинтус метнулся к тонущему зданию. Между крышей и землёй еще оставалась щель, в которую он и успел протиснулся. Егор с интересом наблюдал, не зная за какой исход болеть. Утопший Свинтус больше не будет надоедать. Выживший, еще и с мечом — неплохая боевая единица, вдруг с ведьмой нужна будет помощь. Прошла минута, две. Щель закрылась. Ну и ладно. Егор уже собрался уходить, как землю прошиб столб света, во все стороны разлетелись комки грязи, и миру явился Свинтус, целый, невредимый и с огромным мечом Короля Кошмаров.

— С удовольствием погляжу, как ты эту орясину таскать будешь, — осклабился Егор.

— Пф!

Свинтус крутанул лапой, явно копируя Егора в моменте, когда тот увеличивал самого Свинтуса, только в другую сторону. Меч послушно уменьшился до размера перочинного ножика. Ну отлично. Похоже, Егор изобрёл универсальное волшебство, и теперь им может пользоваться кто ни попадя. Добрым делом попахивает.

— С тебя лям.

— За что?

— За аренду жестового заклинания.

Свинтус неодобрительно посмотрел и перевёл тему:

— Кто теперь вместо Короля будет сражаться с кошмарами?

— С какими? Своих я в узде держу, а его… Нет Короля — нет и его кошмаров.

***

До болот добрались за двадцать минут. Свинтус пнул ближайшую кочку.

— Идёшь?

В этот раз что-то изменилось. Егор прямо чувствовал, что теперь зла хватает. Даже странно, что он так долго телепался с этим куском жижи. Егор фыркнул:

— Вот ещё я по болотам ходить буду.

Столько раз бывал на этом самом месте, а решение пришло только сейчас. Он достал зажигалку, заставил пламя держаться и не гаснуть, бережно приманил огонёк на палец.

— А лисички взяли спички. К морю синему пошли, — швырнул огонёк в трясину. — Море синее зажгли! ***

Болота пыхнули, будто политые бензином. По мере выгорания образовывалась вполне проходимая тропа. Егор театрально поклонился и простёр руки.

— Битте-дритте! Прошу с комфортом!

***

Стоя у грязного окна, ведьма Света глядела на зарево пожара.

— Он идёт.

— Кто? — чучелко оторвалось от дел.

— Егорка, — ведьма улыбнулась почти ласково. — Ты что ли сходи, подруженька, на рынок.

— Что-то не хочется. Занята я, — подружайка, натерев на тёрке мыло прямо в лужу, вошкала в ней пелёнки и развешивала тут же по кустам. Ведьма закатила глаза. Ну до чего ж жалкое, тупое чучело! Пересилив себя, сказала:

— С Павлушенькой погулять надо!

— А! Ну, это я завсегда!

Чучело бросило стиральную доску, засуетилось. Подхватив куклу, наспех завернуло её в мокрую пелёнку и резво поковыляла, к счастью, в противоположную от пожара сторону. — Походи подольше, — прошептала Света. — Нечего тебе тут быть, когда всё случится.

_______________________

* Воздух выдержит только тех, только тех, кто верит в себя — Песня группы Nautilus Pompilius "Воздух", стихи Илья Кормильцев

* Струился сладкий газ — Песня группы Nautilus Pompilius, "Падал тёплый снег" стихи Илья Кормильцев

* Финская сантехника Аккала-Каккала — фраза из кинофильма "Частный детектив, или Операция „Кооперация“" 1989 год

*Иди за солнцем следом, Хоть этот путь неведом, Иди, мой друг, всегда иди Дорогою добра. — Песня из кинофильма "Приключения Маленького Мука" 1983 год. Стихи Юрий Энтин

*А лисички взяли спички.

К морю синему пошли,

Море синее зажгли! — Стихотворение Корнея Чуковского "Путаница"

Битва. Горшок и Рыцарь.

Егор никогда не считал, сколько у него приспешников и сейчас с интересом наблюдал, как к отряду присоединяются новые и новые чудики, выстраивая ровные шеренги по шесть тушек — именно столько могло шагать по выжженной тропе, не мешая друг другу. Новоприбывшие кошмары вливали голоса в общий хор. Как Егор начал петь про дорогу добра, и прихвостни подхватили, так эта вакханалия и продолжалась. Пели неплохо. Репертуар, похоже, черпали напрямую из Егорова подсознания. Уже были исполнены «Что тебе снится, крейсер Аврора», все песни из «Гардемаринов» и «Вместе весело шагать по просторам». Песни были хорошие, добрые, но исполнялись кошмарами добровольно, без приказа. Егор было задумался, не обелит ли прослушивание таких песен сердце, а потом понял, что, наконец-то, об этом можно не беспокоиться. Болота были пройдены. Завершался долгий, сложный, муторный этап жизни. Осталось чуть-чуть. Приободрённый Егор сделал звук погромче и над полыхающей Страной Кошмаров грянуло:

—Ты гори, гори, мой костёр,

Мой товарищ, мой друг, мой попутчик. *

***

Остановив армию на небольшом пригорке, Егор внимательно разглядывал окрестности. Внизу раскинулись владения ведьмы: старая хибара, шесть соток бурьяна и покосившаяся теплица с лоскутами рваной плёнки. Вдалеке пронзительно и тоскливо кричала электричка.

Казалось, что земля внизу шевелится — ведьма тоже собрала войско. Если у Егора кошмары походили на дурацких мультяшек, у Короля Кошмаров — на огромных насекомых, то у ведьмы превалировала морская тема: щупальца, клешни, раковины, хитин. Спонсор салата с кошмарами Егоркиного детства. Может, спасибо сказать?

Ведьма встречала у порога, тоже разглядывая Егорово сопровождение. Крикнула звонким, усиленным колдовством, голосом:

— Ну, здравствуй, мальчик Егорка!

— Привет, чужая злая тётя! — в тон крикнул Егор. — Сама отдашь?

— Сейчас! Разбежалась и прыгнула! — Ведьма, кажется, вовсю веселилась.

Егор махнул рукой:

— Фас!

Армия прихвостней с воплями «Сарынь на кичку!» понеслась вперёд. Армия ведьмы потекла навстречу приливной волной. Вместо боевых кличей над черной хитиново-щупальцевой массой разлились тоскливые песни китов, продирающие до костей. Егор оценил и даже мысленно поаплодировал. Его войско споткнулось и замедлилось.

— Всем залепить уши грязью! — пролаял огромный собакоголовый нетопырь, видимо, командир прихвостней. Егор тихо порадовался, что такой нашелся. Сам-то он ни капли не понимал в сражениях. Прихвостни исполнили приказ и вновь бодро понеслись на врага. Воинство ведьмы поднялось единой массой, изображая девятый вал, и рухнуло на егоровых. Раздались визги и неприятное чваканье раздавленных тел.

— Держать строй! — вопил собаконетопырь, сам бестолково метаясь над сражающимися. — Крылатые, вверх!

На беду, из всех крылатых, кроме командира, в сознании осталось только нечто, похожее на картошку со стрекозиными крыльями. Оно вырвалось из щупальцевой массы, срикошетило о большого краба и попало точнёхонько в собаконетопыря. Оба взвыли и рухнули вниз, пробив дыру в огромном осьминоге.

— Зачем я это только что увидел? — пробормотал Свинтус, спихивая с пригорка помесь кальмара с трилобитом, прорвавшуюся через прихвостней. — Нам вмешиваться или как?

Егор подумал и велел держаться позади. В принципе, было не важно, чьи кошмары победят. Бойня под холмом давала необходимое время призвать накопленное на базе электричество. Воздух вокруг уже заметно потрескивал, начинали проскакивать небольшие разряды. Нужно еще несколько секунд.

— Ну что? — крикнул он ведьме. — Они сошлись. Вода и камень! *

— Стихи и проза, лёд и пламень! — с готовностью прокричала ведьма в ответ. — Ты которым будешь?

Электрический шар, наконец, сформировался вокруг кисти.

— Чур, тем, который выжил! — Егор поднял руку с шаровой молнией в ладони.

— Ты так своих спалишь! — захихикала ведьма.

— Не жалко!

Егор швырнул шар, и мир потонул в белом свете.

Хоть он и прикрыл глаза, вспышка всё равно ослепила. Стараясь быстрее проморгаться, он ждал ответного удара, гадая, чем шмальнёт ведьма. Вряд ли ему что-то серьёзно повредит, раз уж после молнии встал и пошёл. Просто было интересно. Но ничего не происходило. Когда зелёные и красные пятна перестали носиться перед глазами, получилось оценить нанесённый урон. Да, жахнул он знатно. Вместо обеих армий остались обугленные рожки да ножки. И ни одного возвышения — ровный круг размером со стадион. Только ведьмина хибара почернела, но выстояла. Было тихо. Самой ведьмы не наблюдалось. Он что, её тоже спалил? Вместе с отцовским сердцем? Если да, то это самое дурацкое и большое «всё зря» в мире. Но не мог же он предполагать, что ведьма окажется настолько слабой? Да нет, ни за что, сказки так не работают!

Паника нарастала. Егор побежал к дому, оскальзываясь на чёрном стекле, в которое спеклась земля.

Фу ты! Ведьма нашлась за домом. Живая и, по всей видимости, невредимая. Она сидела, привалившись спиной к стене, и, глядя в осколок зеркала, зажатый между коленями, рисовала стрелки на глазах кусочком уголька. Может быть, до вспышки это был чей-то зуб или рог. Один глаз уже был яркий и шальной, второй казался блеклым и подслеповатым.

— Испугался? Ты, Егорка, впредь думай сначала, прежде чем что-то делать! Это тебе повезло, что тётя быстрая! — она заливисто рассмеялась. — А то б вышло сердечко с хрустящей корочкой! Папке бы понравилось!

Егор насупился. На правду, конечно, не обижаются, но чувствовать себя глупым было отвратительно. Не найдя, чего бы умного ответить, он просто рявкнул:

— Ну?!

— Ты про сердце? Иди и возьми, если сможешь. — ведьма подалась вперёд, подставляя грудь.

Что, правда думает, что Егор постесняется? Или в чем подвох? Егор соткал вокруг руки что-то вроде перчатки из света с когтями-лезвиями. Фредди Крюгер, блин. Фильм Егор не смотрел, чтобы в Стракош не проявился конкурент, но картинку видел.

— Чего не смочь-то? — он навис над ведьмой. — Дурное дело нехитрое!

И с силой вогнал световые когти.

Когда-то Ведьма достала сердце из отца чисто, без крови и без всамделишного отверстия. Егор так не мог, потому что не мог правильно это представить. В голове всплывали картинки из учебника биологии. Пришлось делать дыру в рёбрах и шарить внутри. Ведьма хихикала.

— Смотри не порежься!

— Чем? — Егор что-то нащупал. Ладонь резанула боль. — Что за дрянь?!

В руке лежали осколки не то стекла, не то красной пластмассы.

— Так это сердечко моё разбитое!

— Где нормальное сердце, дура?! — заорал Егор, сжимая осколки в кулаке и не замечая, как по запястью струится кровь, пачкая рукав новенькой куртки.

Ведьма хохотала.

— Утопила в болоте! Специально, чтобы на рожу твою посмотреть!

От дыры в груди разбегались трещины, ведьма стала похожа на старую фарфоровую куклу. Перед тем как развалиться на куски, ведьма прошептала:

— Любовь — это ваза, а ваза — стекло. А всё, что стеклянное, бьётся легко. *

***

В Стракош всегда было сложно следить за временем. День и ночь отличались только оттенками облачной хмари. Если небо было серовато-болотным, Подружайка называла его утренним. Если грязно-фиолетовым, то ночным. Буро-малиновое — вечер. Хотя Света называла это днём. Но разве бывает красное небо днем? Красное небо — это память Страны Кошмаров о закатах в большом мире.

Подружайка мечтала о солнце. О том, как они с Павлушенькой и Светочкой переедут в Страну Летающих Змеев, и будут смотреть, как «утомлённое солнце» будет «нежно с морем прощаться». И всё будет хорошо. Может быть, «немного взгрустнётся», но «без тоски, без печали». Сама Подружайка никогда не видела ни солнца, ни моря, но песня, из которой были эти строчки, ей нравилась. В хорошие вечера они со Светой заводили дряхленький шипящий патефон и даже, иногда, танцевали. Пусть у них была всего одна пластинка, но и этого хватало.

Даже в Стракош можно жить, а уж если переехать в Москву…

Подружайка остановилась, потрясла горшком, который носила вместо головы. Иногда туда залетали чужие мысли и воспоминания, отдаваясь щемящей тоской. Такое она не любила. Света предлагала сделать ей настоящую голову, но она всегда отказывалась. Зачем? Чтобы страдать? Пусть Светочка своей головой займётся — это ж надо, отказаться от нормального сердца! Сейчас бы жили не тужили! Сама-то Подружайка и без солнца может обойтись, и без моря, и без жизни. Ей и так нормально, лишь бы горшок оставался пустым. А вот Павлушеньку жалко!

Подружайка разнервничалась и принялась с удвоенной силой трясти свёртком с куклой.

Вот возьмёт и бросит эгоистичную дуру! Уйдёт с Павлушенькой в Стралетзмей, а Света пусть сама барахтается, мстит столько хочет, кому хочет!

В небе ветер согнал клочья облаков в силуэты журавлей — странный образ для Страны Кошмаров, экстраординарный. Снова протяжно крикнула далёкая электричка.

Где-то в большом мире наверняка была весна. Оседали, тая, снега и двигались льды. Загорались белые звёзды в глубоком синем небе.

Да что же это она! Да как же она Светочку-то бросит совсем одну? Да, вот такая вот у неё Светочка, ну а кто без греха?

Подружайка развернулась и заковыляла домой.

***

Только дома больше не было, как не было огородика и значительной части болот вокруг.

На их месте темнело ровное круглое поле, над которым кружился пепел. Подружайка потерянно побрела к центру. Ноги скользили по идеально гладкому полупрозрачному стеклу, в которое превратилась земля. Как в черном зеркале отражалось низкое небо.

— Света, а ты где? Это что?

В толще стекла можно было разглядеть обломки досок, фрагменты мебели. Это что же, там, как муха в янтаре, их дом, получается? Утонул, получается?

Подружайка знала только один вариант, при котором дом волшебника разрушался и его поглощала земля. Она тихонько по-детски заныла, не желая принимать очевидное. Почему? Что случилось? Отошла всего на полчасика! Где же Света?

Взгляд то и дело возвращался к белеющим на черной глади осколкам. Будто кусочки фарфора. Только вот не было у них никакого фарфора.

Подружайка рухнула перед осколками на колени и завыла. Вот один с нарисованным голубым глазом, вот второй с фрагментом губ, а вот половинка пальчика с алым ноготком.

— Светочка! Да ты что? Ты зачем?

Она пыталась складывать осколки вместе, но ничего не получалось.

— Да что же мы с Павлушенькой делать-то теперь будем? Светонька! Горе-то какое!

Небо лопнуло дождём. Первым за семнадцать лет.

Дождь прибил пепел, приглушил запах гари. Капли со звоном сыпались на стекло и разлетались маленькими шариками. Вода отмыла небо, и оно стало чернильно-синим. Вылезла луна и засияла ровным нежным светом. Подружайка хотела горевать, но звон капель отвлекал, не давал сосредоточиться, не давал думать, и она просто сидела там, рассеянно покачивая свёрток с Павлушей.

Когда дождь прекратился и небо из чернильного стало сине-зелёным, Подружайка почувствовала, как кто-то тихонько коснулся ее плеча.

— Пойдём, — позвал Добрый Рыцарь и помог ей подняться.

— Куда? — Подружайка сделала несколько неуверенных шагов.

— Отсюда.

У Доброго Рыцаря были сияющие доспехи, плащ со звёздами и серебряный меч. Он взял ее за руку и повел прочь.

— Не смотри назад, там больше ничего нет.

Стеклянная земля поглотила последние осколки болотной ведьмы.

***

Рыцарь взял Подружайку за руку и повёл прочь.

Постепенно светлело небо, тучи уползали за горизонт, и скоро должно было показаться солнце.

Всё вокруг менялось. Как Подружайка ни пыталась удержать горе в память о Свете, оно растворялось, уносилось вместе с лёгким ветерком. Внимание отвлекали запахи, звуки, ощущения. Слышно было, как где-то в предрассветном сумраке текут реки, начинают перекликаться птицы, шелестит трава. Терпко пахло влажной землёй, полынью и сладко — вербой.

Подружайка удивилась: «Разве они могут расти вместе? Какое сейчас время года?» Сама она не встречала ни полыни, ни вербы, значит, мысли были чужие, но гнать их не хотелось. Пусть будут.

Солнце поднялось, и всё вокруг обрело цвет. Даже грязь под ногами оказалась не серой, а золотисто-рыжей. Роса вспыхивала радугами. Подружайка сняла перчатку и провела рукой по пушистым шарикам осота. Семена весело разлетелись по округе.

Довольно долго они шли тропинками вдоль полей, заросших сорной травой. Погода несколько раз менялась, набегали облака, накрапывал дождик, пару раз шел снег, потом снова появлялось яркое солнце и приятный жар напитывал тело.

В какой-то момент пустыри кончились. Показался длинный двухэтажный дом из потемневшего от времени бруса и следами голубой краски на наличниках. Вокруг дома росли старые раскидистые тополя. На верёвке, натянутой между стволами, сушилось бельё. Поодаль стоял сарай, возле которого бродили куры. Несколько из них забрались на крышу старого москвичонка и оттуда важно взирали на окружающий мир, поклёвывая крышу.

— Где мы и зачем сюда пришли? — спросила Подружайка. Она переминалась с ноги на ногу, машинально почесывая укушенную мошкой щиколотку.

— На границе с большим миром. Тут живут заблудившиеся. Те, кого куда-то влекло. Они начали путь, но дойти не вышло и найти новый путь тоже.

— Это как? — Подружайке стало интересно. Свету бы, например, ничего не остановило, задумай она что-нибудь.

Рыцарь присел на подвернувшийся чурбачок, аккуратно расправив полы акетона, достал обломок пластмассовой гребёнки и начал тщательно вычесывать репьи и былинки из богатого серебристого хвоста.

— По-разному. У кого-то кончились силы, кто-то забыл, зачем шел, кто-то разочаровался, — Рыцарь передал гребёнку Подружайке.

Подружайка повертела её в руках, подула, как будто сдувая микробы, и прошлась по светлым волосам, выбившимся из-под горшка.

Девочка лет шести вышла из дома и стала деловито расставлять на бортике деревянной песочницы «посудку»: жестянки, полиэтиленовые крышки от банок, обломки фаянсовых кружек и другие нехитрые сокровища, найденные во дворе. Вместо куклы у нее была малярная кисть мочалом вверх, одетая в обрезанный носок.

— Девочка-то как здесь оказалась? — Подружайка смотрела, как Девочка сосредоточенно сыплет песок в «кастрюлю», как доливает воображаемой воды, крошит листья и мелкие веточки и наконец кормит «супом» уродливую палку.

— Жила с бабушкой, а хотела к маме. Да не нужна оказалась.

— Откуда ты всё знаешь?

— Не знаю. Просто придумываю, строю предположения, — Рыцарь махнул хвостом.

— Зачем?

— Чтобы дать тебе время.

— Время?

— Да, чтобы решиться.

Подружайка непонимающе уставилась на Рыцаря. Рыцарь вновь указал на Девочку.

— Смотри, у этой Девочки нет настоящей куклы. Было бы неплохо отдать ей твою.

Подружайка вскинулась, крепко прижав запелёнатый сверток к груди.

— Павлуша — мой сынок! Никому не отдам!

Рыцарь со вздохом подошёл, отогнул угол грязной байковой пелёнки.

— Это просто кукла, погляди внимательнее.

Маска Снегурочки сползала и мешала смотреть, и Света сдвинула картонку на лоб.

— Ты уверен?

— Абсолютно. Просто кукла, — повторил Рыцарь.

— Да, действительно, — Света постучала по пластмассовому пузику обкусанным ногтем. Какой ужас! Надо срочно подпилить. Полцарства за пилочку!

Света подошла к девочке и протянула куклу.

— Держи! Подарок!

Девочка схватила пупса, не веря своему счастью.

— А как его зовут?

— Назови как хочешь.

— Можно Борькой?

Свете хотелось смеяться, уж больно шкодной и в то же время серьёзной была Девочка.

— Так телят называют!

— Тогда Герман, — Девочка вертела куклу, разглядывала, проверяла, как двигаются руки и ноги.

— А ты откуда такое имя знаешь? — маска Снегурочки свалилась в траву, но Света увлеклась разговором и даже не заметила.

— А у бабушки пластинка есть, «Эхо любви» называется. Там два певца: Анна и Герман! А Анной я уже назвала, — Девочка мотнула головой в сторону мочальной кисти. — Ну всё, я побегу. Надо Герману одёжку подобрать, — Девочка весело поскакала к дому, прихватив и «Анну». Уже добежав до крыльца, крикнула:

—Нет, всё-таки Борькой будет! В честь борща!

Света, смеясь, помахала рукой, потом вернулась к Рыцарю.

— Куда теперь?

Рыцарь галантно подставил локоть.

— В Страну Летающих Змеев.

Света отстранилась.

— А какое там сейчас время года? Может ли быть весна?

— Если пожелаешь, будет весна. Такая, как нравится.

Света погрустнела.

— Я бы хотела настоящую. Можно мне… — она помолчала, набираясь решимости. — Я хочу домой! Можно мне домой, в настоящий мир?

Рыцарь выглядел растерянно.

— Даже не знаю. После стольких лет? А тебе есть куда возвращаться?

— У меня там родители… Отсюда далеко до города?

— Пешком? Минут пятьдесят.

— Проводи меня!

Рыцарь вздохнул, снял доспехи и акетон. Крутанул лапой, и они послушно уменьшились до карманных. Сложил всё в узелок и протянул Свете.

— Понесёшь сама, мне придётся идти на четырёх лапах, чтобы люди не нервничали. Будут вопросы, скажешь, что я колли.

***

Свинтус проводил Свету до самого дома. Кажется, ей обрадовались. По крайней мере не выгнали.

Рыцарь-лис был собой доволен: он смог догадаться! В большом теле думалось гораздо легче, и возможностей открывалось больше.

Задачей Свинтуса было уберечь Егора от непоправимой порчи реального мира. Хотя бы для того, чтобы это его не сломало, когда черное сердце снова станет нормальным. И помощь бывшей ведьме в нее не входила. Но Свинтусу нравилось, когда истории для всех заканчивались хорошо или хотя бы нормально. Со Светой получилось.

Со Светой получилось.

Теперь нужно было уладить дело Кузьмина.

_____________________________________________________

*Ты гори, гори, мой костёр,

Мой товарищ, мой друг, мой попутчик. — Песня из фильма «Бронзовая птица» (1974). стихи — Булат Окуджава, композитор — Станислав Пожлаков.

* Они сошлись: волна и камень, Стихи и проза, лед и пламень — А.С. Пушкин «Евгений Онегин»

*Любовь — это ваза, а ваза — стекло. А всё, что стеклянное, бьётся легко. — Творчество из времён СССР. Народное, либо неустановленного авторства, переписывалось из девичьего альбома в девичий альбом (анкету).

Кузьмин.

Свинтус нашёл Егора в Стране Летающих Змеев. Тот расположился на полянке, используя прихвостня с длинной крокодильей мордой и мягким шелковистым мехом вместо оттоманки. Рядом стояла громадная ваза с пахучими спелыми фруктами, обычными и сказочными. Прихвостень с мордой кота из «Голубого щенка» * и паучьими пальцами снимал кожицу с виноградин и выковыривал косточки.

— Сибаритствуешь? — Свинтус выудил из вазы какой-то сказочно-экзотический плод с фиолетовой мякотью и отправил в пасть.

— Чего? А! Ну да, помаленьку. Теперь можно.

— А эти откуда опять взялись? — Свинтус мотнул мордой в сторону прихвостней.

Егор пожал плечами.

— Напоявлялись.

— И как им тут?

— Да не очень. Днём горят, ночью просто загорают.

Огромная-преогромная дырчатая луна* с интересом наблюдала за земной жизнью.

Чёрное бархатное небо было утыкано изумрудными, аметистовыми и бриллиантовыми звёздами. От них падали нити волшебного света, сшивая небо и землю огромными стежками. В конце ночи волшебные овечки пройдут по лугам и перекусят нити. Солнце протиснет свои лучи и будет понемногу сдвигать небо, пролезая в освободившееся пространство.

Изредка по небу пролетали Змеи, маневрируя между нитями. Если кто-нибудь из них всё же задевал нить крылом, раздавался тихий низкий гул.

В вышине царило спокойствие. Внизу на земле кипело строительство.

Летали пчелы-прорабы, сновали муравьи-строители. Прихвостни в рыжих строительных касках выстроились вереницей и передавали друг другу кирпичи. Крупные особи таскали брёвна.

Свинус щёлкнул пальцами. Прихвостень-кот закатил глаза, цыкнул зубом, отложил виноградины, отрезал кусок дыни и, с видимым неудовольствием, протянул Свинтусу.

Егор приподнял бровь, но промолчал. Его наверняка бесило, что Свинтус при желании мог управлять прихвостнями и пользоваться волшебством. Сейчас опять будет маяться подозрениями. Объяснять, что Свинтус на стороне Егора, было бесполезно — злой волшебник больше не мыслил категориями дружбы и преданности. Чтобы разрядить обстановку, Свинтус спросил:

— Что строят?

— Терем, — Егор отвечал неохотно, явно дулся.

— Для кого?

— Для меня.

— Здесь?

— Что я в Стракош забыл? Я ж всё-таки светлый, хоть и злой. Пришлось пообещать пчёлам пару тонн мёда из подлунного мира. Им интересно. А муравьям принести тлю и наладить производство медвяной росы.

Настал черед Свинтуса изгибать бровь. Егор фыркнул.

— Мне же теперь можно добрым быть. Проще достать мёд и тлю, чем всех запугать. Так они с душой работают, а запуганные халтуру наделают.

— А кирпичи откуда?

— Государство обворовываю.

— То есть стройматериалы настоящие?

— Я Наф-Наф. Не хочу, чтобы кто-нибудь сдул мой домик.

Свинтус предполагал, что Егор не вернётся, но был удивлён основательностью Егорова подхода.

— А что с сердцем делать будешь? Искать?

Егор показательно набил рот очищенным виноградом и промычал что-то нечленораздельное, но явно нецензурное.

— Не сможешь, — наугад ответил Свинтус.

Судя по кислой физиономии Егора, угадал. Свинтус откусил кусочек дыни, сладкой-пресладкой, зажмурился, почавкал. Лисьими ртом и лисьими зубами было не очень удобно есть мягкие фрукты, но раньше и таких не было. И вообще в игрушечном виде поглощать пищу было невозможно. Досмаковав кусок, кивнул коту, мол, повтори и мягко продолжил:

— У тебя в книжке написано, что ты обязательно должен вернуть сердце. Что написано пером — не вырубишь топором.

— Знаю, я пытался, — буркнул Егор. — Ну, пусть прихвостни дно прочёсывают. Если б оно в стекле запеклось, то тут бы и сказочке конец, да?

Егор дожевал виноградины.

— Мы вообще его бы почувствовали? Конец, в смысле. Вдруг он уже настал? Тогда и напрягаться не надо.

У Свинтуса не было ответа. Он был помощником, а не наставником.

Помолчали. Егор расслабленно наблюдал за движением небесной круговерти, полётом летающих змеев и деловитой суетой стройки.

Свинтус наблюдал за Егором. Вообще, он боялся застать волшебника в ярости или апатии, переживающим неудачу. Но тот был спокоен и доволен жизнью. «Только бы не отправился делать добрые дела!» — пробрала холодом ужасная мысль. Их договор на совесть точно нельзя было завершать сейчас.

Рядом спикировал змей, схватил прихвостня и свечкой ушёл в небо.

Егор глянул на Свинтуса.

— А ты чего припёрся-то?

— Итоги подбиваю. Можешь сделать вечный талисман на удачу?

— Могу. Зачем?

— Кузьмину.

— Ну, и зачем?

— Посмотри на букву «Д».

Егор достал заветную книжицу и внимательно прочитал раздел про друзей. Вырвал чистый лист, коряво нарисовал что-то похожее на четырёхлистный клевер, прикрыл глаза и начал колдовать. Со стороны волшба выглядела почти всегда одинаково: вокруг Егора начинали вспыхивать искорки. Они тянулись к рукам и собирались в лохматые световые шарики. Чем больше шар — тем больше сила волшебства. Дальше свет переходил либо в намерение, либо в приказ, либо в инструмент.

В Стралетзмей колдовать было проще, даже ночью было достаточно света, и к искоркам добавился новый спецэффект: зрачки Егора начали светиться белым. «Растёт мальчик,» — подумал Свинтус. Меж тем, свет впитался в бумагу. — Хватай.

— Еще записку напиши, — попросил Свинтус.

— Пояснительную?

— Типа того.

***

Илья Кузьмин тосковал. Сегодня был последний в его жизни вечер. А не сегодня, так завтра или послезавтра. Всё равно его либо уничтожат морально, либо убьют вполне физически. В хорошем варианте отобьют почки.

Вообще, Кузьмина долго не трогали. Пока в конце февраля не пропал Луковских. Хоть они больше и не дружили, но могли поздороваться, иногда даже за руку. Этой протекции вполне хватало для относительно спокойного существования. А теперь жизнь Кузьмина отравлял токсикоман Краев, который неизвестно с чего решил, что Кузьмин должен ему денег.

Денег ни у самого Ильи, ни у родителей не было. Отцу уже второй раз выдали зарплату на заводе какими-то деталями. Сбыть их не могли, просто не знали кому.

Откупиться от Краева было нечем.

Утром Илью оповестили, что завтра последний срок, и ему хана. Ради этого Краев даже притащился в школу. Кузьмин видел, что делали с остальными «должниками» и иллюзий, что можно отбрехаться, не строил.

Другим отравителем его жизни был говнарь и алкаш Сизый, назначивший Кузьмина гопником.Сизый был жалок и чахл, и настоящих гопников бить не мог, но сам бывал бит не раз.

Желая отыграться хоть на ком-то, выбрал жертвой безопасного Кузьмина. Поводом стало то, что Илья носил спортивный костюм вместо черных джинсов с цепями.

Это было обидно. По духу Илья был самый что ни на есть металлюга, музыку слушал какую надо. Комната была завешана правильными плакатами. А костюм носил, потому что вырос из всего другого, а новое купить было не на что.

Кузьмин и Сизый были примерно одинаковой степени задохлости, и в честной драке Илья бы мог победить. Но у Сизого был ротвейлер. И вот всю последнюю неделю он пытался натравить пса на Илью. Спасало пока то, что Юстон был жирным и флегматичным. А может, просто умнее своего хозяина. Он мог пару раз утробно взлаять по команде «голос», а жрать Кузьмина отказывался.

Но Кузьмин боялся собак и имел слабый желудок. Чтобы натурально обделаться ему будет достаточно, если пёс подойдёт хотя бы на метр. И тогда всё. Можно уже и не жить, этот позор не забудут.

Можно было бы сказаться больным и не выходить из дома, но завтра отчётный концерт. Илья должен играть Трехголосую Инвенцию Си Минор. Ради этого даже приехала бабушка из Чебоксар. Профуканного Баха Кузьмину тоже не забудут.

Пожаловаться он не мог. Началось бы: «Ой, может, ты не так понял! Ой, да мы позвоним в милицию! Ой, да папа поговорит с их родителями!».

Предки упорно отказывались отражать реалии жизни. Кузьмин был обречен.

От печальных мыслей отвлёк шорох у окна. Кузьмин вскинул голову и успел увидеть, как серая лапа что-то положила на подоконник.

Илья вскочил, пытаясь проморгаться. Окно еще не было раскупорено на лето. Он проверил. Поролон в щелях и газеты были нетронуты. Не могла же лапа пройти сквозь стекло?

На подоконнике лежала записка:

«Привет, Кузьмин. Извини за тот гипноз. Вот тебе вечный талисман на удачу.

Он не потеряется, не порвётся, не сгорит и всё такое.

Теперь тебе и всем твоим родным и близким будет всегда и во всём везти.

Наслаждайся.

Лука»

К записке скрепкой был прицеплен листик с корявым рисунком какого-то пропеллера.

И он сработал.

Назавтра ротвейлер Юстон подмигнул Илье и от души тяпнул орущего Сизого за ляху.

Возле школьного двора, стоило только Краеву и дружкам преградить дорогу, остановился милицейский бобик и всех увёз. Концерт Илья отыграл без запинки, бабушка была в восторге.

И дальше по жизни Илье Кузьмину невероятно везло.

В семье завелись деньги, когда отца уволили с завода, и он устроился делать памятники на кладбище. Мама организовала бизнес по заготовке маринованных опят, съездила в Турцию и купила себе шубу.

Никто в семье Кузьмина ни разу не был бит, разведён на лоха, ограблен или обворован.

Илья блестяще закончил музыкальное училище и консерваторию. Удачно устроился работать в кооператив по установке железных дверей. Там тоже сложилось гладко у всего коллектива. Их не прессовали менты, никто не отжимал бизнес. Крышевали кооператив хорошие и милые ребята. Женился Кузьмин на необыкновенно доброй и красивой дочке председателя кооператива. Позже Кузьмин сделал состояние на разведении породистых собак. Даже умер Кузьмин удачно. В возрасте девяносто семи лет, вернувшись с отдыха на море и отгуляв на дне рождения восьмого правнука.

Однажды Оленька, жена Кузьмина, увлеклась эзотерикой. В одиночку отпускать и прощать обиды было скучно. Да и не обижалась она ни на кого. Разве что на свою кошку, которая Кузьмина любила больше, чем хозяйку.

Оленька просочилась в кабинет к Кузьмину, обняла мужа, прикорнувшего в большом кожаном кресле, и потёрлась щекой, попутно согнав волосатую мявкающую мерзавку с мужниных колен.

— Скажи, Илюшенька, есть в твоей жизни обида, которую ты простить не можешь?

Кузьмин задумался. На ум пришёл дурацкий случай с Луковских. Столько лет прошло, он уже толком и не помнил, что случилось. Не то гипноз, не то розыгрыш. Егор тогда строил из себя волшебника. И вроде они даже помирились потом, иногда общались. Да и нет, поди, уже давно того Егора в живых. А противное чувство сидело и подтачивало. Остался какой-то страх и стыд за этот страх. И обида за предательство.

— Ну, есть, наверное.

Оленька просияла:

— А мы её сейчас уберём!

В душе Кузьмин запротестовал. Это была его обида, личная, сокровенная. Но если Оленька хотела сделать мир лучше, спорить с ней было бесполезно.

Жена быстренько, пока Кузьмин не сбежал, расставила свечи, и притащила воздушный шарик, наполненный гелием и бумажку с ручкой.

— Пиши письмо обидчику!

— Что писать?

— Что думаешь! Не стесняйся.

Кузьмин напрягся, глядя на пустой лист. Оленька шепнула:

— Не бойся, я не буду читать. Ты, когда напишешь, сверни в трубочку и позови меня.

Кузьмин кивнул.

Вечерело, сумерки затопили город. Пахло сиренью. Листок бумаги был явно лишним в этом уютном и спокойном мире. Можно же ничего не писать! Но жена всё поймёт по лицу и надуется.

Кузьмин вздохнул и вывел: «Скотина ты, Луковских. Хоть и пропал».

На самом деле, было до жути обидно, что Луковских оказался таким. Обидно, что Кузьмин тогда не замечал. Что оказался доверчивым лохом.

Кузьмин снова вздохнул.

Не, враньё, не был Егор скотиной. Что-то случилось. А, ну да, там же папка ушёл. Ну и всё. Наверное, Кузьмин просто не смог поддержать и помочь. «Да ну, конечно! Чтоб я сделал?» — Это сказал взрослый Кузьмин Кузьмину мелкому. А мелкий Кузьмин пожал плечами. Он верил, что что-то сделать было можно.

С другой стороны, вот он Илья Андреевич Кузьмин, живой, успешный. Наверное, даже счастливый. А Луковских так и не нашли. Так кто в выигрыше?

Взгляд упал на рисунок с пропеллером, торчащим закладкой в одной из книг. А это тогда что?

«Подкуп», — подсказал внутренний взрослый голос. «Значит, он пожалел, что так сделал!» — влез мелкий Кузьмин. «Может и пожалел» — согласился взрослый. Спорить не хотелось. Не хотелось портить этот теплый сиреневый вечер. Да и слышно было, как Оленька за дверью в нетерпении топчется босыми ногами по паркету.

— Готово! — крикнул Кузьмин.

Оленька радостно заскочила, выхватила трубочку с «письмом» у Кузьмина из рук и привязала к воздушному шарику.

— Теперь его надо отпустить! Шарик улетит и обида вместе с ним! Надо обязательно сказать: «Я прощаю тебя, имярек!».

Оленька всунула Кузьмину верёвочку от шарика.

— Только смотри, не отпускай, пока не скажешь!

Кузьмин подошёл к открытому окну, высунул руку с шариком, отпустил и виновато ойкнул. Как будто случайно получилось.

Шарик дернулся, пролетел сантиметров пятьдесят и завис. Сзади Оленька топнула ногой.

— Кузьмин! Так и знала! Давай серьёзнее.

Конец верёвочки всё еще был у Оленьки в руках.

Кузьмин вздохнул в третий раз и буркнул в сиреневое небо:

— Я прощаю тебя, Луковских.

На этот раз шарик улетел, а Кузьмин пошёл ужинать. Оленька напекла беляшей. Пришёл старший сын Антоха с девушкой.

Пережёвывая толстый и сочный беляш, Кузьмин вспомнил, что одна из Егоровых бабушек пекла посикунчики — маленькие пирожки с мясом. Егор всегда приносил восемь завернутых в кофту, чтобы не остыли, посикунчиков к Кузьмину. Они их лопали, капая соком на футболки и давясь от хохота из-за смешного названия.

________________________________________________________

* Прихвостень с мордой кота из «Голубого щенка» — мультфильм «Голубой щенок» 1976г.

*Дырчатая луна — Отсылка к повести В.П. Крапивина.

Амариллис и Резеда.

В самом центре Цветочного Королевства, круглого, как клумба, стоял Цветочный Дворец, прелестнее которого не было во всей Стралетзмей.

Посланец Его Светлейшества Злого Волшебника Егора, выдроголовый осьминог Эрих Мария, смахнул слезу восхищения. «Синдром Стендаля» — подумал он.

Эрих Мария был очень начитанным, потому что кроме чтения в Стралетзмей кошмарным прихвостням заняться было нечем. Если, конечно, вы не любитель ковыряться в пупу или заниматься пересчётом ворон в двоичной системе. Особенно после того, как Его Светлейшество изволили повздорить с Водяным Царём и рыбалка, любимое дело, оказалась недоступна. Да еще и русалки взяли моду щекотать незадачливых кошмаров и утаскивать сразу под венец. Так армия Егора уже потеряла сорок семь туш.

К интернету и телевидению доступа у кошмаров не было. Техника не выносила понарошковых. Это выяснили опытным путём, испортив Его Светлейшеству три телевизора, два магнитофона и один компьютер. Так кошмарное сообщество потеряло еще около сотни голов — тех, кто не успел убежать от опечаленного хозяина.

Можно было посещать синематограф в соседнем Королевстве Технотиков. Но на дневные сеансы попасть было сложно — на ярком солнце кошмары горели. А после наступления темноты крутили в основном фильмы для взрослых, и кошмары стеснялись. Из развлечений оставались гулянки с лешими, подвижные и настольные игры, лозоплетение и чтение.

Эрих Мария задрал выдроподобную голову и постарался осознать всё величие и красоту Дворца.

Основанием изумительному строению служила витая башня из зелёного нефрита, расширяющаяся кверху. Верхний ярус по периметру украшали арки, которым придали форму чашелистиков.Окна были из горного хрусталя. Венчал башню грандиозный купол из нежнейшего полупрозрачного розового кварца в виде закрытого цветка тюльпана. На каждом лепестке, словно капли росы, мерцали опалы.

Эрих Мария знал, что по праздникам цветок раскрывался, являя взору подданных башню-пестик из чистого золота. Там и находился тронный зал.

Посланник подавил естественное желание взобраться к пестику прямо по стене. Ах, как приятно было бы прикоснуться щупальцами к произведению искусства, коим без сомнения являлся Цветочный Дворец. Вместо этого он торжественно постучал во врата.

— Откройте, жалкие цветочники, посланнику Его Светлейшества Злого Волшебника Егора!

— А если не откроем? — осторожно спросили из-за стены.

— Он вас нахлобучит.

***

— Что это такое? — спросил король Цветочного Королевства Коцвекор Двадцатый Юбилейный, наблюдая в подзорную трубу, как на границе его владений раскинула бивуак маленькая кошмарная армия. Нелепые создания в тёмных очках и с пляжными зонтами неспешно прохаживались в тени деревьев, нюхали цветочки, собирали грибы. Некоторые уже сидели по берегам речушки с удочками.

— Полагаю, экспансия, вашвеличество, — осторожно ответствовал Главный Королевский Кур.

— Чья?

— Злого волшебника, вашвеличество.

— Того самого?

Кур кивнул. Король наморщил нос.

— Он нас пять лет не трогал! Чего ему сейчас понадобилось? Пыльца? Семена? Нектар?

— Можем спросить посланника. Он внизу. Требует впустить, не то волшебник нас нахлобучит.

— Это как?

— Не знаю, но звучит не очень.

***

В тронный зал Эриха Марию торжественно поднимали на лифте, кабина которого изображала семенную коробочку скабиозы, изготовленную из серебряных рифлёных пластин, скрепленных шёлковыми нитями гигантского скального шелкопряда. Лифт двигался неспешно, и посланник успевал любоваться изящными панно из сухоцветов и раковин моллюсков, коими была украшена шахта лифта. Богатство оттенков, пластика рисунка и композиционная смелость завораживали и повергали в трепет. Щупальца посланника подрагивали и извивались. Так хотелось всё потрогать!

— Не советую. — лифтёр, пожилой гусениц, в изумрудно-зелёной ливрее, верно прочитал намерения посланника. — Щупальцу заморозит. Панно покрыты заклятием статиса. Бессмертники они, конечно, бессмертные, только пылятся и осыпаются не хуже умирающих. Вот и пришлось замораживать во времени. Ежели интересуетесь, могу вам такую же картину сварганить.

Гусениц протянул посланнику визитку. У посланника скатилась вторая слеза из второго глаза.

— Так это вы творец?!

Гусениц скромно потупился.

— Это моё хобби. Вынужден творить из сухоцветов, ибо живые цветы и листья сразу жрать начинаю. Не могу побороть инстинкт. Тяжело, знаете ли, быть гусеницей в цветочном королевстве и соответствовать социальным нормам.

Посланник понимающе кивнул и бережно спрятал визитку в кожистый кармашек под левым щупальцем (от выдры он взял больше, чем было заметно на первый взгляд) и глубоко поклонился. Лифтёр, нет, великий художник, поклонился в ответ.

Остаток подъема провели в молчании, боясь разрушить сложившуюся атмосферу.

***

Тронный зал оказался прекраснее всех фантазий. Казавшийся монолитным издалека, он оказался свит из золотых полос со щупальце толщиной, словно из лоз. В промежутки были вставлены самоцветы. Три стены завивались в вышине огромными волютами, имитируя строение настоящего пестика тюльпана. С волют спускались бриллиантовые подвески, нежно позвякивающие от малейшего дуновения. Вокруг пестика тычинками развевались королевские штандарты.

Сам зал был, конечно же, полон цветов. Вазоны и вазы поражали лёгкостью и причудливостью форм. Цветовая гамма экспозиции менялась в зависимости от дня недели, времени года, погоды и настроения короля. Сейчас превалировали фиолетовые оттенки. Эрих Мария краем глаза успел заметить, как слуги спешно меняли весёлые подсолнухи на сиреневые дельфиниумы и эустомы в одной из дальних ваз.

В треугольном зале располагались три трона. Самый большой — для короля Коцвекора Двадцатого Юбилейного, был выращен с помощью цветочного волшебства из всех известных цветов. Злые языки поговаривали, что такое решение было спорным. Некоторые цветы источали отнюдь не самый приятный аромат. С такими экземплярами лично беседовали придворные маги. Несговорчивых заключили в стеклянные колбы и прятали на изнанке трона.

Два других трона, поменьше, но таких же красивых, предназначались для принцессы Резеды и принца Амариллиса. Цветы, из которых они были выращены, соответствовали именам королевских высочеств.

Сейчас троны пустовали. Принцесса проводила дни в своём любимом саду-оранжерее и редко показывалась при дворе, а принц был занят очередными подвигами.

Разномастные придворные заполняли зал. Всем было интересно посмотреть на настоящего посланника настоящего злого волшебника.

Прозвучали фанфары, в зал вошёл король Коцвекор Двадцатый Юбилейный. Распорядитель обратился к Эриху Марии:

— Излагайте!

Посланник набрал воздуху и торжественно возвестил:

— Злой волшебник Егор, да пребудет он в мире и хорошем настроении, требует дань: трехразовое горячее питание семь дней в неделю, исключая дни отъездов. И чтобы хотя бы раз в неделю была пюрешка с котлеткой!

В тронном зале повисла тишина, словно для того, чтобы все услышали, как король Коцвекор страдальчески вздохнул. Подданные синхронно подхватили вздох, и у Эриха Марии чуть не сдуло солнцезащитную шляпу.

— Почему у нас требует?

Настал черёд вздыхать Эриху Марии. Настоящая причина была в том, что Его Светлейшество схлопотал гастрит на волшебной еде. В подлунный мир к врачу Светлейшество идти отказался, мотивировав тем, что «влом». Спешно пришлось искать врача из залунного мира, компетентного в лечении настоящих живых людей. Правда, доктор Крот имел дело в основном с алкоголиками в делирии, случайно забредшими в залунный мир, но после усиленного камлания с бубном, диагноз удалось поставить. Доктор настоятельно рекомендовал питаться нормальной человеческой пищей.

Самому ходить на рынок в подлунный мир господину Злому Волшебнику было опять же «влом». Остро встал вопрос с доставкой. Прихвостни могли ходить только через Стракош, и еда успевала стухнуть. Свинтус отказывался воровать и требовал выдать ему денег. Снабжать его настоящими банкнотами было, выражаясь языком Светлейшества, слишком «заморочено». Вот и нужно было искать кого-то антропоморфного, кто бы мог выходить в настоящий мир, не вызывая переполоха. Если начистоту, то кандидатов в округе было довольно много. И тут в дело вступил Эрих Мария, давно и страстно жаждущий посмотреть Цветочное Королевство. Это он убедил повелителя начать интервенцию именно сюда.

Боялся ли он, что Светлейшество злобно разрушит королевство, повредив произведения искусства? Конечно нет. Во-первых, повелитель и сам был в некотором роде эстет. Именно это делало служение Эриха Марии приятственным и осмысленным, а не только вынужденным. Во-вторых, господин был, как сказали бы враждебные языки, ленив. А Эрих Мария назвал бы это энергосбережением. То есть, любые действия, злые или, страшно подумать, добрые Злой Волшебник Егор совершал ради выгоды. В уничтожении произведений искусства выгоды не было. Значит, не было и опасности.

Естественно, всё это выложить цветочному королю Эрих Мария не мог, потому просто произнёс:

— Красиво тут у вас. Мы очарованы.

На это король Коцвекор возразить ничего не смог и подписал добровольное согласие на предоставление дани в соответствии с выдвинутыми условиями.

***

Принц Амариллис, прибывший из дальних странствий, полных захватывающих приключений, чудовищных опасностей и храбрых подвигов, выронил трофейную голову големного дракона. Тёмные локоны волос колыхались на волнах праведного гнева, заметно приподнимаясь над воротником-горгерой. Изящная, стилизованная под цветок, корона бликовала бордовыми всполохами, отражая настроение принца. В нервном танце сворачивались и разворачивались прозрачные ажурные стрекозиные крылья.

— В каком смысле мне надо сходить на рынок?

Король отвёл глаза.

— Ну, рассматривай это, как новое опасное приключение.

— Чем опасное? — делано холодным тоном поинтересовался принц.

— Настоящий большой мир, всё – таки. Вдруг тебе там понравится, захочется остаться… Это разобьёт мне сердце.

— Что мне там может понравиться? Рынок, где я, настоящий сказочный принц, предполагается, переоденусь в обычного мужлана и должен буду купить что? Куриный фарш?!

На этих словах Главный Королевский Кур, стоявший по правую руку от короля, издал клёкот ужаса.

— Ну, не прямо переодеться! Накинешь пальто, скроешь крылья, только и всего.

Глаза принца яростно сверкнули.

— Кальцони сменишь на… Как там сказал посланник?

Кур совладал с нервами и заглянул в свиток, который держал под крылом.

— Спортивки, вашвеличество.

— Вот, спортивки. А что, хорошая одежда, красивая и удобная. Я бы и сам носил. Кстати, можешь прикупить для меня там, на рынке. Пулены можно оставить. Но лучше надеть…

— Кроссы, — подсказал Кур.

Глаза принца от возмущения опасно приблизились к границам орбит. «Если вылезут, то женить удачно уже не получится» —подумал король.

— Это я тебе как твой король приказываю, а не как отец прошу. Такая уж необходимость для отчизны.

— С какого перепугу мы вообще слушаем какого-то замухратого волшебника?

— Так именно что с перепугу! — король вскочил с кресла и забегал по залу, загибая пальцы. — Он злой — это раз! Он не понарошковый — это два. Ты знаешь, как сражаться с непонарошковыми? Я — нет. И никто не знает! У него армия — это три. Он убил Короля Кошмаров и Болотную Ведьму — это четыре и пять! У меня министр обороны в отпуске, тётку навещает — это шесть!

Король ткнул в принца оттопыренным мизинцем. Принц возопил:

— Но почему я?!

— Ты самый человекообразный. Подумаешь, крылья, — влез Кур.

Из-за клюва было неочевидно, но Амариллис готов был поклясться, что Кур ухмыляется.

Король хмуро уставился на отпрыска.

— А если ты сейчас посмеешь предложить мне самому идти на рынок за фаршем, то прежде чем лишить тебя на неделю сладкого, я напомню, что я слишком низенький и кругленький по человеческим меркам. Да и куда я корону дену? — Коцвекор провёл руками по лепесткам на голове.

Принц именно это и собирался предложить, но теперь прикусил язык. Душу жёг огонь возмущения. Чтобы не наломать дров и действительно не остаться без сладкого, Амариллис предпочёл с достоинством удалиться.

Ну, он так думал. Со стороны же выглядело так, что принц разметал вокруг пыльцу и пулей вылетел из зала для аудиенций, хлопнув дверью и забыв голову дракона.

***

Дверь в оранжерею Резеды отлетела от мощного пинка. Силу удара поглотил матрас, заранее предусмотрительно подставленный к стене. Вместо того, чтобы разлететься осколками, стеклянная дверь лишь обиженно звякнула. Принц Амариллис редко утруждал себя стуком, предпочитая вламываться к сестре с ноги. Обычно это бесило Резеду, и она устраивала магические ловушки, например, располагала яму с ледяной застоявшейся вонючей водой прямо за порогом. Но сейчас был не тот случай.

Перед внутренним взором, словно колода карт, проносились вероятности возможного развития событий. Сама бы Резеда предпочла спеленать корнями неуёмного братца и прикопать где-нибудь в саду, пока всё не уляжется. Но дар упорно показывал, что это не самый благоприятный вариант. Что лучше всего для королевства, батюшки, Резеды и самого Амариллиса будет попытаться с ним поговорить.

Это было странно. Разговаривать с принцем было так же бессмысленно и бесполезно, как с бешеной лисой. Но дар никогда не ошибался, и Резеда просто попыталась снизить ущерб, подложив мягкое и убрав хрупкие вещи подальше. Можно было просто оставить дверь открытой, но увидеть время точного прибытия братца не удалось, а зря нарушать микроклимат оранжереи не хотелось.

— Резеда! Ты не представляешь!

Принц ввалился, даже не проверив наличие ловушек. Резеда зажмурила два горизонтальных глаза, закатила третий вертикальный и вздохнула. Всё королевство ждало, когда у Амариллиса прорастут мозги, но принц плотно застрял в пубертатном периоде и даже не собирался начинать думать.

— Меня! — Амариллис выхватил шпагу и в бешенстве хлестнул крапиву, произраставшую в милой серебряной кадочке. — Отправляют на рынок!

Крапива была ценная, но уже готовая к сбору и последующему молочению для настаивания эликсиров. Резеда специально не стала её прятать, сэкономив на рабочей силе. Куски из-под шпаги вылетали как раз нужного размера.

— Наследного принца! — продолжал он.

— Вообще-то, вряд ли наследного, — принцесса не удержалась от шпильки. — Сомневаюсь, что батюшка соберётся когда-либо помирать.

Амариллис прервал избиение крапивы и уставился на сестру, обиженно пыхтя и раздувая ноздри. Очень вовремя, так как крапива кончалась, а остальные растения срезать было рано. Проблема наследования была давней и нерешаемой, дуться по этому поводу принц уже устал, потому снова переключился на дела насущные.

— Какой позор! Нас обложили данью! Папаня согнулся перед каким-то дрянным волшебником! Которого я одной левой!

— Нет, Амариллис, нельзя! — Резеда постаралась сделать голос как можно более убедительным. Для выразительности она заломила руки и потянулась к брату прядями длинных черных волос в умоляющем жесте. — Он из мира, где живут и умирают. У него чёрное сердце. Он по-настоящему злой. И он убьёт тебя по-настоящему!

Амариллис фыркнул:

— Раз он по-настоящему злой, то и побежду я его по-настоящему!

Принц понял, что сказал что-то не то.

— Победю!

Повторная оговорка окончательно разрушила пафос всей фразы. Юноша аж зарычал с досады. Но речь надо было заканчивать.

— И буду побеждать! Добро всегда побеждает! Чем чернее сердце врага, тем меньше ему осталось коптить наше небо!

С этими словами Амариллис развернул крылья и отсалютовал шпагой.

Все три глаза Резеды полыхнули холодным серебром. Яростно взметнулись волосы и корни.

— Ты что, вообще не слушал?!

— Мне некогда! — брат взмыл к открытому потолочному окну и оттуда уже крикнул. — Я принесу тебе его голову. Или головы. Сколько бы их ни выросло!

***

Посреди прелестной лужайки на краю дремучего леса стоял терем.

Окажись рядом Эрих Мария, он бы мог уточнить, что это не совсем терем, а скорее фантазия на тему дачных домов рубежа девятнадцатого-двадцатого столетия, выполненных в стиле а-ля рюс. Так, с некоторых ракурсов дом злого волшебника Егора напоминал дачу Бугрова, с некоторых Левенсона. Доски были выкрашены в глубокий зелёный цвет, затем краску искусственно состарили, чтобы выглядело аутентично.

Цокольный этаж был кирпичным. Егор хотел полностью каменный дом, но перетаскивание кирпичей из подлунного мира затянулось, и на первоначальную идею волшебник забил.

Но Эриха Марии рядом не было, и провести экскурсию принцу Амариллису было некому.

Приглушённо играла странная музыка. Амариллис подлетел к терему и крикнул:

— Волшебник, выходи!

Долгое время ничего не происходило, даже стало скучно. Но вот музыка затихла, расписные ставни в мансарде на третьем этаже распахнулись и показался злодей.

— Чего тебе?

— Выходи, подлый трус!

— Не выйду, но мячик скинуть могу.

Амариллис, будучи вне культурного контекста, иронию не оценил.

— Я тут не затем, чтобы в игрульки играть!

Волшебник подпер щеку ладонью. Морда у него была скучающая и раздражающая. Типичная человеческая без каких-либо интересных деталей.

— И чего тогда надо?

Амариллис сверкнул глазами.

— Биться с тобой буду!

Волшебник зевнул.

— Зачем?

Принц немножко растерялся. Очевидно же!

— В смысле «зачем»? Я…

Волшебник перебил:

— Не, мне-то это зачем?

Внутри у принца что-то чпонькнуло. Наверное, когнитивный диссонанс. Никогда до этого злодеи и чудовища не задавали таких дурацких вопросов. Нормальные твари сразу послушно бросались в бой. Принц лихорадочно перебирал возможные причины.

— Это дело чести! — выбрал он самую очевидную.

Волшебник задумался. Принц завис перед окном, стрекоча крыльями.

— Погоди, не жужжи, — волшебник махнул рукой и удалился. Послышалось бряцанье, шуршание. Наверное, что-то искал. Потом появился с зеленой записной книжечкой в руках.

— Так, ч… ч…ч… Чебурашка… Чебоксары… Про честь ничего не написал.

Волшебник развернулся в глубину комнат и во всё горло заорал:

— Свинтус! Что у меня там с честью? Оно мне надо? Свинтус, ты дома? Алё, гараж!

Забормотал уже тише:

— Вечно его нет, когда нужен.

Волшебник снова высунулся в окно:

— Так что мне будет, если я выйду?

Видимо, сегодня был какой-то праздник нелепых вопросов.

— Э-эм… Мы будем биться, и я тебя победю?

— Афигеть! — волшебник изобразил восторг и тут же снова состроил кислую мину. — Не, не убедил.

Амариллис и сам понял, что прозвучало так себе. Чем же его выманить? Предложить возможность победы? Абсурд! Злодеи не побеждают. Но раз волшебник из подлунного мира, то мог купиться.

— Ты можешь попытаться победить меня!

Вместо того, чтобы вдохновиться, мерзкий волшебник спросил:

— Зачем?

— Потому что ты злой.

— Это ответ на вопрос «почему?», а не «зачем?».

Да что ты будешь делать! Чтоб тебя тля погрызла! Амариллис сник и полетел думать. Волшебник наблюдал. На седьмом витке вокруг большой сосны принца посетила воистину гениальная в своём коварстве и коварная в своей гениальности мысль, которую он тут же озвучил:

— Затем, что если не выйдешь и не станешь со мной биться, я прикажу для тебя невкусно готовить. А я принц. Я могу!

У волшебника дёрнулась бровь.

— А вот теперь убедил.

Амариллис внутренне возликовал.

— Только зачем мне для этого выходить? — продолжил волшебник.

Принц не успел придумать ответ и даже осознать вопрос. Он вообще ничего не успел. Потому что волшебник соткал лапу из света и ею приложил принца спиной о ствол сосны.

«Нечестно,» — пронеслось у принца в голове.

***

Резеда закричала. Испуганные бабочки заметались среди цветов, забились о стёкла. Слепили слёзы, в ушах звучали глухой звук удара и противный хруст. Кое-как на негнущихся от ужаса корнях, почти ползком принцесса выбралась из оранжереи.

— Коня мне!

***

Пять лет жил себе Егор в Стралетзмей, поживал, да добра наживал.

Дом достроил довольно быстро. Правда не каменный, а деревянный, но так было даже лучше. Уютнее. От печного отопления пришлось отказаться. Егора бесил запах затопленной печи, да еще вспоминались жуткие рассказы из детства о том, как ночью все угорели, когда неправильно вьюшку то ли открыли, то ли закрыли. Ну его подальше. Русскую печь с изразцами оставили только на кухне на первом этаже. Для красоты и антуража. Захочешь романтики, спустись, погрейся, посмотри на огонь. В остальном доме проложили трубы с горячей водой от маленькой котельной на задворках.

Банька тоже имелась. На ней настояли Свинтус и тот странный прихвостень, который чудом пережил бой с ведьмой, но слегка поехал крышей со сдвигом в культуру и искусство. Сам Егор не был любителем банных дел и считал их извращением. Но, к союзникам надо относится хорошо. Хотят сидеть в кипятке, пусть сидят. Для самого злого волшебника установили нормальный душ.

Вообще, перебираясь в Стралетзмей, Егор уж никак не планировал заниматься каким-либо хозяйством. В планах было волшебство, приключения и переделка мира к лучшему. Думать о том, какой фирмы смеситель поставить в ванну совершенно не хотелось. Хватало же ему минимальной базы в Стракош?

Но оказалось, хватало потому, что за плечами была нормальная квартира, где можно было помыться, отоспаться, поесть и сменить одежду. И мама, которая вела хозяйство. Как только эпопея с ведьмой закончилась, а самостоятельная жизнь в Стралетзмей началась, пришли и бытовые проблемы.

Почему они не начинались у других обитателей волшебного мира? Потому что они жили свои понарошковые жизни с понарошковым бытом. И детали этого быта были обусловлены образом самих существ. То есть, тебе надо чистить зубы, только если ты людоед или страшный волк. И чистить ты их будешь показательно, выковыривая куски рыцарей или красных шапочек. А если ты цветочная феечка, то и чистить зубы тебе не надо, мало кто вообще задумывается, есть ли они у тебя.

Сперва Егор пытался всё решать волшебством. Очень просто наколдовать из воздуха проточной воды, чтобы она текла из ниоткуда и исчезала в никуда. Никакой тебе канализации не надо и водопровода. Но продлённое во времени волшебство часто оказывалось нестабильным, зависящим от внешних обстоятельств. Если Егор завязывал воду на себя, то напор мог меняться от его настроения или самочувствия.

Так, однажды вызверившись на прихвостней, убивших компьютер, Егор попутно затопил весь терем.

Если же завязывать волшебство на место, в данном случае на дом, то тоже могло пойти не всё гладко. Например, низко пролетающий змей мог вызвать колебания какой-нибудь гравитации, и вода начинала разбрызгиваться.

Еще постоянно текущая вода повышала влажность и надо было думать, как сформулировать волшебство так, чтобы не выращивать на стенах грибы и плесень.

Логичным решением бы стало включать и выключать воду, когда надо. Но для волшебства нужен ясный ум и твёрдая память. С утра или посреди сна они у Егора напрочь отсутствовали. В итоге вода бежала как попало и куда попало или не бежала вообще. И так со всем прочим. Проще было сочетать волшебство и достижения прогресса.

Вот и получилось, что восемнадцатилетие Егор встретил ночью возле магазина итальянской сантехники, самолично перетаскивая коробки со смесителями, фитингами, шлангами, аэраторами и прочей шелупонью, так как прихвостни могли ходить из подлунного в залунный мир только через Стракош, а в Стракош всё портилось.

А потом ещё неделю Егор носился в поисках хорошего мастера, естественно из подлунного мира, чтобы посмотрел, посчитал чего не хватает и смонтировал нормально. Нерадивых сантехников Егор отправлял в Стракош, и где-то там уже бродило семь человек.

Дальше история повторилась с проводкой, вытяжкой, гидро- и шумоизоляцией и прочим, прочим, прочим, о чем, по-хорошему, нужно было думать на этапе котлована.

Зато теперь у Егора был нормальный комфортный особняк, не хуже, чем у какого-нибудь нового русского. Даже лучше, потому что неугомонный Хосе Игнасио, или кто он там, Луис Альберто, истово следил за художественной составляющей интерьеров. (Ладно, Егор читал Ремарка и помнил, как зовут прихвостня, но так было веселее. Выдровой морде необыкновенно шло обиженное выражение).

Вообще, после всех лет, посвященных чернению сердца, Егор наслаждался всем хорошим, чистым, целым и вкусным. Последнее его и сгубило. Оказывается, постоянно есть понарошковую еду, находясь в настоящем теле, было чревато даже для волшебника, которого не добила молния. Егор заработал гастрит. Пришлось опять искать варианты.

Хуан Антонио предложил экспансию в одно из соседних королевств и дань. Егор согласился и теперь, лёжа на диване в любимой мансарде, ждал результатов под кассету «Дверей». Вокалист меланхолично пел что-то про шторм. Вокал Егору не особо заходил, а вот проигрыш был красивым, как будто правда дождь идёт. Музыка орала, колонки у Егора были хорошие, так что он не сразу услышал вопли и стрекотание на улице.

Наконец, выключив музыку и распахнув окно, Егор узрел пацана со стрекозиными крыльями, в одежде шведского посла из «Ивана Васильевича», с такой же прической и маленькой короной в виде цветочка, не иначе как прибитой или приклеенной к голове. Пацан размахивал шпагой.

— Чего тебе? — недобро поинтересовался Егор.

— Выходи, подлый трус! — крикнуло недоразумение.

— Не выйду, но мячик скинуть могу.

Эх, когда он последний раз скидывал мячик? Классе в третьем, когда мама решила переклеить обои в коридоре. Родители быстро поругались, устроили молчанку, и Егор был вынужден передавать сообщения от папы маме и обратно. Сколько Кузьмин и Краев не кричали под окнами, Егор не вышел, но мячом, естественно, поделился. С Кузьминым тогда еще дружили, а Краев был нормальным.

Может, сотворить мячик и запульнуть стрекозлу прямо в физиономию? Не, не оценит иронию.

— Я тут не затем, чтобы в игрульки играть! — вякнул стрекозёл.

Да кто б сомневался.

Прибыл дурилка явно издалека и так просто не отвяжется. Это местные герои давно огребли и обходили Егора по большой дуге.

Егор подпёр щеку ладонью.

— И чего тогда надо?

— Биться с тобой буду!

Егор зевнул. Ничто не ново под луною*, ничто не ново и за луной.

— Зачем?

Этот вопрос Егор задавать очень любил. Герои после него зависали, как девяносто пятая винда. Зло было принято мочить, не вдаваясь в саморефлексию.

Вообще, Егор поддерживал идею истребления зла и понимал смысл процесса, но издеваться над героями это не мешало. Сейчас он с удовольствием наблюдал, как стрекозлиный принц мучительно шарит в закромах сознания в поисках ответа.

— В смысле «зачем»? Я…

Егор перебил:

— Не, мне-то это зачем?

Принц совсем сломался. Даже посинел, как экран смерти. Наконец, выдал:

— Это дело чести!

Егор задумался. С абстрактными понятиями было трудно. Дальнейшие действия очень зависели от заветной книжечки, так как Егор до сих пор не мог идти поперёк написанного.

Стрекотание крыльев отвлекало.

— Погоди, не жужжи, — бросил Егор и пошёл искать книжку.

Книжка эта Егору вконец осточертела. Уж он ее и жёг, и топил, и отправлял в космос, но она всегда находилась, когда была нужна. Сейчас нашлась в верхнем ящике антикварного буфета, хотя давеча была засунута местному вурдалаку по самые помидоры. Егор перелистывал страницы:

— Так, ч… ч…ч… Чебурашка… Чебоксары… Про честь ничего не написал.

Нужна была консультация. Егор заорал:

— Свинтус! Что у меня там с честью? Оно мне надо? Свинтус, ты дома? Алё, гараж!

Молчанье было ему ответом. Егор поворчал для порядка:

— Вечно его нет, когда нужен.

Снова высунувшись в окно, продолжил измываться над гостем.

— Так что мне будет, если я выйду?

Гость явственно закипал, но сдерживался.

— Э-эм… Мы будем биться, и я тебя победю?

— Афигеть! — Егор изобразил восторг и тут же снова состроил кислую мину. — Не, не убедил.

Стрекозёл снова подумал, просиял и предложил:

— Ну, тогда ты можешь попытаться победить меня.

Повторенье — мать ученья! Егор снова озвучил коронный вопрос:

— Зачем?

Тут стрекозёл придумал быстро и радостно заорал:

— Потому что ты злой.

Но Егор приготовил ловушку.

— Это ответ на вопрос «почему?», а не «зачем?».

Стрекозёл зашипел, как карбид в школьном унитазе, и полетел наматывать круги вокруг сосны. Видимо, так легче думалось. Упорный малый. До чего-то дотумкав, он снова подлетел к окну и наставил на Егора шпагу:

— Затем, что, если не выйдешь и не станешь со мной биться, я прикажу для тебя невкусно готовить. А я принц. Я могу!

У Егора дёрнулась бровь. Ух ты! Пацан придумал, как уесть противника. А мог бы обидеться и улететь восвояси к какой-нибудь стрекозлиной маме. Что ж, безумству храбрых поём мы песню! * Раньше, когда нельзя было делать ничего даже отдалённо хорошего, Егор бы продолжил измываться над козлопринцем. Теперь же мог уважить пацана, не боясь отбелить сердце.

— А вот теперь убедил.

Егор увидел, как просияло лицо героя.

— Только зачем мне для этого выходить? — продолжил Егор и сотворил огромную лапу из света, намереваясь хорошенько приложить героя о ближайшее дерево. Он уже почти сомкнул лапу, как раздался дикий вопль:

— Стой!

Во двор ворвался взмыленный конь с прилепившейся сверху девкой. Девка неистово махала руками, продолжая вопить:

— Стой! Не трогай его! Мне есть что предложить взамен!

Егор спустился во двор. Стрекозёл подлетел к девке.

— Да как ты смеешь вмешив!..

Девка не дала пацану договорить, влепив ему в рот комок земли. Затем из-под подола платья метнулись корни и спеленали парня по рукам и ногам, превратив в симпатичную яростно извивающуюся личинку. Девка выдохнула и кое-как сползла с коня. Егор не увидел ног, только корни. Интересненько.

— Прошу прощения за внезапное вторжение! Разреши представиться. Принцесса Цветочного Королевства Резеда. А это мой неразумный брат Амариллис. Пожалуйста, вели напоить и почистить моего коня. Это невероятно ценный актив. Тебе он тоже, возможно, пригодится, — скороговоркой выдала девка и уставилась на Егора огромными светло-серыми глазами. А потом открыла еще один, светло-зелёный, расположенный вертикально там, где индусы рисуют себе красную точку. И вылупилась уже всеми тремя.

«Всё чудесатее и чудесатее», — вспомнил Егор «Алису в стране чудес».

Не успел он ничего сказать, как словно из-под земли возникли Егоровы прихвостни, и подобострастно кланяясь девке, увели коня. Ну вот и как это понимать? Предатели хреновы.

Девка меж тем отряхнула и расправила платье, пятернёй прошлась по длиннючим волосам и взяла Егора под руку. Егора еще никогда не брали под руку. Когда он был добрым, то был низким, а потом уже было не актуально. Егор не стал вырываться и позволил увлечь себя будто на светской прогулке.

— Может, предложишь мне чаю? Я всё расскажу и объясню, только дух переведу. Если честно, ужасно переволновалась за этого идиота, — трёхглазка от души пнула корнем дёргающийся свёрток с пацаном, чем вызвала у Егора что-то отдалённо напоминающее симпатию.

Егор и трехглазая корненожка пошли по засыпанной белым речным песком дорожке к дому. За ними на буксире из корня волочился обиженно мычащий принц с земляным кляпом во рту.

***

В горнице было тепло, светло и красиво. Сквозь цветные стёкла весело били яркие лучи солнца, раскрашивая белую скатёрку на дубовом столе разноцветными пятнами.

Егор нагрел самовар. Вот этот агрегат у него работал без затей, чисто на волшебстве. Хотя бы потому, что Егор не очень понимал его устройство и просто нагревал в нём воду, пока пар не пойдёт.

К чаю было сказочное варенье из цветов папоротника, выменянное у мавок, и всамделишный химозный рулет из киоска в подлунном мире. Да, иногда Егор пересиливал лень и ходил за продуктами.

Сам волшебник обычно пил из кружек, которые любовно наколдовал из речной глины. На каждую он поместил портрет кого-нибудь из рок-музыкантов. Увидев сии произведения, Этель Лилиан предложил ими торговать. Вроде даже бизнес пошёл, но Егору было неинтересно и всё было отдано прихвостню в лапы. Может, для хозяйства и были иногда нужны честные деньги на честные расходы, но Егору было проще воровать.

А для принцессы Егор достал чайную пару из тонкого, почти прозрачного фарфора, с красивеньким мелким рисуночком и золотой каёмочкой, которую притащил откуда-то Жан Поль.

Принцесса чинно уселась на стул с резной спинкой. Егор специально уронил ложку и полез под стол посмотреть, куда она дела корни, оплела ли ножки стула или вообще пустила их в пол. Но платье было как раз той длины, чтобы скрыть всё интересное. Также осталось непонятным, есть ли вообще между корнями ноги.

Самовар зашумел, закипая, временно заглушив мычание Амариллиса, подвешенного на одёжный крючок возле входа в горницу.

— Скажи, злой волшебник, ты знаешь хоть одну сказку, где бы зло победило? — начала принцесса, размешивая чай. Взгляд обычных глаз следил за движениями серебряной ложечки, третий зелёный глаз смотрел на Егора.

— Пожалуй, нет, — Егор пялился на деваху не стесняясь. Резеда чуть повернула голову и стало заметно, что на веках третьего глаза тоже есть ресницы, только светлые. А вот брови было две, на обычном месте. Интересно, затекает ли ей дождь в лишний глаз?

— Рано или поздно кто-то тебя победит. Конечно, не мой глупый брат.

В принципе, третий глаз её не портил, и даже, каким-то чудом, смотрелся вполне естественно. Принцесса оказалась вполне ничего.

— Но кто-нибудь обязательно найдётся! — продолжала увещевать Резеда.

Забавно, но Егор даже знал, как выглядят резеда и амариллис. Резеда росла у бабы Вики, маминой мамы, за забором. Егор с бабушкой выкапывали ее корни, чтобы потом сделать отвар «от сердца», но деревенская фельдшерица отговорила. А амариллис* рос в горшке на подоконнике. И бабушка ругалась на него, когда он долго не цвёл. Интересно, просто совпадение, или залунный мир реагировал на Егора, создавая персонажей специально для него?

— Я могу остаться с тобой и очистить твоё сердце. У тебя будет шанс. Взамен, ты никому из нас не причинишь вреда, — принцесса завершила речь и слопала кусочек рулета.

В общем-то, Егор и сам над этим всем думал. Первоначальный план по отбеливанию сердца был в том, чтобы делать добрые дела. Ну как с чернением, только наоборот. Но выяснилось, что Егор совсем перестал понимать, что такое хорошо, а что такое плохо. Хоть Маяковского заново читай.

План «Б» был в том, что его расколдуют в соответствии с законами сказки. И тут, вроде, всё сходилось. Вот девица в лице принцессы, вот он — чудище страшное. А вон и цветочек аленький в прихожей висит, ногами дрыгает. Что еще надо? Да только глазки у Резеды были больно прошаренные. Егор уточнил:

— Звучит гладко. Но что-то подсказывает моему чёрному сердцу, что у тебя есть еще интерес.

Принцесса распахнула все зенки и слегка покраснела.

— Давай, выкладывай зачем тебе оставаться у меня? Я ведь мог бы и сам приходить.

Принцесса вздохнула, серыми глазами уставилась в пол, зелёным в окно.

— Ты прав. Дело в моём даре. Я могу сдвигать вероятности. Выбирать из них лучшие.

Она замолчала, ожидая от Егора реакции. Видимо привыкла, что все вокруг падали в обморок или писали кипятком от такого факта. Егор решил поддержать беседу и сказал:

— Вау.

Резеда удовлетворилась и продолжила:

— Многие мечтают заполучить меня и мою силу. У тебя мне будет безопаснее.

— Так я ж буду использовать тебя.

— Не сможешь. Я могу менять только то, что связано непосредственно со мной. Например, батюшка отправляется на рыбалку и закидывает удочку. В это время я вижу вероятное развитие событий. Они раскрываются у меня перед глазами как карточный веер. Наиболее вероятное сверху, его вижу особенно чётко. Допустим, папочка поймал рыбу, она пахнет на весь дворец, я немыслимо страдаю, — Резеда прервалась, чуть подумала, добавила замогильным голосом. — Ненавижу рыбу.

Егор ощутил легкий холодок. Принцесса продолжила:

— Я начинаю перебирать вероятности. В одной рыбу крадёт чайка. В другой папочка поскальзывается, падает в воду, рыба уплывает. В третьей он по дороге домой встречает кота и дарит ему рыбу. Я сдвигаю вероятности, пока не выберу наиболее подходящую. Пусть это будет встреча с лисой. И всё так и происходит. Если я буду в отъезде, то вся ситуация меня не коснётся и изменить ее я не смогу. Так же я не могу изменить то, что уже произошло. Я не управляю временем. Я успела к брату, потому что у нас волшебный конь. Он всегда прибывает вовремя. Если что, он не может двигаться во времени назад. Он не успеет к событию, которое уже случилось.

Вот ведь! Егор действительно успел раскатать губу.

Резеда бахнула в себя чашку чая, как гусар рюмку водки. Егор тотчас вежливо долил ещё.

— В том, что я могу менять только то, что связано со мной, и кроется проблема. Никто этого не понимает! — Резеда приговорила еще одну чашку. — Я боюсь, что меня похитят, я буду бесполезна и разозлю похитителей. И мне придется выбирать вероятность между «быть убитой» и «посаженной в темницу без воды и света, неизвестно сколько сидеть и ждать спасителя». А если меня увезут за пределы Стралетзмей, а там не сработают законы сказки и меня никто не спасёт?! Поэтому я хочу остаться здесь. К тебе никто не сунется. И молва ходит, что с тобой можно иметь дело. Ты держишь слово.

Резеда с надеждой поглядела на Егора.

— Ну что, по рукам? Мне много не надо! Только свет, земля и вода.

Внутри Егора заворочался пробудившийся натуралист-естествоиспытатель.

— Ты же у нас растение, да?

Резеда кивнула.

— Света мне не жалко. Света у меня много, я же светлый волшебник!

«И плохой шутник, но когда это меня останавливало?» — подумал Егор.

Он пошевелил пальцем, и свет послушный жесту, начал стекаться к Резеде. Лучики пробивались из-под пола, отражались от самовара, ложек, стёкол. Плясали вокруг принцессы, делаясь всё ярче и мощнее, закручивались в вихри. Резеда забеспокоилась:

— Погоди, много не надо!

Жарко и ярко стало даже самому Егору, хотя он предусмотрительно отошёл и прикрыл глаза рукой. Принцесса тонула в вихре света.

— Прекрати!

Свет стал еще ярче, Егор уже ничего не видел, но поддавал жару. Резеда орала как резаная. Как-то из пут выбрался Амариллис и ворвался в горницу. Егор к тому времени нашёл в буфете салатницу из цветного стекла и за неимением тёмных очков, сквозь неё наблюдал, как принцесса корчась иссыхает, превращаясь в скрюченный жухлый стебелёк. Принц бросился к сестре и тоже иссох в световом шторме.

— Поэтому я хочу остаться здесь. К тебе никто не сунется. И молва ходит, что с тобой можно иметь дело. Ты держишь слово.

Резеда с надеждой поглядела на Егора.

— Ну что, по рукам? Мне много не надо! Только свет, земля и вода.

Внутри Егора заворочался пробудившийся натуралист-естествоиспытатель.

— Ты же у нас расте… О!

Мощное чувство дежавю захлестнуло Егора. На этот раз он был готов и что-то почувствовал. В голове спешно таяли воспоминания о неслучившимся, но не настолько быстро, чтобы он не успел увидеть корчащуюся обезвоженную Резеду и её братца. Однако! Егор от души захлопал в ладоши.

— Браво! Браво! А ведь я тебе сначала не поверил.

Резеда удивленно хлопнула глазами, а потом до неё дошло. Она резко вскочила, уронив тяжеленный стул. Глаза сверкали праведным гневом, волосы колыхались, как живые. Она обвиняюще ткнула в Егора пальцем и крикнула, пытаясь выглядеть грозной:

— Тебе нужно перестать всех убивать!

Это было смешно и даже мило.

— Точно нужно?

— Да! Если хочешь вернуть нормальное сердце!

Блин. Ну, вообще да, Егор хотел. Может, не стоило. Но ведь как интересно! Надо записать себе, что ли. «Не убий». Что дальше? «Не укради?»

Принцесса подскользила на своих корнях почти вплотную к Егору. Взгляд полон решимости. Ткнула Егора в грудь пальцем с ногтем-лепестком.

— Чтобы оказаться в поле действия моего дара, и получать от него выгоду, ты должен стать мне другом! Чтобы я переживала за тебя так же, как за брата!

Из-за двери донесся особенно громкий и возмущенный визг.

— Так себе идея, — Егор вспомнил Кузьмина и поморщился. — Последнего своего друга я покалечил. Если я буду чьим-то другом, со мной вполне могут поступить так же. Логично? Логично. Лучше я привяжу тебя к себе, как фонарного зверя. Умру я — умрёшь ты.

Принцессе нечем было крыть. Егор протянул ей свою записную книжицу.

— На вот, запиши, чего еще мне не нужно, кроме убийств. А я пока пойду тебе грядку вскопаю.

***

Егор сидел в саду. Как полагается, в беседке, увитой виноградом.

Да, теперь у него появился сад и беседка. И конюшня. И летняя кухня. И вообще, поместье разрасталось, как на дрожжах. «Теремок какой-то» — подумал Егор. — Лишь бы медведь не успел припереться, пока сердце не готово».

Солнышко ласково грело, облака ползли вдоль горизонта, летали змеи. Жужжали над цветами пчелки, не те, которые проектировали дом, а обычные, из подлунного мира. Резеде стало интересно, так что Егор принес несколько ульев.

А комары не жужжали. Этих гадов Егор навсегда убрал со своих земель. А его земли были везде, где он ходил. После изгнания комаров восстали птицы из-за нехватки корма. Резеда не дала их прикончить, ткнув в лицо зеленой книжкой и обозвав птиц союзниками. Пришлось Егору шагать в Стракош и волочь оттуда гигантских червей. Он поселил парочку на дальнем лугу, размножались они быстро. Теперь птицы устраивали червячные рейды. Толпой им иногда удавалось завалить самого слабого. Дела пошли лучше, когда из далёких мест прибыл команданте Сорокопут и научил птиц пользоваться копьями.

Правда, теперь начали возбухать пастухи: гигантские черви пугали лунных тельцов*. Резеда снова не дала никого убить, хотя Егор уже был готов спалить все луга, тельцов, червяков и птиц вместе взятых. Ситуацию изящно разрешил Жан Клод, отправив прихвостней читать тельцам лекции о храбрости.

Не жужжал над ухом и опостылевший лис. Он куда-то запропал и давно не появлялся. Егора так и подмывало начать делать что-нибудь запретное, чтобы посмотреть, заставит ли это Свинтуса появиться со своим правом вето. Вместо Свинтуса мозги Егору теперь компостировала Резеда. Принцесса оказалась с характером Мальвины. Только вот ни Пьеро, ни Артемона у нее не было, и всю энергию она тратила на двух несчастных Буратин — Егора и Амариллиса.

Амариллис, кстати, теперь тоже не жужжал. Он ходил, пристыженный, по земле, чуть покачиваясь, после своего единственного похода на рынок в подлунный мир. Там он первым делом просадил все деньги на «столбике по пять рублей», а потом вызвал на поединок чести какого-то бомжа, обозвавшего принца шпаной дворовой. Благородный принц предоставил право выбора оружия противнику, и бомж выбрал водку. Спасал Амариллиса Габриэль Гарсиа. Тащил на себе через всю Стракош. Неизвестно, что подействовало на принца сильнее, алкоголь или Страна Кошмаров, но после он даже помыл Резеде сковородку.

Мимо Егора промаршировали прихвостни с садовыми инструментами на плечах. Будут копать новые грядки или строить клумбы. Егор был не против. Резеда сняла с него почти все заботы по хозяйству. От него изредка требовалось что-нибудь колдовать, запитывать энергией, освещать, или притенять. А думать над этим всем было не надо. Резеда указывала, он делал.

В общем, у неё всё неплохо получалось, кроме самого главного: очищения сердца. Но тут проблемы были чисто технического характера, которые Егор пока не мог придумать, как решить.

***

Свинтус шагнул в Стралетзмей, туда, где, как он помнил, располагался Егоров дом. Он долго отсутствовал, но, раз за всё время его ничего не дёргало, тут как-то справлялись без него.

Наверняка стоило благодарить выдроголового осьминога. В Стралетзмей прихвостни начали стремительно развиваться, обретая самостоятельные личности. Некоторые так и остались тупыми и никчемными, но со своими прибабахами, а некоторые эволюционировали во вполне разумные формы. Эрих Мария выделялся на их фоне не только именем, но и ощущением собственной значимости, начитанностью, сдвигом на искусстве и талантами управленца. Егором он вертел не хуже самого Свинтуса, но в отличие от лиса, пользовался дипломатией и манипуляциями, а не волшебством. К счастью, пока их взгляды на будущее Егора и, как следствие, мира совпадали, и они были союзниками.

Дом изменился. Точнее, изменилось всё вокруг.

Появился высоченный узорчатый кованый забор, в виде переплетённых роз. Свинтус коснулся одного из золоченых шипов. Острючий! Приветливо открылись ворота, приглашая вступить на широкую дорожку с мозаичным узором из листьев, ракушек и, как ни странно, щупалец. Ну понятно, Эрих Мария подсуетился.

Вокруг дома, сколько хватало глаз, простирался дивный сад. Среди цветов и деревьев сновали прихвостни и создания Стралетзмей, занятые разнообразными делами. Жизнь кипела. А с восточной стороны холма, на котором стоял дом, ходил огромный красавец конь изабелловой масти. Кстати, холма раньше не было.

Егор нашёлся на лужайке возле дома в ротанговом кресле с кружкой чая в руках. Рядом на земле сидела девушка в сказочной маленькой короне, с длинными темными волосами с фиолетовым отливом, в темно-коричневом платье муарового шёлка. По виду Егорова ровесница. На милом личике застыло сосредоточенное выражение, три глаза закрыты, брови сведены.

Свинтус тихонько обходил экспозицию. Чем больше он смотрел, тем страннее она выглядела. Сначала лис заметил корни. Они расползались из-под платья девушки, словно та сидела на большом пне. Три корня выделялись своей толщиной и длиной. Первый был опущен в ведро с прозрачной водой. Второй, тут Свинтуса слегка замутило, заползал Егору за воротник футболки и, по-видимому, втыкался в грудь где-то в области сердца. Несмотря на эту деталь, лисий подопечный выглядел живым, здоровым и даже довольным. Третий корень выплёвывал чёрную жижу в пустое ведро.

Егор заметил лиса.

— Привет, Свинтус, какими судьбами? Где был, что видел?

Свинтусу было сложно отвлечься от того, что он видел прямо сейчас, и продолжать светскую беседу. Корни подрагивали, сужались и расширялись. Корень в груди Егора даже причмокивал. Продолжая следить за корнями, Свинтус ответствовал:

— У тебя сестра родилась четыре года назад. Присматривал, помогал.

Егор неопределенно хмыкнул, не проявив интереса. Свинтус продолжил:

— Пришёл просить способность менять тело по собственному желанию.

— Зачем тебе обратно в игрушку?

— Игрушкой удобнее за всеми присматривать, чем невидимкой.

Видя, что Егор не реагирует, добавил:

— Ты должен помогать маме. На букву «М», помнишь?

Егор закатил глаза и кивнул.

Дело было сделано, теперь можно было дать волю любопытству. Свинтус мотнул головой в сторону корней и девушки.

— А ты, я смотрю, цветоводством занялся?

Егор хохотнул:

— Типа того. Это Резеда, знакомьтесь. Она мне сердце чистит.

Свинтус поклонился, девушка не отреагировала, только сильнее свела брови.

— И как чистка продвигается?

В это время девушку вывернуло черной жижей, такая же жижа потекла у неё из глаз и из носа. Свинтус вылупил глаза, Егор поморщился. Девушка схватила носовой платок и судорожно начала приводить себя в порядок, корни втянулись под юбку.

— Да как видишь, не очень, — голос Егора сочился недовольством. — Нужно большое количество воды, приходится таскать вёдрами из дальнего родника. Наколдованная, почему-то, не подходит. Девушка взорвалась:

— Да потому что твоё колдовство несёт твой отпечаток, дубина стоеросовая! У тебя к ней будет иммунитет! Сколько раз повторять!

Егор привычно увернулся от метившего в него корня. Свинтус подзапоздал, и ему отрезало ус.

— Извините, — буркнула девушка. — Процедура плохо на меня влияет. Оставлю вас пока.

Отойдя на десяток шагов за спину Егора, она подобрала шишку, метко швырнула тому в голову и подбрела к дому.

Егор по-своему истолковал взгляд Свинтуса.

— Ничего, сейчас еще дома проблюётся, просморкается и опять милая будет.

Свинтус закатил глаза. Он уже и забыл за пять лет это чувство, когда хочется дать подзатыльник, но нельзя.

***

Вечерело. Небо опускалось, вытесняя солнце. Пели соловьи. Где-то вдалеке пели прихвостни.

По саду плыл сладкий аромат флоксов, алиссума и душистого табака. Принцесса пришла в себя и занялась ужином. Летали змеи. Егор развалился в гамаке с игровой приставкой в руках, точно барин, закутанный в темно-зелёный шлафрок.

Глядя на безмятежного волшебника, Свинтус размышлял: «А что будет, когда сердце очистится? Выдержит ли оно груз прошлых поступков?»

Свинтус был создан руками Егоровой мамы, нес в себе частичку ее силы и должен был защищать её сына любой ценой. Может ли он позволить отмывать сердце дальше?

Прихвостни затянули следующую песню. Егор отправился спать, а Свинтус остался искать ответы у неба, где загорались самоцветные звёзды.

_______________________________________

* Ничто не ново под луною — Н. М. Карамзин, «Опытная Соломонова мудрость, или Выбранные мысли из Екклесиаста»

* безумству храбрых поём мы песню! — Максим Горький, «Песня о соколе».

* На самом деле, в горшках чаще всего растёт гиппеаструм, который называют амариллисом. Цветок принца — это Amaryllis belladonna.

* Лунные тельцы — отсылка к сказочной повести Джеральда Даррелла «Говорящий свёрток».

Абсолют

В самом сердце Страны Кошмаров черная вязкая жижа исторгла Абсолют Зла. Вместе с ним на поверхность всплыли конторский стол и кресло. Абсолют выловил из жижи очки, протёр их грязными пальцами, нацепил на нос и соизволил заметить Секретаря, склонившегося в поклоне.

Выглядел Абсолют не особо внушительно, да и не было ему в том нужды. Размером, клыками и рогами пугают только мелкие сошки.

Телом служила тумбочка, под завязку заполненная приказами, распоряжениями, решениями, постановлениями и указаниями. Его левая рука когда-то принадлежала талантливому карманнику, а правая — бездарному пианисту. Оба проигрались в карты и расплатились чем смогли.

Сверху тумбочки с руками кое-как был натянут серый пиджак. Ноги оказались не нужны, всё равно в пределах Стракош ходить было некуда, а за пределы не было ходу.

Голову для господина слуги зла изъяли у какого-то проворовавшегося директора предприятия, в панике провалившегося в Стракош во время обыска. На лице бедолаги застыли ужас и обида. Такое выражение признали несолидным, и секретарю пришлось поверх дорисовывать насупленные брови черным фломастером.

В глазницы бывшей директорской голове вбили осколки катафотов. Получилось красиво — глаза по-разному вспыхивали при каждом повороте головы то красным, то оранжевым.

Ещё у директора позаимствовали нарядный галстук, шляпу и дорогой кожаный портфель. Тело же за ненадобностью подкинули в вечернюю школу в качестве трудовика вместо настоящего, подавшегося в депутаты. Говорят, некоторые учащиеся отметили, что стало даже лучше.

— Что там? — Пробулькал Абсолют.

— Нашли кандидата.

Абсолют пальцем подтянул нарисованную бровь вверх, выражая умеренное любопытство.

Долговязый Секретарь машинально одёрнул костюмчик, и зачитал из красной виниловой папки:

— Злой Волшебник Егор. Смог уничтожить Болотную Ведьму и Короля Кошмаров. Обосновался в Стрелетзмей и обзавёлся мудрой наставницей.

Абсолют цыкнул.

— Больше на героя смахивает. Пионер какой-то. Хотя нет, пионер бы их перевоспитал.

— Есть еще интересное по нему.

—Ну?

— Он шастает по Стралетзмей и Стракош в настоящем теле. Я имею в виду, он живой. То есть, полностью человек.

Абсолют замер. Он не был уверен, какую эмоцию следует изобразить в этом случае и как её сделать. Достав из тумбочки картонную папку с вырезками из газет и журналов, смахнул со стола жижу. Всё равно получалось мокро. Чудовище сверкнуло катафотом. Подскочил секретарь и вытер стол собственным рукавом. Абсолют разложил фотографии и некоторое время разглядывал самые разные лица, но так и не пришёл ни к какому выводу. Поэтому ограничился тем, что просто вернул бровь на место.

— Да ну?! Достань мне его!

— Пробовали. Он почти не выходит в Стракош, а никто из наших не может так глубоко заходить в Стралетзмей.

Абсолют рыкнул.

— Пошли к нему деревяшку, должен же быть с него какой-нибудь толк.

Секретарь откашлялся.

— Я бы посоветовал немного подождать. Волшебник довольно силён, но как раз сейчас ему чистят сердце.

— С ума сошли?

— Добрые герои, что с них взять? — Секретарь позволил себе снисходительно улыбнуться. — Немного времени, и мы возьмём волшебника тёпленьким.

Секретарь быстро подсунул бланк с приказом. В руке у Абсолюта блеснула печать, удар, и на документе проявилась надпись: «ОДОБРЕНО».